Миг пустоты

Белое чрево небытия

Свет.

Всё, что виднелось глазам юной девы, это свет. Нет, он не был ослепляющим. Он был простым и даже не вредил глазам этой души, которая проснулась после долгого сна.

Она поняла, что мир, окружавший её, не был для неё привычным. Чувство неведомого смутило её, заставляя её разглядеть сквозь свет само пространство, в котором она находилась, - белое и чистое. Оно не имело ни стен, ни потолков. Ни единой души или предмета, за который можно было бы ухватиться взглядом.

Здесь была только она одна, отличавшаяся от всего остального. Дева из дрожащих теней.

Одиноко бродя по этой пустоте, она не плакала, а безмолвно шла дальше, словно бы призрак посреди руин, ищущий живое. Но всё, что она нашла, это собственное одиночество.

"Почему я одна в этом месте? Что это за место? Где я? Кто я?" - спрашивала она у своей пустоты, не надеясь ни на какой ответ. Его и не последовало. Она продолжала идти в этом ничто, но ничто оставалось ничем. Неизвестно было даже собственного имени и того, как она могла понимать слова, которые произносила в мыслях. Это просто было с нею, как и её внезапное пробуждение.

Само место не было ни лимбом, ни чистилищем, ни чем-либо другим, однако в такой изоляции было и что-то умиротворяющее. По какой-то причине, девочка понимала, что одиночество её успокаивало. Что в нём на самом деле нет зла, ведь потребности, вроде еды или сна, здесь отсутствовали, как и остальное.

Усталости девушка тоже не знала. Её теневые ноги велели ей идти и она шла просто потому что могла это делать.

Само время пребывания в этом месте не имело значения. Застывшая пустота без нужд и требований не изменялась и не двигалась. Источником движения была девушка, но и её движение не имело смысла. Это просто то, что имеется и то, что происходит. Стало быть, время - само движение этой девушки. И измеряя их в шагах, сейчас она насчитала около десяти миллиардов шагов, которые не привели ни к чему, кроме её движения.

И даже так, даже после всех десяти миллиардов пустых и бессмысленных шагов, путь продолжался. Протаптывая то, что не имело пола, но было при этом поверхностью, но одновременно и нет, девушка не придавала значения ничему, кроме путешествия.

Двадцать миллиардов шагов. Пятьдесят миллиардов. Цифры давно потеряли свой вес, превратившись в беззвучный метроном в её мыслях. Это был единственный ритм в месте, где не существовало ни биения сердца, ни дыхания.

Пространство вокруг оставалось неизменным. Белый свет всё так же обволакивал её со всех сторон - ровный, глухой, не имеющий ни источника, ни направления. Дева из дрожащих теней шла вперёд, хотя само понятие вперёд здесь было абсолютной иллюзией. Без горизонта и ориентиров она с тем же успехом могла бы вечно стоять на месте.

Её шаги ничего не меняли. Белое ничто под ногами поглощало любое прикосновение, не сохраняя ни отпечатков, ни памяти о том, что здесь кто-то прошёл. Мир оставался стерильным и безучастным к её присутствию.

Ей не с чем было взаимодействовать, а значит, не было и повода для тревог. Ей не нужно было искать тепло, прятаться от угрозы или бороться за выживание. Одиночество было не наказанием и не испытанием, а единственным возможным состоянием. Оно стало её естественной средой, такой же плотной и осязаемой, как её собственное теневое тело.

Дева продолжала идти. Без цели дойти куда-либо. Без надежды найти кого-то. Без малейшего отчаяния от того, что этого никогда не произойдёт. Это было чистое одиночество в чистой пустоте, и она просто шла сквозь него, шаг за бессмысленным шагом.

Блики пустой мандалы

Я устала.

Эти слова прозвучали в моей голове отчётливо, хотя я не была уверена, что имею право их произносить. Усталость предполагает тело, которое можно утомить. У меня не было тела. Была только тень, дрожащая на белом свету, и память о том, что когда-то я знала, что такое уставать.

Но тяжесть разливалась по мне. Она начиналась где-то в центре моего существа и растекалась к конечностям, которых я не видела, но чувствовала. Иллюзия. Всё здесь было иллюзией. Даже моя усталость была иллюзорной, но от этого она не становилась менее реальной.

Я остановилась. Впервые за десятки миллиардов шагов я позволила себе остановиться не потому, что что-то преградило мне путь, а потому, что внутри меня возникло желание прекратить движение. Я стояла посреди белого света, и тишина вокруг меня была такой плотной, что я слышала её. Не ушами — их у меня не было. Всем своим существом.

И в этой тишине начало происходить то, чего я не могла объяснить.

Сначала я почувствовала запах. Он пришёл ниоткуда — просто возник в моём восприятии, заполнив пустоту, которая была мной. Запах был сырым и зелёным, с горьковатой нотой, которую я не могла определить, но которая отозвалась во мне дрожью узнавания. Я втянула его — или сделала вид, что втягиваю, — и поняла, что это запах мокрой коры. Древесной коры после дождя.

Следом за запахом пришло ощущение влажности. Кожа моя — была ли у меня кожа? — ощутила прохладу, тонкую пелену сырости, оседающей на поверхности тела. Я подняла руку и провела пальцами по предплечью. Пальцы ощутили влагу. Её не могло быть. Я находилась в месте, где не существовало ни воды, ни воздуха, ни погоды. Но влага была на моей коже, и я чувствовала её.

Я подняла голову.

Передо мной стояло дерево.

Оно не выросло из белизны — оно просто было, цельное и неподвижное, в нескольких шагах от меня. Ствол его был тёмным, почти чёрным в своей коре, с глубокими трещинами, уходящими вдоль ствола от корней до первой развилки. Я видела каждую трещину. Видела, как в некоторых из них застряли кусочки отмершей коры, готовая отпасть при первом прикосновении. Видела нарост на стволе, круглый и твёрдый, похожий на затянувшуюся рану. Видела мох у самого основания, бледно-зелёный, почти белый, растущий крошечными пучками.

Я подошла ближе. Запах мокрой коры усилился. Теперь к нему примешивался другой запах — земли, сырой и чёрной, с резковатым оттенком прелых листьев. Я опустилась на колени перед деревом и протянула руку к его стволу. Пальцы мои коснулись коры. Она была шершавой, с выступающими чешуйками, которые царапали мою ладонь. Тёплой. Солнце — которого здесь не было — нагрело её, и тепло это передавалось моей руке, поднималось по пальцам выше, к запястью, к локтю.

Я отдёрнула руку.

Дерево исчезло.

Белизна сомкнулась вокруг меня, и я осталась одна на коленях, с ощущением коры на пальцах и запахом мокрой земли в ноздрях. Я сжала ладонь в кулак, пытаясь удержать это ощущение. Оно ускользало, таяло, и вместе с ним таяла иллюзия влаги на моей коже. Через несколько мгновений я снова была сухой и пустой, стоящей на коленях в белом ничто.

Я поднялась. Колени мои болели — иллюзорной болью, но от этого не менее острой.

— Что это было? — спросила я вслух.

Вопрос повис в пустоте. Ответа не последовало. Его не могло последовать, потому что некому было отвечать. Я была одна.

Если пустота могла породить дерево с запахом мокрой коры и теплом в стволе, она могла породить и нечто другое. И я должна была это увидеть.

Я пошла дальше.

Свет иллюзорного осязания

Шаги мои стали короче. Я не торопилась. Впервые за всё время моего существования в пустоте я не просто двигалась вперёд — я двигалась с намерением. Я хотела увидеть, что ещё может появиться из этой белизны. Я хотела понять, принадлежат ли эти видения пустоте или рождаются во мне.

Теперь я замечала предвестия. Каждому явлению предшествовал сигнал. Иногда это был запах, иногда — изменение температуры, иногда — лёгкое давление на кожу, как от ветра, которого не было. Я училась читать эти сигналы, и пустота, казалось, училась говорить со мной на этом языке предчувствий.

Запах вернулся первым. На этот раз он был другим — терпким и сладковатым, с ноткой дыма. Я закрыла глаза — если у меня были веки — и позволила запаху заполнить меня. Он нёс с собой ощущение тепла. Не того солнечного тепла, которое я чувствовала от ствола дерева, а другого — сухого, пряного, исходящего от чего-то горячего, что дышит жаром.

Я открыла глаза.

В двух шагах от меня стоял стул.

Он был высоким, с резной спинкой, выгнутой полукругом. Обивка на сиденье была бархатной, тёмно-вишнёвого цвета, местами потёртой до блеска. На левом подлокотнике было тёмное пятно — след от чего-то пролитого много лет назад. Я видела фактуру ткани, каждую нить, каждую вмятину, оставленную чьими-то пальцами. Чьими?

Я села на стул. Бархат подо мной был мягким и тёплым. Спинка стула принимала изгиб моей спины — не идеально, но достаточно близко, чтобы я почувствовала, что этот стул когда-то был чьим-то любимым. Я положила руки на подлокотники, и пальцы мои легли точно в те впадины, которые оставили предыдущие руки. Я провела большим пальцем по краю подлокотника. Дерево под ним было отполировано до гладкости бесчисленными прикосновениями.

Запах дыма усилился. Теперь я различала в нём оттенок сухих трав, возможно, чабреца. Запах поднимался откуда-то снизу, словно под стулом тлел невидимый огонь. Я наклонилась, чтобы заглянуть под сиденье, и в этот момент стул исчез.

Я опустилась на пол — на ту поверхность, которую мысленно называла полом, — и сидела, глядя перед собой. Ощущение бархата на ладонях осталось. Тепло от подлокотников ещё держалось в пальцах. Я разжала кулаки и посмотрела на свои руки. Тени, дрожащие на белом фоне. Никакого бархата на них не было.

Я поднялась и пошла дальше.

Теперь видения настигали меня одно за другим. Я научилась замечать их приближение по запахам. Горечь полыни предшествовала появлению медного подсвечника с оплывшей свечой — я видела воск, застывший каплями на металле, чувствовала пальцем его гладкость. Запах старой бумаги и пыли принёс книгу с кожаным переплётом и потрескавшимся корешком — я открыла её на середине и провела ладонью по странице: шероховатая, жёлтая, с типографским шрифтом, который расплывался под моими пальцами, не складываясь в слова. Запах лаванды — льняная простыня, сложенная вчетверо, с вышитым на уголке вензелем, нитки вышивки были шершавыми и плотными. Запах металла и масла — старый ключ с зубчатой бородкой, тёплый от чьего-то воображаемого тепла.

Каждый предмет исчезал, стоило мне коснуться его или, напротив, стоило мне отвести взгляд. Но ощущения от прикосновений оставались во мне. Они накапливались, наслаивались друг на друга, и моё теневое тело становилось тяжелее от этих воспоминаний о прикосновениях.

Я шла, и пустота рождала предметы, а я собирала их тактильную память, как коллекционер собирает монеты.

Запах мяты принёс с собой гребень. Деревянный, с ручкой, вырезанной в форме рыбы. Я провела пальцами по зубьям — они были редкими и тупыми, между ними застряли седые волосы. Я вытащила один волос и поднесла к глазам. Он был длинным, жёстким, с белым корнем. Я сжала его между пальцами. Он не порвался.

Запах табака — сухой, едкий. Трубка с обкуренным чубуком, ещё тёплая. Я взяла её в руку и ощутила на губах вкус дыма. Горький, с оттенком вишни. Я облизнула губы — язык почувствовал смолистый налёт. Я отняла трубку от рта и посмотрела внутрь чубука. Там тлел пепел, серый с искрами, которые гасли на глазах.

Запах воска. Подсвечник, низкий и широкий, с наплывами застывшего стеарина на боку. Я провела пальцем по одному наплыву. Он был гладким и тёплым, как кожа. Я отковырнула кусочек воска ногтем. Он поддался, оставив под ногтем белую крошку. Я растёрла её между пальцами — воск стал мягким, принял тепло моих рук.

Запах сырой земли. Горшок с засохшим цветком. Земля в горшке потрескалась, отходя от краёв. Стебель цветка был сухим, ломким, листья свернулись в трубочки. Я тронула один лист — он рассыпался в пыль. Пыль осела на моих пальцах серым налётом. Я понюхала пальцы. Пыль пахла сухой травой и пылью — двумя разными запахами, существующими одновременно.

Запах нагретого металла. Чайник с отбитым носиком, алюминиевый, с обгоревшим дном. Дно было чёрным, в нагаре. Я провела по нему пальцем — сажа пристала к коже. Я потёрла пальцы друг о друга, и сажа въелась в линии на подушечках, оставив тёмные полосы.

Запах чая.

Он появился внезапно и заполнил всё пространство вокруг меня. Чёрный чай, заваренный крепко, почти до черноты, с лёгкой кислинкой и нотой бергамота. Я остановилась, потому что этот запах был не просто запахом. Он был дверью.

Передо мной стояла комната.

Не иллюзия комнаты, не очертания — полная, детальная, реальная до последней трещины на стене. Я видела выцветшие обои с рисунком из мелких роз — розы были бледно-розовыми, почти белыми, листья — серо-зелёными. В одном месте обои отошли от стены и висели лохмотьями, обнажая старую газету, приклеенную вместо штукатурки. Я прочла кусок заголовка: «...ский край, 12 мар...» Дальше текст обрывался.

В комнате была кровать. Простыни на ней были мятыми, сбитыми в комок у изголовья. На подушке осталась вмятина от головы. Я подошла ближе и провела рукой по подушке. Ткань была тёплой. Я наклонилась и втянула запах. Он пах волосами. Немыслимо. В этом месте не могло быть запаха волос. Но он был — жирноватый, тёплый, человеческий.

Я отдёрнулась.

На столе стояла чашка. Фарфоровая, с отбитым краем и золотым ободком, который почти стёрся. В чашке был чай. Я наклонилась и понюхала. Тот самый запах — чёрный чай с бергамотом, крепкий, почти горький. Чай был холодным. Я дотронулась пальцем до поверхности жидкости. Палец провалился сквозь неё, не встретив сопротивления. Чай был иллюзией, как и всё остальное. Но запах оставался.

Я села за стол. Стул подо мной скрипнул — точно так, как должен был скрипеть старый деревянный стул. Я слышала этот скрип. Чувствовала его вибрацию через ножки стула. Я смотрела на чашку с холодным чаем, и внутри меня разрасталось что-то горячее и болезненное.

Я знала эту комнату.

Я не помнила, когда видела её прежде. Я не могла вызвать в памяти ни лиц, ни голосов, ни событий, связанных с ней. Но мои руки помнили. Они знали, как лежат на этом столе. Пальцы мои сами начали постукивать по деревянной поверхности — три быстрых удара, пауза, ещё два. Жест, который я повторяла тысячи раз, сидя за этим столом. Я не знала, зачем я это делала, но пальцы продолжали выстукивать ритм.

На подоконнике стояла фотография в деревянной рамке. Я подошла к окну — рама была рассохшейся, и сквозь щели тянуло холодом — и взяла фотографию в руки. Стекло было пыльным. Я протёрла его пальцем. Под стеклом была женщина с усталыми глазами, она сидела на том самом стуле, на котором я только что сидела, и смотрела в объектив без улыбки. Руки её лежали на подлокотниках. Тех самых подлокотниках, на которых остались впадины от её пальцев.

Я всматривалась в её лицо. Морщины у губ. Седина в волосах. Трещинка на стекле прошла через её правый глаз, разделив зрачок надвое.

Я хотела заплакать. Но слёз у меня не было. Только сухая, жгучая боль в груди, которая не находила выхода.

Я поставила фотографию на место. Комната вокруг меня задрожала, поплыла, и через мгновение я снова стояла в пустоте. Но запах чая остался со мной. Он въелся в мою память, в мои воображаемые волосы, в мою тень.

Шаг за шагом я уходила, унося это воспоминание об иллюзорном чувстве всё дальше и дальше в пучины пустоты.

Всеобъемлющая самость

Впервые я начала осознавать своё тело.

Пальцы нащупывают пульсацию на шее. Ритмичные сокращения — свидетельство наличия жизни внутри меня. Я синхронизирую дыхание с ударами сердца, ощущая их в кончиках пальцев, висках и груди. Я — пульсирующая точка в статичном мире. Без этого ритма я была бы всего лишь тенью. С ним я — существо. Осознание собственного существования ускоряет пульс, словно сама мысль о жизни заставляет кровь циркулировать быстрее. Я провожу пальцами по шее и ощущаю вибрацию кожи под давлением. Этот ритм — единственная симфония, которую я помню.

Внутренний ритм, ранее мне неизвестный, пульсирует в моём теле. Я прислушиваюсь к собственным ощущениям, пытаясь определить границы, где моё теневое тело соприкасается с окружающей белизной. Мы находимся в состоянии соприкосновения, но не слияния. Между мной и светом существует зазор — тонкая линия, в которой зарождается моя самость. Этот зазор пульсирует, дышит и живёт своей жизнью. Я провожу пальцем по воздуху, очерчивая невидимую границу — здесь заканчивается я, здесь начинается мир. Моя кожа хранит память об этом разделении.

Мои веки тяжелеют. Я закрываю глаза, но белизна не исчезает — она просачивается сквозь веки, окрашивая тьму в белый цвет. Даже во мне нет истинной темноты. Только различные оттенки света. Я открываю глаза. Свет остаётся неизменным. Время не претерпело изменений. Однако я чувствую, что прошло значительное время. Или, возможно, его вовсе не было. В этом мире время измеряется не часами, а ощущениями: потепление, похолодание, голод, сытость. Сейчас я насыщена светом. Свет заполняет меня до краёв, проникает сквозь поры и оседает под кожей мягким сиянием. Я преобразую свет в энергию движения, тепло и мысль.

Я касаюсь своего лица. Пальцы скользят по коже, изучая каждую черту. Я закрываю глаза — и вижу свет. Открываю — и вижу свет. Разницы нет. Только я и белизна. Два полюса одного мира. Я чую запах собственной кожи. Она пахнет ничем — или всем сразу. Запах человека, который долго был один. Кожа впитывает запах пространства, и пространство пахнет мной. Мы обменялись запахами. Теперь я пахну пустотой. А пустота пахнет мной.

Я стою неподвижно в течение длительного времени. Тишина становится частью моего существа. Я ощущаю, как пустота принимает меня. Пальцы покалывает от статичности. Я не знаю продолжительности этого состояния. Знаю лишь, что когда я наконец делаю шаг, это уже не первый шаг в пустоте. Мышцы ног напрягаются, готовая к движению. Ступня отрывается от поверхности, и наступает мгновение невесомости — короткий полёт между шагами. В этот промежуток я не принадлежу ни земле, ни воздуху.

Продолжая путь, я внезапно ощущаю изменение в воздухе. Появляется новый элемент — тонкий, горьковатый запах. Поначалу едва уловимый, почти незаметный, он постепенно усиливается. Я останавливаюсь и вдыхаю глубже. Запах проникает в ноздри, оседает в горле и остаётся на языке. Это дым. Горький, древесный, настойчивый.

Поверхность под ногами твёрдая, гладкая, тёплая. Я провожу ступнёй — текстура однородная, без швов, без трещин. Ступаю осторожно. Поверхность держит. Второй шаг. Третий. Пространство не меняется. Оно бесконечно. Каждый шаг — утверждение: я двигаюсь, я выбираю направление, я существую в пространстве. Подошвы чувствуют тепло, которое не становится сильнее и не слабеет — ровное, постоянное, успокаивающее.

Я оглядываюсь, но дыма не вижу. Однако запах уже здесь. Он просачивается сквозь белизну, заполняя пространство и становясь частью среды. Я вдыхаю снова, и дым проникает в меня.

Запах дыма держится в ноздрях, как заноза. Я промываю нос ладонью с водой — бесполезно. Дым въелся в слизистую. Я смиряюсь. Он останется со мной до конца дня, до конца моего пути. Быть может, я навсегда пропахну дымом первой встречи с миром. Я тру ноздри пальцами, пытаясь стереть запах механически. Кожа краснеет, но запах не уходит — он въелся глубже, чем в поверхность. Он в памяти носа, в самой ткани обоняния.

Дым въедается в поры, и я перестаю различать, где заканчиваюсь я и начинается он. Он становится моей аурой, моим сопровождением. Я выдыхаю дым, хотя не курила. Легкие наполняются чем-то плотным, тягучим, горьким. Я несу этот запах как метку моего пребывания здесь. Я провожу рукой по волосам — они пахнут гарью. Я подношу прядь к носу. Дым застрял в каждом волоске, в каждой поре. Я — ходячий костёр, который не горит, но помнит огонь.

Я иду сквозь дым, и он липнет к коже. Я пахну дымом. Мой запах теперь — горький, древесный. Я стала носителем дыма. Куда бы я ни пошла, я принесу его с собой. Дым — моя аура. Моя атмосфера. Я — существо, распространяющее запах гари. Я принимаю это. В мире, где нет других запахов, я буду пахнуть дымом. Я создаю разнообразие. Я оставляю за собой шлейф — невидимый, но ощутимый. Другие существа, если они есть, узнают о моём приближении за километр.

Запах возвращается. Я пытаюсь уйти от него, но он находит меня. Я зажимаю нос — он проникает через рот. Я задерживаю дыхание — он ждёт, когда я выдохну. Запах терпеливее меня. Он может ждать вечность. В конце концов я перестаю сопротивляться. Дым заполняет меня. Я становлюсь дымом. Горьким. Древесным. Существующим. Я прекращаю борьбу и позволяю запаху стать мной. В этом есть странное освобождение — когда перестаёшь сопротивляться неизбежному, оно перестаёт быть врагом.

Я закрываю глаза и вижу огонь. Я никогда не видела огня, но дым рисует его в моём воображении. Жёлтые языки, оранжевые угли. Я вижу, как пламя лижет сухие ветки, как дым поднимается к небу. Я вижу пожар, которого никогда не было. Я тру лицо ладонями. Кожа натягивается, движется под пальцами. Я нажимаю сильнее, массирую скулы, лоб, подбородок. Лицо оживает под руками. Кровь приливает. Я чувствую, как теплеет кожа. Я убираю руки — лицо горит. Я снова касаюсь — теперь оно горячее моих ладоней. Обмен теплом завершён.

Я долго стою, прислушиваясь к себе. Дым внутри меня успокаивается, оседает на дно лёгких, становится частью внутреннего ландшафта. Я сглатываю — и чувствую его горечь на задней стенке горла. Она останется со мной. Я принимаю это.

Я опускаю взгляд и вижу, что вокруг меня, там, где раньше была пустота, теперь лежат отрезы ткани. Много. Разные. Они появились незаметно — может быть, пока я нюхала дым, может быть, пока тёрла лицо. Я протягиваю руку и касаюсь ближайшего лоскута. Пальцы встречают сопротивление — мягкое, но упругое. Материя. Я подношу лоскут к лицу — он пахнет ничем. Или всем сразу.

Затем поднимаю глаза. Всё та же белизна. Но воздух стал другим — плотнее, холоднее. Я чувствую это кожей лица, особенно щеками. Вдруг — капля. Одна. Она падает мне на лоб. Холодная, резкая. Я замираю. Вторая капля — на щёку. Третья — на губу. Я облизываю её. Влага. Я смотрю вверх — белизна над головой не изменилась, но капли продолжают падать. Дождь. Он пришёл без предупреждения, без туч, без грома — просто открылся надо мной, и вода полилась.

Я собираю дождь в ладони, складываю губы трубочкой и пью. Вода успевает набраться между пальцами и вылиться обратно. Я пью то, что остаётся. Каждый глоток — моментальный, жадный. Я не могу напиться. Жажда этого мира бесконечна. Вода обжигает горло холодом, но я глотаю снова и снова, не в силах остановиться. Каждая капля — маленькое спасение. Я бегу под дождём, скользя по мокрой поверхности. Вода хлюпает под ногами, взметается брызгами. Я падаю, чувствуя, как вода пропитывает одежду, прижимает ткань к телу. Я лежу в луже, раскинув руки, глядя в белое небо. Дождь поливает мое лицо, заполняет рот. Я открываю рот шире, позволяя дождю течь прямо в горло. Капли барабанят по зубам, по языку. Я — чаша, принимающая небесную влагу.

Вода течёт по спине, по груди, по животу. Я мокрая до нитки. Но я не мёрзну. Движение греет. Вода — не враг. Она — среда. Я — водное существо. Состоящее из влаги. Дышащее дождём. Когда дождь кончается, я продолжаю чувствовать воду на коже. Она перешла в моё ощущение себя. Я провожу рукой по мокрому предплечью — кожа скользкая, свежая, обновлённая.

Капли падают на лицо, и я вспоминаю слёзы. Я не знаю, плакала ли я когда-нибудь. Но сейчас, под дождём, мои глаза влажные. Я не могу отличить дождь от слёз. Может быть, это небо плачет за меня. Может быть, я — часть этого дождя, упавшая раньше остальных. Я поднимаю лицо. Дождь входит в меня через глаза. Я слизываю влагу с губ. Солёная? Пресная? Я не могу определить, где кончается небо и начинаюсь я.

Каждая нота разворачивается во времени — сначала острота, потом глубина. Я дышу, и каждый вдох приносит новый слой. Запахи накладываются друг на друга, создавая симфонию влажности.

Дождь кончается внезапно. Как будто кто-то закрыл кран. Я стою мокрая, счастливая. Вода стекает с волос, с пальцев. Я стряхиваю её. Внутри меня — влага. Память о дожде. Я выжимаю волосы — вода капает на поверхность, оставляя тёмные пятна.

Я касаюсь своего отражения в воде. Пальцы разбивают изображение — лицо расплывается кругами. Я жду, пока вода успокоится. Лицо собирается заново — черты возвращаются, глаза смотрят на меня. Я смотрю на себя. Кто я? Та, что спрашивает, или та, что отражается? Между этими двумя — расстояние в толщину воды.

Дождь ушёл, но влага осталась — в волосах, в одежде, в каждой поре. Она тяжёлая, прохладная. Я дрожу. Мышцы начинают мелко подрагивать, кожа покрывается пупырышками. Я обхватываю себя руками, тру плечи — ладони скользят по мокрой ткани. Холодно.

...но всё резко оборвалось вновь. Только для того, чтобы прийти к новому началу.

И вновь возвращение

Всё исчезло: ощущения, память, сознание, само представление о бытии. Оставалось лишь осознание: ничего этого больше нет. Но и оно вскоре потеряло смысл. На мгновение возникло нечто неосознанное, лишённое разума и цели, лишь чувство существования.

Затем началось восстановление. Через слои мыслей, обучение и формирование возникло нечто индивидуальное, обретающее форму и имя.

Звуки, темнота, липкость. Попытка открыть глаза. Запахи жизни и разложения пробуждают воспоминание. Шевеление рукой, прикосновение к коже, осязание. Взгляд на красный лоскуток света, который исчезает. Слабость в руке, дрожь.

Щелчок. Свет, серо-розовый, ярко-синий через отверстие в скале. Ждать, набираться сил. Шелест, пение птиц. Приподняться, опереться на локти. Взгляд на ноги: голая женщина цвета земли.

Встать, почувствовать странное ощущение в ногах. Потянуться. Лежак исчезает в стене, часть стены опускается, закрывая отверстие. Чувство печали и удовольствия. Глубокий вдох.

Голос, кашель, смех. Звук смеха наполняет пространство, затем улетает, оставляя эхо.

Сесть на пол. Чувство пустоты, голод. Встать, усмехнуться. «Я учусь. Теперь я иду».

Внутри здания: кривые стены, земляной пол, прямоугольные камни с буквами. Не зная, какой из них ведёт к лежаку, она поворачивается и идёт к двери.

Выглянуть на полянку: деревья, кусты, трава, ручеёк. «Вода. Я пить». Пить, оглядываться вокруг.

Оставить склеп, где родилась. «Небо. Голубое. Облака. Прогулка».

Она идёт по тропинке, наслаждаясь звуками ручья. «Летающие! Ох, какие красивые. Называются птицы».

Пройти через рощицу, почувствовать тёплый ветерок. Остановиться у цветка, вдохнуть аромат. «Пахнет сладко». Улыбнуться, погладить бутон. «Пока».

Тропинка ведёт к ступенькам, ведущим вверх. Она заглядывает в тёмный туннель. «Чёрное. Сырость». Подняться на вершину склона, увидеть широкую тропинку между кустов и деревьев.

«Хруст. Ага, гравий. Иду по зелёному. Боли нет. Лучше».

Вдалеке видна башня. Потом она замечает кусты, выстриженные в форме замка с башнями, подъёмным мостом и рвом с серебристыми растениями. «Нет воды. Здание? Не здание».

Она качает головой, идёт дальше. Минута ходьбы, и она оказывается между рядами огромных голов.

Каждая голова выше её, образована кустарниками и растениями. Губы из листьев, глаза из растений, имитирующих воду. Она останавливается, изучает первую голову, улыбается.

В один момент я сажусь на берегу и рисую пальцем на песке. Песок податливый, послушный.

Палец оставляет глубокие борозды, держащие форму. Рисую линии — прямые, изогнутые, пересекающиеся. Они расходятся, создавая узор, рождающийся сам собой. Рисую круги — один внутри другого, расходящиеся концентрическими кольцами. Считаю их — один, два, три, четыре, пять. Каждый меньше предыдущего, последний — точка. Смотрю на рисунок. Простой, но с порядком.

Чувствую песок под пальцем — сопротивление, податливость, готовность принимать форму. Рисую волны — бегут по песку, перетекают одна в другую. Рисую спирали — закручиваются внутрь, уходя в глубину. Рисую имя — Света. Песок принимает буквы, сохраняет форму. Смотрю на имя, написанное на песке. Ветер заметёт его, песок засыплет буквы, они исчезнут.

Я могу создавать. Могу оставлять след. Могу менять пустоту. Рисую дальше. Песок принимает всё — не сопротивляется, не оценивает. Просто становится формой, которую я даю. Рисование успокаивает.

Продолжаю, пока вся поверхность вокруг не покрывается узорами. Изменила пустоту. Оставила след. Поднимаюсь, отряхиваю песок. Иду дальше.

Разоблачение ложной шуньяты

Когда смерть приходит, она не различает. Она приходит ко всем — к праведнику и грешнику, к святому и убийце, к ребёнку, что не успел увидеть мир, и к старику, что видел слишком много. И каждое существо, покинувшее плоть, попадает в безвременье — место, где время теряет власть, где желание становится реальностью, а мечта — явью.

В безвременье каждый получает то, чего жаждала его душа. Тот, кто искал покоя, обретает его под древним деревом, чьи корни уходят в бесконечность, а крона касается звёзд. Ветер шепчет ему на ухо: «Ты дома». И он остаётся там навсегда, растворяясь в тишине.

Тот, кто стремился к свободе, расправляет крылья и парит в небесах — сквозь облака, сквозь атмосферу, сквозь самый свет, пока не становится частью того, что выше имени и формы.

Тот, кто искал любви, находит её — в объятиях, что не отпустят никогда, в поцелуе, длящемся вечность, в слиянии двух душ в одну. Они смотрят друг на друга, и время замирает, и мир перестаёт существовать, ибо они стали миром друг для друга.

Тот, кто жаждал забвения, получает его — тихо угасает, как пламя свечи на ветру, и исчезает навсегда, растворившись в ничто без следа, без имени, без памяти. Это тоже счастье — не быть.

Безвременье утоляет любую жажду. Оно милосердно. Оно даёт каждому то, что тот считает раем.

Но есть те, для кого рай невозможен.

Не потому, что они слишком грешны. Не потому, что их души прокляты. А потому, что сама их природа — это вопрошание, сомнение, поиск. Они не могут принять утешение, ибо утешение — это ложь, а они ищут истину. И для них безвременье уготовило иной путь.

***

В какой-то момент я умерла. Я узнала, что моё имя — Света, но это всё, что осталось от меня.

Вновь меня сковала пустота.

Незачем было задавать вопрос о том, кто же там находится, в этой пустоте, если заранее можешь добраться до ответа — дело было только в наружности и в ней же покоилась та истина, до которой можно только дойти, своими двоими ногами, хотя и казалось, будто шаг — и провалишься в бездну, безвозвратно, словно бы никакой опоры в окружающем пространстве не существовало. Но сознание всё равно захотело издать привычный вопрос в адрес неизвестного мерцания, любопытствуя, что же там, в этом свету, скрывается, пусть и страх сковывал, замедлял передвижение по пустотам, в которых повязло сознание.

Ноги внезапно утяжелились. Видимо, дело было в том, что я не хотела туда идти. Вернее, впервые забоялась, ведь не знала, что там меня может ждать. Сам этот мир выглядел инородным, неприветливым, но если я так и буду стоять, сомневаясь, стоит ли идти, я останусь в неведении и не заполучу никакого ответа. Необходимо идти к сквозь свет, даже если сам свет окажется иллюзией.

Он не оказался ложным. Но когда я коснулась рукой его частиц, они отторгли кожу, оставив ожог, словно были чем-то наэлектризованы. «Частицами света» я называла их просто так, на деле же это могли быть какие-то микроорганизмы, или нечто вовсе невообразимое — ведь они в действительности чувствовались как живые. Они шевелились под пальцами, текли сквозь кожу, проникали внутрь.

И тогда в мою голову хлынула информация — необходимая, неизбежная, как удар тока. Частицы просочились сквозь тело, пронеслись по нервным импульсам, врезаясь в мозг, оставляя следы, как раскалённое тавро.

В разных итерациях и ипостасях эту сущность называли по-разному. В этой форме — «Тот, кто несёт Свет». Иногда называли тем, кто причиняет зло, иногда причисляли к преданным защитникам Бога. В других вариациях восхваляли как Иисуса, Будду, Ангра-Майнью, Мухаммеда, Люцифера, Вишну, Брахмана, Зевса, Одина. Причисляли к монотеистическому Богу, к пантеистической концепции, к пантеонам и вездесущим ками, духам природы и зверей.

Но это были только имена.

Это были ярлыки, которые люди наклеивали на то, чего не могли понять. Только проекции собственных страхов и надежд на экран бесконечности.

В какой бы форме оно ни проявлялось — даже если облекалось в человеческое, — оно никогда не вело себя как нечто обыденное. Оно манило путников в места, где их сознания соприкасались с загадочным и находили ответы, которые не искали. Оно приходило и как идея, и как внезапное озарение, дарующее мотивацию к изобретениям и свершениям. Оно же приводило к безумию, к злости, к отрицанию самого себя. Было и путеводителем, и противодействием. Светом и тьмой одновременно.

Одни говорили, что это — Божественное Провидение, ведущее человечество в горние выси. Другие — что это Дьявольское Искушение, совращающее души с пути истинного. Третьи — что это просто механизм, бездушный, безличный, работающий по законам, которые неведомы смертным.

И все были правы.

И все были неправы.

Однако само по себе оно не было чем-то определённым. В философии Платона подобная сущность носила название Эйдос и была сравнима с памятью Идеи, приходящей в материю в момент необходимости, чтобы существо вспомнило что-то из глубинных недр своей души. Но и это было поверхностным суждением. Словами я лишь пытаюсь объяснить то, что показала мне сущность — а показала она всё.

Она показала мне устройство мироздания. И я поняла: этот мир — не чистилище. Не рай. Не ад. Это всё вместе. Каждое из них и ни одно одновременно.

Это место, где отражаются все иллюзии мироздания — и то, что человек называет настоящим, и то, что он называет фальшивым. Здесь нет границы между сном и явью, между жизнью и смертью, между добром и злом. Все противоположности сходятся, сплетаются в один узел, и узел этот — само бытие.

Бог и Дьявол — одно и то же. Христос и Антихрист. Будда и Мара. Свет и Тьма. Они — две стороны одной монеты, два конца одной палки, два берега одной реки. Реки, в которой мы все тонем. Я смотрела вглубь этой истины, и она смотрела в меня. Мы смотрели друг на друга, как в зеркало, и я не могла понять, где кончаюсь я и начинается она.

"Теперь я понимаю. Ты порождаешь вещи, чтобы из них порождалась зависимость."

Зависимость — это клей, который держит вселенную вместе. Без неё всё развалилось бы, рассыпалось бы на атомы, на пустоту, из которой мы все пришли.

Сами люди сотворены зависимыми от самих себя и своего бытия, от материи, от формы.

"А ты есть механизм, который регулирует зависимость, внедряясь в сознание в час нужды. Из-за тебя порождается эго, и разумность, и все другие подобные вещи. Ты — причина всего, что считает себя свободным. Ты также служишь разделяющей линией, границей между вещами, которые порождаются тобой. Из-за тебя порождается эго — эта иллюзия отдельности, эта тюрьма, в которой каждый из нас сидит и называет её «собой». Из-за тебя порождается разумность — инструмент, который позволяет человеку осознавать свою зависимость, страдать от неё и никогда не быть свободным. Ты — причина всего, что считает себя свободным. Ты — корень иллюзии выбора."

Даже идея освобождения — это зависимость. Зависимость от веры. От надежды. От любви. От самого желания быть свободным. Буддисты называют это Сансарой, христиане — грехопадением, философы — диалектикой. Но суть одна: нет выхода. И никогда не было.

Все эти вещи входят в систему, в порядок, порождённый взаимозависимостью. От ограничений и зависимости невозможно избавиться — можно только принимать или бороться. Но ни то, ни другое не приведёт к истинной свободе. Только к мнимой. Только к иллюзии выбора, которого нет.

Ничто не существует само по себе. Всё связано со всем. Каждая мысль порождает другую мысль, каждое действие — противодействие, каждая жизнь — смерть, каждая смерть — новую жизнь. Только к мнимой свободе можно прийти. Только к иллюзии выбора, которого нет. Только к утешительной лжи, что мы хозяева своей судьбы.

Я оказалась здесь лишь потому, что зависима от истины. И это — самая горькая правда.

Такой же зависимостью обладают и другие. Они уже бывали здесь — находили удовлетворение, неудовлетворение или сопротивлялись показанному, пытаясь доказать, что ничего зависимого в себе не имеют. Они спорили с истиной, отрицали её, проклинали её. Но на деле они просто руководствовались тем, что было порождено из зависимости. Их сопротивление — зависимость. Их принятие — зависимость. Их отрицание — зависимость.

Мои действия не возымеют никакого эффекта. Не расшатают систему. Не приведут к тому, чего желаю я. Я останусь такой же зависимой, как и всегда. Как и все. Как и всё.

Единственное, что я могу, — это надеяться.

Надеяться на то, что мы освободимся, пусть это и противоречит нашей человеческой природе. И держаться за зависимость так, как может только человек — глупый, слепой, безнадёжный, убеждённый в том, что никогда не потеряет ничего из того, чем дорожил. Как ребёнок, цепляющийся за руку матери в толпе, хотя матери уже нет рядом. Как утопающий, хватающийся за соломинку в океане.

Лишь надеюсь, что судьба будет милосердна к людям. Что она позволит нам смиренно упокоиться, больше не порождая зависимостей, больше не плодя страдания. Что однажды цепь прервётся. Что однажды колесо остановится.

Сансара — это не только круговорот рождений и смертей. Это круговорот любви и ненависти, творения и разрушения, надежды и отчаяния. День сменяет ночь, ночь сменяет день, и так будет всегда. Весна приходит после зимы, зима — после весны, и так будет всегда. Жизнь рождается из смерти, смерть — из жизни, и так будет всегда.

Нет конца этому циклу. Нет выхода из этого круга. Круг — это всё, что есть. Круг — это единственная истина. И мы вращаемся в нём, как планеты вокруг солнца, как электроны вокруг ядра, как мысли вокруг пустоты.

Мы никогда не остановимся. Никогда не выйдем. Никогда не будем свободны.

Ад — не пламя и сера, не кипящая смола и не раскалённые сковороды. Ад — это знание, что выхода нет. Ад — это надежда, которая никогда не умрёт, но никогда не сбудется. Ад — это любить того, кто не может ответить. Ад — это верить в то, что никогда не случится.

Я хочу, чтобы цепь прервалась. Хочу, чтобы колесо остановилось. Хочу, чтобы все мы — каждый человек, каждое существо, каждая частица этого мира — могли обрести покой, которого заслуживают.

Быть может, все мои усилия канут в небытие, не позволив достичь ничего. Быть может, я так и останусь невзрачным призраком, неспособным спасти даже собственную душу. Но всю себя я посвящу поиску блага. Поиску того, что позволит хоть чуточку избавиться от бахвалящегося эгоизма. От этой клетки, в которой мы все сидим и называем её свободой.

Ведь я хочу верить.

Хочу верить в способность приносить людям счастье. Хочу верить, что они могут сами увидеть свои недостатки и попытаться исправить их. Что даже самый падший, самый проклятый, самый отверженный по мнению окружающих человек сможет перестать быть плохим, сможет найти в себе силы стать лучше.

Да, это наивно. Это глупо. Это инфантильно. Это смешно. Но что плохого в том, чтобы желать хорошего? Что плохого в том, чтобы люди были счастливы в этом благе? Что плохого в том, чтобы надеяться, даже когда надежда — это иллюзия?

Пусть весь мир смеётся надо мной. Пусть называют меня дурочкой, мечтательницей, безнадёжной. Пусть все боги этого мира — а их много, и все они — одно — отвернутся от меня. Я всё равно буду верить.

Мне не хочется, чтобы люди отчаивались, страдали и причиняли боль друг другу. Не хочется, чтобы они упирались рогами друг в друга, воевали, порождали насилие, убивали. Не хочется, чтобы дети плакали, чтобы матери теряли сыновей, чтобы влюблённые расставались, чтобы души оставались без приюта.

Мне хочется, чтобы добро в людях победило — не силой, не принуждением, не страхом, а само собой, как свет побеждает тьму на рассвете, как весна побеждает зиму, как жизнь побеждает смерть. Чтобы все могли познать, насколько хороша жизнь, и совместно старались улучшить условия своего существования, чтобы страх уступил место любви.

В таком случае мы сможем принять и дьявола — внутри и вне себя. Сможем признать, что он — это тоже мы. Что Бог и Дьявол, Христос и Антихрист, Будда и Мара — это не враги, не противоположности, а части одного целого. И может быть, мы сможем простить его за всё зло, что он причинил. И может быть, он простит нас за всё добро, что мы не сделали.

Я хочу верить.

Это всё, что у меня есть.

Это всё, чем я являюсь.

Я — надежда, обречённая на разочарование. Я — вера, обречённая на крушение. Я — любовь, обречённая на потерю. И я иду по кругу, как все, как каждый, как ничто.