Месяц ясный

От автора

Рада приветствовать. Перед вами моя новая история. Необычная. Для меня так точно. Во-первых, написана она в несвойственном мне жанре. Скажу больше – я сама не знаю к какому жанру её отнести (если вы мне поможете определиться и напишите свой вариант буду премного признательна). Во-вторых, я написала эту историю в короткий для себя срок – всего за неделю.

Отдельно хочу выразить огромную благодарность Хору русской песни Владимировского областного музыкального колледжа им. А.П. Бородина за участие в телевизионном проекте “Ну-ка все вместе! Хором!” и за исполнение песни “Что за месяц ясный”, которая не отпускала меня всё это время (если кто не слышал – поищите, послушайте).

Спасибо ZAPilim | Обложки для книг

Кому тяжко дастся первая глава - загляните во вторую)

Итак, террористы захватили самолёт, так как нет стабильности в этом мире… Ну, а дальше…

А дальше приятного чтения!

Глава 1

Стрелки часника, словно пьяные, спотыкались о полночь, да так и застыли, будто упёрлись в незримую твердь. Очи, выеденные синим мерцаньем ока, застилала влажная пелена, а раскалённые слуховицы, будто докрасна натопленные угли, переплавляли мысли в мутную, тягучую кашу.

Но Решетников Андреи Сергеев сын не из тех, кто отступает. Паки и паки коловращаше он письмо движное, эти окаянные, дурманящие образы, снятые с крылатой птицы железной, что бездушно рассекала ночную тьму на пути из Н-ска в Москву. Словно не летающий корабль то был, а неведомый зверь, плывущий сквозь чёрные воды всемирия.

А он сидел, прикованный к синему оку, будто древний летописец, вчитывающийся в строки проклятого свитка.

И знал, что где-то там, между образами, прячется оно. То, что не должно было попасть в образ. То, что теперь не давало ему спать.

Случившееся на том крылатом корабле не просто громыхнуло по всем весям и вестям. Гул от той беды докатился до самых кремлёвых стен, да так, что затряслись запертые сундуки с государевыми тайнами. Будто лихой ветер подъюжный, просочилась напасть сквозь все заслоны да караулы, обнажив язву, о коей и шептать-то боялись. Не вражий меч, не огненная стрела, а тихий шёпот меж строк в докладных грамотах оказался страшнее всей вражьей силы.

И пошли трещины по крепким доселе стенам, сверху донизу, будто морозом живую плоть прошило. Воеводы от охраны государевой бледными стали, переглядываются украдкой: мол, коли такое прозевали то, что ждёт впереди?

А дело-то только начало разворачиваться, словно чёрная хоругвь над кремлёвыми башнями.

Семь дней срок, вроде бы, не малый, да только докладывать-то и нечего. Видеси да голоса, что скопились у него в подчинении, выстраивали лишь смутную картину, словно узор на замшелом стекле. А у самого края обрыв, словно ножом срезанный и за ним пустота. Нет, не пустота даже, а нечто. То, что в разум не лезет, в вестник не впишешь, воеводству не доложишь. Словно сама явь дала трещину, и сквозь неё просочилось оно, нездешнее, необъяснимое, от чего мурашки бегут по спине даже у бывалых. А часник-то тикает. Седмица не вечность. И как свещати, когда сам не веришь тому, что видел?

Андреи не спал. Точнее, кемарил урывками на казённой лавке, жёсткой да узкой, словно нарочно сделанной, чтоб чиновники долго в кабинетах не засиживались. Не ел, лишь глушил тоску во чреве крепким, горьким зельем, от коего в животе разливался огонь, а на губах оседала желчь. Но разум его не сдавался, цепко держась за ту самую живую картинку – единую, на коей, верил он, таилась отгадка.

«Как?» да «Кто?» – сии вопросы жгли его нутро без устали, словно раскалённые угли в печи. А за окном ночь глухая, звёзды немые, и только мёртвый свет ока синего дрожит в темноте, будто свеча перед ликом неведомого.

Решетников рванул слуховицы с головы, будто они опалили ему уши огнём. В миг ока сомкнул веки, пытаясь смахнуть с очей свинцовую усталость, резко встряхнул головой, разминая одеревеневшую выть. С кряхтеньем поднялся во весь рост, аж кости захрустели, будто сухие сучья под ногами и тяжко заковылял к оконцу.

Тишина опускалась на град неспешно, будто парчовая пелена по исходе пиршества. Улицы, что ещё вчера звенели конским топотом да людским гомоном, ныне замерли в немом дозоре. Фонариные очи растекали по мостовой златистые лужи, где метались убогие мотыльки, умаявшиеся за день. Воздух, накалённый дневным жаром, отдавал теперь горьковатым духом калёного камня да липовым медвяным благовонием. Многоочитые хоромины погасли, лишь изредка в слепых окошках мелькнет синеватое мерцанье: то ли теремной ящик бдит, то ли нечистый огонь водится. Но град не спит, переводит дух, сбрасывая дëнную скору, готовясь к ночному преображению.

В сердцевине градской жизнь бьется. Под неоновыми жилами вывесок клубятся люди, смех их разбивается о камни, словно глиняные черепки. Густой дух варёного зелья из ночной корчмы борется с горьким дымом, да тяжкими благовониями. Здесь ночь вечно юна, ненасытна, бездонна. Но знал он, что стоит отойти от центра, как улицы теряют голоса, тонут в чёрной тишине, лишь тени гибкие, безгласные скользят вдоль заборов, нарушаючи хрупкий покой.

А над ним небосвод, проткнутый тусклыми звездными иглами, что пробивают молочную пелену градского свечения. Месяц хладный, равнодушный свидетель висит меж кровель, взирая на сей двойной град: где одни кутаются в снах, а другие рвут с себя их оковы.

Андреи взглянул на часник. Наутро первый “ковёр”. Впервые за двадцать зим службы непорочной не ведал он, что молвить.

Порунуть всё, списать на нечистую силу, махнуть десницей. Возгорелось в сердце да угасло, оставив за собой горечь пораженья. Пусть зовут юродивым, бесноватым, буйным в голове, но докладывать-то не о чем, окромя “чуда”, свершившегося на десятиверстной вышине.

И вдруг – тишь.

Не та, что за оконцем висела, а внутренняя, нежданная, будто щёлкнуло что в душе, и вся скорбь растаяла. Усмехнулся он чёрному лику ночи, своему отраженью в стекле, всей сей бесовской потехе да отвернулся.

Шаг. Ещё шаг. Стол. Мерцающий теремной ящик. Тот самый лик – дремотная горница, застывшие в нечеловечьих позах люди, перекособоченное пространство...

Тысячный взор и тысячное: “Чемоу?”

***

Шесть мужей в горнице, воздух же густый, яко смола, от тягости молчания.

Во главе стола Димитрий Аркадия сын Чирков, начальник ОРУ, челюсть его квадратная сжата, яко клещи. Ошуюю Лобанов Юрий Николая сын, десница его постукивает по свитку неровно, яко дятел по сухому древу. Супротив же Ландарь Димитрий Володимира сын от УОТМ, очи его хладные прикованы к светлому образу на стене. Два же мужа от ОАУ, просто “Антон и Николай”, яко тени безликие, скрижали готовы в руках.

На доске светоносной замер образ: аэробус А320, люди, восходящие по дровяному мосту. Последний мирный миг.

– Начинай, Андрее, – глас Чиркова рассекает тишину, яко меч. Все главы обращаются к светлому образу. Решетников же вдыхает глубко, яко готовый нырнути в пучину.

– Рейс 6973, от Н-ска до Москвы. Деяние скверное. – Глаголет твёрдо, яко воин: – Сто четыредесять и шесть душ, пять служителей воздушных. Ныне же все живы и здрави.

Чирков главой кивает: “Доныне всё гладко”. Доска световая оживает. Лики мирные, чаши с питьём в руках служанок воздушных, чада малые, шебуршащиеся на седалищах.

Внезапу – перемена кадра.

Трие мужа восстают единовременно, яко по знамению. Первый хвост запирает, второй нос, третий же посреди застывает, очи его аки два чёрных жала.

– Разбор людей? – Лобанов взором впивается в светлый образ.

Решетников скрижаль переводит:

– Четыренадесять родов, сорок и три души (чад малых осьмь), сто три человека, из них же полпята десятка певцы из училища Н-ска.

– Хор? – бровь Чиркова к челу возносится.

– Так, летели на лицезрение в "Споём же вкупе", что бывает на “Русь-Первая”.

Молчание.

– Продолжай.

Кадр дёргается. Минута четыредесять вторая.

– Начинается нападение.

На доске: четвёртый злодей вползает в образ. Нож у выи служанки воздушной. Уста его шевелятся, глаголет требование кормчим.

В горнице тишь наступает, яко все вкупе дух затаили.

Клинок сверкнул хладным бликом, вонзаясь в девичью выю. Алёна. Имя на дощечке трепещет с подбородком её. Вторая служанка, персты её в двери корчмажной впились, ногти белеют от натуги.

– Громче пусти! – прошипел Антон, словно змей подколодный. И разом грянуло в горнице гласом медным:

– Дверь. Пять минут. Первая она душу отдаст.

Звук, будто гром среди ясного неба, стены сотряс,даже пыль со стропил посыпалась.

Голос капитана аки ледяной штиль:

– Време надобно.

Нож вонзается глубже. Капля крови стекает по хладной стали. Вторая служанка воздушная вскрикнула резко, яко порвана струна. Решетников образ переменил. Людие ещё не разумеют. Жуют хлебы, поправляют покровы.

– Три... два...

Крик из громкоговорителей и три души, две жены и отроковица, вырваны из седалищ своих. Лезвия у яремных впадений.

– Сидети! Молчати!

Страх вспыхнул и угас, яко лучина в сырости. Рыдания, шёпоты молитвенные.

– Пятый быть должен, – речет Антон.

Решетников безмолвно премотку творит. Злодей рукоятью ножа бьет. Хруст костей. Тело падает. Хватает вторую служанку воздушную. В горнице аэровой жена в руках исполина внезапу обмякла. Швырнута меж седалищ. Новая жертва и визг режет утробу корабля.

Взметнулся злодей посреди воздушного судна, железного корабля, что плывёт меж туч, словно алмазный сокол в поднебесье. Высокий. Неторопливый. Шествует, яко сквозь пустоту.

Людие замерли, лики скрыли, свернулись яко ежи. Длань его касается вопящей жены, ласково, яко любовник. Да как свистнет, два перста в уста вложив, звонко, резко, будто сам буревестник в грозу крикнул.

Задрожали оконца округлые, встрепенулись путники, а кормчие в капитанской рубке оглянулись: не молния ли ударила? То не простой свист был, а клич стальной птице, чтоб знала – в её чреве и богатыри летают!

Тишина. На доске световой пятый к оку всевидящему обращается. Усмехается.

– Сучище! – Лобанов десницею по столу ударяет. Образ дёргается.

Пятый шествует по чреву корабля крылатого. Поступь его неправая, зело плавна для человека. От взоров не бежит, их поглощает. Егда длань его касается кричащей жены, та не от страха умолкает, не в забытье впадает. Забывает, о чём вопила. Лобанов писало деревянное до хруста сжимает. Разумеет: не злодеяние сие. Испытание есть, а они – зрители на первом месте. Пятый злодей к людям обращается. Движение его неестественно плавное, яко сонное наваждение.

– Явися! – глас его звучит не яко приказ, но яко призыв к покаянию.

Молчание. Тишь в горнице воздушной тяжкой пеленой ложится. Потом та самая усмешка. Не победная, а ведающая, яко знает он то, чего прочие не ведают. Исчезает за завесою, что отделяет мир людей от чертога кормчих.

Чирков вопрошает, лика не меняя, но персты его мелко дрожат на свитках:

– Познали, кто есть сей?

– Из наших. Бывших, – Решетников глаголет каменным лицом, но в очах тень того, что и назвать страшится. Чирков мекает. Взор его скользит по ликам собравшихся, яко меряет, кто из них в “бывшие” уповать может.

– Гряди, – глас его звучит, яко слова клещами из него рвут.

Образ у двери кормчих. Мужи взорами беседуют, безмолвную речь, им единым ведомую. Лёгкий кивок и вторая служанка безропотно возле подруги ложится.

– Олександр Викторович, аз есмь, Соловьёв, – за дверью глас раздается. Спокоен, яко друг давний. Пока стучит, другая рука пищаль достает, движение, яко в плоть врезанное.

Чирков восстает. Хождение его тяжко, яко под водой ступает. Черпает водицу, а чаша дрожит в длани. Пока влага струится по гортани, разумеет он: “Не просто беда сия. Кончина есть”. Очи мертвеют. Служба скончалась, но тело ритуалы творит ещё. Возвращаясь на место, взирает на светлый образ уже яко странник.

Из чертога кормчего глас:

– По чину доложите...

Соловьёв же усмехается. Речь его совершенна. Каждое слово, каждая почесть, каждый знак, яко приговор устроению, их породившему.

Тишь в горнице густеет, яко дёготь.

Образ замер. Дверь в чертог кормчих приотворена ровно столько, дабы явить чёрную пасть, но ответа не дать.

Решетников оком обвёл собравшихся. Глас его, егда возглаголил, был спокоен чрезмерно, яко у врача, кончину возвещающего:

– Прежде чем грясти далее, предреку. То, что будет, ни единому разумению не подвластно. Ни мирскому, ни служебному, ни даже басенному.

Чирков замер, персты его впились в подручья седалища, яко готовясь к удару. Лобанов вперёд склонился, очи прищурил, неверие с любопытством билось. Антон же с Николаем меж собой взирали, лики их пусты были, яко чистые скрижали. Лишь Ландарь недвижим пребывал. Едва зримый поклон его Решетникову был знамением не согласия токмо, но признания: “Видел. Неможественное, но сущее”.

Андреи Сергеевич взором ему ответил. В сем безмолвном обмене было нечто погребальное, яко оба ведали, что после сего зрелища ничто уже прежним не будет.

– Продолжим ли? – вопросил Решетников, возложив длань на скрижаль клавишную. Чирков медленно главой склонился. Лик его был каменным.

Доска световая ожила. Образ замер на распахнутых вратах чертога кормчих. Соловьёв рухнул, яко подкошенный. Тело его опадало странно, не как лишённого ума, но как тряпичной болванки, чьи узлы разрушены суть.

Борт-технарь, следом вывалившийся, накрыл его собою. Кормчие же в седалищах застыли. Очи сомкнуты, длани на штурвалах яко просто задремали на службе.

Глас усилился, и ныне слышно всякую малость: и треск приборов, как хруст перстов, сжимаемых во тьме, и гул железных птиц ровный, будто корабль воздушный не ведает, что кормчие бездыханны; дыхание второго кормчего лёгкое, яко у младенца; храп первого тяжкий, с хрипотой, яко у старика.

– Они спят? – Чирков изрёк тихо, яко боялся пробудить тех, кто на доске световой.

– Так, – Решетников не моргнул. – И не токмо они.

Перенос образа на горницу воздушную. Злодеи, что ещё миг назад держали ножи у выи пленников, ныне раскиданы по утробе корабля, яко брошенные куклы. Один возлёг на бок, длань всё ещё сжимала рукоять, но персты ослабли.

Муж в чёрных ризах откинулся на спинку, уста полуоткрыты, яко уснул на скучном вече. Девица приникла к плечу соседа, ресницы её трепетали, будто видела добрый сон. Отрок на коленях у материи палец во сне сосал.

И глас... То ли стон, то ли плач… Цеплялся за разум, яко коготь, возникая, когда его уже не ждали, и исчезая в миг, когда его начинали слышать.

– Что есть сие? – Лобанов к Решетникову обратился, но тот лишь главой покачал.

Андреи Сергеевич премотку творил паки и паки, яко ища в сих образах то, что от разума утаилось. Всякий раз, егда Соловьёв ниц падал, в очах его зрился не гнев, но любопытство книжника, яко у испытателя, на диво дивное наткнувшегося.

– Ваши догады? – глас Чиркова, яко нож, тишину рассек.

Решетников от светлого образа оторвался:

– Наваждение, аще...

– Аще?

– Яко версия. Нечто... или паче некто издалеча действовал.

Антон главой резко покивал:

– Издалеча? Како? На крылах бумажных рядом летел? По вещун-трубе гласил? С небес нашёптывал?

– Действие было близким. Кем-то из людей воздушных, – Ландарь в речь вступил, глас его усталостью звучал, яко он сей спор ещё до начала его пережил.

Решетников дух испустил:

– Дальше зреть нечево. Мгла да пестрота. Даже в чёрных скрижалях тишь. Мастера светлых досок всё, что можно, извлекли.

Ландарь главу преклонил:

– Шесть мгновений после “гласа” и конец. Восстановлению не подвластно.

Чирков медленно к Решетникову обратился:

– Что глаголют кормчие?

Андреи Сергеевич свиток взял, персты его по письменам скользнули, на роковых словах задерживаясь. Потом возгласил ровным гласом:

– Показание борт-технаря корабельного Бочарова Дениса Володимировича. Девять зим службы.

Паузу сотворил, очи его по строкам блуждали, яко вновь их читая. Потом глас потише стал, но яснее:

– “Последнее, что помню... сей глас. Яко бы кто ножом по стеклу в самой душе скрежетал. Потом тьма. Очнулся уже на земле. Все живы были. Даже те, кому жить не надлежало”.

Горница в тяжком молчании повисла. Решетников медленно лист перевернул, персты его слегка дрожали, не от страха, но от необъяснимого напряжения, яко каждое слово в свитке нездешней силой было напоено.

– Кормчий Харитонов Олександре Викторович… – продолжил он, – кормчий досточтимый. Глаголет…. – Андреи Сергеевич на миг замер, словно ища, – наиполнейшие.

Чирков не сводил с него очей, персты его в подручья кресла впились. Воздух же густ был от непроговоренного: “Сего не может быти”.

Решетников читать начал гласом ровным, но в речи его нечто было, отчего по коже мураши бежали:

– “Звон от служанок воздушных. Второй кормчий глас громкий включил... Требования злодея. Чин. Пять минут. Мы не успели”.

Молчание.

– “Служанки воздушные пострадали”.

Никто в горнице не дышал.

– “Потом тишь. Вопль оборвался. Соловьёв представился. Всё ведал. Знаки, тайные слова, вопросы. Мы врата отверзли”.

Решетников очи поднял, с Чирковым взором встретился:

– “Прежде чем в тьму впасть, видел я тела. Хитрец рухнул. Второй кормчий вопил, но глас яко сквозь воду доходил. Последняя мысль – самокормчий. Потом... мрак. Очнулся от толчка. Корабль сам себе правил. Второй кормчий спал, главу на длани склонив. Служанки без памяти, но живы. Я в горницу вышел”.

Решетников умолк, дабы все весомость следующего возглашения почуяли.

– “Сперва помысли, что все мертвы, но чадо шевельнулось. Не умерли они. Спали”.

Глас его до шёпота снизошёл:

– “Шёл я меж седалищ, в лики вглядывался. Дышали они. Груди поднимались. Но почему не пробуждались? Почему я един очнулся? Дошёл до хвоста и постиг: аз есмь един, кто сей корабль посадить может, ибо никого пробудить не возмог”.

Решетников свиток затворил.

Стекло оконное лик Чиркова бледный отражало. Град внизу пробуждался: колесницы, люди, жизнь простая. А здесь, в сей горнице, время яко застыло. Решетников за стол сел, персты его бесцельно по хартиям бродили.

Глава 1 (перевод)

Стрелки часов, устало перевалив за полночь, уткнулись в невидимую стену. Глаза, воспалённые от мерцания мониторов, предательски слезились, а наушники, раскалённые до боли, плавили мысли, превращая их в тягучую, мутную массу. Но Решетников Андрей Сергеевич снова и снова перематывал запись – этот проклятый, гипнотический ролик, – кадры с борта пассажирского лайнера, бесстрастно рассекавшего ночь на пути из Н-ска в Москву.

То, что произошло на том рейсе, взорвалось не только в сводках новостей – ударная волна докатилась до кабинетов спецслужб и треснула по швам всей системы. Как вирус проникший в защитный контур, эта история обнажила уязвимость, о которой не смели говорить вслух.

До отчёта оставалась неделя. Семь дней – срок, казалось бы, немалый, но отчитываться было не о чем. Видео и аудиоматериалы, скопившиеся в его распоряжении, выстраивали лишь размытую мозаику событий, обрывающуюся на самом важном моменте. А потом начиналась мистика – та самая, что не укладывалась в рациональные рамки, словно реальность дала трещину и сквозь неё просочилось нечто необъяснимое.

Андрей не спал. Вернее, дремал урывками на казённом диванчике, жёстком и узком, больше похожем на декорацию для визитов начальства, чем на место для отдыха. Не ел – лишь глушил голод крепким, обжигающе-горьким кофе, от которого желудок сводило предвестниками изжоги. Но мозг отказывался сдаваться, яростно цепляясь за ту самую запись — единственную, где, как он верил, пряталась разгадка. “Как?” и “Кто?” – эти вопросы жгли изнутри без передышки.

Решетников резко сдёрнул наушники, будто они вдруг раскалились докрасна. На секунду зажмурился, пытаясь стереть с век тяжёлую пелену усталости, затем встряхнулся, разминая онемевшую шею. С усилием поднялся, потянулся – кости хрустнули в протесте и шагнул к окну.

Тишина опускалась на город медленно, словно тяжёлый бархатный занавес после финального акта. Улицы, ещё недавно звонкие от гула моторов и переплетающихся голосов, теперь застыли в немом ожидании. Фонари расплёскивали по асфальту жидкое золото света, в котором метались уставшие за день мошки. Воздух, насыщенный дневным зноем, остыл, пропитываясь терпким дыханием нагретого асфальта и медовым шёпотом цветущих лип.

Окна многоэтажек погасли и лишь изредка в слепых чёрных квадратах вспыхивало призрачное сияние – синий отсвет телевизора или холодное мерцание монитора, но город не спал. Он переводил дыхание, сбрасывая дневную кожу и готовясь к ночному перерождению.

В центре пульсировала жизнь. Под неоновыми венами вывесок клубились люди, их смех разбивался о брусчатку острыми осколками. Густой запах свежемолотого кофе из круглосуточного кафе спорил с едкой горчинкой табака и тяжёлыми нотами парфюма. Здесь ночь всегда была юной, ненасытной, бездонной, но он знал: шаг за шагом от центра, улицы теряли голоса. Переулки тонули в чёрной воде безмолвия, только тени – гибкие, бесшумные – скользили вдоль заборов, нарушая хрупкий покой.

А над ним небо, прошитое тусклыми иглами звёзд, пробивавшихся сквозь молочную пелену городской засветки. Луна, холодная, безучастная свидетельница, висела меж крыш, созерцая этот двойной город: где одни укутывались в сон, а другие срывали с себя его оковы.

Андрей взглянул на часы. Утром – первый “ковёр”. Впервые за двадцать лет безупречной службы он не знал, что сказать.

Желание бросить всё, списать на необъяснимое, махнуть рукой – вспыхнуло и погасло, оставив после себя горьковатый привкус поражения. Пусть считают чудаком, параноиком, даже сумасшедшим, но кроме “волшебства”, о случившемся на десятикилометровой высоте, докладывать было нечего.

И вдруг – тишина. Не та, что висела за окном, а внутренняя – неожиданная, будто что-то щёлкнуло, и напряжение растворилось. Он улыбнулся чёрному прямоугольнику ночи, собственному отражению, абсурду ситуации и отвернулся.

Шаг. Ещё шаг. Стол. Мерцающий экран. Тот самый кадр – это сонный салон, застывшие в неестественных позах пассажиры, искажённое пространство...

Тысячный взгляд и тысячный раз – почему?

– Спать, – пробормотал он усталому компьютеру, выключил монитор и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Коридор поглотил его бесшумно, будто ночь даже не замечала, что он вообще был здесь.

***

Шесть человек в помещении. Воздух казался густым от напряжения. Во главе стола – Дмитрий Аркадьевич Чирков, начальник ОРУ, его квадратная челюсть была плотно сжата. Слева – зам Лобанов Юрий Николаевич, пальцы нервно барабанят по папке. Напротив – Ландарь Дмитрий Владимирович из УОТМ. Его холодные глаза неотрывно следят за экраном. Двое из ОАУ – просто “Антон и Николай” – безликие тени с блокнотами наготове.

На плазме застывший кадр: аэробус А320, пассажиры, поднимающиеся по трапу. Последний мирный момент.

– Начинай, Андрей, – голос Чиркова режет тишину. Все головы поворачиваются к экрану.

Решетников делает глубокий вдох, как перед прыжком в бездну.

– Рейс 6973, Н-ск – Москва. Террористический акт.

Говорит по-военному чëтко:

– Сто сорок шесть пассажиров, пять членов экипажа. На данный момент состояние всех удовлетворительное.

Чирков кивает: “Продолжайте”. Экран оживает: застывшие в предвкушении отпусков лица, мерцающие в руках стюардесс стаканы, дети, беспокойно ёрзающие в креслах.

Резкая смена кадра. Трое мужчин встают синхронно, как по-невидимому сигналу. Первый перекрывает хвост салона, второй занимает позицию у кабины пилотов, третий застывает в проходе. Его глаза, два чёрных прицела, методично сканируют ряды пассажиров.

– Анализ пассажиров? – Лобанов впивается взглядом в экран. Решетников щёлкает презентацией:

– Четырнадцать семей, сорок три человека, включая восемь детей. Сто три человека, из которых пятьдесят – студенты вокального колледжа Н-ска.

– Хор? – бровь Чиркова ползёт вверх.

– Да. Летели на съёмки передачи “Ну-ка, все вместе хором” на “России-1”.

Пауза.

– Дальше.

Кадр дёргается. Сорок вторая минута.

– Начинается атака.

На экране: четвёртый террорист появляется в кадре. Лезвие прижато к горлу стюардессы. Его губы шевелятся – требование к пилотам. Воздух в кабинете застывает, будто все одновременно перестали дышать. Клинок блеснул. Сталь впивается в шею бортпроводницы Алёны. Бейдж дрожит вместе с её подбородком. Вторая стюардесса – её пальцы впиваются в дверь кабины, ногти белеют от напряжения.

– Увеличь громкость, – шипит Антон. Звук взрывается в помещении:

– Дверь. Пять минут. Или первая умрёт она.

Голос капитана – ледяная гладь:

– Нужно время.

Лезвие вжимается глубже. Капля крови сползает по стали. Вторая проводница вскрикивает – резко, отрывисто.

Решетников переключает камеру. Пассажиры ещё не понимают. Жуют бутерброды. Поправляют пледы. Один ребёнок смеётся, тыча пальцем в иллюминатор.

– Три... два…

Крик из динамиков и трое (две женщины и девочка-подросток) буквально вырываются из кресел. Лезвия прижимаются к пульсирующим яремным венам.

– Сидеть! Молчать!

Паника вспыхивает и гаснет, как спичка в сыром подвале. Рыдания. Шёпот молитв, сливающихся в монотонный гул.

– Должен быть пятый, – бросает Антон, его пальцы непроизвольно сжимают ручку. Решетников молча перематывает запись. На экране террорист бьёт рукояткой ножа. Хруст. Тело падает как мешок. Он хватает вторую бортпроводницу. В салоне женщина в руках верзилы внезапно обмякла. Её швыряют между сиденьями. Новый визг режет воздух.

И тут он. Пятый. Высокий. Медленный. Движется сквозь салон, будто сквозь вакуум. Пассажиры замирают, прячут лица, сворачиваются калачиками. Его рука касается орущей женщины ласково, почти любовно. Затем свистнул, зажав два пальца в зубах, пронзительно и резко, точно крик буревестника в шторм. Стекла иллюминаторов задрожали, пассажиры встрепенулись, а пилоты в кабине оглянулись – не гром ли грянул? И тишина. На экране пятый поворачивается к камере. Улыбается.

– Сука! – Лобанов бьёт кулаком по столу. Кадр дёргается.

Пятый идёт по салону. Его шаги нечеловечески плавные. Он не избегает взглядов, он их поглощает, впитывает, делает своими. Когда его пальцы касаются орущей женщины, она не замолкает от страха. Она просто... перестаёт.

Лобанов сжимает ручку до крови. Теперь и он понимает: это не теракт. Это демонстрация, а люди – подопытные кролики в первом ряду амфитеатра.

Пятый поворачивается к пассажирам. Его движение словно жидкая ртуть.

– Покажись! – его голос звучит как исповедь перед расстрелом.

Пауза. Тишина становится физически осязаемой. Затем та самая улыбка. Не торжествующая, но соучастника. Он исчезает за занавесом, оставляя после себя ощущение, будто все присутствующие стали участниками чего-то невыразимо чудовищного.

Чирков задаёт вопрос, не меняя выражения лица, но его указательный палец слегка подрагивает на обложке папки:

– Установили личность?

– Наш. Бывший, – Решетников произносит это с каменным лицом, но в глазах – тень чего-то, что даже он боится назвать по имени.

Чирков делает паузу. Его взгляд скользит по лицам, будто вычисляя, кто следующий пополнит список “бывших”.

– Продолжайте, – его голос звучит так, будто это слово вырывают из него раскалёнными щипцами.

Камера у кабины пилотов. Мужчины обмениваются взглядами – безмолвный диалог посвящённых. Едва заметный кивок и вторая стюардесса беззвучно опускается рядом с коллегой.

– Александр Викторович, это я, Соловьёв. – Голос за дверью спокоен, почти приветлив. Пока пальцы стучат по металлу, его свободная рука извлекает пистолет – движение, отточенное до бессознательности.

Чирков поднимается. Движения замедленные, словно он пробивается сквозь плотную среду. Наливает воду – стакан дрожит, выписывая мелкие круги. Пока жидкость стекает по горлу, приходит понимание: это не просто ЧП. Это финал. Взгляд стекленеет. Карьера окончена, но тело продолжает ритуалы. Возвращаясь к столу, он смотрит на экран взглядом стороннего наблюдателя.

Из кабины раздаётся:

– Доложите по форме.

Соловьёв усмехается. Его доклад безупречен. Каждое звание, каждый код звучат как обвинительный приговор системе, их породившей.

Тишина в кабинете сгущается, превращаясь в тяжёлую, липкую массу.

Экран замер. Дверь кабины пилотов приоткрыта ровно настолько, чтобы обнажить чёрную щель, но скрыть истину. Решетников медленно обвёл взглядом присутствующих. Его голос прозвучал с ледяным спокойствием патологоанатома, констатирующего смерть:

– Прежде чем продолжить, должен предупредить. То, что вы увидите, не поддаëтся никаким объяснениям. Ни логическим, ни оперативным, ни даже фантастическим.

Чирков замер. Пальцы впились в подлокотники, будто готовясь к авиакатастрофе. Лобанов наклонился вперед – недоверие в его глазах боролось с профессиональным интересом. Антон и Николай переглянулись, их лица были чисты, как незаполненные бланки протоколов. Лишь Ландарь оставался неподвижным. Его едва заметный кивок говорил: “Видел. Не верю. Но факт”.

Молчаливый взгляд Решетникова в ответ напоминал прощальное рукопожатие на похоронах. Оба знали – после этой записи прежней жизни не будет.

– Продолжаем? – Решетников положил руку на пробел. Чирков кивнул, его лицо превратилось в каменную маску.

Экран ожил. Кадр застыл на распахнутой двери кабины. Соловьёв рухнул как марионетка с обрезанными нитями. Борт-инженер, вывалившийся следом, накрыл его телом. Пилоты застыли в креслах – глаза закрыты, руки на штурвалах, словно уснули на вахте.

Звук усилился, обнажая жуткие детали: треск приборов, похожий на хруст пальцев в кулаке; ровный гул двигателей, будто самолёт не заметил катастрофы; поверхностное дыхание второго пилота, как у младенца; хриплый храп командира, словно ему снился кошмар.

– Они... спят? – Чирков прошептал, боясь разбудить людей на экране.

– Да, – Решетников не моргнул. – И не только они.

Камера переключается на салон.

Террористы, ещё минуту назад державшие ножи у горл, теперь лежали в проходах, как сломанные куклы. Один всё ещё сжимал рукоять, но его пальцы были расслаблены.

Пассажиры погрузились в сон: бизнесмен откинулся, приоткрыв рот, будто заснул на скучном совещании; девушка прижалась к соседу, её ресницы трепетали от сновидений; ребёнок посасывал палец, уютно устроившись на руках матери.

И этот звук... Не то стон, не то плач. Он цеплялся за сознание, появляясь, когда его уже не ждали, и исчезая в момент, когда его почти распознали.

– Что это?! – Лобанов резко повернулся к Решетникову, но тот лишь отрицательно покачал головой, его глаза отражали ту же непостижимую загадку, что и на экране.

Андрей Сергеевич вновь и вновь перематывал запись, будто пытался поймать в этих кадрах то, что не поддавалось логике. Каждый раз, когда Соловьёв падал, в его глазах читался не страх, а почти клинический интерес – словно учёный, столкнувшийся с невозможным явлением.

– Ваши версии, – Чирков рубанул тишину.

Решетников оторвался от мерцающего экрана:

– Возможно, гипноз.

– Возможно? – голос начальника стал опасным.

– Как рабочая гипотеза. Что-то... точнее, кто-то воздействовал дистанционно.

Антон резко вскинул голову, сжав ручку так, что пластмасса треснула:

– Дистанционно? Это как? На ракете летел параллельным курсом? По спутниковой связи гипнотизировал?

– Воздействие было точечным. От кого-то в салоне, – вступил Ландарь. Его усталый тон говорил, что этот спор он уже проиграл заранее. Решетников закрыл глаза:

– Дальше – технические помехи. Чёрно-белый шум. Даже чёрные ящики молчат. Наши специалисты выжали максимум.

Ландарь кивнул:

– Шесть секунд после “того звука”. Потом – ничего. Материал не восстановить.

Чирков медленно повернулся к Решетникову:

– Показания выживших?

Андрей Сергеевич открыл папку. Пальцы скользили по тексту, задерживаясь на ключевых местах. Когда он заговорил, голос звучал монотонно как диктофон:

– Протокол допроса борт-инженера Бочарова Дениса Владимировича. Стаж девять лет.

Пауза. Глаза пробежали по строчкам, будто проверяя подлинность слов. Затем голос стал тише, но каждое слово обрело стальную чёткость:

– “Последнее, что помню... этот звук. Как будто кто-то провёл лезвием по стеклу прямо у меня в голове. Потом – провал. Очнулся уже на земле. Все были живы. Даже те, кто по всем законам должен был умереть”.

Кабинет погрузился в тяжёлую, почти осязаемую тишину. Решетников медленно перевернул страницу, его пальцы едва заметно дрожали, но не от страха, а от странного напряжения, будто каждое слово в показаниях пилотов несло в себе необъяснимый заряд.

– Капитан Харитонов Александр Викторович, – продолжил он, – Заслуженный пилот России. Его показания... – Андрей Сергеевич сделал едва заметную паузу, – наиболее полные.

Чирков не сводил с него глаз, пальцы впились в подлокотники до побеления костяшек. В воздухе висело невысказанное: “Этого не может быть. Этого просто не может быть”.

Решетников начал читать ровным, почти механическим голосом, но в его интонации было что-то, отчего по коже бежали мурашки:

– “Раздался звонок от стюардесс. Борт-инженер включил громкую связь... Требования террориста. Стандартный протокол. Пять минут. Мы не успели”.

Пауза повисла как нож на тонкой нити.

– “Бортпроводницы пострадали”.

Воздух в кабинете застыл.

– “Потом – тишина. Крик оборвался на полуслове. Соловьёв представился. Он знал всё – коды, пароли, контрольные вопросы. Мы открыли дверь”.

Решетников поднял глаза, встретившись взглядом с Чирковым:

– “Прежде чем потерять сознание, я увидел: борт-инженер рухнул как подкошенный. Второй пилот кричал, но звук будто шёл сквозь толщу воды. Последняя мысль – автопилот. Потом... пустота. Очнулся от толчка как при посадке. Лайнер шёл на автопилоте. Второй пилот спал, подперев голову рукой. Борт-инженер и стюардессы без сознания, но живы. Я вышел в салон”.

Решетников сделал паузу, давая всем прочувствовать гнетущую нереальность происходящего.

– “Сначала подумал, что все мертвы. Но ребёнок пошевелился во сне. Они не умерли. Они спали”.

Его голос стал тише шёпота:

– “Я шёл между рядов, вглядывался в лица. Груди поднимались в ровном ритме. Но почему они не просыпались? Почему очнулся только я? Дойдя до хвоста, понял: я – единственный, кто может посадить этот самолёт. Разбудить никого не удалось”.

Решетников закрыл папку с тихим стуком. В оконном стекле отражалось побелевшее лицо Чиркова.

Город внизу оживал – машины, люди, обыденная суета. А здесь, в герметичном кабинете, время словно остановилось. Решетников опустился в кресло, его пальцы бесцельно перебирали бумаги, будто ища в них то, чего там заведомо не было.

Глава 2

Андреи очи отверз и с изумлением познал, что душа его свежа, хотя сну предавался менее трёх страж. Возвратившись с вече вконец изможденным, даже омовения не совершил, лишь ризы сбросил, где пришлось, и пал на ложе неубранное.

Бывшая супруга его, узрев сей беспорядок, гневом бы воспылала: чрево горницы, усеянное портянами, сорочку смятую на полу, шаровары, небрежно на спинку седалища перекинутые. Но ныне его сие не печалило. В сон провалился, едва глава коснулась изголовья.

Пробудился с нежданной бодростью, с чувством, будто сила новая в жилах струится, жаждущая исхода. Тело, крепкое от ратных упражнений (хоть и не столь ревностных ныне), само движения требовало.

Пять лет жизни безбрачной научили его: порою достаточно единого взора, дабы ночь буйную себе обеспечить. Жен-перерожденок в судьбе его почти не водилось, и его сие вполне устраивало. Плотское утешение главным не бывало, служба верно ограждала от дум о любви и привязях. “Ведомо, бывало”, – мысленно усмехался он, когда тоска одиночества накатывала.

Резко с ложа восстав, потянулся, понюхал пот свой и направился к омовению. Пора начинать день новый, полный тайн и испытаний.

Андреи железного коня пробудил и, пока тот согревался, перст начертал цифирья Вайлера Олександра Валерьева сын того, кто також летел на роковом корабле воздушном и чьи речи достойны были пристального внимания. Глас книжника раздался после четвёртого зова.

– Олександр Валерьевич? Решетников глаголет. Ныне сойтись можем? – уста сжал, пока муж учёный что-то бормотал в вещун-трубу. – Так, в храме наук вашем. Около полудня... Благодарствую.

Колесницу направил на торжище главное. Сей храм учения знаем был ему, дважды соседское чадо опаздующее подвозил. Пока стоял под световым стражем, цифирь больничное набрал, где пребывали ещё кормчий второй и дева из хора певческого. Глас громкий включив, в ряд левый перешел. После обычных словопрений с лекарем страждущих, вопросы свои изрёк:

– Как Бочаровым зовомый, ныне? - вопросил. – Ясти хощет? Добро. А дева хоровая, кою вчера в обитель ушных и гортанных недугов препроводили?.. Уже отпущена? Дивно.

Вещун-трубу отринул, на доску переднюю коня железного положил. И борт-технарь, и дева горлогласая, голос потерявшая, ныне свидетельствовать могли, но первым надлежало беседовать с Вайлером, тем же кораблем летевшим. Речи его могли свет пролить на тьму неведомую. Книжник премудрости естественной, слухом не богатый, являлся свидетелем самым разумным из всех летевших. Андреи Лексуса, коня железного, погонял. День длинен предстоял, а ответы обрести надлежало срочно.

***

Решетников из чертогов начальственных изыде, воздух градский в перси вобрав. До беседы с учителем час единый оставался, и возжелал он раствориться в людском море, дать мыслям улечься под мерный топот каблуков по камню брусчатому.

Шёл неспешно, но с той особой твёрдостью, что заставляет толпу сама собой расступаться. Людие обтекали его, яко вода камень, не толкая, не задевая. Се был дар особый, шествовать сквозь градскую суету, сохраняя ритм свой.

Думы текли плавно, с толпой сливаясь. В отличие от прочих служивых, коим для размышлений тишь да уединение потребны, Решетников, напротив, от сего людского моря силой наполнялся. Всякое чувство, мелькавшее на ликах встречных, радость, усталость, гнев в раздумья его вплеталось.

Вспомнилось, как супруга бывшая в последние месяцы брака “вампиром душевным” его величала. “Соки из меня вытягиваешь!” – вопила тогда. Но прежде-то все иным было... Или ему лишь так мнилось? Может, вправду не замечал, как мало-помалу в того превращался, кого ныне на расстоянии держать приходится?

Андреи бессознательно исправил повой на выи, горечь воспоминаний сглатывая.

Впереди мелькнул знакомый облик храма учения. Пора было из моря людского к делам явным возвращаться.

Внезапно глас вещун-трубы воспоминания пресёк. Андреи взирал, как доска световая мерцает под любимую песнь весеннюю “Времена годовые” Вивальдиева.

“Вайлер? Беда какая…” – мелькнуло в уме. С неохотой прервав песнь любимую, кою бывшая супруга “чудачеством” именовала (ибо не могла постичь, как можно слушать напев един сотню раз), глас принял.

– Благодать днесь вновь, Олександр Валерьевич! – возгласил Андреи в вещун-трубу, внезапу вспомнив о глухоте собеседника.

В ответ глас тонкий, яко в сказаниях для малых чад:

– И что вопиши, яко на пожаре?

Решетников замер, стыд багрянцем по лицу разлился, потом рассмеялся:

– Виноват, шумно окрест... – солгал, озирая пустынный сад.

Вайлер добродушно захохотал:

– Да я привычен! Ничево. Вот только сойтись ныне не возмогу. Беда с отроком приключилась. К вечеру, часом к трём-четырём?

– Буди по-вашему, – легко согласился Андреи, в уме планы перестраивая. Спрятав вещун-трубу, свиток с писаниями извлек: “Коли время есть, успею с девой хоровой побеседовать”.

И вот уже через полчаса сидел он в палатах певческих музыкальной обители, слушая, как пять десятков гласов воедино сливаются, яко струны гусельные в руках мастера.

Ольга Олександрова дщерь Свазырёва, глава хоровой дружины, главой кивнула, видит, мол, но жди. Решетников к стене прильнул и замер. И вот уже через миг не ведал, где кончается дыхание его и начинается дыхание хора.

Звук перестал быть просто движением воздуха, стал плотным, почти зримым. Обнимал как паренье бани, проникал в каждую плоть, заставляя сердце биться в лад с сим великим живым существом. А когда гласы сливались воедино, чудилось вот-вот отверзнутся врата в мир иной. Все вокруг исчезало, оставался лишь сей миг вне времени, вне места.

Мураши по телу бежали, дух в персях спирался, а в сердце разливалось чувство неведомое: то ли радость, то ли трепет, то ли тоска по тому, чего никогда не ведал, но в веках без вести искал.

Слушал бы и слушал, но раздалась команда и хор выдохнул, все рассыпались как горох. Выдохнул и Андреи, медленно в себя приходя после дивного хорового действа.

Подошла Ольга Олександрова дщерь, очи её светились.

– Мир дому сему, – улыбнулась хоровая воевода. – Заутра на беседе запись, детушки все на нервах. Только оправились от того кошмара, как снова тревога. – Нервно рассмеявшись, спросила: – Чем послужить могу?

– Вчера отпустили вашу певунью, беседовать с ней надобно.

– Ах да, Аллушка голос чуть не потеряла, – защебетала Ольга Олександровна, очами по сторонам бегая, – а я уж было сердце схватила, ведь она у нас среди первых голосов.

Махнула рукой мимо идущей девице:

– Верочка, светик, сыщи-ка Ностёву, скажи нужна без промедления.

– Сию минуту, Ольга Олександровна, – кивнула та и скрылась в коридорной глуби.

Решетников паузой воспользовался:

– Как вам удаётся сонмом стольким управлять? Особливо после пережитого...

– Ох, – хитро прищурилась хорова воевода, – по старинке: грозой да милостью! Хотя, правду сказать, – голос её теплее стал, – всех люблю, несмотря на проказы. Талантливы ведь все, бесенята!

Звонкий смех её, Андрея к улыбке расположил. В сей миг в дверном проёме высокая дева черноволосая явилась.

– А вот и наша Аллочка! – воскликнула Ольга Олександровна. – Голубка, к тебе человек.

Шаг назад отступила, давая понять, что беседе их мешать не будет, но напоследок предупредила:

– Только помяните – через десять минут хор вновь соберётся.

Девица приблизилась к нему лёгкой поступью. Решетников невольно взор задержал. Статная, высокая, черты лица правильные, волосы каштановые густые, хвостом собранные. “Красотою лепа, червлёна губами, бровьми союзна”, – мелькнуло в мыслях. Почувствовал, как по хребту капли пота покатились, и смущенно покашлял.

– Где бы побеседовать нам удобно было? – с малой запинкой вопросил Андреи, тон деловой сохраняя.

Девица легким румянцем вспыхнула и молвила:

– Внизу место сладкопитное уютное есть. Может, тамо?

– Дивно, – поспешно согласился Решетников.

– Только, молю, ненадолго. Нам ещё петь надобно.

– Так, конечно, – кивнул Андреи. — Вопросов немного, формальных.

Коридором к лестнице направились. Девица на полшага впереди, он следом. Тишина меж ними странным напряжением наполнилась.

– Алка! – внезапу из конца коридора голос звонкий раздался. – Ностёва, куда путь держишь?!

Девица, не останавливаясь, обернулась и, рукой взмахнув яко крылом, возгласила:

– На малое время!

“Голосок-то какой”, – мысленно отметил Решетников, с трудом связывая сей чистый, хрустальный тембр с былью о сорванном голосе.

Питийница чревная пустая встретила их звоном фарфоровым. Андреи жестом к столу пригласил, заметив любопытный взгляд служанки за стойкой.

– Чаю, кофию? – спросил он, ризу снимая.

– Благодарствую, воды тёплой лишь, – ответила Алла, руки на столе сложив. Движения её удивительно плавные были, яко подчинялись ритму незримому.

– Эспрессо, два куска сахара и воду теплу, – отчеканил Андреи, бумаги доставая.

Когда же взор поднял внезапу в очах её серых утонул, глубоких, с отливом серебристым. Время аки замедлилось. В груди чувство странное возникло, будто кто все тревоги вынул, оставив лишь тишину детскую. Алла первая взор отвела, главу слегка склонив. Углы уст её дрогнули в полуулыбке.

– О полёте том беседовать желаете? – глас её, тихий, но ясный, будто в самой душе звучал. Андреи ощутил, как кофий горячий уста опаляет, но сея нетяжа мысли собрать помогла. Алла же тем временем воду испила, персты её хрустальный ковш бережно объемлюще. Дивно, как простое сие действо обрядом изящным казалось.

– Так, – начал он, слова обретая. – Решетников Андреи Сергеевич есмь.

Девица внезапу рассмеялась, и смех её кафе теплом наполнил:

– Ведаю, как вас звать. Все девицы третий день о вас едином говорят.

Очи её лукаво сверкнули.

– Что познать желаете, Андреи Сергеевич?

Он невольно улыбнулся, но к делу скоро возвратился:

– Скажите, как было.

– Думаю, моё слово от иных не разнится... – Ностёва главу склонила, взор за прядью скрыв. Решетников ближе приник, чашу отодвигая:

– Но всё ж...

В сей миг узрел он, как лик её изменился. Очи, взор сосредоточеннее стали, и когда вновь заговорила, глас иным зазвучал мудрее, вещательно. Андреи видел, как Алла вновь воду пьёт, персты её слегка дрожат, ковш сжимая.

– Мне, яко обычно, не повезло, – усмехнулась она, но в очах досада мелькнула. – Место в хвосте досталось, у клади. Не беда, мы и в худших условиях бывали.

На миг задумалась, яко образы в памяти перебирая.

– Слуховицы в уши вложила и на округу внимания не обращала.

Решетников записывал, изредка взор поднимая.

– Кто рядом сидел?

– Жена пятидесяти лет. Нервическая. – Алла брови слегка свела. – Летать, мнится, боялась.

Андреи внезапу вопросил:

– А вы?

Девица замерла, потом уста её в улыбке дрогнули.

– Нет, я люблю... в высь возноситься.

Шёпот её был тих, словно шелест листьев в ночи, и слова едва долетели до слуха его. Ланиты Аллы вспыхнули румянцем смутным, будто перед исповедью наклонилась она, а в груди Решетникова что-то дрогнуло – не дело служебное, а иное, сокровенное, но тут же сжал он сердце в кулак, отогнав слабость.

Алла поднесла к устам кубок водный, испила мало.

– Было все спокойно… – начала она, и голос её дрожал, как тростинка на ветру, – доколе не услышала я сквозь песни глас страшный… Женский.

Персты её сжали край стола, белыми став.

– Сорвала я слуховницы, и вижу: возле седалищ наших стоит муж, высокий, как дуб, и держит соседку мою, а к горлу её нож приставлен, как к жертве перед закланием.

Андреи узрел, как зеницы её расширились, будто вновь пред нею разверзлась бездна.

– И поднялся тогда крик великий. Жены рыдали, чада малые вопили. Подруги мои… А я… – голос её пресекся, – кричала, наверное, пуще всех. Такого ужаса не ведала отроду.

Решетников молвил без слов, кивнув, дабы продолжала. В скрижалях его все сие уже было начертано, но знал он, что душе её надлежало излить скорбь сию.

– А потом… – глас Аллы внезапно окреп, стал мерен, как шаг палача, – минуты через три, а может, десять… явился иной муж. Тот, что сидел посреди салона, будто страж.

Она подняла очи на Андрея, и в них вспыхнул огонь воспоминаний.

– И свистнул он. Один раз. Резко, как клинок по камню. И… все умолкли.

В кафе воцарилась тишина мёртвая. Даже шум градский за окном затих, будто сама земля затаила дыхание.

– Было так тихо… – прошептала Алла, – будто мир опустел.

Она вздрогнула, словно очнувшись от наваждения. Персты её впились в кубок, но вода в нём не дрожала, аки застыла, как и сама дева в тот миг.

– “Явись!” – возгласил он. – Громко, яко гром среди ясного неба. Не просьба то была, а повеление.

Писало в руке Андрея замерло.

– А потом… – Алла медленно подняла взор, и в очах её светилось что-то нездешнее, – улыбнулся он. Не как человек, а как солнце над полем брани. И скрылся за завесою, где пилоты бдели. А я… вдруг изнемогла…

Провела ладонью по челу, будто смахивая паутину забытья.

– Очнулась я лишь от толчка, когда кола коснулись земли.

Внезапно кубок в руках её сжался так, что пальцы побелели, но через миг разжались, оставив следы влажные.

– Люди начали приходить в себя, но никто не ведал, что было. В салоне царил хаос. Одни плакали, другие смеялись, иные сидели, будто мёртвые.

Взгляд её упал на Решетникова, и было в нём нечто странное, не страх, а недоумение, как у ребёнка, узревшего чудо.

– Лишь когда стальная птица встала на место, и увидели мы в оконцах огни, началось ликование. Обнимались люди, целовались, смеялись сквозь слёзы. Радовались жизни.

Брови её сдвинулись, когда продолжила:

– Но самое дивное… никто не вспомнил о мучителях. Будто их и не было. Женщина, что под ножом была, жива и невредима. А тот муж… высокий, с ножом… – она запнулась, – исчез. Как и четверо других.

Решетников почувствовал, как по спине его прополз холод, будто тень незримого коснулась. В записях его уже были сии слова, но всякий раз, слыша “исчез”, казалось ему сама ткань мира трещит по швам.

– Уверена ли ты, что не смешались они с толпой? – спросил он по привычке, зная ответ.

Алла покачала головой, и голос её стал твёрд как камень:

– Андреи Сергеевич, сидела я в последнем ряду. Позади стена. Куда бежать ему? В окно прыгнуть? – Горькая усмешка скользнула по устам её. – Пятеро их было. Пятеро мужей крепких. И все… будто дымом развеялись.

– Камо делись они, по твоему разумению? – спросил Решетников, хоть в глубине души ведал ответ.

– Не ведаю, – Алла плечами повела, будто сбрасывая с них тяжесть незримую. – Полинка и вовсе глаголет, будто их и не было. Мол, эксперимент над нами ставили – морок ли, наваждение ли... Слыхали вы такое? Видать, “Сверхъестественного” досыта насмотрелась.

Смех её прозвенел, как колокольчик в пустом поле. Андреи усмехнулся в ответ, а сам подумал: “Коли Полина сия “Сверхъестественное” любит, то Ландарю, нашему книжнику да “Иксовым скрижалям” поклоняющемуся, прямая дорога к ней. Сошлись бы – парочка мечтателей”.

Алла задумалась, персты её заскользили по запотевшему кубку, оставляя следы, будто письмена неведомые.

– А может... – вдруг замерла она, – может, и вправду не живыми были? Как в том сказе про призраков светящихся...

Андреи с шумом затворил писанину свою и вздохнул, как актёр на подмостках:

– Выходит, в деле моём ныне две правды: Ландарь глаголет про гостей из иных миров, а Полина твоя про морок. Чисто как в тех теремных баснях.

Рассмеялись оба, и на миг тяжкий дух беседы рассеялся, но когда смех утих, в очах Аллы вновь затеплилась та самая тревога, что прячется во тьме меж деревьями.

– Андреи Сергеевич... – вдруг строго молвила она, – а вы во что веруете?

Решетников окаменел. Простой сей вопрос ударил его, как обухом. Выдавил лишь:

– Верую я в то, что очами вижу. А очам моим пока ничего не явлено.

Но даже сам себе не смел признаться, что третью ночь подряд пробуждается в поту ледяном, ибо во сне вновь слышит тот самый свист, что раздался тогда в салоне...

– А свист сей... – настойчиво повторил он, не отрывая взора от её лица.

Алла допила воду, поставив кубок со стуком, будто печатью ставя точку.

– Подруги мои сказывали про звук дивный, но я не вняла ему. – Плечами повела. – Слуховицы, ведаешь ли. “Оду к радости” Бетховенову надлежит слушать во всю мощь. – В голосе её заплясали искорки насмешки. – Иные вопросы имеются, Андреи Сергеевич?

Он отодвинулся, достал из-за пазухи кошель кожаный и возложил на стол монеты.

– Нет, доволен. Помогли вы мне знатно.

Когда поднялись оба, меж ними повисла тишина, словно перед грозой.

– Честь имел познакомиться, – официально изрёк Решетников. – Слова ваши многое прояснили.

Алла улыбнулась, будто солнце из-за туч, и руку протянула:

– Всегда рада послужить правде.

Рукопожатие их затянулось сверх меры, и в тот миг Андреи ощутил нечто необъяснимое. Персты его обняли её тонкие, почти воздушные пальцы и вдруг весь мир перестал быть. Не просто прикосновение было то, а словно сама вечность коснулась их на миг. Очи её, серые да глубокие, как омуты лесные, отражали всю душу его. И было в них спокойствие странное, что перешло и в него. В тот миг почувствовал он себя блаженным, как никогда за все дни свои земные, но когда рука её выскользнула из его длани, на плечи обрушилась тяжесть, будто сбросили на него плащ царский. Едва не пошатнулся.

– Всё ли ладно, Андреи Сергеевич? – голос её, чистый, как родниковая струя, вернул его в мир яви.

Он встряхнулся, будто очнувшись:

– Так... так, всё в порядке.

– Тогда побегу. Ждут меня, поди. – Улыбнулась она, уже поворачиваясь к выходу.

– Да, конечно, – откликнулся он и, когда она уже отходила, вдруг крикнул вдогонку: – Победы на состязании!

Алла обернулась, руки её взметнулись вверх, будто крылья птицы:

– Благодарствую!

Глава 2 (перевод)

Андрей открыл глаза и с удивлением осознал непривычную бодрость, хотя спал меньше трёх часов. Вчера, вернувшись с совещания выжатым как лимон, он даже не принял душ – просто сбросил одежду где попало и рухнул на неубранную постель.

Бывшая жена пришла бы в ярость от такого беспорядка: носки посреди комнаты, смятая рубашка на полу, брюки, небрежно переброшенные через кресло. Но сейчас его это не волновало. Он провалился в сон, едва голова коснулась подушки.

Проснулся с неожиданным приливом сил. Тело, сохранившее форму благодаря регулярным (хотя уже не фанатичным) тренировкам, требовало движения. Пять лет холостяцкой жизни научили его, что иногда достаточно одного взгляда, чтобы обеспечить себе приятный вечер. Но работа надежно защищала от мыслей о серьёзных отношениях. “Знаем, плавали”, – мысленно усмехался он, когда временами накатывала тоска.

Резко поднявшись, он потянулся, принюхался к собственному запаху и направился в душ. Пора было начинать новый день расследования.

Заведя двигатель машины, Андрей набрал номер Вайлера Александра Валерьевича – одного из пассажиров того злополучного рейса, чьи показания показались ему наиболее вменяемыми. Трубку взяли после четвёртого гудка.

– Александр Валерьевич? Решетников. Можем встретиться сегодня? – Он прикусил губу, пока учитель физики что-то бормотал в трубке. – Да, в вашей школе. Около часа. Договорились.

Свернув на проспект, он вспомнил, что знает эту школу – пару раз подвозил соседскую девочку, вечно опаздывающую на уроки. На светофоре набрал номер больницы, где должны были находиться второй пилот и одна из хористок. Переключив телефон на громкую связь, он параллельно перестроился в левый ряд.

После формальностей с дежурным врачом получил ответы:

– Как Бочаров? Аппетит хороший? Отлично. А та студентка из хора, которую перевели в лор-отделение? Уже выписана? Хорошо.

Отключив телефон, он положил его на панель. И борт-инженер, и сорвавшая голос хористка теперь могли дать показания, но сначала встреча с Вайлером. Учитель физики с проблемами слуха казался ему самым адекватным свидетелем из всех пассажиров. Андрей прибавил газ. Впереди был долгий день, а ответы нужно было найти как можно скорее.

***

Решетников вышел из здания управления, втянув носом плотный городской воздух. До встречи с учителем оставался час – достаточно, чтобы раствориться в людском потоке, позволив мыслям улечься под мерный стук каблуков по брусчатке. Он шëл неторопливо, но с той необъяснимой уверенностью, что заставляла толпу автоматически расступаться. Прохожие обтекали его, как вода гладкий валун – не толкаясь, не задевая плечами. Это был особый дар – двигаться сквозь городскую суету, сохраняя собственный ритм.

Мысли текли плавно, синхронизируясь с пульсом мегаполиса. В отличие от коллег, которым для работы требовалась тишина кабинета, Решетников подпитывался этой людской энергией. Каждая эмоция на лицах прохожих – радость, усталость, раздражение – становилась частью его размышлений.

Вспомнилось, как бывшая, в последние месяцы их брака, обзывала его “энергетическим вампиром”. “Ты высасываешь из меня все соки!” – кричала она тогда. Но раньше ведь все было иначе... Или это только ему так казалось? Может, он действительно не замечал, как постепенно превращался в того, кого теперь приходилось держать на расстоянии?

Андрей машинально поправил галстук, сглатывая горький привкус воспоминаний.

Впереди показалось знакомое здание школы. Пора было возвращаться из этого людского потока к конкретным фактам. Звонок телефона резко оборвал тягостные воспоминания. Андрей наблюдал, как экран смартфона мигает под любимую весеннюю мелодию “Времён года” Вивальди.

“Вайлер? Что-то случилось…” – мелькнуло в голове. С неохотой прервав музыкальное удовольствие, которое бывшая называла “странной манией” ибо не понимала, как можно слушать одну и ту же мелодию по сто раз, он принял вызов.

– Добрый день ещё раз, Александр Валерьевич! – почти прокричал Андрей в трубку, сразу вспомнив о проблемах со слухом собеседника.

В ответ раздался нарочито писклявый, будто из старого мультфильма, голос:

– “И незачем так орать”.

Решетников замер, затем рассмеялся:

– Простите, вокруг шумно... – соврал он, оглядывая почти безлюдный парк.

Вайлер добродушно фыркнул:

– Да я привык! Ничего страшного. Вот только встречу придётся перенести – у меня тут ЧП с учеником. Давайте часа в три-четыре?

– Конечно, без проблем, – легко согласился Андрей Сергеевич, мысленно перекраивая планы. Раз есть время, можно успеть поговорить с той хористкой и через полчаса он уже сидел в актовом зале музыкального колледжа, заворожённо слушая, как пятьдесят голосов сливаются в идеальной гармонии.

Руководитель хора Ольга Александровна Свазырёва едва заметно кивнула, давая понять, что заметила его, но попросила подождать. Решетников прислонился к стене и замер. Уже через минуту он перестал понимать, где заканчивалось его собственное дыхание и начиналось дыхание хора. Звук перестал быть просто колебанием воздуха. Он обрёл плотность, вес, температуру. Обволакивал, как тёплое покрывало, проникал в каждую клетку, заставляя сердце биться в унисон с этим грандиозным живым организмом.

Когда голоса сливались в совершенной гармонии, возникало ощущение, будто открывается дверь в иное измерение. Всё вокруг исчезало, оставался только этот момент вне времени, вне пространства. Мурашки бежали по коже, дыхание замирало, а в груди разливалось странное чувство: не то восторг, не то благоговение, не то щемящая тоска по чему-то давно утраченному.

Он готов был слушать вечность, но прозвучала команда на перерыв. Хор выдохнул, певчие рассыпались по залу. Выдохнул и Андрей, медленно возвращаясь к реальности. К нему подошла Ольга Александровна.

– Добрый день, – улыбнулась хормейстер. – Завтра запись на телевидении, ребята на нервах. Только оправились после того кошмара, как снова стресс. – Она нервно рассмеялась, поправляя нотную папку. – Чем могу помочь?

– Вчера выписали вашу подопечную. Мне нужно с ней поговорить.

– Да-да, Аллочка чуть не сорвала голос, – заговорила Ольга Александровна, бросая взгляд вглубь зала. – А я чуть инфаркт не получила – она же одна из наших ведущих солисток.

Помахала рукой проходящей мимо девушке:

– Верочка, дорогая, найди Ностёву, скажи, что срочно требуется.

– Сейчас, Ольга Александровна, – кивнула та и скользнула в коридор.

Решетников, воспользовавшись паузой, спросил:

– Как вам удаётся управляться с таким коллективом?

– О, – хормейстер лукаво прищурилась, – классика жанра: кнут и пряник! Хотя, если честно... – её голос потеплел, – я их всех люблю, несмотря на все выходки. Талантливые же все, чертенята!

Её заразительный смех вызвал у Андрея непроизвольную улыбку. В этот момент в дверях появилась высокая темноволосая девушка.

– А вот и наша Аллочка! – воскликнула Ольга Александровна. – Милая, это к тебе.

Сделала шаг назад, давая понять, что оставляет их наедине, но на прощание предупредила:

– Только учтите, у нас через десять минут продолжение репетиции.

Девушка приближалась легкой походкой, и Решетников невольно задержал на ней взгляд. Высокая, статная, с правильными чертами лица и густыми каштановыми волосами, собранными в небрежный хвост. “Красотою лепа, червлёна губами, бровьми союзна…” — мелькнуло в голове киношной цитатой. По спине пробежали мурашки, и он смущенно откашлялся.

– Где бы нам... поговорить? – слегка запнувшись, спросил Андрей, стараясь сохранить профессиональный тон.

Девушка слегка покраснела, прикрыв рукой горло:

– Внизу есть кафе. Если вам удобно…

– Идеально, – поспешно согласился он.

– Только, пожалуйста, ненадолго. У нас репетиция.

– Конечно, – кивнул Решетников. – Всего несколько вопросов.

Они вышли в коридор. Девушка шла впереди, он на полшага сзади. Тишина между ними была наполнена странным напряжением.

– Алка! – раздался звонкий окрик из глубины коридора. – Ностёва, ты куда?!

Девушка, не останавливаясь, обернулась и, взмахнув рукой как крылом, крикнула в ответ:

– Я скоро!

“Голосок-то какой”, – мысленно отметил Решетников, с трудом связывая этот хрустальный тембр с историей о сорванных связках.

Пустое кафе встретило их тихим звоном чашек. Андрей жестом указал на столик, заметив любопытный взгляд барменши.

– Чай, кофе? – спросил он, снимая пиджак.

– Только тёплую воду, пожалуйста, – ответила Алла, складывая руки на столе. Её движения были удивительно плавными, словно подчинялись скрытому ритму.

– Эспрессо с двойным сахаром и стакан тёплой воды, – отчеканил Андрей, раскладывая документы. Когда он поднял взгляд, то неожиданно утонул в её серых глазах – глубоких, с лунным отливом. Время словно замедлилось. В груди возникло странное ощущение – будто кто-то вынул все тревоги, оставив лишь тихую безмятежность. Алла первая отвела взгляд, чуть склонив голову. Уголки её губ дрогнули в полуулыбке.

– Вы хотели поговорить о том рейсе? – её шёпот был настолько чётким, что слова будто возникали прямо в сознании.

Андрей почувствовал, как обжигает губы, но эта боль помогла собраться. Алла тем временем сделала аккуратный глоток, её пальцы мягко обхватили стакан. Простое действие выглядело изящным ритуалом.

– Да, – начал он. – Решетников Андрей Сергеевич…

Девушка неожиданно рассмеялась, и её смех наполнил кафе теплом:

– Я знаю. Все девчонки только о вас и говорят третий день.

Её глаза лукаво блеснули.

– Что вы хотите узнать, Андрей Сергеевич?

Он улыбнулся в ответ, но быстро взял себя в руки:

– Вашу версию произошедшего.

– Она не отличается от других... – Ностёва наклонила голову, пряча взгляд за прядью волос. Решетников инстинктивно придвинулся.

– Но всё же…

В этот момент выражение её лица изменилось. Глаза стали сосредоточеннее, а голос зазвучал иначе – зрело, почти пророчески. Андрей заметил, как дрожат её пальцы, сжимая стакан.

– Мне, как всегда, не повезло с местом, – усмехнулась она, но в глазах мелькнула тень. – Самый конец салона, у багажного отделения. Хотя... мы и не в таких условиях гастролируем.

Она задумалась, перебирая воспоминания.

– Я вставила наушники и отключилась от происходящего.

Решетников делал пометки, изредка поднимая взгляд.

– Кто сидел рядом?

– Женщина лет пятидесяти. Очень нервная. – Алла нахмурилась. – Кажется, боялась летать.

Андрей неожиданно спросил:

– А вы?

Девушка замерла, затем губы дрогнули в улыбке:

– Нет. Я люблю... летать.

Она произнесла это так тихо, что слова едва долетели до него. Щёки её вспыхнули лёгким румянцем, будто она призналась в чём-то сокровенном. Решетников почувствовал странное тепло в груди – не профессиональный интерес, а что-то более личное, но тут же взял себя в руки.

Алла сделала глоток воды, оставив на стекле отпечатки пальцев.

– Всё было хорошо... – начала она, – пока я не услышала сквозь музыку этот... крик. Женский.

Её голос дрогнул как струна.

– Я сорвала наушники и увидела, что рядом стоит высокий мужчина. Он держал мою соседку, приставив нож к её горлу.

Андрей заметил, как её зрачки расширились, будто она снова видела ту сцену.

– Все начали кричать. Женщины, дети... Наши девчонки тоже... А я... – она замолчала, – я орала, наверное, громче всех. Такого страха я не испытывала никогда.

Решетников молча кивнул. В блокноте уже были эти детали, но он понимал, что ей нужно было проговорить это вслух.

– А потом... – голос Аллы изменился, стал размеренным, – минут через десять... появился другой. Тот, что сидел в середине салона.

Она подняла глаза на Андрея.

– Он просто... свистнул. Один раз. Резко. И все... замолкли. Как по команде.

В кафе воцарилась тишина. Даже уличный шум за окном будто стих. Алла вздохнула:

– Стало так тихо... Такой тишины я не слышала никогда. Это было... ненастоящее.

Девушка вздрогнула, словно вынырнув из воспоминаний. Её пальцы сжали стакан, но вода в нём не дрожала – замерла, как и она сама в тот момент.

– Он крикнул “Покажись”. Чётко. Как... – она искала сравнение, – как приказ. Или вызов.

Карандаш Решетникова замер над блокнотом.

– А потом... – Алла подняла глаза, и в них Андрей увидел странное спокойствие, – он улыбнулся. Именно улыбнулся. И ушёл к пилотам. А я... вдруг почувствовала такую усталость…

Она провела ладонью по лицу, будто смахивая невидимую паутину.

– Следующее, что помню – толчок при посадке.

Алла внезапно сжала стакан так, что костяшки побелели, потом медленно разжала пальцы.

– Люди приходили в себя... но никто не понимал, что произошло, – продолжила она, и в голосе появилась дрожь. – Кто-то плакал, кто-то смеялся, некоторые просто сидели в ступоре.

Её взгляд стал странным – не испуганным, а недоумевающим.

– Когда самолёт остановился, и мы увидели мигалки скорых – началось безумие. Все обнимались, целовались, смеялись сквозь слёзы. Радовались, что живы.

Андрей заметил, как её брови сдвинулись:

– Но самое странное... никто не вспомнил о террористах. Как будто... их и не было. Моя соседка, та самая, с ножом у горла была в порядке. А тот мужчина... – Алла сделала паузу, – он исчез. Как и остальные четверо.

По спине Решетникова пробежали мурашки. В каждом свидетельстве звучало это слово “исчез”, и каждый раз реальность будто давала трещину.

– Вы уверены, что он не мог смешаться с толпой? – автоматически спросил он, зная ответ. Алла покачала головой:

– Андрей Сергеевич, я сидела в последнем ряду. Куда он мог деться? В иллюминатор? – Она горько усмехнулась. – Пятеро здоровых мужиков. И все... испарились.

– Куда, как думаете? – спросил Решетников, хотя в глубине души уже знал ответ.

– Не знаю, – Алла пожала плечами. – Полинка Татаринцева считает, что их никогда не было. Говорит, это был эксперимент – массовый гипноз. Пересмотрела “Сверхъестественного”, видимо.

Её смех прозвенел в кафе. Андрей усмехнулся в ответ: “Если некая Полина фанатеет от “Сверхъестественного”, то её нужно познакомить с Ландарем – фанатом “Секретных материалов”. Идеальная пара фантазёров”.

Алла задумалась, водя пальцем по запотевшему стакану.

– А может... – она замерла, – может, они и правда были ненастоящими? Как голограммы в том фильме.

Решетников театрально вздохнул закрывая блокнот:

– Значит, у меня теперь две версии: инопланетяне по версии Ландаря и массовый гипноз по версии вашей Полины. Прямо как в сериалах.

Они рассмеялись, и тяжёлая атмосфера ненадолго рассеялась. Но когда смех стих, в глазах Аллы снова появилась тревога.

– Андрей Сергеевич, – она серьёзно посмотрела на него, – а вы-то сами во что верите?

Этот простой вопрос застал его врасплох.

– Я верю фактам, – пробормотал он. – А они пока молчат.

Он не стал говорить, что уже три ночи просыпается в холодном поту от того самого свиста…

– А этот свист... – настойчиво переспросил Решетников, наблюдая за её реакцией. Алла допила воду, поставив стакан со стуком.

– Девчонки говорили о странном звуке, но я не слышала. – Она пожала плечами. – “Оду к жизни” нужно слушать на полной громкости. – В голосе появились насмешливые нотки. – У вас ещё есть вопросы?

Он отодвинулся, достал портмоне и положил купюры на стол.

– Нет, на этом всё. Вы мне очень помогли.

Когда они встали, между ними возникла пауза.

– Приятно было познакомиться, – официально произнёс Решетников. – Ваши показания проясняют картину.

Алла улыбнулась и протянула руку:

– Всегда рада помочь следствию.

Их рукопожатие затянулось. В этот миг мир вокруг перестал существовать. Её пальцы – тонкие, почти хрупкие вызвали необъяснимое ощущение. Что-то неуловимо прекрасное, словно сама нежность материализовалась в этом прикосновении. Её серые глаза отражали его целиком, наполняя странным спокойствием. Он почувствовал себя счастливым как никогда прежде, но когда пальцы Аллы выскользнули из его ладони, накатила тяжесть. Андрей едва заметно пошатнулся.

– Всё хорошо? – её звонкий голос вернул его к реальности.

Мужчина резко встряхнулся:

– Да, всё в порядке.

– Тогда я побегу. Меня ждут, – улыбнулась она, поворачиваясь к выходу.

– Конечно, – ответил автоматически и, когда девушка уже отходила, вдруг крикнул: – Желаю победы на конкурсе!

Алла обернулась, её руки взметнулись вверх как крылья:

– Обязательно! Спасибо!

Андрей вышел на улицу, поднял лицо к безоблачному небу и глубоко вдохнул. В груди вспыхнуло странное чувство, будто он самый счастливый человек на земле.

Глава 3

У врат училищных, где липы вековые тень раскинули, уже поджидал его Вайлер Олександр Валерев сын. Завидев Решетникова, старик замахал руками, словно мельница крыльями в поле ветреном:

– Андреи Сергеевич, доброго здравия! Тысячу поклонов за беспокойство, – поправил он очки, что вечно сползали с носа, – да родители нынешние прямо напасть Господня!

Решетников усмехнулся, окинув взором старика, сухого, как осенний лист, в пиджаке полинялом, что меловыми письменами был испещрён. Точно как в скрижалях указано: высокий, худой, сутуловатый, с сединой в бороде небритой, да слуховыми раковинами в ушах, словно у старого филина.

– Всё ладно, – успокоил он книжника. – Сам к вам держал путь.

– А я уж весточку хотел слать! – оживился Вайлер, доставая из кармана книжицу потрёпанную. – Соратник ваш число мне начертал, когда вопрошал...

– Опрашивал, – машинально поправил Андреи.

– Да что в слове том! – махнул рукой старик, радуясь, будто дитя новой забаве. – Ступайте за мной, представлю вас Марьиванне, свету очей моих!

Медленно поднимались они по ступеням широким, что помнили ещё дедов нынешних учеников. Вайлер, не умолкая, то и дело оборачивался, заставляя Андрея душой сжиматься, как бы старик не сверзился наземь. Но учитель, несмотря на годы, ступал твёрдо, будто корни пустив в камень вековой.

– Три ночи уже сна не ведаю... – вздохнул старик внезапно.

“Вот и пятьдесят второй бессонный”, – мысленно усмехнулся Решетников.

– … всё о том свисте думаю, – продолжал Вайлер, – и ведаете, какая догадка мне явилась?

Вдруг остановился он на верхней ступени, обернулся и глянул сверху вниз на Андрея. В глазах старика вспыхнул огонь, будто уголья в печи перед грозой.

– Что ведаете вы о сиренах?

– Сиренах? Пожарных?

Муж учёный рассмеялся молодецки, звонко, будто колокольчик медный. Решетников только головой покачал, дескать, совсем у старика ум за разум зашёл.

– Не пожарных, мил человек, а тех, что песнями заманивали мореходов да корабли их на скалы крушили!

Поднялся Андреи на две ступени, чтоб не снизу глядеть на седого мудреца.

– Да при чём же тут наша железная летающая птица? – лучшего вопроса не нашёл.

– Как при чём? – всплеснул руками Вайлер. – Птица железная – корабль воздушный, пилот – кормчий. Неужто не видишь сходства?

Видел Андреи лишь, что в голове у старика правда с вымыслом сплелись так, что и чёрт ногу сломит.

– Думаешь, будто я умом во тьму впал? – снова залился смехом тот. – И сам бы так решил, кабы не беседа с Марьиванной.

“Господи, – поёжился Решетников, – ещё одна блаженная в придачу”.

– Не ведаю, что и молвить... поспрашать бы... – начал было он отнекиваться, но муж учёный вцепился в него цепко, будто репей в подол.

– На кой вам тот спрашиватель, коли есть у нас Марьиванна, живая, премудрая, да ещё и красой наделённая!

Переступили они порог училищных палат. Решетников достал грамоту подписанную и предъявил стражнику, мужчине дюжему, в одеянии лазоревом. Тот, не спеша, вписал имя в книгу толстую, щёлкнул затвором, и вдруг...

Пронзительный вой, леденящий крове, разодрал воздух.

Сперва гул низкий, будто из подземелий, словно древний механизм, спавший века, пробудился и заскрежетал. Звук нарастал, превращаясь в визг, будто сталь по стеклу. Казалось, вопль сей проникал прямо в мозг, впивался в сознание. На миг померещилось, что не прекратится он никогда, останется внутри, как кошмар наяву.

“И как отроки малые от сего не глохнут?” – мелькнуло у Решетникова, но, узрев резвящихся чад, успокоился. Дитяти, словно не слышали вовсе сей адской сирены.

Вайлер же, не смущаясь, вёл его проходами долгими, взошли они на две сени, и наконец дверь в горницу пустую распахнули. У доски хлопотала девица невысокая, следы меловые стирая. “Ныне день мой к знакомствам приятным благосклонен”, – подумал Андреи, и встал рядом с книжником.

– Марьиванна, светик мой, – ласково воззвал Вайлер, – оставь ты тряпицу сию. Позволь представить тебе воеводу ФСБ Решетникова Андрея Сергеева сына, кой расследует историю моего... э-э-э... воздушного странствия незабвенного.

Оборотнулась девица, и узрел Андреи очи умные, лучистые, улыбку тёплую, сердце согревающую. В движениях её была грация особенная, когда подходила она, руки о тряпицу вытирая.

– Честь имею, – молвила она голосом мягким, словно ручей весенний, – зовут меня Мария Ивановна, но все Марьиванной кличут.

Заметил Решетников, как преобразилось лик Вайлера, когда взирал он на книжницу младую. В очах его читалось нечто большее, нежели просто уважение.

– Олександр Валерьевич сказывал мне о перелёте том, – продолжала Марьиванна, – по правде, сперва думала шутит он, пока вести не услышала. Вы о беседе нашей ночной, Олександр Валерьевич? – спросила она, тряпицу в ушат кидая.

– Именно так! – Вайлер в ладоши громко хлопнул, отчего Андреи вздрогнул невольно. – Намёк лишь я товарищу воеводе сделал, но поведать подробности твой удел.

Марьиванна нерешительно с ноги на ногу переступила:

– Не ведаю, смогу ль помочь…

– Ещё как сможешь! – воскликнул книжник с жаром неожиданным, что Андрея насторожило, но тут же пыл Вайлера угас: – Эх, остатися бы рад, да жона ноне в ночь – поспети б к ней. – К Решетникову обратился: – Андреи Сергеевич, честь имел. Даст Бог, пути наши ещё сойдутся.

С сим удалился мастер грамоты поспешно, оставив Решетникова с Марьиванной наедине. Дверь затворилась с щелчком, и воцарилась в горнице тишина неловкая. Перенёс Андреи взор на книжницу младую, что край шарфика тонкого теребила.

– Где бы нам побеседовать удобнее? – нарушил молчание Решетников, голос мягкий стараясь сделать. Марьиванна плечами пожала:

– Можно и здесь. Урочные часы минули.

– Присядем же? – предложил он, на лавку ученическую опускаясь. Древо скрипнуло под ним. “Когда ж я в последний раз за партой сиживал? Лет сто назад”, – с усмешкой подумал. Дабы разрядить обстановку, начал с речи нейтральной:

– Какую премудрость изволите вещать?

– Словесное узорочье, – ответила Марьиванна, напротив садясь. В голосе её слышалась та мягкость, что бывает у людей, с книгами общающихся.

– Так я и помыслил, – улыбнулся Решетников. Взор его по стенам скользнул, где лики классиков висели.

– Наши “святые книжные” вам подсказали? – с лёгкой усмешкой спросила она, взгляд его ловя.

– Быть может, – согласился он, хотя заметил лики лишь теперь. Затем, к делу переходя, спросил: – О чём же беседовали вы с Олександром Валерьевичем ночью?

Поправила Марьиванна очки, что казались велики для лика её миловидного, и начала повесть:

– Звон его ночной меня спугнул. Подумала сразу – беда. – В голосе её сочувствие искреннее звучало. – Но начал он меня о птицах мифических расспрашивать...

Решетников отринул мысли о лике её и сосредоточился. Книжицу в руки взял, хотя писать пока было нечего.

– Ведаете ли вы о птицах Сирин, Гамаюн, Алконост? – Марьиванна взглянула на него с вызовом, словно испытывая. Видя его смятение, улыбнулась кротко: – Ну хоть о Соловье-Разбойнике слыхали?

Андреи чело нахмурил:

– Илья Муромец его одолел, коли память мне не изменяет, – выдавил он, стараясь перед учёной девицей не осрамиться.

Марьиванна оживилася:

– Точно! В Киеве казнён. – Персты её нервно по краю книги скользили. – Но вот что дивно: в разных свитках по-разному его описывают. То полуптицей, то человеком со свистом смертоносным. – Наклонилась она ближе, и голос её стал шёпотом: – Говорят, даже семья у него была, дети в селении ближнем...

Пробежали мурашки по хребту Андрееву. Резко прервал он:

– Всё сие любопытно, но... – паузу сделал, – каков же путь от сего к нашему воздушному кораблю?

Сей вопрос, казалось, преследовал его весь день. Замерла Марьиванна. Очи её расширилися, когда промолвила:

– А если... дар сей кто унаследовал? Или обрёл способ его воспроизвести? – Губы языком облизнула нервно. – Олександр Валерьевич клянётся, будто в миг тот... когда звук раздался... видел тень крыл огромных...

Помолчала, персты по краю книги теребя, прежде чем продолжить:

– Уверен Олександр Валерьевич, что на корабле воздушном свершилось нечто... не от мира сего. Встреча двух существ древних. – Очки поправила, что вновь на нос сползали. – В преданиях наших две птицы райские: Алконост да Сирин. Обе из сада Ирия, обе гласом волшебным обладают.

Вдруг встала и к шкафу книжному подошла, книжонку потрёпанную мифологии славянской доставая.

– Алконост, – голос её обрёл напевность мудрую, – радость да утешение песней дарит. А глас Сирина... – книгу резко захлопнула, – к безумию и смерти приводит.

Пробежал холодок по спине Решетникова. В горнице вдруг тише стало, будто воздух сгустился в ожидании.

– Образы сии, – продолжала Марьиванна, к столу возвращаясь, – из Византии к нам пришли, но корни их в сказах эллинских. – Книгу раскрыла на нужной странице, показывая лик: существо с лицом девичьим прекрасным, руками человечьими и крыльями великими, в венце. – Алконост. Полудева-полуптица. Олександр Валерьевич божится, будто подобное в салоне видел перед тем, как... всё случилось.

Решетников руку резко поднял, прерывая:

– Погоди, Мария Ивановна. Утверждаешь ты, что на корабле две птицы мифические были? Одна в обличье женском, другая в мужском?

– Долго думала я над речами Олександра Валерьевича , – ответила Марьиванна, – и почти уверена, что образ мужской Соловей-Разбойник был.

Вдруг будто током ударило Андрея. Вскочил он со скамьи, парту задев, и начал по горнице метаться. Лик его побелел, персты в кулаки сжались.

– Что стряслось? – испуганно прошептала Марьиванна.

Решетников резко обернулся, к ней склонился и тихо, но чётко молвил:

– Соловьёв – фамилия главаря была.

Книжница воздух резко втянула:

– Не может быти...

Тяжело опустился Андреи на скамью, голос его стал жёстким:

– Продолжай. Что ещё предполагаешь?

Марьиванна руки на столе сложила, голос твёрже стал:

– Долго размышляла я и поняла: коли на корабле птица райская и вправду была, то лишь Алконост.

– На чём основываешься? – резко спросил Решетников, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

– Ибо все живы остались, – в очи ему глядя, ответила книжница. – Алконост – вестник радости и жизни. Будь то Сирин... – паузу сделала красноречивую, – не беседовали б мы ныне.

Стучало в голове у Андрея: “Коли явлюсь я к Чиркову с сим бредом о птицах мифических, прямехонько в дурдом упекут”. Виски сжал, мысли собирая.

– Марья Ивановна... – глас его звучал ровно, будто вода стоячая перед бурей, – а ну как доложу я начальству, что корабль крылатый усыпила... птица из бабушкиных сказов?

Она плечами повела, но в очах уверенность каменная:

– Все пути разглядеть надобно. Даже те, что умом не объемлешь. Правда иной раз диковиннее небылицы обернётся.

Нервно провёл рукой по лицу Решетников, чувствуя, как реальность с мифом переплетаются.

– Поэтично всё сие, чёрт побери, – пробормотал, – но как привязать сказки сии к делу?

Печально улыбнулась Марьиванна:

– Боюсь, никоим образом. Просто не поверят вам.

– И сочтут безумцем, – мрачно заключил Андреи. Вдруг в очах его огонь странный вспыхнул. – Разве что... коли найду я “птичку” сию среди странников воздушных.

Брови книжницы встревоженно взметнулись:

– И что тогда? Что станете делать, коли найдёте её?

Замер Решетников, будто впервые о сём задумавшись. Затем резко вскочил и вновь между скамьями зашагал, тень его причудливо по стене плясала.

– Что тогда? – повторил он. – Тогда... тогда...

Пожалела вдруг Марьиванна, что беседу сию начала. В очах мужчины читалась уже не рассудочность, а одержимость опасная. Движения его резкими стали, словно у ловца, добычу учуявшего.

– Докажу, – прошептал он себе. – Каким-то образом докажу...

Невольно отодвинулась Марьиванна. Поняла она, что пробудила в сём человеке нечто большее, чем интерес служебный. Ныне для Решетникова ловля птицы Счастья стала миссией личной, даже если ради сего придётся грань меж здравомыслием и безумием переступить.

Постучал Решетников перстами по парте:

– И куда же, по-твоему, делся сей... Соловей-Разбойник с корабля?

Резко встала Марьиванна, бересту собирая:

– Усвистел в закат, – бросила через плечо, раздражённо.

– Всерьёз вопрошаю, – не отступал Андреи.

Мастерица грамоты круто обернулась, словно ветром повёрнутая:

– Когда изловите птицу вашу райскую, то у неё и допытывайтесь! – дрожал голос её, будто тростинка на ветру, гневом нежданным сотрясаемая.

Понял Андреи задел нечто сокровенное:

– Простите, не на обиду слово молвилось, – тихо промолвил, голову склонив.

– Не обидели, – вздохнула она, очи отводя, – просто... ошиблась я в вас. Но то печаль моя, не ваша.

Не ведал Решетников, в чём провинился, но в груди зажглось желание жаркое вернуть её благость:

– Послезавтра отчёт воеводам сдавать, а кроме речей странных ни зги, – признался он, руки разводя. Звякнула ключами Марьиванна, к двери указывая:

– Ведаю. – Усталая покорность в голосе её звучала. – Закрывать мне горницу пора.

Стояла у доски, малая и вдруг беззащитная, и почувствовал Андреи сожаление странное, будто упустил нечто важное, что уже не вернуть.

Выйдя из училища, воздух вечерний тёплый их объял после прохлады коридоров. Шла Марьиванна неспешно, персты её по шершавой ограде скользили.

– А ведаете ли вы, повесть о Соловье-Разбойнике да птице Алконост? – молвила она, очи устремляя туда, где солнце красное догорало меж верхушек деревьев кудрявых.

Решетников голову склонил:

– Охота великая слушать, хоть и не к делу нашему приложится.

Усмехнулась девица, да улыбка её горька была, словно осенняя рябина:

– То не более чем догадка моя. Да такая лихая, что труд мой учёный в щепы разнесли. – Подняла руку, ловя лист каштановый, что кружился, будто пёрышко жар-птицы. – Мужи учёные, светила премудрые, так мне и изрекли: “Брось ты эти бредни, лучше бы сказки да романы любовные писала!” – Залилась смехом, да смех тот, что колокольчик надтреснутый. – Совет, знать, дельный…

Сердце Андрея нежданно-негаданно сжалось, возжелав заступиться за эту малую да упрямую жену в очах великих, да с помыслами и того больше.

– Изложи мне свою быль. Слово даю – слушать буду без лукавства.

И в тот же миг, откуда ни возьмись, в ветвях дубравных залился соловей. Так сладко, так жалобно, что дух в груди у Андрея захватило. Марьиванна замерла, поправила очи стеклянные и молвила, в даль немигающим взором устремившись:

– По ведению моему, Соловей-Разбойник Алконост когда-то обольстил да обманул. Скрыл, что семья у него есть, детушки малые. – Голос её звучал тихо, да звонко, будто родничок подо льдом. – Когда правда всплыла, птица райская гнева своего унять не смогла да изгнала его прочь.

Повернулась к Решетникову, и в очах её горел огонь необычный, знаëмый:

– И вот уж сколько зим да вёсен гонится он за нею, молит о прощении, коего ей не дано подать. Всякая их встреча – новое расставание.

Замолчала, словно меряя, достойны ли уши её слов слышать. Андреи головой кивнул, повелевая продолжать.

– ...всякий раз обращается он снова в птицу певчую. А в мире людском в напевах, в сказах, в теремах каменных рождается творение новое, славящее любовь то ли безмерно счастливую, то ли горше смерти.

– К примеру? – не удержался Андреи.

Марьиванна улыбнулась, поправив очи стеклянные:

– Примеров, что звёзд на небе. Возьми Тадж-Махал – терем, воздвигнутый от скорби лютой. Или Фонтан слёз в Бахчисарае – ханская печаль, в камень застывшая. – Провела рукой по коре каштановой, будто гладя древнюю рукопись. – Вся мудрость людская этими сказами пронизана. Шекспир, Чайковский, Роден, Бетховен...

Решетников брови нахмурил:

– Да только у каждого творения история известная, на пергаментах записанная.

– Вестимо, — кивнула Марьиванна, – да отчего же сюжеты все как один либо светлая радость, либо тьма кромешная? – Сорвала лист жёлтый, крутя меж пальцев. – В корне всякой были либо любовь светлая, либо горе горькое. – А сие... – помедлила, очи опустив, – перерождение правд древних в творенья рук людских.

Андреи провожал взором лист кружащий:

– И выходит, все дива рук человечьих только отзвуки той древней были?

– Не “только”, – поправила она, подхватывая нить речи, словно пряжу. – Вознесённые до небес. Мифы нам сказками мнятся, а они... – лист выскользнул из длани, закружился в воздушном хороводе, – они сама земля-кормилица, из утробы коей вся мудрость проистекает.

Замолчала, давая ему обдумать речь.

Решетников замер, будто корнями в землю врос, чувствуя, как дивная быль под кожу ему заползает. Тени от каштанов на асфальте крылья сплетали, будто птичьи.

– Выходит, ты полагаешь... – медленно выговаривал он, – что в железном литаке те двое вновь встретились? И что... Соловьёв – это...

Марьиванна кивнула, подбирая каштан колючий:

– Он её вновь нашёл. И вновь утратил. – Перекатывала плод меж ладоней. – Свистом своим всех усыпил, ибо рисковать не смел. Вдруг кто встречу их разрушит? А песня её... песня всех спасла.

Андреи нервно провёл рукой по волосам:

– Но отчего же следов нет? Ни записей, ни свидетельств...

– Разве в сказках следы остаются? – Глаза её вспыхнули, будто угольки. – Диво всегда бесследно исчезает. Остаётся лишь... – швырнула каштан ему в ладони, – намёк да быль.

Сжал он колючий плод, чувствуя, как скорлупа в кожу впивается. Боль была явью среди этого безумного сказа.

– И что ныне? – спросил Решетников, глядя, как закат в её очках играет. – Они вновь на века исчезнут?

Марьиванна к солнцу повернулась:

– Может статься. А может... – голос её стал тише шелеста листьев, – ждут они, чтоб кто-то наконец помирил их. По-настоящему. Вот только... – вздохнула, – если Алконост Соловья простит... настанет конец.

– Конец? Чему?

– Всему. Градам и весям нашим. – Взглянула сквозь стёкла, и в глазах её читалась правда древняя. – Всё обратится в прах.

– Чёрт побери... – прошептал он, чувствуя, как мир становится зыбким.

Марьиванна вдруг рассмеялась, аки девчушка малая:

– Да не печалься так! Сего не бывать. – Подняла перст, будто на уроке. – Добро и Зло как день и ночь. Рядом ходят, да не сходятся. Могут сплестись на миг, но не сольются вовеки.

Андреи лицо рукой закрыл:

– Но ты же сама сказывала, что пытались они соединиться...

– Пытались, – голос её стал горьким, – за что и наказаны. Вечное скитание. Вечная разлука с чадами. Вечная мука быть рядом и не быть вместе.

Марьиванна, листья каштановые меж перстов перебирая, молвила тихим голосом, будто шепотом былинным:

– Каждую весну Алконост яйца кладет. Да птенцы, едва оперившись, по свету разлетаются. Ни един не возвращается.

Сердце у Решетникова сжалось, будто камень тяжелый в грудь положили:

– Жестоко…

– Весьма, – кивнула она, очи опустив. В глазах её печаль глубокая, да понимание горькое.

Андреи, сдерживая дрожь в голосе, спросил:

– А Соловей-разбойник? Какая участь его?

Марьиванна к закату лицо повернула:

– И он обречен. Чужд детям своим, забыт женой покинутой... – Взглянула на него, и в очах сострадание нежданное. – Лишь гнаться ему вечно за той, кого предал.

Тень скользнула по лицу Решетникова:

– Участь страшная…

– Да, печалька, – прошептала она, – когда любовь светлая в проклятие обращается горше казни нет.

Ветер осенний, словно по велению неведомых сил, сорвал с ветвей листья золотые, закружив их в прощальном хороводе меж ними.

Подойдя к терему каменному, Марьиванна остановилась:

– Вот и кров мой. – Улыбнулась, но в глазах грусть неизбывная. – Благодарствую за проводы, Андреи Сергеевич. Беседа была... дивной.

Решетников ощутил, как все привычные приглашения на чай, предложения прогуляться ныне казались пустыми да пошлыми. Впервые за многие лета чувствовал он себя юнцом неопытным, а не ловцом женских сердец.

– И мне беседа ваша люба была, – молвил искренно, с трудом удерживаясь, чтоб не схватить её за руки, но разум шептал: “Отступи. Не порть”. И отступил он шаг, сам себе дивясь.

– Прощайте, Марья Ивановна, – произнес чинно, но в голосе нечто большее. Она кивнула и, уже скрываясь во тьме хоромины, крикнула:

– Андреи Сергеевич! Коли поймаете Алконоста, попросите ей явиться во красоте своей да песню спеть!

Долго стоял Решетников на улице безлюдной, очи возведя к окнам светлым. Не ведал, за каким из них дух свой устремить. В кармане же каштан колючий, единственный свидетель вечера дивного, что в ладони впивался, будто напоминая, что не сон то был.

Повернулся он спиной к огням чужим и ступил во тьму, впервые познав сердцем: “Не к телесной красе потянулся, не к доступности девичьей, а к уму острому, что режет правду-матку, к глубине, что пучин морских глубже, к миру, где быль со сказкой в хоровод сплелись”.

И ныне предстояло ему путь найти как подойти к сей диковинке душевной, чтобы, не спугнуть, как птицу лесную, не осквернить грубостью, как храм святотатец, не упустить, как воду сквозь персты.

Шаг назад сделал он ныне... Чтобы после два шага сделать вперед, но уже иным путем.

Глава 3 (перевод)

У школьных ворот его уже поджидал Вайлер Александр Валерьевич. Увидев Решетникова, учитель замахал руками ещё на подходе:

– Андрей Сергеевич, добрый день! Тысяча извинений за беспокойство, – он поправил очки, – но нынешние родители – просто катастрофа!

Решетников с улыбкой окинул взглядом сухонького старика. Александр Валерьевич полностью соответствовал описанию из дела. Высокий, худой, сутуловатый, с вечной тенью небритости на впалых щеках, в потёртом твидовом пиджаке с меловыми разводами, очках в роговой оправе, которые то и дело поправлял нервным жестом. Из уха торчала тонкая трубка слухового аппарата.

– Всё в порядке, – успокоил он учителя. – Я как раз собирался к вам.

– А я-то хотел сам вам звонить! – оживился Вайлер, доставая из кармана потрёпанную записную книжку. – Ваш коллега оставил мне номер, когда допрашивал.

– Опрашивал, – автоматически поправил его Решетников. – Допрашивают только подозреваемых.

– Да какая разница! – махнул рукой старик, явно радуясь возможности перевести разговор. – Пойдёмте лучше, я вас с Марьиванной познакомлю.

Они медленно поднимались по широким школьным ступеням. Вайлер, не переставая говорить, то и дело оборачивался к Решетникову, заставляя того каждый раз внутренне напрягаться, как бы старик не оступился. Но учитель, несмотря на возраст, уверенно шагал вверх, продолжая рассказывать.

Андрей Сергеевич наконец сосредоточился на его словах:

– Я три ночи не сплю...

Решетников невольно усмехнулся: “Ну вот, теперь нас уже пятьдесят два человека с бессонницей”.

– Всё думал об этом свисте, – продолжал Вайлер, – и знаете, какая мысль мне пришла?

Неожиданно учитель резко остановился на последней ступеньке, развернулся и посмотрел сверху вниз на Решетникова, который замер на пару ступеней ниже. В глазах старика горел неожиданный огонь, который совершенно не вязался с его почтенным возрастом.

– Что вы знаете о сиренах?

– Сиренах? Пожарных? Или каких?

Учитель физики рассмеялся звонко и залихватски, по-молодецки. Решетников уставился на хохочущего пожилого мужчину.

– Нет, мой дорогой, не пожарных, а про тех, что своим пением заманивали моряков на скалы и топили их корабли?

Решетников поднялся на две ступени и теперь он сверху смотрел на улыбающегося учителя, любителя древнегреческой мифологии.

– А при чём тут самолет? – лучшего вопроса Решетников не нашёл.

– Ну как же, товарищ подполковник, самолёт, лайнер это воздушное судно, а первый пилот – капитан. Улавливаете связь?

Решетников улавливал лишь то, что у старика в голове явно перемешалось эмпирическое с материалистическим так, что уже ничто не поможет.

– Вы, наверное, думаете, что я сошёл с ума и несу бред? – Александр Валерьевич снова рассмеялся. – Признаюсь вам честно, я и сам был готов признать себя немного “куку”, если бы не разговор с Марьиванной.

“Господи, – испугался Андрей, – ещё какая-то Марьиванна и, похоже не менее чокнутая”.

– Даже не знаю, что вам и ответить, погуглить надо… – осторожно ответил Андрей, и хотел уже начать придумывать планы отхода, но физик всеми своими физическими законами вцепился в него так, что сбежать не получилось бы точно. “Придётся выслушать. Сегодня много версий звучало, послушаем ещё одну”, – успокоил сам себя Решетников.

– Зачем вам гуглить, когда есть живая, всезнающая и обворожительная Марьиванна?!

Они шагнули в просторное школьное фойе. Решетников достал удостоверение и показал охраннику, крепкому мужчине в синей форме. Тот методично переписал данные в толстый журнал, щëлкнул турникетом и вдруг…

Резкий, леденящий душу вой разорвал воздух. Сначала низкое, едва уловимое гудение, будто из самых недр школы пробудился и заскрежетал древний механизм. Звук нарастал, переходя в пронзительный визг, будто сталь царапала стекло, пока оно не треснуло.

Андрей инстинктивно прижал ладони к ушам, но это не помогло – звук, казалось, проникал сквозь кости, вгрызался прямо в мозг. На мгновение ему показалось, что этот вой теперь навсегда поселится в его черепе, как навязчивый кошмар, от которого не сбежать.

“И как дети вообще не заикаются от этого ужаса?” – пронеслось в голове у Решетникова, но, увидев резвящихся в коридорах школьников, успокоился. Малыши, казалось, вообще не замечали оглушительной сирены.

Вайлер уверенно вёл его по длинным школьным коридорам, поднялся на два этажа и наконец распахнул дверь в пустой класс. У доски хлопотала невысокая девушка, вытирая меловые следы. “Ну, сегодня явно день приятных знакомств”, – мелькнуло у Андрея Сергеевича, и занял место рядом с учителем.

– Марьиванна, деточка, – ласково окликнул Вайлер, – брось ты эту тряпку. Вот, познакомься. Подполковник Решетников Андрей Сергеевич из ФСБ. Расследует моё... э-э-э... незабываемое воздушное приключение.

Девушка обернулась, и Андрей Сергеевич увидел умные, лучистые глаза и тёплую, располагающую улыбку. В её движениях была какая-то особенная грация, когда она подходила, вытирая руки о тряпку.

– Очень приятно, – проговорила мягким, мелодичным голосом, – я – Мария Ивановна, но все зовут меня просто Марьиванной.

Решетников заметил, как странно преобразилось лицо Вайлера, когда он смотрел на молодую учительницу, в его взгляде читалось что-то большее, чем просто профессиональное уважение.

– Александр Валерьевич рассказывал мне о том перелёте, – продолжила Марьиванна, – если честно, я сначала думала, что он пошутил... пока не увидела новости. Вы насчёт нашего ночного разговора, Александр Валерьевич? – спросила Марьиванна, бросая тряпку в раковину.

– Именно так! – Вайлер громко хлопнул в ладоши, отчего Решетников невольно вздрогнул. – Я лишь намекнул товарищу следователю, но все подробности лучше расскажешь ты сама.

Марьиванна нерешительно переступила с ноги на ногу:

– Не уверена, что смогу помочь…

– Еще как сможешь! – воскликнул учитель с такой внезапной горячностью, что Андрей насторожился, но тут же энтузиазм Вайлера сменился унынием: – Эх, а так хотелось остаться, но жена сегодня в ночь, нужно её застать. – Он повернулся к Решетникову, и в его взгляде вдруг мелькнуло что-то тревожное. – Андрей Сергеевич, было приятно познакомиться. Надеюсь, вы разберётесь… во всём этом.

С этими словами учитель поспешно удалился, оставив Решетникова наедине с Марьиванной. Дверь за Вайлером закрылась с тихим щелчком, и в классе воцарилась неловкая тишина. Андрей перевёл взгляд на молодую учительницу, которая теперь нервно перебирала край тонкого шарфика.

– Где вам удобнее будет побеседовать? – наконец нарушил молчание Решетников, стараясь, чтобы его голос звучал мягко, не пугающе.

Марьиванна неопределённо пожала плечами:

– Можно здесь. Уроки уже закончились.

– Тогда присядем? – предложил он, опускаясь на ученическую скамью. Деревянная парта жалобно скрипнула под его весом. “Когда я последний раз сидел за школьной партой? Кажется в прошлой жизни”, – с улыбкой подумал он. Чтобы разрядить обстановку, Андрей начал с нейтральной темы:

– Вы какой предмет преподаёте?

– Русский язык и литературу, – ответила Марьиванна, машинально поправляя стопку тетрадей на столе. В её голосе слышалась та особая мягкость, которая бывает у словесников.

– Так я и подумал, – улыбнулся Решетников. Его взгляд скользнул по стенам, где висели портреты классиков.

– Вам подсказали наши “литературные святые”? – с лёгкой иронией спросила она, следуя за его взглядом.

– Возможно, – согласился он, хотя заметил портреты только сейчас. Сделав небольшую паузу, перешёл к делу: – Так о чём же вы беседовали ночью с Александром Валерьевичем?

Марьиванна поправила очки, которые действительно казались слишком большими для её миловидного лица, и начала рассказ:

– Его ночной звонок меня напугал. Я сразу подумала, что-то случилось. – В её дрогнувшем голосе слышалось искреннее сочувствие. – Но он начал расспрашивать меня о древнеславянских мифологических птицах.

Решетников резко отбросил мысли о её миловидности, чувствуя, как сознание затягивает в водоворот абсурда. Пальцы автоматически выхватили блокнот, хотя записывать было решительно нечего, разве что занести в протокол “показания о мифических птицах”.

– Вы слышали о Сирине, Гамаюне, Алконосте? – Глаза Марьиванны вспыхнули странным блеском, будто она проводила негласный тест на профпригодность. Уловив его замешательство, смягчила удар: – Ну хоть Соловья-Разбойника помните?

Андрей ощутил себя школьником на неожиданной контрольной:

– Его... Илья Муромец победил, кажется? – выдавил он, чувствуя, как предательски теплеют уши.

– Точно! Казнён в Киеве. – Её пальцы забегали по обложке учебника, оставляя на пыльной поверхности нервные следы. – Но вот что загадочно: в одних летописях он – человек со свистом смертоносным, в других – настоящий полуптица. – Она внезапно наклонилась так близко, что он различил тонкий аромат духов от её шарфика. – Говорят, у него даже дети в деревне под Киевом остались…

Ледяная струя пробежала по позвоночнику. Решетников резко прервал:

– Простите, но... – он с силой сжал переносицу, – где связь с нашим самолётом?

Вопрос, мучивший его с самого утра, наконец вырвался наружу. Марьиванна замерла. Зрачки её расширились, когда она прошептала:

– А если... дар Соловья передался по крови? Или кто-то научился его... воспроизводить? – Язык нервно облизал пересохшие губы. – Александр Валерьевич клянётся, что видел тогда... тень гигантских крыльев…

Она сделала паузу, доставая из сумки потрёпанную книгу:

– Он убеждён, что произошла встреча двух древних существ. – Очки сползли на кончик носа, создавая комичный контраст с мрачным повествованием. – В славянских преданиях есть две птицы из сада Ирия: Алконост – несёт утешение, а Сирин... – Книга с шумом раскрылась на нужной странице, – её голос сводит с ума.

Класс внезапно погрузился в гнетущую тишину. Даже пылинки в луче закатного света застыли, будто заворожённые.

– Эти образы пришли из Византии, – её голос приобрёл гипнотические интонации, – но корни в греческих сиренах. – Ноготь постучал по иллюстрации: женщина с крыльями вместо рук. – Алконост. Именно её, по словам Александра Валерьевича, он видел в самолёте.

Решетников вскочил так резко, что парта грохнулась на пол:

– Стоп! Вы утверждаете, на борту были две мифические птицы? Женская и мужская ипостась?

– Я сопоставляла все детали, – Марьиванна неожиданно твёрдо сложила руки на столе, – и уверена, что мужской образ – это Соловей-Разбойник.

Тело пронзило электрическим разрядом. Андрей зашагал по классу, с силой сжимая виски. Парты вздрагивали от его яростных касаний.

– Что случилось? – она отпрянула к доске, испуганно прижимая книгу к груди. Он стремительно развернулся, впиваясь в неё взглядом:

– Глава террористов... Его фамилия была Соловьёв.

Учебник с грохотом упал на пол. Марьиванна побледнела:

– Не... не может быть…

– Продолжайте! – его пальцы впились в спинку стула. – Какие ещё у вас есть безумные теории?

Она глубоко вдохнула, голос вдруг стал металлическим:

– Если это действительно была одна из птиц... то только Алконост.

– На основании чего?! – он ногой задвинул стул под стол.

– Потому что все выжили! – выкрикнула она, впервые повысив голос. – Сирин не оставляет свидетелей!

В голове стучало: “Чирков сочтёт меня психом”. Он схватился за край стола, пытаясь вернуть почву под ногами.

– Мария Ивановна, – голос звучал опасно спокойно, – вы предлагаете мне доложить, что самолёт усыпила... сказочная птица?

Она пожала плечами, но в её глазах читалась непоколебимая уверенность:

– Иногда истина бывает страннее вымысла. Особенно в России.

Решетников застонал, проводя руками по лицу. Границы реальности расплывались, как меловые рисунки на доске.

– Чёрт возьми, это же чистый бред... – он вдруг замер, глаза расширились. – Если только... не найти эту “птичку” среди пассажиров.

Марьиванна резко отодвинулась, натыкаясь на шкаф:

– И... что вы сделаете, если найдёте?

Вопрос повис в воздухе. Андрей замер, будто впервые задумавшись об этом. Затем начал метаться по классу, его тень на стене превратилась в подобие гигантской хищной птицы.

– Тогда... тогда... – он бессвязно бормотал, больше похожий на одержимого, чем на офицера ФСБ. Учительница с ужасом осознал, что она разбудила в нём нечто опасное. Теперь он готов был гнаться за мифом, даже если это сведёт его с ума.

– Куда, по-вашему, делся этот... Соловей? – его голос звучал хрипло. Марьиванна швырнула тетради в сумку:

– Усвистел в закат, – бросила она с внезапной злостью.

– Я серьёзно! – он перегородил ей путь к двери.

Она резко развернулась, глаза блестели яростью:

– Когда поймаете вашу Алконост – спросите у неё сами!

Андрей Сергеевич осознал, что задел что-то важное:

– Простите, я не хотел... – он беспомощно протянул руку.

– Вам нужно закрывать отчёт, а мне – кабинет, – её пальцы дрожали, запирая шкаф.

– Простите, я не хотел вас обидеть, – сделал он ещё одну попытку вернуть расположение хрупкого создания, нервно теребящего край шарфа.

– Вы меня не обидели, – она глубоко вздохнула, – просто... я, кажется, ошиблась в вас. Но это моя проблема, не ваша.

Решетников не понимал, что именно сделал не так:

– Послезавтра мне сдавать отчёт, а кроме показаний пассажиров ничего нет, – признался он, разводя руками.

Марьиванна звякнула ключами, указывая на дверь:

– Понимаю. – В её голосе звучала усталая покорность. – Мне нужно закрывать кабинет.

Она стояла у доски, маленькая, какая-то беззащитная, и Андрей почувствовал странное сожаление словно упустил что-то важное, что уже не вернуть.

Они вышли из школы, и тёплый вечерний воздух обнял их после прохладных коридоров. Марьиванна шла медленно, её пальцы скользили по шероховатой поверхности школьного забора, как будто читая невидимые письмена.

– Хотите узнать что связывает Соловья-Разбойника и Алконост? – спросила она, глядя куда-то вдаль, где закатное солнце золотило верхушки каштанов, превращая их в пылающие факелы.

Решетников почувствовал, как что-то сжалось у него в груди:

– Очень хочу. Даже если это окончательно убедит начальство в моём помешательстве.

Она улыбнулась, но эта улыбка напоминала трещину на фарфоровой чашке:

– Это лишь гипотеза сумасшедшей. Настолько безумная, что мою диссертацию разорвали на цитаты в академических анекдотах. – Её пальцы поймали падающий каштановый лист, и она задумчиво провела по его прожилкам. – Профессор Коршунов, мой научный руководитель, теперь использует её как пример “фольклористического инфантилизма”. – Внезапно она резко сжала лист в ладони. – Зато его аспирантка пишет по моим наработкам статьи в “Вестник древней истории”.

Решетников неожиданно рассмеялся:

– Значит, вы предлагаете мне стать следующим “фольклористическим инфантилом”?

Марьиванна повернулась к нему, и в её глазах вспыхнул тот самый вызов, который он видел в классе:

– А что, подполковник? Боитесь, что вас разжалуют в сказочники?

Они замолчали. Где-то в парке за школой кричали дети, их голоса смешивались с шуршанием опавших листьев. Андрей вдруг осознал, что стоит на границе двух миров – рационального, где он жил все эти годы, и того странного, куда его затягивало с необъяснимой силой.

– Расскажите, – попросил он тихо. – Я обещаю хотя бы попытаться не считать вас сумасшедшей.

Марьиванна глубоко вздохнула и начала говорить, а в это время последний луч солнца упал на её лицо, превратив её на мгновение в тот самый мифический образ – полудевы-полуптицы из древних писаний.

Андрей неожиданно почувствовал желание защитить её, эту маленькую упрямую женщину в больших очках:

– Расскажите мне свою версию. Я обещаю слушать без предубеждения.

И в этот момент где-то вдалеке, в кронах деревьев, запел соловей. Так чисто, так пронзительно, что у Андрея перехватило дыхание. Марьиванна остановилась, поправила очки и продолжила, глядя куда-то вдаль:

– По моей версии, Соловей-Разбойник когда-то обманул Алконост. Он соблазнил её, скрыв, что у него уже есть семья и дети. – Её голос звучал тихо, но чётко. – Когда правда открылась, райская птица не смогла простить предательства и прогнала его.

Она повернулась к Решетникову, и в её глазах читалась странная убеждённость:

– И вот уже столетия он преследует её, моля о прощении, которого она не может дать. Каждая их встреча заканчивается новым расставанием. И каждый раз, когда это происходит… – Марьиванна сделала паузу, будто проверяя, стоит ли продолжать. Андрей кивнул, побуждая её говорить дальше. – … каждый раз он снова становится обычным соловьём. А где-то в мире, в музыке, в поэзии, в архитектуре появляется новое творение рук человеческих, воспевающее или очень счастливую, или глубоко несчастную любовь. Чаще последнюю.

– Например?

Марьиванна улыбнулась, поправив очки:

– Масса примеров. Возьмите Тадж-Махал – мавзолей, построенный от горя. Или Фонтан слёз в Бахчисарае – ханское горе, застывшее в камне. – Она задумчиво провела пальцем по стволу каштана. – Вся мировая культура буквально пронизана этими историями. Шекспир, Чайковский, Роден, Бетховен…

Решетников нахмурился:

– Но у всех этих произведений есть документально подтверждённая история создания.

– Конечно, – кивнула Марьиванна, – только почему именно эти сюжеты? Почему именно такие образы? – Она сорвала пожелтевший лист, крутя его в пальцах. – В основе всегда лежит либо ослепительно счастливая, либо трагически несчастная любовь. А это уже... – она сделала паузу, – преобразование древних мифов в культурные артефакты.

Андрей задумчиво смотрел на кружащийся лист:

– Вы хотите сказать, что все наши шедевры – всего лишь отголоски той древней истории?

– Не всего лишь, – поправила она. – А возведённые в абсолют. Мы относимся к мифам, как к сказкам, а они... – лист выскользнул из её пальцев, – они и есть та самая почва, из которой растёт всё остальное.

Она замолчала, давая ему осмыслить сказанное.

Решетников остановился как вкопанный, ощущая, как эта странная история проникает ему под кожу. Тени каштанов рисовали на асфальте причудливые узоры, похожие на сплетённые крылья.

– То есть вы предполагаете... – он медленно обдумывал каждое слово, – что в самолёте произошла очередная встреча этих двух существ? И что... Соловьёв – это…

Марьиванна кивнула, подбирая упавший каштан:

– Он снова нашёл её. И снова потерял. – Она перекатывала колючий плод между ладонями. – Своим свистом усыпил всех, потому что он не мог рисковать. Вдруг кто-то помешал бы их встрече? А её песня... её песня спасла всех.

Андрей нервно провёл рукой по волосам:

– Но почему тогда не осталось никаких следов? Ни записей, ничего...

– Разве вы не читали сказки? – Марьиванна улыбнулась, и в её глазах вспыхнул озорной огонёк. – Чудеса всегда исчезают бесследно. Остаются только... – она бросила каштан ему в ладони, – намёки да легенды.

Он сжал колючую скорлупу, чувствуя, как она впивается в кожу. Боль была реальной в отличие от всего этого безумного разговора.

– И что теперь? – спросил Решетников, глядя, как последние лучи солнца играют в её очках. – Они снова исчезнут на столетия?

Марьиванна повернулась к закату:

– Возможно. А может... – её голос стал едва слышным, – они ждут, чтобы кто-то наконец помог им воссоединиться. По-настоящему. Правда, – Марьиванна вздохнула, её голос стал тише и загадочнее, – если Алконост когда-нибудь простит Соловья... наступит конец.

Решетников почувствовал, как по спине пробежали мурашки:

– Конец? Чему именно?

– Всему. Нашей цивилизации. – Она посмотрела на него через стёкла очков, и в её глазах читалась странная убеждённость. – Всё прекратит своё существование.

– Чёрт возьми... – прошептал Андрей, ощущая, как реальность становится всё более призрачной.

Марьиванна вдруг рассмеялась лёгким, девичьим смехом:

– Не волнуйтесь так! Этого никогда не случится. – Она подняла палец, словно школьный учитель, объясняющий аксиому. – Добро и Зло – абсолютные противоположности. Они могут сосуществовать параллельно, пересекаться, даже временно взаимодействовать, но никогда не сольются воедино.

Андрей провёл рукой по лицу:

– Но вы же сами сказали, что они уже пытались соединиться...

– Да, – её голос стал печальным, – и за этот бунт против сути были наказаны. Вечное скитание. Вечная разлука с детьми. Вечная невозможность быть вместе.

Марьиванна задумчиво перебирала листья каштана в руках, прежде чем ответить:

– Каждый год Алконост откладывает яйца, – её голос звучал почти шепотом, – но птенцы разлетаются по свету... и никогда не возвращаются. Ни один.

Решетников почувствовал неожиданный ком в горле:

– Это... жестоко.

– Да, – кивнула она, – очень.

В её глазах отражалась странная смесь печали и понимания.

Андрей Сергеевич не удержался от вопроса:

– А Соловей? Что с ним?

Марьиванна отвернулась, глядя куда-то вдаль:

– Он тоже обречён на вечные скитания. Чуждый своим брошенным детям, ненужный покинутой жене... – Девушка обернулась, и в её взгляде читалось неожиданное сострадание. – Всё, что ему остаётся это бесконечно гнаться за той, которую предал.

Тень пробежала по лицу Решетникова:

– Ужасная участь.

– Да, печалька, – прошептала Марьиванна. – Самая страшная трагедия, когда любовь становится проклятием.

Налетевший ветерок сорвал с каштана несколько листьев, закружив их в прощальном танце между ними.

Они медленно подошли к подъезду, и Марьиванна остановилась, повернувшись к нему:

– Вот и мой дом. – Она улыбнулась, но в её глазах читалась лёгкая грусть. – Спасибо, что проводили, Андрей Сергеевич. Это был… необычный разговор.

Решетников почувствовал, как сердце сжалось. Все его привычные уловки – намёки на кофе, предложение пройтись ещё – казались сейчас пошлыми и неуместными. Впервые за долгие годы он ощутил себя неуверенным юнцом, а не опытным соблазнителем.

– Мне тоже было очень приятно, – искренне сказал он, сдерживая порыв схватить её за руку, но в голове мелькнула мысль: “Отступи сейчас. Не порть”. И он сделал шаг назад, удивившись сам себе.

– До свидания, Мария Ивановна, – произнёс он почти официально, но в голосе звучало нечто большее. Она кивнула и, прежде чем исчезнуть в подъезде, крикнула ему:

– Андрей Сергеевич! Когда поймаете Алконост, попросите её показаться вам во всей красе и спеть.

Решетников ещё долго стоял на пустынной улице, глядя на освещённые окна, не зная, за каким именно следить. В кармане пальцы сжимали колючий каштан – единственное вещественное доказательство этого странного вечера.

Он развернулся и пошёл прочь, осознавая, что впервые в жизни действительно влюбился. Не в красоту, не в доступность – в ум, в глубину, в эту странную смесь мифов и реальности. И теперь ему предстояло решить – как подступиться к этой загадке, не испугав, не осквернив грубым напором.

Шаг назад. Чтобы потом сделать два вперёд, но уже совсем иначе.

Глава 4

Андреи откинулся в кресле, персты замерли над доской. На челе его морщины глубокие, будто борозды на пашне. Над черновиком доклад, что на синем оке мерцал, словно свеча перед иконой, он бился, аки птица о стекло.

“Итак, на борту птицы железной пребывала дева дивная: то ли Алконост, то ли иная тварь из старинных былей. Пением своим: то ли чудным, то ли целительным, то ли усыпляющим, погрузила она всех сущих в сон крепкий, тем самым устранив угрозу лютую. Затем пробудила одного лишь кормчего, дабы посадить корабль крылатый”, – он замер, очи закрыв. Мысли его, будто пчелы встревоженные, кружились: "Допустим, дева с даром усыпляющим и впрямь была на борту. Песнью своей усыпила всех и пленников, и злодеев. Почему всех? Ибо не могла избирать. Потом пробудила лишь кормчего. Видно, иное заклинание было".

С досадой стукнул он дланью по столу: “Почему не пробудились прочие? Куда делись пятеро мужей вооруженных? Как объяснить, что ни следа, ни помина?”

Версия была дырява, словно решето ветхое.

“Черт побери!” – воскликнул он мысленно и вбил в искание: “Алконост”. Око электронное услужливо явило ему тьму изображений дев с крыльями птичьими, гравюр древние, рисунков лепотных.

“Бредень несусветный”, – проворчал он, но все же сохранил образы самые достоверные. Авось пригодятся для доклада... в иносказательном ключе.

Персты вновь застучали по перстникам: “Версия 2. Морокозёрка (кличка “Алконост”), возможно, воительница из тайного братства, одаренная силою необычной. Воздействие: песнь, резонирующая в костях. Последствия: память у свидетелей будто скрижаль, водой залитая”.

Сохранил он сие под грифом “Тайна великая” и потянулся за чашей с кофием остывшим. На экране же, меж вкладок, ненароком осталась гравюра древняя: птица дивная с ликом девичьим, а вокруг люди в сон погруженные.

Решетников резко закрыл око электронное, но образ, казалось, выжегся в зеницах его и глас Марьиванны в ушах зазвучал: “Порой быль диковиннее небылицы”.

Он вздохнул тяжело. В груди тоска, будто понял он что-то важное, но принять не может. А за окном ночь глубокая, и где-то в ней, быть может, кружит птица, песнь свою заунывную затягивая…

***

Наутрие, в светлице начальственной, тишина стояла тяжкая, словно перед грозой. Решетников, в кафтане служивом да ладном, разложил перед собравшимися свитки с писаниями, будто волхв перед княжеской дружиной.

– Братия! – возгласил он, голосом твердым, без трепета. – По изысканию о диве на крылатом корабле от града Н-ска к Москве ведомо стало...

И пошел перечислять, как по-писаному:

– Пятеро воинов с мечами огненными... Народ, в сон чародейный поверженный... Глас неведомый, запечатленный в скрижалях медных...

Чирков, муж пригожий да важный, перстом по строкам водил, пометки мудрые оставляя. Ландарь, мужик хитроватый, головой кивал, будто ветер камыш качает. Два писца из приказа тайного писалами скрипели, словно мыши в амбаре.

– По речам ста сорока шести человек, да по вещим ларцам черным, явлено нам... – Решетников паузу сотворил, дабы слово его весомее стало, – что встретили мы оружие новое, гласом убивающее. Творение ли то царей заморских, иль злых кудесников не ведаю.

В светлице шелест поднялся, будто лист осенний по мостовой закрутился. Решетников же продолжал:

– Оумолчание же злых воинов объясняем либо ядом самоубийственным, либо... – взором метнул на Ландаря, – чарами невидимости, кои ныне у врагов наших имеются.

Когда речь свою завершил, первым глас возвысил Чирков:

– Каков же будет приговор твой?

– Наречь сие нападением с чарами новыми, – отвечал Решетников. – Уставить стражи у врат небесных. Созвать дружину мудрецов для изучения сего дива.

Доклад приняли. Никто о птице райской не вопросил. Лишь когда разошлись, Ландарь, проходя мимо, глазом подмигнул, словно знахарь, знающий, где траву заветную искать.

А истинный свиток, с правдой неудобной, лежал ныне в тайнике железном, под семью печатями и ведали о том лишь двое да ветер, что в окно светлицы постукивал, будто напоминая: “Правда-то где-то рядом”.

***

Решетников ворвался в терем воздушный, дыханье спирая. Два стража в кафтанах синих тотчас к нему подступили.

– Корабль крылатый задержали, как велели, – молвил старший, челом склонившись. – Все гости дорожные во храмине собраны.

– Благодарствую, – кивнул Андрей, очами по сторонам метая. – Надобно мне место тихое для беседы тайной.

– Исполним, – отозвался страж и рукой путь указал.

Чем ближе к вратам небесным, тем воздух звенел странно, будто наполненный песнью древней, не от мира сего. Андрей ноги замедлил, будто в паутину незримую вязнул.

– Что за диво? – вырвалось у него, а по хребту мурашки побежали.

Страж ухмыльнулся:

– Певчий хор в “обезьяннике” напевы взобнавляти. Лепота, не правда ли? Запрещать не стали.

Пробившись сквозь толпу завороженную, вошли они в светлицу ожидальную. У окна широкого, залитого светом утренним, стояли певцы. Ольга Олександровна, словно птица небесная, руками взмахивала: то вздымала их, будто крылья расправляя, то опускала плавно, будто знаки тайные в воздухе чертя.

Но главное – Алла Ностёва, голосом чистым, будто родник студеный, заводила песню старинную. Глас её, пронзительный да звонкий, проникал прямо в душу, будто стрела калёная.

– Что за месяц, за ясный

Ночью светит, а днём нет

Что за милый раз хороший

Ночь приходит, а ты – нет.

Соловей сизокрылый

Ты летаешь далёко

Ты не видел, ты не видел

Где мой милый побывал…

Песнь лилась рекою по храмине, и все, кто слышал, замирали на месте, даже самые спешащие путники останавливались, будто чарами опутанные.

Андреи у входа застыл, не смея прервать действо сие, будто обряд древний. И в тот миг Алла очи обратила к нему и встретились их взоры. Не прервав песни, глядела она на него, и в очах её было... знание. Будто ждала его. Будто вся сия быль для него одного и затеяна.

А за окном солнце играло в стёклах, и казалось вот-вот распахнутся врата между мирами, и явлена будет правда, что скрыта за пеленой обыденности...

Страж коснулся его локтя, словно ветерок тревожный:

– Господин, беседу чаять изволили? Ныне прервём.

– Нет! – вырвалось у Андрея громче, чем мыслилось. Осекшись, добавил тише, будто исповедь: – Пусть допоют. Обожду.

Припал он к стене белокаменной, очи сомкнув. Песня, словно река весенняя, обвивала его, проникала в самую душеньку. И в тот миг познало сердце его истину: не сможет он взять её под стражу. Да будь она и той самой певицей с крылатого корабля. Да ведай она и о судьбе злых воинов исчезнувших. Ибо в песне сей правда древняя, старше всех приказов и уставов. Правда, перед коей меркнут все доводы разума служивого.

А голос девы всё лился, будто живая вода из сказки, и Андреи стоял, как завороженный, меж двух миров: долга и той незримой правды, что пелась ныне под сводами воздушной гавани…

Неколико часов прежде…

Андреи в тереме своем сидел, окружённый ликами бумажными да писаниями тайными. Светильник ночной, словно звезда одинокая, озарял лики путников воздушных, разложенных пред ним. Рукою твердой отсеивал он “негодных”: мужиков, отроков, старцев, пары супружеские. Осталось пятьдесят три девицы и средь них таиться должна певица загадочная.

Первой отложил он лики хористок. Взял стопу прочих женских образов, перстами перебирал, очами водил, да ни в ком не узрел той, кого искала душа его.

Потом взялся за хор. Разложил лики пред собою, начал вглядываться пристально. Сердце шептало: “Здесь она. Здесь. Где-то меж сих лиц таится глас, что мог усыпить корабль железный”.

И вдруг лик Аллы Ностёвой.

Замер Андреи, держа образ в дланях. Те самые очи серые, взор спокойный да вещий. На обороте писано: “Алла Ностёва, 20 зим, глас хора Н-ского училища певческого”.

Откинулся на лавку, не выпуская лика из рук. Очи сомкнул и явственно предстало ему утро то: выходят они из светлицы начальственной, а он невольно очами провожает её.

Порты чёрные, мешком висящие, скрывающие стан девичий. Обутия розовые, кричащие, будто два цветка на поле унылом. Рубаха белая, просторная, до бёдер свисающая. Да хвост густой, каштановый, стянутый в жгут тесьмою той же розовой, что и башмаки. Ничего общего с птицей райской, что в мыслях его обитала.

И вдруг тот зов, разорвавший тишину коридорную: “Алк-а-а-а... Ностё-о-о-ва-а-а-а!”

Голос споткнулся на последнем слоге, будто правду страшную узрев. Слишком явно, чтобы быть случайностью. Решетников очи распахнул. На столе пред ним лежал лик. Та самая дева. Та самая “певица”.

И понял Андреи, что охота началась. Не на ведьму, не на птицу сказочную, а на девицу простую, что, быть может, и не ведает о даре своем. А может ведает слишком хорошо. Ныне же узрел он больше, нежели лик простой. Одеяние мешковатое, ни мужеское, ни женское. Башмаки кричащие, нарочито нелепые. Да и хвост тот, туго стянутый, всё то было щитом крепким, оградой от очей людских, что могли прозреть тайну, казённому взору не явленную.

Провёл перстом по лику бумажному, тихо молвил:

– Ведала ты, что ищущие явятся... Потому и укрылась за личиной шутовской.

Нашёл он её, деву-загадку, птицу-невидимку. Одно лишь ныне ведать надлежало: что сотворить с сей находкой?

Сидел он в горнице своей, меж свечей догорающих, и дума думалась: то ли воина звать, то ли мудреца, а может просто пойти да спросить?

А за окном ветер шептал в листве, будто сама судьба смеялась: “Нашёл, так что ж теперь, удалец?”

Глава 4 (перевод)

“Итак, на борту самолёта находилась загадочная особа – будь то Алконост или иное мифическое существо. Своим необыкновенным пением – будь то волшебным, целительным или гипнотическим – она погрузила всех пассажиров в глубокий сон, тем самым нейтрализовав угрозу террористов. Затем разбудила только пилота, чтобы он мог посадить лайнер”, – Андрей откинулся в кресле, пальцы замерли над клавиатурой. На экране мерцал черновик отчёта, который никак не хотел складываться в официальную версию.

“Ладно, допустим, – мысленно рассуждал он, – некая женщина с гипнотическими способностями действительно была на борту. Своим голосом усыпила всех: и заложников, и террористов. Почему всех? Потому что не могла избирательно воздействовать. Потом разбудила только пилота – видимо, это уже другое “заклинание”.

Он с досадой щёлкнул ручкой по столу. Версия была дырявой как решето. Почему не проснулись остальные? Куда делись пятеро вооруженных мужчин? Как объяснить полное отсутствие следов?

“Черт возьми”, – Андрей запустил поисковик и с вызовом вбил: “Алконост”. Система услужливо выдала миллион триста сорок результатов. Он переключился на картинки, и экран заполонили фантастические изображения женщины с птичьими крыльями, древние гравюры, современные фэнтези-рисунки.

“Бред какой-то”, – пробормотал он, но все же скачал несколько наиболее достоверных исторических изображений. Вдруг поможет оформить отчёт в более... метафоричном ключе.

Пальцы снова застучали по клавиатуре: “Версия 2. Гипнотизëрка (кодовое имя “Алконост”) – возможный член антитеррористического подразделения с экстрасенсорными способностями. Воздействие: акустико-резонансное. Побочные эффекты: временная амнезия у свидетелей”.

Он сохранил файл под грифом “Совершенно секретно” и потянулся за чашкой с остывшим кофе. На мониторе, среди вкладок, случайно осталось открытым изображение старинной гравюры, где прекрасная птица с женским лицом пела, окружённая уснувшими людьми.

Андрей резко закрыл браузер, но картинка, казалось, впечаталась в сетчатку. Как и голос Марьиванны: “Иногда истина страннее вымысла”.

Решетников взял телефон и набрал сообщение: “Ваша теория прошла проверку. Пока только мою. Когда продолжим исследования?” Ответ пришёл почти мгновенно: “Когда услышите соловья в городе. Это будет знак”.

За окном, в весеннем небе над Москвой, пролетела стайка птиц. Но ни одна из них не пела. Пока не пела.

***

Утром в кабинете начальства царила гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом переворачиваемых страниц. Решетников, безупречный в отглаженной форме с новенькими подполковничьими погонами, уверенным жестом разложил перед собравшимися три папки с материалами.

– Товарищи, по итогам расследования инцидента на рейсе Н-ск-Москва установлено следующее... – его баритон, отработанный на сотнях докладов, звучал ровно, без малейшей тени сомнений.

Он методично, как бухгалтер, сводящий баланс, излагал факты: подтвержденное наличие пятерых вооруженных террористов; аномальное погружение ста сорока шести пассажиров в сонное состояние; чудом сохранившаяся часть того самого загадочного звука.

На экране появилась спектрограмма звука, напоминающего одновременно птичье пение и древние шаманские напевы. Генерал Чирков недовольно поморщился. Он внимательно изучал документы, иногда делая пометки. Ландарь периодически кивал, подтверждая технические детали. Двое аналитиков из ОАУ старательно записывали.

– На основании показаний ста сорока шести пассажиров и членов экипажа, а также данных чёрных ящиков, можно сделать вывод... – Андрей Сергеевич сделал эффектную паузу. – … что мы столкнулись с новым видом акустического оружия, вероятно, разработанного спецслужбами иностранных государств или террористическими группировками.

В кабинете зашелестели переворачиваемые страницы. Решетников продолжил:

– Исчезновение террористов объясняется либо их самоуничтожением с применением неизвестного вещества, либо... – он бросил взгляд в сторону Ландаря, – специально спланированным побегом с использованием новейших технологий маскировки.

Когда он закончил, первым заговорил Чирков:

– Ваши рекомендации?

– Классифицировать инцидент, как теракт с применением новейших технологий, – ответил Решетников. – Усилить контроль за акустическими системами на бортах и создать спецгруппу по изучению подобных случаев.

Доклад был принят без возражений. Никто не задал неудобных вопросов о мифических птицах. Когда кабинет опустел, лишь Ландарь, проходя мимо, едва заметно подмигнул Решетникову. Оба прекрасно знали, что подлинный отчёт покоится в особом, сверхсекретном сейфе.

***

Решетников стремительно ворвался в здание аэропорта, с трудом переводя дыхание. Его сразу же встретили двое сотрудников службы безопасности в строгой тёмно-синей форме.

– Рейс задержан, как вы и просили, – доложил старший группы, поправляя рацию на поясе. – Все пассажиры находятся в зале ожидания.

– Спасибо, – кивнул Андрей, нервно оглядываясь по сторонам. – Мне нужно помещение для допроса.

– Сейчас организуем, – оперативно ответил сотрудник и жестом указал направление к служебным помещениям. По мере приближения к зоне вылета воздух словно сгустился, наполнившись странной вибрацией. Мелодичный напев, то ли древний, то ли вневременной обволакивал сознание, заставляя Андрея невольно замедлить шаг.

– Что это? – спросил он, чувствуя, как холодные мурашки побежали по спине. Охранник улыбнулся, явно гордясь неожиданной культурной программой:

– Хор репетирует в зале перед вылетом. Красиво поют, правда? Мы не стали запрещать, пассажирам нравится.

Пробившись через толпу зачарованных слушателей, они вошли в зал ожидания. У панорамного окна, залитого утренним светом, стоял хор. Ольга Александровна дирижировала. Её руки плавно взмывали вверх, словно крылья, затем мягко опускались, выписывая в воздухе невидимые узоры, но главное – солировала Алла Ностёва.

– Что за месяц, за ясный

Ночью светит, а днём нет

Что за милый расхороший

Ночь приходит, а ты – нет.

Соловей сизокрылый

Ты летаешь далёко,

Ты не видел, ты не видел

Где мой милый побывал…

Её голос, чистый и пронзительный, проникал прямо в душу. Старинная русская песня лилась по залу серебристой волной, заставляя случайных зрителей замирать на месте. Даже самые торопливые пассажиры останавливались, поддавшись этому гипнотическому воздействию.

Андрей застыл у входа, не решаясь прервать почти сакральное действо. В этот момент Алла медленно повернула голову и их взгляды встретились. Она не прекратила петь, но в её глазах вспыхнуло что-то... узнаваемое. Будто она ждала его здесь. Будто вся эта сцена была разыграна специально для него одного.

Охранник осторожно коснулся его локтя:

– Сейчас прервём их выступление.

– Нет! – резко вырвалось у Решетникова. Он тут же овладел собой и добавил почти шёпотом: – Пусть допоют. Я подожду.

Он прислонился к прохладной стене, закрыв глаза. Песня обволакивала его сознание, проникая в каждую клеточку тела, в каждый уголок памяти. И в этот миг Андрей с внезапной ясностью осознал, что он не сможет арестовать её. Даже если она и вправду окажется той самой “певицей” с самолёта. Даже если её песни знали тайну исчезнувших террористов.

Потому что в этих звуках жила древняя, необъяснимая правда, та самая, перед которой бледнеют все оперативные сводки, меркнут все служебные инструкции. Правда, которую нельзя арестовать, нельзя засунуть в папку с грифом “Секретно”. Она просто была. Как этот голос. Как эта песня.

Несколькими часами ранее

Андрей сидел за столом в своей квартире, буквально заваленный фотографиями и документами. Настольная лампа мерцала, отбрасывая тёплый свет на разложенные снимки пассажиров. Его пальцы методично отсеивали “ненужных”: мужчин, детей, пожилых, семейные пары. На столе осталось пятьдесят три фотографии женщин. Среди них должна была быть та самая.

Он отложил в сторону фотографии хористок, взял первую стопку снимков женщин, не связанных с коллективом. Листал, читал сопроводительные характеристики, сравнивал черты лиц, но ни в одной не находил того, что искал.

Пальцы сами потянулись к фотографиям хора. Разложив их перед собой ровными рядами, он начал медленно вглядываться в каждое лицо, будто пытаясь проникнуть сквозь бумагу в саму суть этих людей. Где-то здесь она была. Та самая, чей голос мог усыпить полный людей самолет.

И вдруг фото Аллы Ностёвой. Его пальцы замерли над снимком, сердце пропустило удар. Глаза, смотревшие с фотографии, казалось, знали, что их разыскивают.

Он замер, сжимая в пальцах фотографию. Те самые серые глаза – глубокие, как осенний туман, тот же проницательный, почти мистический взгляд. Дрожащей рукой перевернул снимок. На обороте скупые карандашные пометки: “Алла Ностёва, 20 лет, солистка хора Н-ского музыкального колледжа”.

Андрей откинулся на спинку стула, крепко сжимая фотографию в руках. Он закрыл глаза, позволив памяти воспроизвести то утро с кинематографической точностью. Перед внутренним взором всплыла чёткая картина: они выходят из кабинета, и его взгляд невольно задерживается на её фигуре, ускользающей в полумраке коридора.

Мешковатые чёрные штаны, полностью скрывающие фигуру. Кричаще-розовые кеды как два кислотных пятна, диссонирующих с аскетичным обликом. Просторная футболка-оверсайз, свисающая до середины бёдер. И этот абсурдный хвост – густая каштановая грива, стянутая резинкой того же ядовито-фуксиевого оттенка, что и обувь. Ничего общего с тем таинственным образом, что создало его воображение.

И, вдруг, пронзительный окрик, разорвавший тишину коридора: “Алк-а-а-а... Ностёва-а-а-а!”

Голос оборвался на последнем слоге, будто споткнулся о внезапное откровение. Слишком нарочито, чтобы быть непреднамеренным. Андрей резко распахнул веки. На столе перед ним лежало фото. Та самая девушка. Та самая “певица”. Но теперь он различал гораздо больше, чем просто черты лица.

Бесполый балахон, несуразные кеды, даже этот нелепый конский хвост всё это было доспехами, броней против любопытных взоров, которые могли пробиться к тайне, не предназначенной для чужих глаз. Он медленно провёл подушечкой пальца по снимку, словно пытаясь через бумагу ощутить ауру запечатлённой на ней загадки.

Глава 5

Решетников пропустил Аллу вперёд, затворив дверь с щелчком ведомым. Ключ в замке повернул, более по обычаю, нежели по нужде.

– Садись, Алла, – молвил он, рукой указуя на стул.

Девица движением, словно река вешняя, стул отодвинула. Скрипнула нога железная по дубовому полу и опустилась, персты белые на коленях сплетя, будто гнездо свивая. Очи её, ясные как утренняя роса, медленно обошли горницу, прежде чем на Андрее остановиться, словно сокол на добычу.

Решетников же вдруг почувствовал, как пот холодный, словно родниковая вода, под кафтаном служивым выступил. Рука сама собой к оконцу потянулась, да вдруг замерла, будто ворожбой скованная. В уме же вспыхнуло видение: ставень распахнутый, вихрь внезапный... и место пред ним пустое, лишь ветер играет.

– Отворяй, не страшись, – глас ее прозвучал мягко, да с усмешкой лëгкой. – Не улечу я.

Андреи круто обернулся, впиваясь взором в лик её. Не таится ли насмешка в чертах тех? Но Алла глядела ясно, будто воды глухие, лишь в глубине очей мерцало нечто... Словно знала она ход мыслей его, словно читала, как по скрижалям.

Окно распахнул. Ветер вечерний незваным гостем ворвался в горницу, принеся с собой дух камней, солнцем раскалённых, шëпот цветов, что цветут за тридевять земель. Но диво дивное, вместе с ветром пришла не суета мирская, а тишина звенящая, будто сама земля затаила дыханье. Андреи воздух в грудь вобрал и ощутил на языке холод стали, горечь предгрозья и сладость тайного знанья.

Опустился в кресло, будто корни пустил. Алла же сидела недвижно, словно идол древний. Персты её перебирали нить невидимую, будто судьбу плели, профиль в свете светильника казался высеченным из древа вещего, ветхого и мудрого, будто сама Пряха-Судьба перед ним восседала.

Меж ними лишь трепет пламени, шелест недоговорённости да тень, что длиннее, чем сама ночь...

– Он нашëл чад твоих... – поправился резко, – ...ваших?

Алла подняла главу медленно, будто под тяжестью веков. Взор её, словно туман над рекой, поднялся от земли и встретился с очами Андреевыми. И в тот миг время застыло, будто мёд в зимних сотах. Очи её серые глубокие, как колодцы забытые, в самую душу заглядывали, видя все тайны, что под спудом лежали, страхи, что по ночам шептались да надежды, что в глубине сердца тлели. Решетников сглотнул, ощутив, как разливается по жилам тепло странное, то самое, что на рассвете его охватило, когда впервые её узрел.

– Всегда он выдумщиком великим был... – прошептала Алла, и в голосе её сплелись нежность матери, дитя баюкающей и усталость веков, что на плечи легла. Андреи вперёд наклонился, пальцы в дерево кресла впились:

– Кто ты?

Повернула она главу с грацией неземной: то ли птица шею склонила, то ли ветер ветвью качнул.

– Разве не проведал?

Голос его дрогнул, как лист на ветру осеннем:

– Ведаю... да как поверить?

Смех её прозвенел, будто ключи серебряные уронили, но тут же потемнел, как туча перед грозой:

– Потому-то и беды ваши множатся. А я... я ему поверила. И стала беда моя.

– Простишь ли его? – вырвалось у Андрея, словно камень с души свалился.

Очи её вспыхнули мудростью древней, что старше всех книг и моложе утренней росы:

– Давно простила. Да ему нужно то, чего ни я, ни ты дать не сможем.

– Что же будет? – прошептал он, и голос его затерялся в тишине горницы.

Алла откинулась на дубовую спинку, и голос её зазвучал, будто эхо из глубины веков:

– Что было то и будет. Возродимся вновь. Вновь побежим. Кольцо сомкнётся. – Перстом вывела в воздухе знак вечный. – Из века в век. Такова наша доля. Такова природа наша.

Тишина повисла меж ними, словно паутина, сотканная из лунного света.

– А людям что будет? – голос Андрея хрипел, будто пересохший родник.

– Людям-то? – Алла склонила голову, как птица перед полётом. – Будет вам благо. Коли... – губы её тронула усмешка, – не допустите примирения нашего. А мы не дадим вам друг друга истребить.

– Как говаривала одна мудрая душа, – пробормотал Андрей, – “печалька”.

– Марьиванна? – рассмеялась Алла, и смех её звенел, как весенние ручьи. – Девица разумная. Приглядись к ней. – Прищурилась, будто видя его насквозь. – Хотя вижу и без моего совета глаз не сводишь.

Решетников молча склонил голову, будто перед иконой.

– Ещё она тебе наказывала, – голос Аллы стал тише шелеста листьев. – Не бойся.

– Велела... – Андрей сделал шаг вперёд, – попросить тебя явить лик истинный. И песню спеть.

Улыбнулась Алла, и глава её склонилась с птичьей грацией:

– И не страшит тебя сие?

Поднялась, будто пушинка на ветру. Андрей, будто заворожённый, последовал.

– Нет. Явись. И спой.

– Тогда отступи, – кивнула Алла, – дабы по неведению не опалило.

Решетников, дыханье утаив, к стене приник. Алла же вновь на стул опустилась, словно в мир иной уходя очи смыкая. И тогда вокруг неё пространство воспылало.

Искры золотые, словно солнечные зайчики на воде вешней, заплясали в воздухе. Дева руки развела и за спиной её, из самого света, явились крылья дивные. Перья, сотканные из сияния небесного, распустились веером, переливаясь пламенем живым. Сомкнулись они вокруг неё, укрыв от мира сего в коконе светозарном.

Горница вспыхнула светом ослепительным, и в тот же миг полилась песня нежная да пронзительная, от коего сердце в груди сжалось. Песня Алконост лилась не просто звуком, была она соткана из самого света, из воздуха дрожащего, из тишины междумирной.

Сперва дрожь едва уловимая, будто первый луч солнца на воде утренней. Потом звук чистый, высокий, словно звон хрустальных колокольцев, да тёплый, живой, обнимающий, как шёлк тончайший.

Наполнял он горницу, но не давил, просачивался в саму суть вещей, заставляя стены вибрировать в такт. Даже пылинки в воздухе замерли, заворожённые, и ныне кружились, повинуясь ритму незримому.

Голос Алконост то взмывал в поднебесье чистый да звонкий, будто ветер весенний, что несёт с собой дух снега тающего, то опускался в ноты тёмные густые, словно мёд липовый, тёплые, как шерсть овечья у печи натопленной.

В напеве том слышался шелест крыльев могучих, шёпот листвы в бору древнем, журчание рек подземных, что текут сквозь веки.

А потом переливы дивные. Словно кто рассыпал горсть каменьев самоцветных, и каждый, падая, звенел по-своему: звон аметистовый глубокий да грустный, звон изумрудный сочный, молодой, звон алмазный холодный да совершенный.

Но диво дивное было в том, что песня не только слышалась. Она виделась. Решетников ловил себя на том, что перед очами его в такт напеву возникали видения: то нивы золотые, колышущиеся под ветром незримым; то пещеры тёмные, где капли со сводов рождают эхо вековое; то небо звёздное безбрежное, где светила плывут, словно ладьи в море бездонном.

И казалось ему в тот миг, будто сам он стал частью этой песни древней, что течёт сквозь время, как те самые реки подземные, а в песне той жила память веков. Каждый звук хранил в себе тысячи зим, тысячи голосов, тысячи судеб. То слышался плач младенца, рожденного во тьме, когда люди еще огня не ведали. То смех девицы, что плясала под луной в землях, ныне забытых. То предсмертный вздох воина, что в последний миг родную крышу вспоминал.

Дивнее же всего было то, что песня не со стороны лилась, будто рождалась она в самой груди Андреевой. Сердце его в такт билось, кровь в унисон пела. Когда же голос Алконост взмыл к выси небесной, к ноте самой чистой, почувствовал Решетников, как в глубине души его что-то откликается, будто и он когда-то петь умел, да позабыл.

– Ну как, по сердцу ли я тебе? – спросила дева-птица у человека, что на грани забытья был. Улыбнулась. – Добрый ты человек, да обману тебя – улечу. Будь счастлив!

Последнее, что помнил Андрей Сергеевич был взмах крыльев могучих да странный шëпот, будто звëзды рассыпаются. Мир перед ним расслоился. Стены поплыли, словно акварель под ливнем. Воздух золотистой дымкой заволокло, а в ней тени снов забытых: лица незнаемые, дома нерожденные, жизни неслучившиеся.

Потом тишина. Не пустота, а тишина живая, что в себя вобрала и свет, и время, и саму память о чуде. Почувствовал Андрей, как что-то теплое из груди уходит, последний отзвук той песни, последняя нить, что его с дивом связывала.

Хлопок. То ли крыльев. То ли двери междумирья.

Очнулся на полу. В горнице пыль да одиночество. На стуле пусто. Лишь перо одно у ног лежало, переливаясь светом нездешним. Потянулся к нему и вспомнил ни песню, ни голос, а вкус тех слов прощальных на языке: “Будь счастлив”.

Сладких как мëд, да горьких как полынь.

Полгода минуло

Свет утренний, янтарный, словно сквозь шëлковую ткань просеянный, наполнял горницу. Андрей подошëл к Маше, обнял осторожно, ощутив под ладонями живот круглый, мир их тайный, что зрел под сердцем девичьим.

– Ты снова песни заводишь? – прошептал он, касаясь губами шеи еë, вдыхая запах мёда, сна и чего-то нового, неведомого. Маша рассмеялась, и смех еë вдруг слился с перезвоном тонким, будто кто пальцем по краю кубка хрустального провëл.

– Не я... – взяла она руку его, прижала к животу. – Алюня наша.

И ощутил он не просто толчок, а отзвук. Нотку дрожащую, знакомую до мурашек. Ту самую, что когда-то растворилась в воздухе вместе с перьями золотыми.

Андрей замер.

– Она... – голос его дрогнул. – Помнит?

Маша не ответила, только улыбнулась, как улыбаются женщины, что тайну двух сердец хранят, тех, что бьются в унисон. А где-то глубоко, под ладонью его, песня всë звучала тихая, нежная, как обет возвращения и в окно в это утро светило солнце особенное золотое, словно перо райской птицы, затерянное меж мирами...

Глава 5 (перевод)

Решетников пропустил Аллу вперëд, закрыл дверь с характерным щелчком и повернул ключ в замке, больше по привычке, чем из необходимости.

– Располагайтесь, Алла, – предложил он, жестом указывая на стул. Девушка плавным движением выдвинула стул (металлическая ножка скрипнула по линолеуму) и опустилась, сложив на коленях тонкие пальцы. Её глаза медленно осмотрели кабинет, прежде чем остановиться на Решетникове. Андрей внезапно почувствовал, как под воротником рубашки выступает пот. Он машинально направился к окну, уже протянул руку к ручке, но замер. В голове вспыхнул абсурдный образ: распахнутое окно, порыв ветра и... пустой стул.

– Открывайте, не бойтесь, – её голос прозвучал мягко, но с лёгкой иронией. Через паузу она добавила: – Я не улечу.

Решетников резко повернулся, вглядываясь в её лицо. Не читалось ли в нём намёка на насмешку? Но Алла сохраняла абсолютно серьёзное выражение, лишь в уголках глаз таилось что-то неуловимое... Словно она вправду знала, о чём он только что подумал.

Андрей всё же распахнул окно. Вечерний воздух хлынул в кабинет, неся с собой терпкий аромат нагретого асфальта и едва уловимый запах цветущих где-то вдали растений. Старая рама скрипнула, пропуская внутрь густой, насыщенный последними весенними ароматами воздух. Горьковатая полынь, лёгкий дымок с далёких окраин, свежесть невидимой в темноте реки смешались в этом ночном дыхании.

Но что-то было не так. Вместо привычного вечернего гула с улицы в комнату ворвалась странная, давящая тишина. Неестественное, напряжённое молчание, будто весь мир за окном затаил дыхание в ожидании.

Андрей сделал глубокий вдох и на языке внезапно расцвел странный металлический привкус. То самое ощущение, что возникает перед мощной грозой, когда воздух сгущается до состояния жидкого электричества. Он медленно опустился в кресло напротив, словно боясь нарушить хрупкое равновесие момента.

Алла оставалась совершенно неподвижной. Её тонкие пальцы перебирали невидимую нить на коленях, совершая какие-то загадочные, почти ритуальные движения. Глаза были опущены, длинные ресницы отбрасывали резкие тени на бледные щеки. В желтоватом свете настольной лампы её профиль казался высеченным из древнего пергамента – вневременным и хрупким одновременно, будто принадлежащим другой эпохе.

– Он нашёл твоих... – резко поправился, – … ваших детей?

Алла медленно подняла голову. Её взгляд скользил вверх, словно преодолевая невидимое сопротивление, пока не встретился с напряжёнными глазами Андрея. Время замерло на несколько тягучих секунд. Её проницательные серые глаза, будто лишённые век, проникали прямо в душу, видя то, что он тщательно хоронил даже от самого себя.

Решетников сглотнул ком в горле, ощутив знакомое тепло, разливающееся по телу, то самое умиротворение, что охватывало его в её присутствии. Но вот Алла опустила ресницы, словно захлопнув невидимую дверь, снова сосредоточившись на своих руках, сложенных на коленях. В комнате повисла густая тишина, лишь нарушаемая методичным тиканьем часов на стене, словно отсчитывающих последние минуты чего-то важного.

Она выдохнула так тихо, что это скорее угадывалось, чем слышалось, и в её голосе зазвучала странная алхимия нежности и вековой усталости:

– Он всегда был большим выдумщиком…

Решетников резко наклонился вперед, его пальцы впились в подлокотники кресла, будто пытаясь ухватиться за якорь реальности:

– Кто ты? – затем, спохватившись, добавил с натянутой официальностью: – Кто вы?

Алла повернула голову с той странной грацией, что заставила Андрея на мгновение застыть. Было ли это плавное движение человеческим или принадлежало существу иной природы? Её губы тронула улыбка, полная древней печали:

– Разве ты не догадался?

Голос Решетникова предательски дрогнул, выдав внутреннюю бурю:

– Я знаю... – он прокашлялся, пытаясь вернуть контроль над собой, – но не могу... не могу позволить себе в это поверить.

Её смех прозвучал неожиданно звонко, как весенний ручей, но тут же обернулся горьким послевкусием:

– Именно поэтому наш мир так полон страданий. А я... – её голос сорвался на полуслове, – я поверила ему когда-то. И теперь ношу это проклятие вместо крыльев.

Андрей не удержался от вопроса, который жёг его изнутри:

– Ты простишь его?

Она подняла глаза, в которых светилась древняя, нечеловеческая мудрость. Улыбка коснулась лишь уголков её губ:

– Я простила давным-давно. Но ему нужно не прощение, а то, чего никогда не будет.

– Что же будет дальше? – прошептал Решетников.

Алла откинулась на спинку стула, и в её голосе зазвучала странная мелодия, будто она говорила не только с ним:

– То, что было всегда. Мы возродимся. Будем снова бежать друг от друга. Цикл замкнётся. – Её пальцы очертили в воздухе невидимый круг. – Из века в век. Это наша судьба. Наша природа.

Они сидели в звенящей тишине. Решетников первым нарушил молчание:

– А что будет с нами? – голос его звучал хрипло.

Алла наклонила голову:

– С людьми? – уточнила она и, получив кивок, продолжила: – Всё будет хорошо. При условии... – лёгкая усмешка тронула её губы, – что вы не позволите нам помириться, а мы не дадим вам возможность уничтожить друг друга.

– Как говорит моя знакомая – “печалька”, – пробормотал Андрей Сергеевич.

– Марьиванна? – Алла рассмеялась, увидев его удивление. – Она прекрасная девушка. Тебе стоит присмотреться, – прищурилась она, – хотя вижу, ты уже начал. Не теряй времени.

Решетников лишь молча кивнул, слова застряли комом в горле.

– Она же говорила тебе ещё кое-что, – мягко подтолкнула его Алла. – Не бойся.

Андрей сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие воздухом перед решительным шагом:

– Она сказала... если я найду Алконост, то должен попросить её показать истинную суть. И попросить спеть.

Алла широко улыбнулась. Её голова совершила тот самый характерный, почти птичий наклон:

– И ты не боишься? Понимаешь ли, чем это может обернуться?

Она плавно поднялась со стула, словно невесомая. Решетников тут же вскочил следом, инстинктивно сохраняя дистанцию.

– Нет, не боюсь, – прозвучало твёрдо, без тени сомнения. – Покажись мне. И спой. Пожалуйста.

Алла кивнула с лёгкой грустью:

– Тогда отойди подальше. На всякий случай... чтобы не задеть тебя по доброте душевной.

Решетников медленно отступил к стене, затаив дыхание. Алла вновь опустилась на стул, словно погружаясь в транс. Её веки дрогнули и сомкнулись.

И тогда пространство вокруг неё вспыхнуло.

Золотые искры вспыхнули в воздухе, закружившись в причудливом танце, словно солнечные зайчики, играющие на водной глади. Алла медленно развела руки в стороны и за её спиной, будто сотканные из самого солнечного света, развернулись величественные крылья. Перья, сияющие, как расплавленное золото, раскрылись веером, мерцая и переливаясь живым пламенем. Они плавно сомкнулись вокруг её фигуры, создавая ослепительный кокон, скрывающий её от посторонних глаз.

Комната озарилась слепящим сиянием, и в тот же миг полилась песня, пронзительная и нежная одновременно, от которой сердце Решетникова сжалось в сладкой муке. Это была не просто мелодия. Песня Алконост ткалась из самого света, из вибрирующего воздуха, из той первозданной тишины, что царит между мирами.

Сначала едва уловимая дрожь, подобная первому лучу зари, коснувшемуся спящего озера. Затем, чистый, высокий звук, напоминающий хрустальный перезвон, но при этом тёплый и живой, обволакивающий, как самый дорогой шёлк.

Звук наполнял комнату, не давя, а мягко просачиваясь в саму ткань реальности, заставляя стены едва заметно вибрировать в унисон. Казалось, даже пылинки, заворожённые этим пением, замерли в воздухе, а затем начали медленно кружиться, подчиняясь незримому ритму, словно участвуя в древнем священнодействии.

Голос Алконост то взмывал ввысь прозрачным и звонким, как первый весенний ветер, несущий аромат проталин и молодой хвои; то опускался вниз бархатными переливами, густыми, как лесной мёд, тёплыми, как руно у деревенского очага. В этих звуках слышалось всё: шелест крыльев в предрассветном небе, таинственный шёпот тысячелетнего леса, глухое журчание подземных вод, текущих сквозь толщу веков.

И затем переливы. Будто невидимая рука рассыпала горсть драгоценных камней, и каждый, падая, рождал свой уникальный звук: аметистовый – глубокий, с лёгкой меланхолией; изумрудный – сочный, полный молодой силы; алмазный – безупречно холодный и чистый.

Но самое поразительное заключалось в ином. Песня не просто звучала, она материализовалась в видениях. Решетников с изумлением осознавал, как в такт мелодии перед его внутренним взором разворачиваются целые миры: то вдруг золотистые нивы, колышущиеся под дыханием незримого ветра, где каждая былинка переливалась на этом солнце, как живая; то внезапно сырые пещерные лабиринты, где капли, сорвавшись с каменных сводов, рождали эхо, повторяющее мелодию Алконост на тысячу ладов; то бездонная космическая тьма, по которой плыли созвездия-великаны, медленные и величавые, как парусники вечности.

Каждый образ возникал с кристальной ясностью, будто проступал сквозь тонкую вуаль реальности, и так же плавно растворялся, уступая место новому видению. Андрей чувствовал, как границы восприятия размываются, звуки обретали форму, а зримые картины звучали, создавая совершенную симфонию чувств. Но главное, в этой песне жила сама память. Каждый звук, каждая нота были наполнены временем, словно в них спрессовались целые эпохи: вдруг проступал тонкий плач младенца, увидевшего мир, где ещё не знали тепла костров или разливался серебристый смех девушки, кружащейся в танце под Луной, давно канувшей в небытие, или вырывался сдавленный вздох воина, его последняя мысль летела к порогу дома, которого уже не существует.

Эти голоса прошлого сплетались в единую нить, превращая песню Алконост в живую летопись всего сущего: радостей и печалей, рождений и уходов, начала и конца. Решетников чувствовал, как сквозь него проходят целые поколения, оставляя в душе лёгкий след, подобный отпечатку птичьего крыла на утреннем снегу.

Но истинное чудо заключалось не в том, что песня звучала для Решетникова. Она звучала им самим. Казалось, будто эти переливы рождаются в самых потаённых глубинах его существа, что это его сердце выбивает ритм, его кровь вибрирует в унисон, его душа становится резонатором этой древней мелодии.

И когда голос Алконост взмыл к вершине, к той самой чистой, кристальной ноте, что существует на границе слышимого, Андрей ощутил, как в ответ что-то отзывается в самой его основе. Будто в забытом уголке души, куда не добирается даже память, дремлет это знание. Будто он с самого рождения умел петь, летать, быть частью этой песни. И сейчас, в этот миг, между вдохом и выдохом, он вот-вот вспомнит как.

– Ну что, нравлюсь я тебе? – голос её звенел, как хрустальный родник, обращаясь к человеку, уже почти потерявшему грань между явью и видением. Дева-птица улыбнулась лукаво, и в этом выражении было что-то древнее самой человечности. – Добрый ты человек… Но обману тебя в последний раз – улечу. Будь счастлив!

Последнее, что запечатлело сознание Андрея это резкий взмах, сотрясший воздух, и странный многоголосый шёпот, будто рассыпающиеся на тысячи осколков звёзды. Крылья Алконост взметнулись и в тот же миг реальность расслоилась как старый холст.

Стены поплыли акварельными разводами. Воздух затянуло золотой кисеёй, в которой закружились тени несбывшегося: обрывки улыбок, силуэты городов, что никогда не будут построены, отблески судеб, которым не дано свершиться.

Потом – удар. Не звука, но его противоположности. Живой, дышащей тишины, вобравшей в себя свет, время и саму память о чуде. Андрей ощутил, как что-то тёплое и светлое выскальзывает у него из груди. Последний отзвук той песни, оборвавшаяся нить, что на миг связала его с иным миром.

Хлопок. Крылья? Дверь между реальностями? Сознание не успело решить.

Очнулся он на холодном полу. В комнате пахло пылью и заброшенностью или забвением. Пустой стул. У ног единственное доказательство: перо, переливающееся неестественным перламутром.

Когда дрожащие пальцы коснулись пера, вспомнилось не пение, не её лицо. Лишь вкус мёда с полынью, тех самых слов, что она оставила ему вместо прощания.

“Будь счастлив”.

Прошло полгода

Комнату заливал мягкий свет раннего утра, тот особенный, янтарный, будто просеянный сквозь тончайший шёлк. Андрей подошёл к Маше, осторожно обнял её, ощутив под ладонями тёплый, округлый живот, их собственный, зреющий мир, полный тайн.

– Ты снова поёшь? – прошептал он, касаясь губами тёплой кожи её шеи, вдыхая знакомый аромат мёда, сна и чего-то нового, неуловимого. Маша рассмеялась, и её смех неожиданно слился с тонким, едва уловимым звоном, будто кто-то провёл влажным пальцем по краю хрустального бокала, рождая чистую, дрожащую ноту.

– Это не я... – она взяла его руку и прижала ладонь к животу. – Это Алюня.

И он почувствовал не просто толчок. Отзвук. Тоненькую, вибрирующую нотку, знакомую до мурашек. Ту самую, что когда-то растворилась в воздухе вместе с золотыми перьями и обещанием возвращения.

Андрей замер, сердце его бешено застучало.

– Она... – голос дрогнул, став чужим. – Она помнит?

Маша не ответила. Только улыбнулась той особой улыбкой, что доступна лишь женщинам, хранящим тайну двух сердец, тех, что бьются в унисон, переговариваясь на языке, недоступном другим. А где-то глубоко внутри, под его дрожащей ладонью, продолжала звучать тихая, нежная как обещание, песня. Как начало новой истории.