Месту сему быть пусту

Глава 1

Дом и сад тосковали. Если хозяин долго не появлялся, злились и начинали дичать. Он старался устроить так, чтобы его творения не ощущали срока разлуки и были счастливы, но скоро понял, в чём ошибка – сознания их развивались и усложнялись день за днём. Крепла обоюдная привязанность, росла и потребность выражать её.

Скромное жилище не так давно обзавелось вторым этажом и сменило плоскую крышу на низкоскатную, покрытую свежей черепицей, коричневой с красноватым отливом. Сад тоже не отставал – буйно разрастался вверх и вширь, захватывая новые просторы. Когда-нибудь они станут чем-то большим и получат достойное имя.

Годдо улыбнулся – в ответ среди зарослей стыдливо проступило подобие тропинки, кое-где виднелись остатки плит. Как крошки печенья в кармане у непослушного ребёнка. Для дорожек он намеренно выбрал обычный камень, в отличие от двора, – любимая забава его питомцев, маленький ритуал. И дебрям при Осеннем дворце, и чащам Эдема шутки ради так скармливали гигантские статуи чьих-то божков, причём прежний их священный ореол ничуть не портил зелёному народу аппетита, скорее наоборот.

Тихие шорохи и шелест, осторожные касания ветвей и трав, изменившийся аромат цветов и плодов – лишённым истинного слуха язык зелёного народа мог бы показаться бедным и невыразительным, но Годдо шёл сквозь приветственный хор с некоторой гордостью. Пока лишь робкий лепет, но ценность и красота его заслуживали зависти существ с более развитой речью. Многие образцы ораторского искусства на этом фоне выглядели как бесконтрольное словоизвержение, едва прикрытое шёлковым платочком мнимой связности.

Двор вёл себя вполне прилично, веранда приобрела уютно запущенный вид – лучистые лианы давно облюбовали её, и, кажется, дом ничуть не возражал.

Отрадно было увидеть очередное проявление гармонии. Никаких защитных заклятий, печатей, ловушек – этого добра с лихвой хватало на службе. И никаких неприятных сюрпризов, разве что очередное создание оказывалось проблемным и вынуждало завершить работу с ним. Увы, прекрасная форма не всегда могла исправить дурное сознание.

Дверь отворилась с негромким, но противным скрипом – Годдо коснулся гладкой поверхности и укоризненно взглянул на безупречно смазанные петли. Дверь резко захлопнулась, не издав при этом ни звука. Лучшая замена охранной системы, но порой непозволительно своевольна. Он обещал тела всем духам – и они их получали. Найденные шли на сделку охотней пойманных, но для работы годились только молодые. Старых слишком привлекала возможность добыть магию и тело безо всяких условий.

– Овраг, – задумчиво произнёс демон, поглаживая искусную резьбу. – Чудный уголок, жаль, я редко туда наведываюсь. А ведь и его не мешало бы заселить.

Дверь громко щёлкнула несуществующим замком и открылась уже совершенно бесшумно. Ни к чему уточнять, говорит ли он о награде или о наказании, проще оставить трактовку на откуп неблагодарному творению. Нынешний сосуд сделался духу в тягость –немудрено, когда множество собратьев совсем рядом вело гораздо более насыщенную и приятную жизнь. Однако эту привилегию следовало заслужить.

Годдо дружески пожал тяжёлый кованый молоток, но внутрь не пошёл. Ему не терпелось проверить, как себя чувствует участник последнего опыта. Для него был даже припасен маленький подарок.

Чахлый кустик энкарнии после пересадки окреп и вымахал так, что теперь его было сложно не заметить среди прочей зелени, обитавшей на берегах пруда. Годдо жадно вдохнул нежный горьковатый запах и прикрыл глаза. По резным узким листьям на длинных стеблях прошла лёгкая дрожь, в шишечках соцветий раскрылось множество мелких тёмно-красных бутонов. В такие моменты Годдо ощущал удивительный покой и тихую радость – цветок научился вещественно проявлять благодарность за те капли силы, которыми с ним делились. Поглощал их без омерзительной алчности, свойственной голодным духам, потому баловать питомца вошло в привычку. Годдо иногда забывался и незаметно для себя оделял энкарнию слишком щедро, но случайные излишества не портили новой и чистой природы создания.

До слуха донёсся тихий всплеск – кто-то из обитателей сада от полноты чувств обронил в пруд созревший плод. Думбейский орех, должно быть.

Годдо достал из кармана серебряную фляжку и щедро оросил почву у корней. По непонятной причине лучшим удобрением помимо магии растение считало выдержанный коньяк. О прежних предпочтениях зарытого в землю семени Годдо не смог узнать ничего, но реакция всходов могла означать частичное сохранение если не памяти, то эха привычек. Если бы его творение могло изменяться подобно раймирским цветам-метаморфам, оно превзошло бы легенду. Совершенство заслуживало заботы: чересчур приметным был облик – и наверняка нашлись бы охотники использовать в корыстных целях особые свойства растения. Ни яда, ни шипов, клыков или жал его любимец упорно не хотел себе в защиту, зато идею маскировки воспринял с интересом. Годдо передал науку превращений как усвоил её сам и не сомневался: его поняли. Но дикая частица Хаоса потому и стала беспамятным духом, что не смогла совладать с материей, а новое тело из всех метаморфоз знало лишь сезонные, да и те – весьма ограниченно. Холодов Годдо не страшился, но и большой любви к ним не испытывал. Снега и льды после пары выездов в Лазурь и вовсе считал жестокой климатической шуткой, благодаря которой дичь сама бросалась под копыта коней и лезла в пасти псам – какие существа захотят жить в таких условиях по доброй воле, да ещё и бороться за свою шкуру? Если бы они могли сражаться, охота обрела бы хоть какой-то смысл. Отец, выслушав странное суждение, кажется, огорчился отсутствием у сына первобытной тяги к погоням и бойне. Уточнить Годдо тогда не успел – и ещё пару дней потратил на то, чтобы выбраться с Пластины, где одинаково прекрасные и чудовищные флора и фауна с начала времён сладострастно пожирали друг дружку во всех мыслимых вариациях, но с удовольствием объединялись ради пришлой добычи. Убеждений насчёт Зимней охоты сей незабываемый и бесценный детский опыт не поколебал, но помог понять, что время, когда откровенность вызывала умиление и всячески поощрялась, прошло.

Идея, не дававшая покоя последнюю пару лун, казалась всё менее безумной. И соблазняла своей гениальной простотой. Могут же в запрещённых книгах быть и рецепты вполне безобидные. Он просчитал всё и тщательно изучил вероятности: по всему выходило, опыт ждёт успех, никаких вредоносных последствий. Годдо извлёк из воздуха прививочный нож и сделал ровный надрез на ладони, замедлив восстановление настолько, чтобы крови набралось достаточно.

Снова всплеск, на сей раз громче и отчётливей. Он оглянулся – по-прежнему никого вокруг, лишь по водной глади расходились круги, какие оставляет крупная рыба... Какая в Бездну живность в этой луже, если он лично создавал её и населять чем-то сложнее водорослей пока не планировал?

Подошёл ближе и с удивлением уставился на кишащих в прозрачной воде рыбин. Блестящие чёрные тела заполонили его прекрасный пруд, там и сям мелькали плавники, хвосты, отверстые пасти, стыло таращились выпуклые круглые глазищи. Мутно-жёлтые, как дешёвый поделочный янтарь.

Годдо скривился и повернулся к безобразному месиву спиной.

Сейчас его волновало только одно. Энкарния исчезла. Он не давал образца, она выбрала его сама, став совершенно неотличимой от ближайшего соседа. И случайно умудрилась сделать его своей частью – поразительная воля, феноменальная стойкость!

– Ишь, куда забрался.

Годдо понимал, что следует отвесить поклон и сделать ещё что-нибудь в равной мере необходимое и нелепое, но его хватило лишь на то, чтобы отвести глаза от своего сокровища и взглянуть на гостя.

Последние чешуйки выбравшейся на сушу твари обратились в кожу и ткань. То, что было спутанными водорослями с налётом ила, стало неприбранной шевелюрой. Один лишь взгляд не изменился.

– С чем пожаловали? – глупо было думать, что тайное убежище таковым останется, но до чего же невовремя.

– Нравен ты стал, господин секретарь, – остатки рыбьей мимики придали фразе странный оттенок. – Разве не могу проведать? Как живёшь, чем дышишь, вдруг нужда какая. Подсобил бы, по-родственному.

– Не трудитесь, – с подобающей почтительностью ответил Годдо. – Здешние заботы державных дел не касаются.

– Ой ли? – голос государя и повелителя был ласков и предупредителен, как щелчок хлыста. Создания сада застыли, беспричинный цепенящий ужас сковал их от макушки до корней. – Как знать, чего не знаешь. Другой бы в норе уютной хоть переворотец какой завалящий спроворил. А ты что ж – под сенью роз одни лишь розы? – цветок понял слова гостя по-своему и ответил сменой формы, превратившись в молодой куст шиповника.

– Виноват, не исправлюсь, – Годдо пожал плечами и встал между отцом и своим детищем. Князь и энкарния слишком внимательно изучали друг друга. – Вам известно, куда я желал бы отправить всех заговорщиков и прочих… придворных.

– Тебя в ту щель сослать бы, на переплавку. Чтоб талантов поменьше, ума побольше. Думаешь, ловко всех надул?

– Пластина была пуста, когда я нашёл её. И никому не принадлежала.

– При случае спроси Астарота, почему одарённые дурни вроде тебя могут вытворять на бесхозных территориях всё, что взбредёт в голову, но лишь до определённого момента.

– Как отлежусь – первым делом. Не желаете назвать проступок, так с наказанием не тяните. И лучше бы не здесь. Они и без того в замешательстве.

Князь страдальчески воззрился на куст шиповника, словно ища поддержки. Тот на всякий случай сменил цвет бутонов с алого на белый.

– Изверг я, значит. Тиран, деспот и палач юных дарований. Какое наказание, остолоп? Впору награду принимать, а он горячих ждёт!

Годдо не ответил – настроение отца порой менялось столь стремительно, что поспевать за ним было ничуть не легче, чем предугадывать. Но уловил главное – его создание Князю понравилось.

–И ведь какой смышлёный, а! Сам до всего дошёл, без нудил-наставников с пыльными книжками... Нет ведь таких книжек-то и полок таких нет, чтоб эдак запросто дотянуться? – государь и повелитель небрежно смахнул с лацкана пыльцу, в голосе прорезались удушающе приторные ноты, призванные выразить восхищение успехами сына. – Хотя росту в тебе изрядно, длинный, как рель...

Годдо по-прежнему молчал, созерцая собственные туфли. Не спрашивать же, откуда отец знает про списки треклятого трактата. Особый сорт забав – оставлять на виду артефакты, напитки и прочую приманку с начинкой, а потом проверять, кто и как попался в силки. Раз уж магия крови в самом деле так опасна, куда умнее было бы наложить на неё и другие сомнительные дисциплины вуаль забвения. Для всех, не обделив и себя. Но нет – лишь строжайшие запреты для всех, кроме.

– Язык проглотил, самородок? Морду-то не вороти. Что разгадал, не струсил и жив пока – твой верх, хвалю! –Князь ободряюще хлопнул Годдо по руке. Отец всё-таки весьма мудро выбрал себе обиходную форму. Невысокий рост, безобидный вид – и силища, которой можно коня свалить ударом в лоб. – Только верно ли сделал?

– Сами видите.

– Вижу. Тесен родной дворец, стены давят, потолки щемят. И то правда, разгуляться негде, – обычная едкая издёвка прозвучала с каким-то непривычным оттенком... сочувствия? Князь быстрым движением снял что-то с рукава сына и сжал в кулаке.

– Вот и задачка созрела. Осилишь – будут тебе земля и воля. И титул лесного царя на сдачу.

–Э, нет, – недовольно мотнул головой Годдо. – Сказочные посулы ваши в самый раз недолговечным, детворе и девицам на ночь.

– Не бойся, насмерть не обжулю, – несмотря на это заявление и новенький, с иголочки, наряд вальдмейстера, больше всего сейчас отец напоминал мединного пройдоху-напёрсточника.

– Есть вещи и похуже смерти.

–В законники тебя сдать надо было. Уймись, придира, жив и здоров останешься в любом случае. Даже с довольствия не сниму. А царство твоё с землёй сровнять мог и без болтовни задушевной, – Князь неприятно улыбнулся и потёр подбородок, оглядывая пейзаж. – Разбивать сады научился, что стоит заново начать, если сердца нет. Уж больно славный, обжитой, мне бы жаль было... Народ здешний, конечно, колеса не изобрёл даже для молитвы – но кто творец, тот и в ответе.

Годдо оглядел свои владения. Ядовитые слова упали в благодатную почву – страх, страдание и мольба слышались всё громче, выступали смолой и соком на стволах, ветках и листьях, тревожно звенели в воздухе тучами насекомых. Им вторила паника духов дома, терзая нервы болезненной какофонией. Лишь его сокровище оставалось удивительно спокойным – доверчиво раскрыло бутоны в сторону хозяина. "Защитит, поможет, не бросит".

Годдо сердито фыркнул и протянул отцу ладонь.

– По рукам.

– Давно бы так. Я покажу, твоё дело – следом провернуть. А не выйдет – ещё при дворе государству послужишь, – Князь довольно прищурился, словно дождался наконец от неразумного дитяти первых шагов, и пожал в ответ так, что хрустнули пальцы. – Ни единого слова своего не отменяю.

Холодное голубоватое пламя завершило сделку.

Отец показал, что прятал в кулаке – сперва почудилось, будто там ничего нет.

– Подарок твоей красотки. Скромный с виду, но ох непростой, – носком сапога взрыл землю и стряхнул туда крошечное семечко – Годдо едва успел разглядеть его.

Вскоре на поверхности показался побег, настолько безликий, что если не знать, можно было предположить в нём видов двадцать ценных растений и ещё больше – обычных скучных сорняков, неистребимо господствующих на множестве известных ему Пластин. Восхитительно. Он отчётливо ощущал радость материнского растения. Не понял лишь одного.

– Повторить это? Всего-то?

– В обратном порядке, – Князь как всегда шутил с совершенно непроницаемым лицом.

Годдо коротко хохотнул, но запнулся, встретив пристальный взгляд отца. Глаза его сменили цвет и теперь тускло блестели полированным обсидианом. К чему клонит, с чего вдруг?

– Неужто вы велели дядюшке Асти переписать пару законов мироздания? – Годдо продолжил изображать веселье. – Чтоб причинность пустить по созвучному ей месту, а минувшее свободно вспять выворачивать?

– Мехом внутрь, – в тон ему ответил отец. – И нет, не велел. Ты видел достаточно, вот и раскинь мозгами. – Затем подчёркнуто равнодушно отвернулся и принялся прогуливаться, насвистывая какую-то нехитрую мелодию.

Годдо лихорадочно последовал совету. А что он, собственно, видел? Случилось ли оно на самом деле, чтобы нельзя было отыграть назад? Никакой возможности удостоверить реальность – в магии иллюзий отец дока. Значит, подлинность произошедшего вовсе не обязательное условие. Подлинность и истинность зачастую разные вещи. Если уж созданная магом призрачная армия способна победить настоящую, то она является настоящей даже в большей степени, чем та, что перестала существовать в результате атаки. Предполагаемая видимость не заключает ли в себе зерно реальности, извлечь которое может воля мага?

А, катись оно в Бездну! Годдо вложил все силы, чтобы зацепиться, удержать и обернуть вспять поток, создавший "метаморфозу". Казалось, всё вокруг застыло, он мог поклясться, что замерла даже пара неосторожных стрекоз, зависших слишком близко. Хватило лишь на вдох-выдох. Князь меж тем продолжал мерить шагами полянку и насвистывать что-то раздражающе народное. Стрекозы чутко отлетели назад, отступил на прежнюю позицию и Годдо. Устало сел на землю и сплюнул в сторону нового и всё более раскидистого обитателя сада. Отец подошёл сзади, потрепал по затылку и беззлобно проворчал:

– Это тебе не девка на пиру – ухватил и верти во все стороны.

Новичок уже успел скопировать материнское растение, и вдруг оба замерли. Бутоны закрылись, ушли, следом за ними и листья обратились в почки, вид обоих кустов совершенно изменился и стремительно двигался к началу. Последними исчезли в рыхлой земле нежные зелёные ростки.

– Но… – Годдо задохнулся при виде извлечённых из почвы семян. Пустых, обычных, мёртвых.

– Не так важно, чем они были, важно, чем стали. И чем могли стать. Беспокойник, которого ты приволок сюда вместе с останками, теперь там, где должен был оказаться сразу. Ну, что нос повесил? Брось в землю – взойдут снова, – отец произнёс это без малейшего злорадства или торжества, отчего на душе стало ещё гаже. Ни детей сада, ни хранителей дома слышно не было. Неужто и их, одним махом? А он проморгал.

– Не вывез. Ваш верх.

– Не беда, когда с места не вывез, беда – когда подводу в яму загнал, – в своей обычной загадочной манере изрёк Князь после длинной паузы. Годдо поднял голову, силясь понять, что это значит, но со зрением произошло нечто странное – глаза будто разъехались в стороны, он прекрасно видел всё по бокам, но там, где стоял отец, образовалась слепая зона. Подняться тоже удалось не сразу – словно расстроенный поражением разум потерял управление над телом. Оно казалось чужим, непомерно громоздким и неуклюжим. Годдо повернулся боком и наконец смог увидеть отца. Тот казался хлипче и тщедушнее, чем раньше, но выражение его лица Годдо совсем не понравилось. Ещё меньше понравились ему потускневшее светило и странные сполохи в небе.

–Отец... – начал было Годдо, но тут же умолк. Попробовал продолжить, но неожиданный звук повторился, а мысль ускользнула.

– Хорош, шельма! Видна порода! – прищёлкнул языком Князь, и только сейчас Годдо заметил заткнутый за пояс стек. Неловко отпрянул, угодив в объятия кустарника, и под хруст и треск ломаемых веток снова спросил о судьбе места.

Князь развёл руками и кивнул вниз. Вот откуда этот странный жар – чёрно-серая земля спекалась коркой, на глазах набухала сетью огненных трещин, подбиравшихся всё ближе и в любую минуту грозивших залить раскалённой лавой. Годдо издал возмущённый вопль, в замешательстве перебирая ногами, и вновь потерял отца из виду. На спину рухнуло нечто очень тяжёлое, и стряхнуть это не удавалось никак. Он окончательно взбесился, перед глазами повисла пелена, застилая страшные перемены вокруг. Свет стремительно гас, всё сильнее тянуло гарью. Устав от попыток сбросить ношу и одновременно не поджариться, Годдо несколько раз сбивался с крика на хрип – жесткая дрянь душила, мешала говорить, грозя порвать рот, но он яростно цеплялся за то единственное, что не давало разуму сдаться. Ответ прозвучал на грани слуха и рассудка – и в голове зазвенело от собственного истошного крика. Пронзительный свист над ухом заглушил всё, бока обожгло болью – бежать, мчаться, прочь, прочь отсюда!

Перед очередным прыжком зажмурился – тот, кого не сбросить, знает дорогу, а дым не ест глаза. Нет жутких вспышек, нет огненной пропасти впереди, нет ничего. Только далёкий грохот и тёмный силуэт всадника на вороном коне, неясное отражение, тающее в пыльном мареве облаков.