Метроном

Глава 1

I

На главной площади вот уже двадцать минут голосил колокол. Огромный, сделанный из меди и кое-где покрывшийся старостью, как громогласный великан, он звенел тяжёлыми ударами. Бах. Бах. На главной площади горел публичный дом.

Языки пламени высовывались из окон как из гортани бесформенного чудовища Бездны, и страшные крики доносились из его раздавшихся телес. Куртизанки наотмашь выпрыгивали из окон, выбегали главным входом, переваливаясь через горящие балки, и, прикрывая руками откровенные наряды, кидались от человека к человеку и истошно вопили. Благочестивые граждане, проводящие час досужий в обществе уже покинувших пределы публичного дома дам, держась за шляпы, разбегались кто куда, а у борделя собиралась толпа разночинцев, глазеющих на развернувшееся действие.

Все было похоже на какой-то изощрённый театр.

— За что бордель-то?! За что?!

Размахивая руками и жадно глотая воздух, длинный мужчина в чëрном котелке и модном клетчатом костюме почти летел к месту пожара. За ним едва поспевала низенькая блондинка в утянутом корсетом платье.

— Лукас, Лукас, Лукас, — как мантру твердила она, хватая за руки долговязого спутника.

— Святая святых! Посмели! Тронули! — возопил он. — Ну расступитесь же! — и раздвинул ладонями двух плотных мужчин с такой лёгкостью, будто весили они не больше дюжины.

Девушка кинулась за ним в образовавшийся проход, примирительно улыбаясь гражданам.

— Извините, извините пожалуйста, — она поправляла на ходу их всклокоченные волосы, ставила на место сбитые шляпы и продолжала быстро стучать каблуками по мостовой. — Лукас!

Пожарные, сверкающие бляхами, уже болтались под четвертым этажом с длинными и широкими шлангами, жандармы прибывали на повозках, запряженных лошадьми. Все сияло и горело вдоль борделя не хуже, чем в самом борделе: только в лице блюстителей закона пылали честь и благородство. Подъехала вереница лошадей, усатый и высокий кавалерист спрыгнул с вороной кобылы и оценивающе огляделся.

— Ого, а я не поверил, — обескураженно усмехнувшись, проговорил он, наматывая вздернутый ус на палец, и схватил с седельных сумок жандармскую фуражку. — Рохлов!

— Да, капитан, — Рохлов, оказавшийся на расстоянии метра от него за три секунды, поправил очки и сложил руки за спиной.

— Доложи обстановку. Что происходит?

Рохлов обернулся, серьезно посмотрел на здание и вялым голосом ответил без лишних сомнений:

— Пожар, капитан.

Капитан выгнул бровь и тоже повернулся в сторону горящего борделя.

— Ого, неужели не я один это вижу? — с наигранным изумлением удостоверился капитан, глядя, что хоть ни одна мышца не дернулась на лице лейтенанта, Рохлов был не впечатлен актерским этюдом.

Жандармы за спиной загоготали. Лейтенант равнодушно повернул голову в их сторону и едва слышно вздохнул.

Рохлову все это не нравилось. Он поднялся с первым звоном колокола, который догнал звук телефона, зазвонившего в полицейском участке, и он, накидывая на себя мундир, быстро сбегал по лестнице вниз, наблюдая, как десяток жандармов, вскакивая на повозки, мчатся в направлении публичного дома. Он едва ли успел запрыгнуть в последнюю повозку и погнал через ночной Милов как незримый бешеный всадник, удерживая на переносице круглые очки, и всë для того, чтобы выслушивать эти остроты. За время, проведеннле у борделя, он запечатлет как минимум три скабрезные шутки про «горящие чресла», и это не конец!

— Ладно, не горячись, лейтенант, — капитан хлопнул его по плечу. И не оборачиваясь кинул подчиненным, — А вы бегом марш проституток опрашивать!

Как ошпаренные гоготавшие жандармы сорвались с мест и кинулись в разные стороны. Капитан натянул фуражку на голову и тихо обратился к Рохлову:

— Вызови нашу госпожу Риталини поскорее.

— Если вы видите в этом нужду, она уже здесь, — монотонно ответил он.

Колокол отбивал удары все реже. Возмущенный мужчина в котелке и костюме и низенькая блондинка — с последним звоном они возникли за его спиной.

— Здравствуйте, капитан Бортон.

Он чуть не подпрыгнул с места и не выронил из рук фуражку от неожиданности.

— Госпожа скоро будет.

Лукас снял с головы котелок и прижал к груди, жалобно всхлипнув. Мария постарвлась не выдать тревоги, выступившей на лице. Вся она была какая-то нервная и неуемная. Капитан внезапно почувствовал себя ужасно маленьким в сравнении с мощью непритязательных фигур перед ним.

— Здравствуйте...

Мария и Лукас? Эти имена просто пришли ему в голову, но он точно знал — их так зовут уже тысячи лет. И он должен их так звать. Несомненно должен звать.

— Быстро вы...Быстро вы, — Бортон, слегка замешкавшись, кивнул в ответ. — Я в первый раз вас вижу.

— Мы недавно в штате, — Мария улыбнулась, но как-то нервозно. Она из ниоткуда вытащила записную книжку в бурой обложке и за секунду, даже не глядя в неë, сделала запись длиной в строку и повернулась к пожару. — Gaudeamus igitur!

Она вскрикнула и вырвала страницу: она тут же загорелась и исчезла, даже не достигнув земли, хоть пламя было в трех метрах. Бортон с недоумением взглянул на лейтенанта, лейтенант, кажется, воспринял все как должное.

— «Будем веселиться», — объяснил он и обратился к Марии, отряхнувшей с подола платья пепел. — Интересный девиз у вашего отдела.

— А у вашего что, другой? — Лукас водрузил шляпу обратно на голову и между его пальцев появилась зажженная сигарета, которую он незамедлительно всунул между губ. — Все мирское — гедонизм в чистом виде. В Бездне это хотя бы не скрывают под обличием высокоморальных убеждений.

— Главное же не переборщить с удовольствиями, — Мария отложила тетрадь и развела руками. Строки в еë журнале продолжили проявляться. — Госпожа Риталини с нами согласится.

— Соглашусь.

Бедное сердце капитана! Пережило десять лет службы, но эти ее внезапнвп появлееия — чëрт с два еще раз выдержит!

От женщины, вышедшей из чëрного тумана позади капитана, повеяло терпким парфюмом и табачным дымом. Сначала появилась она, а затем на нее опустились лëгкие тëмные одежды и взлохмаченные чëрные волосы побежали по бледным плечам. Ухмылка застыла на обескровленном лице. Бортон весь съежился и снова стал очень мелким, когда ее рука коснулась его плеча.

— Несомненно, Мари, — она улыбнулась винными губами и обошла Бортона по правое плечо. Она встала перед ним и поклонилась. — Здравствуй, капитан.

Двухметровый мужчина снова сжался до птичьих размеров.

— Госпожа, только хотели за вами отправить...

— Не стоило и волноваться об этом! — Риталини снова немного прошествовала и оказалась между Марией и Лукасом. Виктор разглядел загоревшие в их глазах огоньки. — Вы, наверняка, были здесь еще до жандармов?

Лукас стянул мышцы лица в странной ухмылке, а Мария потупила взгляд.

— Мы, на самом деле, задержались. Только узнали о пожаре.

На лице Риталини появилась недовольная гримасс. Она мучительно пилила глазами Марию, и она краснела: Лукас, дожевывавший свою сигарету, был более хладнокровен, но он всë-таки бешено завертел глазами и попытался спрятаться. Через пару секунд Мария не выдержала, схватила Лукаса за руку и прокричала:

— Идемте внутрь, Госпожа!

— Куда идемте?!

Капитан ошарашенно дернулся в сторону, когда перед его лицом возникла вспышка и разорвалась на глазах. Вмиг все исчезло, но на прежнем месте не было никого из прежних собеседников. С лейтенанта даже очки не слетели, но он заметно испугался.

Рохлову все это сильно не нравилось.

Они оказались на крыше.

— Какие страшные, какие страшные! Особенно в очках, — твердила Мария беспокойно. — Почему он смотрел на меня? Почему? Спросил еще...

Мария заходила кругами и затвердтла одно и тоже. Скоро ее слова превратились в одну странную массу. Лукас отряхивал костюм, сжимая в брезгливости губы.

— Может, ты ему просто понравилась?

— Как опера?

Она невинно заморгала. Вирджиния ухмыльнулась, едва сдержав смешок.

— Ну допустим как опера.

Лукас, икнув, проглотил сигарету. То, что ему не следовало глотать ни жевательный табак, ни помещенный в сигарету, ни табак для трубок он не совсем имел представление, а люди в Милове были без предрассудков: хочется ему — пусть глотает.

— Мари, ты неплохо справляешься. Но перестань писать, не касаясь ручки, — раздала госпожа рядовые указания и вскрыла движением руки люк. — А Лукас явно стал поприличнее. Философией занялся, да?

— В борделе я говорил с философами, госпожа, — он вдруг довольно улыбнулся, но резко переменился в лице. — А теперь все сгорело! Господи, за что мне послано такое наказание?

— Господа нет, Лукас! Мы все дети жестоких просторов Бездны, и у нас нет милосердного создателя!

До этого Мария еще хорошо держалась. Она замечала, как голос почти не дрожал, пока на неë пялились жандармы, и когда к ним присоединилась госпожа и даже когда капитан выпячил грудь, но теперь и еë истерика выбралась наружу. Она укусила себя зубами за руку и начала мотать головой, пытаясь вырвать кусок мяса с кожей. Лукас закрыл лицо руками, сокрушенно осел на землю и зарыдал, покатившись по крыше. Риталини наблюдала за этим в траурном молчании. Две недели — и все в пустую.

Сложно приучать к рукам уличных котят. Им не объяснишь, что огромное существо с телесной и гладкой шерстью желает им добра. И котята эти не станут восседать на пуховых перинах, им положенных, потому что в дымоходе или на сеновале теплее спится. Так примерно было с Лукасом и Марией: человеческий мир их ужасал, человеческие обличья их стягали, а человеческий быт повергал в шок. Наблюдения за окружающей действительностью помогли сформировать приемлимое социальное поведение, но Мария не могла так долго расслабленно улыбаться, а Лукас уже не мог справляться с переменами настроения. Он еще не совсем понимал, когда ему грустно, а когда весело, и он предпочитал комбинировать, выражая еще не совсем понятные для окружающих эмоции.

В Бездне они бестелесными духами — неглитами — плавали в сосудах ненависти и боли. Может, сказать они этого не могли, но такое времяпрепровождение их абсолютно удовлетворяло. Как и большинство низших демонов Бездны они занимались «канцелярской работой»: неглиты были первым пропускным пунктом на пути души к вечному мраку. Сказания о счастливом покое на небесах — жестокая ложь в первой инстанции; сколь ни была добра душа, покидающая тело, она несомненно обретает пристанище в Бездне. И вот они, заповеди — в конечном итоге, мораль предназначается лишь для того, чтобы хоть как-то различать Равнину и Бездну.

Госпожа Риталини, наблюдавшая за разрастающимся театром (уже плакала и Мария, ударяя Лукаса о поверхность крыши), совершенно выбилась из терпения. Она рывком разорвала светлые волосы Лукаса и крепкие кулаки Марии так резко, что они чуть не разлетелись в стороны.

— Да, Господа нет, Мария! Вам ли об этом не знать! — сказала она раздраженно. — Мне тоже не доставляет удовольствие носиться по городу с двумя духами в теле людей, но мы все обязаны делать то, что нам не нравится. Это ваше наказание, переносите его стойко! И встаньте уже с земли!

Они встали.

Риталини сложила руки за спиной и, тяжело вздохнув, уже собралась было начать разбор полётов, но внезапно еë голову поразил свист, и забрался в неë чей-то голос.

— Вирджиния, вы уже разобрались с публичным домом?

Вот опять, сложный разговор.

— Нет, владычица.

— Ну и чего ты ждешь?

Тебе поручено было ничтожное дело, маленький указ — добраться к месту пожара, узнать, почему пожар, наказать виновных. ПОЧЕМУ ВЫ ЕЩЕ НЕ РАЗОБРАЛИСЬ С ПУБЛИЧНЫМ ДОМОМ?!

Вирджиния прикрыла ухо ладонью и приглушила голос, который вдруг резко стал таким громким, что загромыхал по всем внутренностям. Было озвучено несколько проклятий, предостережений, советов, угроз, которые в целом были не новы, но очень оскорбительны. Последнюю часть длинной тирады она решила выслушать.

— ...что ты, дрянная павелла, устроила неразбериху среди этих мешков с костями. Если ты не разберешься со всем твоим дерьмом, тебя в нем искупают!

Последняя фраза застучала по костям и упала куда-то в желудок. Поток ругательств заметно стих и воцарилась недолгая тишина, после которой возник в голове уже стихший голос:

— Ты услышала меня, Вирджиния?

— Да, владычица.

Колкая боль ещë раз пронзила уши, и наваждение улетучилось. «Даже попрощаться не подумала. Корпоративная этика как всегда на уровне», — подумала Риталини. Она взглянула на неглитов; они заметно успокоились: просто стояли и молчали, повесив носы и скривив губы. Надувшиеся демоны, как известно, дурнее чумы, поэтому Вирджиния пошла на попятную.

— Я вам нагрубила, но не принимайте близко к сердцу. Знаете; мне тяжело, и вам не лучше — вам тяжело здесь, мне тяжело от вас. Но я обещаю вас избавить от скитаний. Родругга даст нам вольную, вы вернетесь в Бездну, а я останусь на Равнине. Ну? Готовы идти?

Мария кивнула и пригладила следы от зубов: они исчезли с руки. Лукас надел котелок. Снова обратившись дымом, они бесформенными субстанциями сиганули с крыши и воспарили над пламенем. Мальчик лет пяти, стоявший около пожарного экипажа и наблюдавший за тем, как шланги, безглазые змеи, устремляются высоко над ним, извергая струи воды. Как многое доступно этому детскому взору: он видит, как летает странный дымок около окон и сияет необыкновенным светом. Он было тянет отца за рукав, чтобы показать это чудесное событие, но отец не видит его теперь: девушки в странных нарядах перед ним, и все для него они сияют и светят. Красивые жандармы рядом с ними, высокие, доблестные; капитан Бортон стоит — его здесь все знают, а отец штопает ему сапоги.

— Не уходи никуда, Габриэль. Стой здесь, около пожарных.

Габриэль кивает головой, но невозможно удержать на месте необузданный нрав ребенка. Одна искра отделяется от общего свечения, из неë вылетают еще несколько и вот, как болотный фонарик, они ведут его вниз по узкой улице, а над ним высятся дома. Вспышка и взрыв, взор ослепляет яркий свет, и на площади у фонтана из искр выходит девушка, укрытая тëмно-красным плащом. Над ней сияют звëзды и темнеет небосвод. Габриэль прячется за колонной. Рядом с ней никого, она сидит и ждет.

У публичного дома бардак: они ищут Габриэля. А в комнатах пустился в бесконечный цикл метроном.

II

— Марианна...

— Невозможно, Остин, мне надо уходить.

Он стоял перед ней, не снимая с головы капюшона и сжимая еë пальцы. Она дрожала; холод улиц плясал на еë босых ногах.

— Я подожгла бордель, и Риталини уже там, — судорожно и тихо говорила она. — И она знает, что это я, точно знает.

Остин отпустил еë руки, и она закрыла ими лицо.

— Будь спокойна. Откуда им знать, что это ты?

— Сейчас они уже в комнатах девушек. Тот неглит знает меня, знает моë имя; мы говорили. Риталини почувствует — это значит, уже почувствовала; о ней нельзя говорить как о том, что произойдёт — она уже происходит.

Еë пронзал ужас — дурное чувство для беглеца.

— Когда она найдет меня, Остин... Ты удачлив, так удачлив, друг мой, ты знаешь, что смертен, что даже самому жестокому року придëт конец! А в Бездне... Никто не знает, что делают с нарушителями законов. Одна Родругга принимает решение.

Дрожь в руках усилилась, и Марианна наотмашь кинулась в сторону, замельтешила, пару раз дернулась и, запнувшись о подол платья, упала на землю, коснувшись виском холодных плит. Юноша кинулся к ней, сам почти припал к земле, но поднял еë за предплечья и усадил на мрамор фонтана, а сам встал перед ней на колени.

— Куда же ты пойдешь, милая? — он гладил бледные руки Марианны.

— Еще не знаю.

— Скройся у меня.

— Ни за что!

Она попыталась вырваться из его ласок, но Остин предупредил еë движение, обхватил двумя руками еë тело и повис на ней в окаменении. Худощавый юноша тянул еë вниз как тяжёлый подвес.

Что сделать с юным романтиком, решившим влюбиться, да так влюбиться, что романист бы от удивления выронил перо? Остин Коул, маленькая птичка из золотой клетки, отбросил книги, перестал писать живописные луга и начал целыми днями бродить у окон публичного дома. Она, там она, огненная, горячая... Хоть глазом еë увидеть, хоть пальцем коснуться. И умереть, точно умереть. Он начал писать стихи и перестал навещать гимназистских товарищей, которые однажды и привели его в бордель.

Он пытался выкупить еë — дважды. Но долг непомерно рос. Марианна упрашивала его не приходить к ней более, но чудной максималист оказался упрямее и стал навещать еë еще чаще. Все отцовские деньги он спускал на вечера с ней; в конце концов Марианна стала видется с ним вне стен борделя. Остину едва исполнилось 19 лет... Марианна встречала в обличии двадцатилетней девушки пятый десяток.

Впрочем, общий язык им найти было нетрудно. То, что его возлюбленная — сбежавшая бездница, наоборот прибавило Остину восхищений. Будучи человеком светским, он не имел никакого понятия о Бездне, а будучи человеком, ценящим высокие невидимые материи, он почти визжал от восторга, когда Марианна рассказывала ему об этом полуреальном мире. Верил он всему этому или нет, спрашивать не приходилось — столь влюбленный человек готов обмануться тысячи и тысячи раз, лишь бы она только говорила всякую ложь...

Остин получил письмо от Марианны в первом часу: в окно к нему постучался почти прозрачный человек, передал душистую записку и растворился в воздухе. Записка содержала только место встречи и приписку: «Я буду ждать полчаса, потом уйду. Марианна». За десять минут он добрался до пустующей площади, укрытый двумя плащами (конспирация безжалостна), и на бордюре фонтана сидела безутешная Марианна, сжимая рукой подаренную им подвеску.

— Я хотела с тобой попрощаться, Остин. Сейчас я уйду, и ты не должен искать меня никогда.

Берите под запись: это самые дурные слова для прощания с мнящим себя главным героем романа. Всë-таки в Марианне со временем тоже проснулась эта поэтическая жилка. Остин вскочил с коленей и воскликнул:

— Попрощаться?! Почему вся твоя жизнь должна быть создана из прощаний?! Невозможно! Невозможно!

Марианна замотала головой, встала за ним и постаралась утишить его громкие вскрики. То, что сейчас развернулось внутри него, могла успокоить только она.

— Моë место не здесь, Остин. Я — синсида, я создана, чтобы множить пороки. Я плохая, я зло по определению, я воплощение похоти, я воплощение греха.

Да будь я самая блудливая куртизанка! Я бы могла любить тебя! Но я не выбирала, кем быть, и похоть не может любить. Она только берëт и переиначивает, только развращает, но никогда и никого не полюбит.

Не люби меня. Люби другую несчастную душу. Вы встретитесь в Посмертии, а я уйду и не вернусь обратно в Бездну, даже если Риталини низвергнет меня ниже, чем все сущее. Никогда больше!

— Марианна, я тебя не отпущу!

Сиреневый цвет еë промерзших губ и жасминовый запах волос. В еë комнате всегда пахло вешней землёй и цветущими лугами. Маленькое зеркальце стояло на комоде, за которым она пудрила лицо, надевала на руки кольца и ожерелье на голую грудь.

Выженный пол, обуглившийся шкаф и оборванные занавески — пахнет приговором и пахнет свободой.

— Госпожа, — Мария затеребила ткань платья. — Что случится с ней?

— Не знаю, — Риталини взяла с комода ожерелье и завертела пальцами крупные бусины. — Но скоро она подарит нам свободу. Небольшая жертва, не правда ли?

Лукас немигающим взором смотрел на картину на стене. Кажется, подобный пейзаж мог быть где-то на юге империи. Он никогда там не был, но почему-то точно об этом знал. Рояль стоял в углу, под полками: Марианна часто играла ему. Подобрав полы юбки, она садилась на обшитую бархатом табуретку и включала маленький маятник, с каждым колебанием которого раздавался щелчок. И когда Лукас слышал этот щелчок, он думал, как много этот маятник может объяснить о мире: о тщетном стремлении к гармонии и о вечном движении маленьких частиц, в которых единственно можно найти идеальный ноль.

Поцелуй продлился еще несколько секунд. Марианна положила ладонь ему на грудь и сказала короткое:

— Прости, — и вдруг растворилась. Одна подвеска осталась в еë праху.

Ветер унëс гаснущие искры. Остин не смог выдохнуть: он ошарашенно отступил и сомкнул руки в замок на груди. Пошатнулся и упал на мостовую, схватился руками за голову и зарыдал. «Марианна...». Марианна исчезла. Его ласковая и добрая Марианна с рыжими кудрями и грустной улыбкой, которая никогда не говорила «прощай» и никогда не говорила «прости».

Вихрем с мостовой поднялся ворох пыли и закружился над ним как ураган. Остин задышал часто и захлебнулся в этом нескончаемом потоке. Он поднимал красные глаза к небу: его гладь заслонила алая пелена, и расходился на части весь его свод. Казалось, с небес хлынут кровавые дожди, и начнутся божьи казни. Жгучая страшная боль пронзала покинутое сердце, и дым вокруг столбом взвивался в небо.

Марианна убегала. А в ней зрел убийственный плод. Это будет еë дитя. Это будет дитя любви.

... Риталини встала у окна. Лица горожан обернулись к небу. Тяжелые удары колокола снова разыгрались в сонном Милове. Кровавый рассвет зажегся ярким солнцем. Оно запульсировало и лопнуло: алым дождем стал страшный взрыв. И начался ад на земле.

— Что это творится?

— По Ширме пошли разрывы. Очень дурное событие, очень дурное.

Павелла и неглиты оказались на охваченной паникой улице. Колокол бил, и под красными каплями дождя стоял визг не меньше, чем во время пожара.

— Граждане и гражданки Милова, сохраняйте спокойствие! Объявленно военное положение, поспешите добраться в безопасное место.

Капитан Бортон, взобравшийся на бочку с вином, упорно твердил в громкоговоритель. Полицейские кареты двинулись по липким улицам, проституток увозили от борделя. Колокол гремел. Люди скрывались под крышами.

Риталини снова появилась неожиданно, но сердце выдержало удар.

— Капитан Бортон, оставьте дело и забирайте отряды, — проговорила она.

Он почувствовал, как холод прошëлся по спине.

— Госпожа Риталини, это наш конец? — он обернулся к ней, спустился на землю и, вытерев руки, перепачкал весь мундир и лицо в крови.

Вирджиния улыбнулась от его скверного вида: она даже сама не знала, почему кровавый капитан приводил еë в такое положение духа.

— Это легкое недомогание. «Конец» за четверть секунды сметет все города с Равнины, — сказала она вальяжно. — Идите домой, капитан. Засните и не вспоминайте ничего.

Грохот копыт пронзил утихающую площадь, и кавалерия остановилась перед ними и капитаном. Лейтенант Рохлов возглавлял еë ход, а на седле его лошади сидел пятилетний мальчик, все утиравший нос рукавом, локоны, измазанные в крови, плашмя лежали на его лице. В его больших чëрных глазах застыло кровавыми пятнами ужасное знание, и маленькое любопытное лицо осунулось как после долгих лет лишений и мора. Да, он видел Бездну. И она бесновалась, она визжала, как проклятая, только учуяла своего будущего карателя, а Родругга поднималась с самого дна, как огромный кит.

— Разрыв на Ширме. — Первый Разрыв.

— Марианна унесла ребёнка. — Ребëнка человека.

Виндикта и Савина бурчали наперебой своими беззубыми ртами.

— Твоя поверенная подвела, — монстровидный отросток указал на Виндикту. — Где она?!

Может ли стать еще больше страха в королевстве, где он — единственный повелитель и единый закон? Бездна жила, как может жить любая земная тварь, и, как любая земная тварь, очень боялась умереть. Если страх мог бы течь, он бы полился отовсюду, если бы мог гореть — он бы запылал.

— Разберись с этим, — повелела Родругга.

Виндикта взвилась и, коснувшись сердечной ткани, прорвалась через неë насквозь. Ее туловище, страшно искаженное Бездной, растворилось, и, проникнув через разрыв, она увидела мир глазами Габриэля.

— Вирджиния, дело перестало быть ничтожным. Мы допустили коллапс.

Детский голос вдруг заставил Риталини вздрогнуть и преклониться перед ним, но Виндикта оборвала церемонии. Она взглянула на лейтенанта, и тот под действием неизвестных для него побуждений соскочил с лошади и снял детское тело с седла.

— Владычица, мы узнали, кто ответственен за поджог.

— Перестало иметь ценность. Мы изначально знали, кто это.

Происшествие, развернувшееся на глазах у жандармерии, уже не удивляло их настолько, насколько могло, не капай с неба кровавый дождь.

— Зачем тогда Родругга послала меня на пожар? Тем более, с ними? — она указала рукой на Лукаса и Марию, которые приняли тактику пребывать в неведении и покорно молчали.

— Вирджиния, почему Бездна — это идеальный метроном?

— Не поняла.

— Как в такт двигается стрелка метронома из одной в стороны в другую, постоянно перевешивая и тут же уравниваясь, так и Бездна качается из стороны в сторону, из стороны в сторону, колебание за колебанием. Это чаши весов, это стук маятника, это вдох и выдох.

Неглиты — твое равенство. Высшие Донья уравнивают Низшие. Равновесие, не допускающее второго Разлада. Марианна не должна была почувствовать тебя, но мы просчитались.

Капитан Бортон, наблюдавший за всем в огромном изумлении, вдруг подал голос.

— А теперь объясните, уважаемая владычица, почему в небе дыра? Мы в ваших делах не сведущи, будьте добры, по-человечески.

Виндикта не удостоила каптана вниманием и лишь спросила у Вирджинии:

— Он — твой любовник, павелла?

Бортон стушевался и сложил руки на груди, Риталини бросила рассеянный взгляд на капитана.

— Нет, владычица.

— Неужели? — такой ответ Виндикту удивил. Она еще пару раз взглянула то на него, то на нее. — Притяжение между вами сильно стягивает воздух. Так бывает между любовниками.

Капитан вытянул руку к Вирджинии и несколькими движениями прорезал воздушное пространство между ними, с затем, поймав себя на этом странном занятии, он тут же перестал. Риталини смотрела на него с некоторым снисхождением.

— Отставить тему переводить! Что это за страхоборина взорвалась?!

Виндикта снова не ответила, вместо этого она подошла к Вирджинии. Она пригнула колено, присела, и Виндикта вложила ей в руку подвеску младенческой ручкой.

— Марианна носит ребенка, — сказала она беспристрастно, словно декларируя.

— Как?! — Вирджиния опешила.

Все вокруг затихли, и Мария едва слышно вздохнула.

— Скачи верхом к рыбной площади, жандармы проводят вас, — ей уже не требовалось смотреть на лейтенанта, чтобы он понимал, что от него требуется. — Неглитов я заберу с собой, тебе они больше не понадобятся.

Неглиты... Почему-то не хотели возвращаться. Странные выражения застыли на их лицах.

— Прямо сейчас? — Мария участливо завертелась. — Как же... Госпожа Риталини, и одна...

— Нам не нужно обратно, — утвердительно сказал Лукас.

Бордели и богадельни, в которых Лукас и Мария кормились несколько недель унынием и похотью, картина имперского юга, табак в трубках и сигаретах, чемчужные бусы и сапоги со шнурками пронеслись в памяти. Риталини смотрела на них со смесью благодарности: еë котята привыкли к рукам.

— Если мы можем как-то помочь...

Мария почти две недели рвала на себе всë, что можно рвать на человеке, но вдруг ей стало решительно ясно — нужно узнать, что дальше случится с синсидой Марианной.

Виндикта недовольно поморщилась, но лишь пожала детскими плечиками. На несколько секунд вокруг Габриэля вспыхнул столб огня — Вирджиния отшатнулась, — а еще через мгновение на землю упало его бездыханное тельце. На поверку у Габриэля обнаружился пульс, и Риталини оставила мальчика на поруки жандармов.

— Везите в участок, — скомандовал капитан и перевëл взгляд на Вирджинию. Она учтиво поклонилась, а он кивнул головой в ответ и проговорил, — Берите лошадей, госпожа. Лейтенант сопроводит вас.

Вороная кобыла капитана замотала головой. Он улыбнулся и ласково взял ее за узду и передал Вирджинии. Она благодарно еë приняла.

— Спасибо вам, госпожа. Многое плохое говорят о всех ваших, но есть в вас человеческое. И много человеческого, может, больше, чем в нас.

Теперь он перестал чувствовать себя маленьким и расправил согнутые плечи. Слипшийся и красный он чувствовал себя высоким и сильным перед этой чудесной женщиной и больше не думал о том, что за чудовищное место еë породило. Она — приходящая в нужное время, она — рассудительная и спокойная, она... бездница, но всë-таки...

— Мне нравилось работать с вами, капитан Бортон. От первого дела с утопленником и сейчас...

Она невольно улыбнулась воспоминаниям.

— Вам придëтся нас покинуть, когда завершится это дело?

— Если это дело завершится положительно, я вовсе вас не покину, —Вирджиния мечтательно подняла глаза к небу. — Сначала хотелось увидеть Империю, когда перестану быть павеллой, но потом поняла — люди везде живут своей маленькой жизнью и везде любят. Я тоже хочу где-то любить.

Она коснулась краешком губ его щеки и стянула со светлой головы промокшую фуражку. Надев еë на свою голову, она вскочила на лошадь и дала команду идти. Вскоре к ней присоединились Лукас и Мария — шествие завершил Рохлов, — и все они вчетвером галопом двинулись по алому городу.

III

Небо становилось стеклянным. Место разрыва всë еще опасно пульсировало, но не увеличивалось, правда, и не уменьшалось. До рыбной площади верхом оставалось несколько десятков метров, а далеко уже виднелись купола собора. Там на мессу собирались прихожане.

Марианна совершенно выбилась из сил. Она переместилась к западному крылу собора и шла в исступлении, едва шевеля ногами и придерживая полы платья. Рыжие волосы страшно поблекли, и кудри поредели от крови. Марианна больше не могла обращаться бестелесным духом; она сама не знала, почему. Главное — добраться до вокзала; она припасла денег на билет и уедет, уедет так далеко, что найти еë будет невозможно. «Как глупо, — думала она. — Дело уже решенное». Влекомая страшной жаждой она плелась к собору через толпу людей, выбравшихся, на улицу, как только закончился дождь. У самых дверей ноги подкосились, и Марианна упала на мостовую, но кто-то подхватил еë, и теперь не она шла своими ногами, а все шли еë. Она входила внутрь, а за ней — еë верная свита, все сияло, мерцало, как будто в раю.

Вот она. Идëт по красному ковру вперед, а перед ней стоят еë спасители. Риталини смотрит ясным взором, а вокруг — еë неглиты. Мария держит посох, Лукас — державу, а павелла выставляет вперëд корону, камни которой отражаются по всему потолку. Счастье, безграничное счастье — ей думалось, что она почти мертва, но теперь она королева, единственная регентша и повелительница Бездны. Марианна улыбается — она встает на колени и закрывает глаза, и вся толпа ахает, начинает тихо молиться и петь, и становится так светло и прекрасно, что сердце замирает.

Что-то шепчут голоса вокруг, и тяжелый металл касается кожи. И это избавление. Она падает на землю и разражается громким криком. Да здравствует, повелитель Бездны! Да здравствует, новый король! И Родругга закипает от ярости глубоко в Бездне, и к окнам снаружи прилипают страшные конечности. Как чудесно, как велико это мгновение!

Сквозь полуприкрытые глаза она видит — Риталини держит младенца, и под всеобщий гул его крик становится неслышим. И в его хрупкий череп они вдавливают корону.

... Остин сидел в забытьи. Он не видел вокруг себя ничего и, держась грязными руками за голову, он повторял что-то невнятое, как в бреду. Рядом — жандарм с некоторой жалостью наблюдающий за этим несчастным человеком. Риталини с эскортом подкатила к площади и, спешившись, задрала голову наверх, чтобы посмотреть на место разрыва. Липкие кровавые массы поразили еще несколько частей города, но этот гнойник был самым большим и медленно-медленно затягивался. Мария, Лукас и присоединившийся к процессии Рохлов тоже слезли с лошадей.

— Вот он, госпожа, — проговорил лейтенант.

Риталини бы похвалила лейтенанта-очевидность за внимательность (это была его очень ценная черта), но решила не давать волю язвительности и просто медленно подошла к юноше.

— Здравствуй, Остин.

Он не поднял головы. Вирджиния достала из кармана пиджака цепочку и протянула еë в сжатой руке. Кулон в виде сердца слегка задергался.

— Марианне сейчас очень дурно и плохо, и она не знает, что делать, — Вирджиния говорила очень тихо. — Ей нужно помочь, и я помогу ей. Но мне нужно знать, куда она отправилась.

Он продолжал молчать. Не от того, что не стал бы говорить, а от того, что не знал. Вирджиния присела перед ним на колени и попыталась всмотреться в лицо, но без толку — Остин старательно прятал взгляд. Она предполагала, что Марианна не будет так беспечна, чтобы сообщать любовнику подобную тайну, но вскоре поняла, что все было гораздо проще. Марианна тоже не знала, куда она отправилась.

— И что вы сделаете с ней? Как вы поможете?

Судорожный измученный человек смотрел из-под копны иссиня-чëрных волос. Как часто сегодня задавался этот сложный вопрос о еë дальнейшей судьбы!

— Если ты поможешь нам, — Риталини взяла его за плечи и слегка тряхнула, чтобы привести его в чувство, — Марианна обретëт защиту и независимость. Как я. Если мне удастся найти Марианну, она может стать свободной.

О, она врала и врала как самая искусная богиня лжи, порочная и нечестная женщина! И вот он изнывает от боли, не зная, во что ему верить. Вирджиния приклонила его больную голову и сняла длинные замаранные перчатки с белой руки. Еë острый ноготь уколол его кожу, и из запястья потекла кровь. Собрав еë в ëмкость кулона, она захлопнула сердца-ставни и поднялась с земли.

— Кровь ищет кровь... — тихо проговорила Мария. Вирджиния кивнула. Кулон задрожал и засиял, а затем поднялся в воздух. Риталини обмотала его об свои пальцы.

— Как? — Рохлов наклонился к Марии, завороженно наблюдая за тем, как леветирует кулон. — Это какой-то генетический компас?

— Что? — переспросила она.

Гностик по убеждению и скептик по жизни Рохлов наблюдал за всем этим со страхом и благоговением. Не зря ему всë это не нравилось, но он был поражен стороной дела, открывшейся для него в первый раз. Он не отставал от Марии с распросами, она сначала пугалась, но и еë это изрядно утомило. Намëк заняться чем-нибудь более интересным и полезным для лейтенанта проходил сквозь него, и он продолжал сопровождать странную компанию.

— Указывает на север. Что там?

Он был обрадован внезапным вопросом, который очевидно был обращëн к нему.

— Там север города, — Риталини недвусмысленно посмотрела на него, и он исправился, но не особо правильно. — Северные ворота. И северный собор.

Риталини на секунду задумалась и рассудила, что жандармерия Милова не обойдется без такого человека, который с серьезным лицом говорил бы очевидные вещи. Он — последний, кто усомнится в реальности происходящего, если вдруг что.

— Значит, к собору.

Остин вдруг вскочил с места, как только Риталини повернулась и начала движение в сторону лошадей. Жандарм, назначенный охранять или окружающих от Остина, или Остина от окружающих, едва успел схватить его за руки.

— Мне нужно к ней! Помилуйте! Она там? Да, она там?

Застучали перед ним копыта. Он со слезами на глазах принялся повторять.

— Там, она там! О, бог мой! Она... Там...

Пока не повалился от потрясения.

Марианна, как испустившая дух святая, лежала на скамье. Над ней склонилась сухонькая женщина, заглянула ей прямо в глаза и положила марлевую повязку на лоб.

— Что ж такое с тобой сталось, девушка? Слышишь ты меня?

Огонь свечей ослепил ей глаза. Глупое страшное видение... Младенец и короны... Наваждение, горячечный бред...

— Слышу, матушка. Жива я.

Она поднялась. Залебезили перед глазами серые стены богадельни. Здесь умирали люди, но не становилось спокойнее ей, пропащей женщине, в окружении этих бедных людей. Слабость и ломота — внезапно поразившая простуда или излияния тревожного разума?

— Спи тогда, девушка, здесь поспи, — снова укладывала еë женщина. — Здесь страшно и голодно, но здесь кровать и еда. Спи, девушка.

— Не могу. Не хочу, — отрезала Марианна. — Мне на вокзал, матушка.

— Куда тебе такой! Ты вся ознобшая!

Марианна чувствовала себя ужасно. Она стянула повязку, приложила руку ко лбу и с ужасом поняла, что у неë жар. Человеческая болезнь. Тело бездников не болело и не изнашивалось, не старело, не умирало и не стиралось в прах. Это было бы чрезвычайно глупо — сделать себе тело, которое однаждя тебя сживет. На глаза накатили слëзы, напала огромная тревога, щеки раскраснелись, и в руки отдало судорогой. Она упала головой на кровать и, почувствовав тошноту, прикрыла рот рукой.

— Куда ж ты больная такая? И на сносях!

У Марианны закружилась голова.

— Что? — слезливо спросила она.

Она взглянула на свой живот и обомлела от страха. Тронула — нет, не чудится, не горячечный бред! Младенец, тронный зал...

Из маленького окна видела она многоглавый собор, стремительный, воздушный. И птица, как маленькая стрела, пролетела мимо и чëрными крыльями промелькнула мимо. Вот еще одна — с умными чëрными глазами. Третья — роняющая перья. Четвертая, пятая, шестая... Двадцать, тридцать... Снова одна, двадцать, три, четыре...

— Чудится мне, — с блаженной улыбкой закрыла она глаза.

Вороны, вороны, вороны. Хлопают крыльями, как страшные преисподние звери — птицы греха и порока. И вся площадь перед собором в их страшном движении. Бегут люди, бегут звери, бегут корзины, и прыгают глаза. Птица вспорхнула из страшного миллионого вороха и врезалась клювом в глаз торгашу: он ревел ужасно, пока вытаскивала она свою добычу.

Налетели — заклевали, прилетели — удавили, и упали, и падали, вздергивая лапы к небу. Неслась, разогняя вороньи вороха, Вирджиния Риталини, а рядом с ней — всадники. Великая, великая! Несëт тебя вперëд и страшно противостоять этой силе.

Мария едва успела ухватить крепкой рукой Рохлова и ловко, почти мгновенно, пересадила его к себе на седло, когда на его скакуна налетели хищные птицы. Он лбом уперся в еë спину и ухватился руками за талию. Лукас догнал их справа. Ураганы воронов облетали бездников — видимо, чувствовали соратников. Лошади страшно разогнались и мчались по разбежавшейся площади с огромной мощью. Вирджиния изо всех сил держала подвеску, порывающуюся сорваться с пальцев — они ближе, чем думают.

— Оно рядом, — шепчущий голос забрался в уши.

Вороны — каждая птица — свалились замертво. Серые стены богадельни встали перед нею, низкие и убогие. Они слезли с лошадей.

Чëрная птица села на руку Риталини, вцепившись когтями в рукав. Она каркнула, но Вирджиния услышала:

— Пойдем. Он родился.

И они вошли.

На кровати лежала Марианна. Она мученически глядела по сторонам, дыша сквозь мокрые локоны, прилипшие к лицу, и дышала, и смеялась, и улыбалась блаженно. Рядом — женщина со старым лицом и молодыми глазами, а в еë руках — младенец.

— Да здравствует, наш повелитель! — проговорила она.

— Да здравствует он в сомне нашем, — продолжила птица.

Они знали, что говорить.

— Его воля верховна.

— Его жизнь первозданна.

— Его тело едино.

Рохлов поднял голову с крепкой спины Марии и вышел немного вперëд. Он посмотрел на младенца и завершил:

— Вовеки веков.

Звон колоколов наперебой во всех концах, и благая весть несëтся по тверди земель.

Он пришëл.