Мешок с лоскутками

Брат барона о целителях и алхимиках

— Нет, беременным от тошноты это не поможет. Для них у меня имеются несколько рецептов против токсикоза, могу поделиться. В счёт лечения, разумеется.

Фелиция нашлась в подвале,. В смысле, в своей каморке, где она изредка сама готовила кое-что из микстур и мазей. Не одна нашлась — в компании ученика и той самой приезжей девицы, что послала племянника к оркам в горы, даже толком не выслушав. Генрих старательно держал морду «не больно-то и хотелось», благо алхимичка дала ему роскошный повод делать вид, будто это ему не нужна любовница с шрамами от ожогов. Но Ламберт-то отлично понимал, как племянника — наследника баронства, между прочим! — злит небрежный отказ, который нахалка даже отказом не считает.

— Рецепт микстуры от токсикоза и рецепт какого-нибудь состава от отравления грибами — и за лечение вашего батюшки я не возьму ни гроша. — Фелиция повернулась к Ламберту и сказала вместо приветствия: — Берт, ты немного не ко времени. Подожди наверху, а? Госпожа Серпент учит нас с Браном готовить средство от катара желудка по рецепту её бабки. Бабушка у милой девушки из рода Рисанаторе, так что рецепт должен быть весьма эффективным, я думаю.

Он нахмурился. Не так уж часто они виделись, между прочим, чтобы упускать случай провести вместе лишний часок, пусть даже не наедине. И вообще, Ламберт любил смотреть, как работает его фаворитка. Как она учит Брана. Или как её саму обучают травницы. А вот кстати, умела же она к ним подлизаться и выведать их секреты! Благодарила за новые знания, конечно, от всей души и всего кошелька, никогда не пыталась что-то получить на дармовщинку, но как вообще ей удавалось вытрясти из вредных и подозрительных старух то, что они вроде бы должны были передать только настоящим своим ученикам? Хоть и говорила Фрида, пошли ей Аррунг удачного перерождения, будто у целителя ни сил, ни времени не хватит на изучение мозголомных заклинаний, однако же Ламберт не забыл ещё, как сам оказался в одной постели с рыжей кошкой — и вспомнить потом не мог, каким образом это случилось. Явно ведь не обошлось без магии. Хотя он уж точно был не в претензии.

— А если я сяду в уголке, — спросил он, — и не буду лезть с расспросами, я сильно помешаю?

— Ладно, — чуть поморщившись, согласилась Фелиция. — Только чтобы действительно тихо сидел.

Девица Серпент негромко фыркнула. Наверное, над целительницей, которая командует братом барона. А Ламберт подумал, что Генрих мог как раз на них с Фелицией насмотреться, что ему так загорелось алхимичку сделать официальной фавориткой. Да, ни на гран почтения и послушания от такой любовницы не дождёшься. Но и дурацких ссор на пустом месте, как с законной супругой — тоже (глядя на семейную жизнь старшего брата, а теперь ещё и двух племянников, Ламберт всё больше утверждался в мысли, что ему просто сказочно повезло с женой). Магистр второй ступени, как и сказочно богатая мануфактурщица, просто обфыркает тебя и займётся своими делами, каковых всегда выше головы, и все они, разумеется, важные, неотложные и требующие личного участия. Вроде лечения целой семьи, случайно поевшей не тех грибочков. Или вот приготовления сложного и, похоже, очень недешёвого лекарства. Зато уж когда такие их котейшества всё-таки идут к тебе на руки, ты точно знаешь, что выбрали они тебя добровольно, самостоятельно, искренне… исключительно по велению левой задней лапы, а не из страха или корысти.

Позванивало стекло, звякала сталь, булькала кипящая жидкость, приятно пахло мятой и не очень приятно — валерианой. Ещё какой-то запах примешивался, незнакомый и довольно мерзкий, спасибо хоть почти полностью мятой и валерианой забитый. Ламберт даже подумал, как хорошо, что у него желудок крепкий и ему не надо пить отраву, которая так воняет: вкус у неё при этаком-то запахе наверняка должен быть совсем уж тошнотворным.

— В академии, — меж тем ответила Серпент на вопрос Брана, где она училась. — Там не только магов учат. В сущности, даже если у тебя нет никаких магических талантов, но много лишних денег и времени, можно записаться вольнослушателем и изучать теорию магии. А многие выпускники военных училищ на такие занятия ходят, чтобы потом грамотно использовать боевых магов. Но для студентов факультета алхимии магия, в общем, не нужна. Есть — ладно, нет — тоже сойдёт. Стихийники только могут пользоваться своими навыками, чтобы быстро нагреть или охладить состав… Правда, почему-то именно стихийники алхимию обычно не любят. Сдадут ознакомительный курс на минимально приемлемую оценку и стараются забыть как страшный сон. Впрочем, они обычно и в ритуалах слабоваты. Расчёты, расчёты, расчёты — это ведь очень… на любителя.

— Да уж, — хмыкнула Фелиция, — Рената Винтерхорст до сих пор её ненавидит. Алхимию, я имею в виду. Да и Фрида за столько лет ни одной настойки сама не приготовила, всегда заказывала или мне, или травницам. Мне кажется, у боевиков слишком много сил уходит на самоконтроль, невозможно ещё и заниматься при этом долгой, нудной, монотонной работой. Собственно, какой прок стихийнику от ритуалов? Шарахнуть по вражеским рядам Огненной Волной или превратить какую-никакую горную тропу в горку-ледянку, по которой даже в подкованных сапогах так просто не вскарабкаешься — там силы свои расходуешь здесь и сейчас, вне зависимости от положения планет.

— Может быть, — легко, но как-то рассеяно согласилась Серпент. — Так, пусть кипит с четверть часа, не трогаем пока. Бран, вы записываете?

— Очень слабый огонь, да? — уточнил тот. — Медленно кипятим, потом остужаем и процеживаем?

— Наоборот, снимаем с огня, сразу же сливаем через ситечко в стеклянную либо фарфоровую посуду и остужаем. Желательно тоже медленно, не вынося на холод. На холоде можно только хранить сутки-двое, не больше. Если не использовали полностью за это время, остатки выливаем или отдаём какому-нибудь бедняку, но с требованием выпить в течение дня. Вылечиться по-настоящему за день, сами понимаете, невозможно, но хоть немного пользы всё-таки будет.

Ламберт толком не вслушивался в их разговоры: к чему ему такие подробности? Если понадобится лекарство, то Фелиция либо сама приготовит, либо закажет у той же Сабины в Вязах, а потом на пальцах разъяснит, как пить, в какое время, перед едой или после… Словом, Ламберт смотрел на Илону Серпент и думал, что девицу стоило бы всё-таки как-то уломать остаться в Волчьей Пуще. Пусть даже не фавориткой Генриха, а просто алхимиком. Уже хотя бы для того, чтобы его рыжей кошке было с кем поговорить вот так… понимая друг друга с полуслова. Сказать Георгу, чтобы дал кондитеру бесплатный патент на лавочку с печеньем и этой его нугой-пастилой, а в подвалах замка выгородил закуток для его будущей супруги. У Фелиции свободного времени станет побольше, если ей не надо будет готовить какие-то сложные микстуры самой, а ещё им с алхимичкой всегда найдётся о чём поболтать и даже поспорить. А то ведь ни Бран, ни Отто магистру второй ступени в споре не противники — скучно Фелиции, наверное.

Он не то чтобы всерьёз прицениваясь, но всё-таки по-мужски, а не с отстранённым любопытством заново окинул Серпент долгим взглядом. Красивая девка, между прочим. Даже остриженная короче всякой жрицы. Даже с багровым пятном на шее. Даже в грубом мешковатом платье и длинном жёстком фартуке. Попросить Фелицию, чтобы та попыталась её уговорить? Может, дед Илоны и влиятельная фигура, так ведь лет-то ему сколько, старому Серпенту? А если он, храните Девятеро, помрёт, — сердечко там прихватит или удар случится, скажем, с расстройства, — не отыграется ли граф на его семье? А фаворитка… ну пусть даже личный алхимик барона Волчьей Пущи — это вам не просто девица из третьего сословия, кем бы там ни была её бабка. Попробуй-ка тронь что-то принадлежащее приграничному барону — сразу всё Приграничье на дыбы встанет: не помогаете, и хрен с вами, а вот наше трогать не смейте!

Он бы сам попытался изложить все эти соображения даже не Илоне, а скорее её отцу и жениху, но как язык подвешен у него, Ламберта из Волчьей Пущи, и как у несносной рыжей кошки? «Да, — убеждённо подумал он, наблюдая, как под внимательными взглядами двух целителей Илона Серпент переливает тягучую бурую дрянь из мутной колбы в глиняный кувшинчик с узким горлом. — Пусть попробует уговорить девчонку, алхимик нам точно не помешает. А там и Генрих, если не дурак, добьётся своего. Я же сумел. Чем он хуже?»

Фавориты и покровители

Поговорить с целительницей наедине — это надо было суметь. Это и дяде-то нечасто удавалось. Генрих однако извернулся и выцарапал часок для приватного разговора, когда оба они с Фелицией Каттен были свободны.

— Илона? — только и хмыкнула та, когда Генрих заявился к ней с просьбой о помощи.

— Так заметно?

Каттен совершенно по-кошачьи фыркнула и указала на второе кресло возле огня. Сама она курила свой дурацкий болотник (Генриха от него только в сон клонило неудержимо), но племяннику своего любовника выдала полбутылки довольно крепкой и при этом на удивление приятного вкуса настойки на травах, а к ней стакан и когда-то нарядную жестянку, заполненную печеньем нескольких сортов и прочими сладостями. Похоже, Росс на задних лапках прыгал вокруг целительницы, к Солнцевороту поставившей его тестя на ноги. А с ним, наверное, и его новоявленная супруга: это на навязанного мужа она могла злиться сколько душе угодно, а госпоже Каттен, если верить дяде, она полдюжины фамильных рецептов надиктовала в благодарность. Сколько знал Генрих, целительница вообще не то что печенья — ни единой чашки-ложки для своего дома не покупала, всё благодарные пациенты натащили, от шкур на полу до горшков с цветами на окнах. Да и дом ей отец построил… и сколько раз уже этот дом окупился. Не говоря уже о том, скольких жителей баронства наглая рыжая кошка поставила на ноги. Да уж, тётушка Елена потянула за собой в Волчью Пущу очень полезных людей.

— Генрих, — задушевно начала было Каттен, но тут же прищурилась и уточнила, — или сир Генрих?

— Не надо сиров, — вздохнул тот, полагая, что сиру Генриху она ничего толкового не скажет. — Я к тебе за советом, тётушка Фелиция. А то ведь что отец, что родные дядьки — бароны приграничные, дикие и туповатые, как я сам. А Илона девушка образованная, обхождения тонкого, нам, деревенщине, не чета.

— Городская сучка, — в тон ему подхватила Каттен, — наглая, самоуверенная, нагибаться у забора и подтираться подолом не желающая. Генрих, вот скажи честно — зачем она тебе? Разложить разок именно потому, что не даёт? Или из зависти к Кристиану: у него же есть то ли приятель, то ли всё-таки любовник, который хоть тебе на лютне сыграет, хоть на Старшей речи споёт, а хоть с абаком в руке в два счёта докажет, что управляющий твой старый дурак и давно пора дать ему толкового помощника, а там и на покой с почётом спровадить?

Генрих прикусил губу, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Он и сам ощущал себя самодуром, не позволяющим родному брату хоть поболтать изредка с понимающим человеком, а уж когда его вот так носом в это ткнули…

— Там не в зависти дело, — буркнул он. — Гилберт Меллер — консорт отцовского… да моего уже, в общем, вассала. Мне только воплей от остальных не хватает, не начнём ли мы и их бабам подолы задирать.

— И честно ответить, что нет вам с Кристианом никакого резона менять одну сисястую корову на другую такую же — значит только оскорбить благородных сеньоров ещё сильнее, — ухмыльнулась Каттен.

— Ну да, — подтвердил Генрих. — И вообще… с родным братом я как-нибудь разберусь и сам. Ты мне скажи всё-таки, как мне эту змеищу к блюдечку с молоком приучить?

— А это очень сильно будет зависеть от того, чего ты ждёшь от ваших… отношений. — Каттен докурила, бросила обгоревший огрызок соломины в огонь и развалилась в кресле, закинув ноги на каминную решётку. — Как мужчина ты ей не интересен, поверь на слово старой потаскухе. Её муж гораздо лучший любовник, чем ты, уж прости за откровенность.

— Тебе-то откуда знать? — возмутился Генрих.

— Мне? — усмехнулась она. — Если твой дядюшка чему-то и выучился в конце концов, так именно благодаря моим усилиям. Но у тебя были только деревенские девки, которых ты о согласии не спрашивал, и жена — в высшей степени порядочная женщина, которая сорочку не снимает, даже исполняя супружеский долг. — Генрих только налил себе ещё полстакана, потому что возразить на это было нечего. Все попытки раздеть Амелию вели к скандалам, и проще было отступиться, чем выслушивать негодующие вопли: «Я вам не блудница!» А Каттен меж тем продолжала: — У кого было учиться тебе? Увы, милый мой, если ты угрозами или подкупом затащишь в койку госпожу Росс, она будет в койке этой либо терпеливо скучать, либо тихо беситься. Либо лёжа под тобой, прикидывать, хватит ли ей ингредиентов на зелье бесплодия для сиры Луизы, и гадать, как долго им с отцом ещё торчать в этой убогой дыре.

— А её муж? — недоверчиво спросил Генрих, не желая даже себе признаваться в том, как его задели эти откровения.

Каттен опять по-кошачьи фыркнула.

— Зайди как-нибудь посмотреть, как он работает, — посоветовала она. — Он тесто мнёт, поглаживает и похлопывает так, что у меня мурашки бегают по хребту. Или ты тоже купился на его бледную невыразительную морду? Напрасно, скажу я тебе. Была бы я хоть лет на десять помоложе, я бы напросилась к нему, пожалуй, ночью на кухню — сливки с венчика слизать.

Она подмигнула Генриху с таким видом, что тот поперхнулся, представив себе эти сливки… на венчике… и как блудливая кошка их слизывает. Тоже мурашки по хребту пробежали.

— Ты мне предлагаешь его своим фаворитом сделать? — опасливо уточнил Генрих, отгоняя видение стоящего перед ним на коленях Людо Росса. Росс похабно скалился в ответ и отгоняться не желал. Ещё и губы облизывал так, что в жар бросало, куда там Меллеру, посасывающему порезанный палец. После жены, отбывающей скучную и неприятную обязанность, и тем более крестьянок, не смеющих отказать сеньору, устоять вряд ли хватило бы сил.

— Я тебе предлагаю разобраться в том, чего ты собственно хочешь, — лениво отозвалась Каттен. Её, кажется, разобрало с этим выкуренным болотником: взгляд у неё поплыл, она совсем растеклась по креслу, а заговорила тягуче и как будто бы не вполне отдавая себе отчёт в том, что именно говорит. — Возможно, надеть своё колечко на парня, который трезво оценивает твой и свой статус — неплохая идея. Он уж точно не пошлёт тебя этак походя к огру в жопу, как его жёнушка. Что ни говори, ему с детства пришлось привыкать к покровительству посторонних, в сущности, людей. В отличие от Илоны Серпент, так же с детства уверенной в том, что дедушка с бабушкой в два счёта отравят любого, кто в её сторону косо глянуть посмеет. Словом, ты определись, что конкретно тебе нужно — нагнуть-таки упрямую бабу или любой ценой оставить в твоём замке мастера алхимии и той же алхимии магистра второй ступени. Если первое, то обещай Илоне защиту для неё, её мужа и отца, но сначала распиши в красках, что с нею сделают в тюрьме и каково там же придётся её отцу, который от трактирной-то стряпни слёг: его же тюремная баланда попросту убьёт. Если второе, ту же защиту, но без всяких угроз обещай Людо. Он парень неглупый и практичный, ему грозить незачем, он сам всё отлично понимает. А ещё он гораздо охотнее нагнётся сам, чем отдаст тебе жену. Я так понимаю, на бытовом уровне, здесь и сейчас, не от всесильного графа, а от собак и уличных мальчишек, он с детства привык её защищать. Илона вообще, я смотрю, для него скорее сестра, чем жена. Как ты отнесёшься к типу, который защитил бы Дианору от его сиятельства, взамен задрав ей подол?

— Ну, ты сравнила! — возмутился Генрих.

— Тебя и какого-то кондитера? — Каттен пьяно хихикнула. — А ты знаешь, милый мой, что один из самых сильных ядов пахнет миндалём?

Генрих выронил взятое наугад печенье — от него, как нарочно, миндалём этим так и разило. Потом сообразил, конечно, что пеклась эта миндальная, жирная и сладкая ерунда для целительницы, которую ни Росс, ни его жена уж точно травить бы не стали, но всё равно закусывать печеньем расхотелось. Пришлось вылавливать вывалянный в крошках брусок мармелада: тот и на запах, и на вкус был просто брусничным, без всяких южных специй.

— Тебя ли учить, — продолжила Каттен с каким-то надрывным смешком, — ходя по лесу, смотреть под ноги, господин будущий барон? Змеи, они там, внизу, под ногами ползают, а не над головой парят.

Она вдруг резко села прямо и совершенно чётко, словно до этого просто придуривалась, проговорила:

— Так что если ты намерен выслушать мой совет — вот тебе он, от всей души, от чистого сердца. Или просто предлагай патенты Серпенту и Россу, без всяких покушений на прелести Илоны, и будут в твоём баронстве трое неплохих специалистов, совсем в нашей глухомани не лишних. Или надевай колечко на Людо, чтобы к несомненной пользе для твоего баронства приплюсовать и удовольствие для себя лично. Потому что с Илоной, повторюсь, ждёт тебя всё то же унылое «вставил-кончил» под её брезгливые гримасы, как и с законной супругой. Или ты боишься растерять свою суровую пограничную мужественность, если вдруг научишься получать от плотской любви настоящее удовольствие, а не только облегчение в переполненной простате? Ну так на дядю своего посмотри, который полтора десятка лет спит в мягкой удобной постели, в хорошо протопленной светлой комнате, однако в изнеженного придурка от этого не превращается. Или Фриду вспомни, которая вечно из Озёрного целые тюки бархатных платьев и шёлковых панталон заказывала, целыми днями чай со сладкими пирожками пила, а как орки Гремучую перешли — живо толстую жопу оторвала от кресла и, ни мгновения не раздумывая, пошла умирать за вас.

Генрих озадаченно почесал бровь, поймав себя на замедленности этого движения. Коварной штукой оказалась эта настойка. Так легко, так приятно пилась, голова вроде бы оставалась ясной, а вот руки-ноги определённо начинали подводить.

— Это что? — спросил он, встряхнув бутылку (там плеснуло уже на самом донышке). Следовало, конечно, ответить хоть что-нибудь на советы «тётушки Фелиции», но советы эти для начала неплохо было бы переварить. Очень уж они оказались неожиданными.

— Бальзам по лично Каспаром разработанному рецепту, — охотно ответила Каттен. — Он у меня рылся в лечебных травах, спрашивал, что ещё растёт из диких и не очень ягод, вздыхал, что хотел бы свою винокурню…

— А он у тебя уже просто Каспар? — довольно ехидно, ну вот не удержался, спросил Генрих. — Дядя Ламберт не ревнует?

— Так мы с твоим дядей друг другу в верности никогда и не клялись, — усмехнулась Каттен. — В общем, ты не торопись, ладно? Подумай хорошенько, поболтай с Людо просто так, без эффектных предложений левой руки в присутствии дюжины свидетелей. Предложи — только вежливо и терпеливо, без лишнего напора! — ночку вместе провести. Глядишь, поймёшь, с чего твой брат таскался хвостом за толстым бакалейщиком. У Илоны, конечно, и глазки что спелый тёрн, и нрав такой, что не соскучишься, зато её супруг умеет быть благодарным. Опять-таки в отличие от. Нечасто, знаешь ли, я видела на своём веку парней, которые больного тестя кормили бы с ложечки, уговаривая ну вот ещё одну съесть, ещё хоть немножечко, только чтобы лекарство принять. Пока родная дочь, красиво сложив руки на груди, фыркает: «Да что ты с ним, как с ребёнком? Плохо болит, если не хочет лечиться».

***

Жену Росс оставил в Волчьей Пуще, с отцом, а сам вернулся в Вязы: видно, контракты он чтил, как гильдейский наёмник. Генрих как обычно заехал туда после праздников — просто проверить, всё ли в порядке. Тем более, что сеньора вязовская вернуться должна была ещё нескоро, а её помощница, что ни говори, опыта в управлении целым селом имела маловато и не мешало бы проследить за тем, как она справляется (очень неплохо, между прочим, Амелии бы так).

Именно от сиры Аларики Генрих и узнал, что одна из фур, прикативших в Вязы под праздники, была забита странными стеклянными штуковинами и книгами, о которых Гилберт Меллер в сопроводительном письме особо просил её, сиру Аларику, позаботиться. Чтобы непременно она устроила их на хранение в надёжном месте, сложив там бережно и аккуратно. Пришлось из карцера повыкидывать всякий старый хлам и сложить там всё это добро, оставив окошко открытым, чтобы книги лучше промёрзли насквозь, но ни в коем случае не отсырели. Генрих сунул нос в бывший карцер и — спасибо тётушке Фелиции — опознал в стеклянных штуковинах алхимические устройства: хитрый толстый крыс Меллер, похоже, сам собирался на отца с дочкой наложить лапу, как уже подгрёб под неё зятя.

«Ну, это мы ещё посмотрим», — сказал себе Генрих и очень поздним вечером отправился на кухню, чтобы душевно потолковать с кондитером, по-прежнему работавшим ночами.

Кухня сияла дюжиной дорогих свечей, белых и гладких; блестела не менее загадочными, чем алхимические, стеклянными, стальными и медными штуковинами; булькала, шипела, скворчала сковородками и смешными мелкими кастрюльками; заставляла урчать вовсе даже не пустой желудок, дразня его запахами; а по ней мучной молью метался одетый весь в белое Росс, умудряясь быть одновременно и у плиты, и у стола, засыпанного той самой «королевской» мукой, что в само́м-то замке только на праздники и шла в чистом виде, а обычно только подмешивалась к ржаной или пшеничной попроще. Ладно, муку привозил Меллер, как и специи наверняка тоже. Но вот весь этот кухонный инвентарь должен бы стоить больше, чем сама кухня вместе с кухарками и судомойками, или будущий барон Волчьей Пущи ни хрена не смыслил в гномьей работе! Это Серпенты Росса так облагодетельствовали, или парень и сам не нищий?

«Сам, наверное, — решил Генрих, усаживаясь в уголке, чтобы не лезть под руку человеку, у которого на плите кипит вода и плюётся раскалённое масло. — Зачем бы Серпентам нищий зять, хоть какой полезный, благодарный и преданный?» Он посмотрел на безмерно занятого Росса, припоминая обычную его манеру держаться. Нет уж, взятые из милости верные и преданные так себя не ведут — почти уже барону ткнуть какой-то лопаткой в угол и буркнуть: «Полчаса, сир, если позволите — и я полностью в вашем распоряжении».

В сущности, Генрих был совсем не против посидеть полчаса, наблюдая за работой городского кондитера. Тот умудрялся прямо-таки по-женски управляться с несколькими делами разом, ещё и объясняя что-то своему ученику при этом. Мальчишка, кстати, сам держался уже заправским кухарём, хоть и поглядывал на Генриха опасливо и подозрительно. Не забрать ли его в замок, если змеиная семейка всё же вернётся в Озёрный, прихватив мучную моль с собой? Вон как ловко орудует такой же, как у наставника, лопаткой, переворачивая что-то на сковороде. И ведь нравится ему это дело, не повинность отбывает…

— Пожалуйте, ваша милость, — сказал наконец мальчишка, застелив угол рабочего стола салфеткой и сервировав обеденное место по всем правилам (спасибо тётушке Елене за науку, позволившую в Озёрном уверенно чувствовать себя за любым столом, без всяких скидок на своё пограничное происхождение). В тарелке исходили горячим паром куриные ножки, поджаристые и душистые от приправ, а напротив пристроился соусник.

— Сами садитесь тоже, — распорядился Генрих.

Кондитер глянул на него в немом изумлении, но мальчишка-то был здешний, поэтому ничуть не удивился, а живо накрыл ещё на двоих. Себе, кстати, тоже положив правильную вилку и нож. Росс его и этому учит?

А куриные ножки оказалась вовсе не ножками. То есть, может, и ножками, только без костей, а мясо внутри хрустящей золотой кожицы было мелко-мелко нарублено с зеленью, которая до сих пор росла себе в здешней теплице, несмотря на снега и морозы снаружи. Генрих сразу же подумал про родителей, у которых в последнее время была просто беда с зубами. Особенно у матушки, родившей шестерых детей, а Каттен только руками разводила: «Я обыкновенный маг-целитель, не сказочная чародейка с волшебным посохом. Делаю что могу, не более того». Для них бы готовить что-то подобное, а то одно разваренное мясо…

— Как это приготовлено? — спросил он.

Спросил вообще-то Росса, но тот кивнул мальчишке, и ученик, краснея от Генрихова внимания, старательно проговорил, для верности загибая пальцы:

— Белый хлеб замочить в молоке либо воде. Кожу с ножек подрезать и снять чулком, мясо отделить от костей и дважды провернуть в мясокрутке, посолить, добавить рубленый чеснок либо зелень по вкусу. Смешать с размоченным хлебом, заполнить снятую кожу, панировать в муке либо в молотых сухарях, либо в молотых же орехах. Обжарить сперва на сильном огне, затем на медленном довести до готовности. А ежели готовить не из мяса птицы, а из баранины либо говядины со свининой, то налепить вроде как пирожков, так же панировать и жарить так же.

— Сам всё сделал? — с любопытством спросил Генрих, потому что выглядело это самым настоящим уроком, который мальчишка только что сдал наставнику.

Росс кивнул, а его ученик покраснел до самых ушей, довольный и гордый собой. Генрих же утвердился в мысли забрать со временем мальчишку в замок. Пока Росс здесь, пусть ещё учится, но делать ему в Вязах точно нечего. Здешняя кухарка этакого маленького умника в жизни на своей кухне не потерпит, но он-то, Генрих, не мягкосердечная сира Катриона. Пусть попробуют против его решения хоть слово сказать.

Он расспросил про мясокрутку, посредством которой жилистая деревенская курица превратилась в нежное и сочное блюдо. Росс указал на штуковину, разобранную на части и разложенную для просушки. Части сияли полированной бронзой и чернёной сталью, но ничего такого, с чем не справился бы хороший кузнец, там вроде бы не было. Договорились, что Генрих заберёт мясокрутку, чтобы показать кузнецу, а потом сразу же вернёт с посыльным.

Под разговоры эти и закончили очень уж поздний ужин, Росс сгрузил посуду в ванну с мыльной водой и отправил мальчишку поспать часа два: «Ты мне пока не нужен, а потом меня под утро подменишь, чтобы я опять выпечку не сжёг». Тот послушно покивал, но и сам наверняка догадался, что его отправляют с кухни, чтобы не мешал серьёзному разговору.

— Если позволите, сир, — сказал Росс, заново повязывая фартук, — я буду работать и слушать вас. Честное слово, я неплохо совмещаю подобные занятия.

— Хотите убраться с кухни раньше, чем сюда заявится скандальная баба? — усмехнулся Генрих.

— В том числе, — не стал спорить Росс.

Тесто у него под полотенцем уже подошло, белое, гладкое, маслянисто блестящее, даже на вид мягкое, словно младенческая попка. Генрих, глядя, как Росс мнёт его, раскатывает и защипывает, ничего такого не ощущал, о чём говорила Каттен — просто удовольствие от работы мастера, на которую всегда приятно посмотреть. И пахло приятно от гладкого белого теста и от сладких начинок для крошечных, на один укус, пирожков. И от самого Росса наверняка тоже пахло сдобным тестом, ванилью, яблоками и вишней. Не могло не пахнуть среди этаких ароматов.

«Девки здешние должны за ним хороводом ходить, просто как собаки за горячим хлебом», — подумал Генрих. Вроде бы ни одной ничего не перепало, сколько он знал — а он узнавал-таки, не зря с тётушкой Еленой всегда старался ладить, даже когда бабушка ещё была жива, пошлите ей Девятеро удачного перерождения. Что бы там бабушка ни ворчала, Генрих твёрдо знал, что жена его дяди без всякого отца и брата, сама по себе, очень неплохо умеет зарабатывать немалые деньги. Так что будущему барону совсем не вредно у такой тётки поучиться не только правильные вилки за столом выбирать. Сам по себе Росс, на трезвую голову и без похабных кошкиных намёков, не вызывал у Генриха никаких плотских желаний. Но опять-таки всё та же Елена Ферр горячо одобрила выбор своего супруга, сделавшего фавориткой не слишком молодую, невеликой красы, зато образованную и вообще очень полезную для баронства женщину. «Что там у Ламберта с целительницей творится под одеялом, касается только их двоих», — ответила она, когда Генрих набрался нахальства спросить, не ревнует ли она: он тогда уже, еле отметив совершеннолетие, на своём опыте убедился, что ревность к любви не относится никаким боком. И что вообще две эти сучки, отравляющие жизнь порядочным людям, не сёстры и даже не кузины. «А вот беглая зеленодольская магесса, — продолжила тётушка, — получив на палец кольцо баронского брата, может выдохнуть и спокойно, ничего не боясь, заняться делом, которое она любит и неплохо знает. Для всеобщей пользы».

Россу, по мысли Генриха, тоже не помешало бы выдохнуть и спокойно заняться делом, которое он любит и неплохо знает. У него-то весьма опасные недоброжелатели водились не на восточном берегу Данувия, а куда поближе, и ему-то колечко баронского сына не помешало бы тем более. А уж чем они займутся под одеялом… «Да ничем, — подумал Генрих, не сводя глаз с ловких пальцев, защипывавших мелкие пирожочки как-то хитро и вычурно. — Просто можно будет на законных основаниях завалиться к нему и хоть поболтать о какой-нибудь ерунде, хоть помолчать. Вот как сейчас».

Росс, если и ждал предполагавшегося серьёзного разговора, никак этого не показывал. Лепил себе пирожок за пирожком, ровненькие, с красивым шовчиком-рюшечкой, до того одинаковые, словно их из формы вынули, а не вручную слепили.

— Сложно получить мастерство в вашей гильдии?

— Дорого, — усмехнулся Росс, совсем вроде бы вопросу не удивившись. — Открыть в ранге подмастерья своё заведение и не разориться как минимум в течение пяти лет, после чего подать заявку в Совет. Не бесплатно, сами понимаете. Потом к тебе заявится кучка старых пердунов, совершенно не расположенная выдавать свидетельство типу, у которого нет среди них ни отца, ни деда, ни хотя бы тестя, — Генрих вспомнил, что подобное вроде бы и Каттен говорила про свою гильдию, — и начнёт придираться к каждой плохо отмытой миске и к тому, как ты держишь скалку. Напишет тебе во-от такой список замечаний и через месяц вернётся проверить, исправил ли ты то, что не понравилось старцам. А потом ещё раз. Разумеется, каждый раз ты должен будешь оплатить этот налёт саранчи и сверх того кормить-поить пятерых зажравшихся проверяльщиков. Не угодишь — через год начинай сказку сначала. Мой настоящий, не формальный наставник в конце концов плюнул и остался подмастерьем. Чего и мне настойчиво советовал.

— Настоящий?

— Да, тёткин муж, который меня и учил. У Саккара я пробыл учеником неполный год, только чтобы получить его рекомендацию — дядя не имел права брать ученика. И то, если бы не Каспар, Саккар бы меня и близко не подпустил к своей кондитерской. Даже по просьбе Серпентов меня взяли не учеником, а так, на чёрную работу. У своего как бы наставника я весь этот год мыл посуду, чистил фрукты и просеивал муку. В собственно кухню у меня доступа не было, чтобы не вынюхивал семейные секреты.

— Но звание подмастерья вы всё-таки получили?

— К подмастерьям не так цепляются, там проще. — Правда, судя по тону, проще было ненамного.

— Хм, — проговорил Генрих, прикидывая перспективы. С одной стороны, его людям вполне вроде бы хватает брауновской пекарни. С другой, тот самый торт, который Росс испёк на имянаречение Эмметова сына, до сих пор по всему баронству вспоминают. И когда он, Генрих, едет сюда, в Вязы, то матушка всякий раз просит привезти чего-нибудь «для девочек». Себя, видимо, тоже к этим девочкам причисляя. Не для них ли, кстати, эти пирожочки на один укус? — Патент дам бесплатно, участок под кондитерскую тоже бесплатно выделю. Со старыми пердунами ничем, конечно, помочь не смогу, но можно попробовать через Меллеров что-то сделать — они же вроде не последние люди в вашей гильдии? Останетесь? Или боитесь, что жена отравит?

— Шуточки ваши, — буркнул Росс. — Алхимики только тем и заняты, разумеется, что травят всех встречных. Спасибо, сир, но… я не знаю, что ответить. Вернее, знаю, что ничего не могу обещать. Стою, как на кочке в болоте: куда ни ступи, в любой момент затянет с головой.

Он замолчал и принялся перекладывать пирожки на противень. Тоже новенький, блестящий, зеркально-гладкий. Напомнивший о запертых в карцере хитроумных штуковинах.

— Меллер хочет нанять вашего тестя? — спросил Генрих. — Я видел у сиры Катрионы в кладовке перегонные кубы или что-то вроде них, — пояснил он, — но Меллер-то алхимией не занимается.

— Нет, сир. — Росс вздохнул, откровенно прикинул, стоит ли говорить правду, и решил, видимо, что врать или хотя бы отмалчиваться на его «кочке» совсем не полезно. — Там всё гораздо хуже, — сознался он. — То, что сложено в карцере, дед Илоны фиктивно продал Гилберту, опасаясь ареста имущества. Самое ценное из оборудования и книг увезли из Озёрного как можно дальше. Пока не закончится история с обвинением Иеронима Серпента, никто их выкупать обратно не будет — конфисковать имущество добропорядочного бакалейщика у судейских оснований нет. А там… — он безнадёжно махнул рукой, пустив над столом мучное облако. Не верил, что родня его супруги сумеет выкрутиться? Видимо, нет, потому что сказал с кривенькой усмешечкой: — Жаль, что Илона слишком норовиста для вас, сир. Я-то её защитить не сумею, а вот вы могли бы, я думаю. Но даже если бы мы с Каспаром сумели её уломать, вряд ли бы вам надолго хватило терпения. Илона кого угодно выведет из себя, балованная девочка из богатой и знаменитой семьи. Она ведь до сих пор не верит, что всё всерьёз. То есть умом понимает, но прочувствовать по-настоящему, всеми печёнками, не в состоянии. Всё равно что вам сказали бы, будто ледники Хмурого тают и Гремучая понемногу затопит ваши земли. Возможно такое? Наверное. Сможете вы до конца поверить в это, даже видя, что уровень воды всё поднимается и поднимается? Никогда же такого не было. Бед хватало, но вы с ними справлялись, а вот тут пришла беда, с которой не справитесь — поверите? Вот и Илона не верит.

— А вы так уверены, что я вас защитить сумею?

— Старший сын барона Волчьей Пущи, имеющего право обращаться к королю напрямую? Всегда безупречно исполнявшего свои обязанности, даже если граф своими откровенно пренебрегал? Если граф пришлёт за отцом вашей фаворитки судейского чиновника и двух стражников, а вы ответите: «Это моя женщина и её отец, пшёл вон, дурак!» — что сделает граф? Пришлёт целый отряд?

Генрих недобро улыбнулся.

— Пусть попробует. Мы с Рыжей Гривой и Долгим Озером ещё орочьего налёта не забыли. Для войны с орками у его сиятельства солдат не нашлось, а тут вдруг взял откуда-то? Неплохой повод обратиться лично к королю, а?

Росс с мрачным видом накрыл полотенцем противень и сказал безнадёжно:

— Она не оценит, даже не ждите. Я её люблю, но, к сожалению, её характер успел изучить слишком хорошо. Не примет она от вас ни помощи, ни защиты.

— А вы?

Таких больших и круглых глаз Генриху в жизни видеть не доводилось. Впрочем, Росс тут же мотнул головой и глухо, вымученно-спокойно проговорил:

— Мне не до шуток, сир.

— Так я и не шучу, — возразил Генрих. — Я что её, что вас не в постель тащу, как госпожа Серпент… то есть уже Росс выразилась. Я могу совершенно бесплатно получить для своего владения двух алхимиков и кондитера. Всего-то нужно сказать: «Пшёл вон!» — судейскому, который явится за женой и тестем моего фаворита. Вопрос только в том, согласитесь ли вы этим фаворитом стать?

***

Церемония была совершенно официальной, хоть и скромной, исключительно семейной. Генрих надел Людо Россу на палец кольцо с волчьей мордой, тот поцеловал печатку и поклялся не вредить покровителю и его близким ни мыслью, ни словом, ни делом. Его тесть и жена сделали покровителю этому и всем его близким, включая грудного младенца, небольшие, но кажется, очень недешёвые подарочки. Илона ещё и Амелии что-то шепнула, вручая изящный флакончик цветного стекла, от чего супруга удивлённо вскинула брови, но на мужниного фаворита посмотрела не с прежним слегка брезгливым недоумением, а с каким-то хищным интересом. Отец, правда, вздохнул и проворчал: «И ведь стоило только младшего брата на суконщице женить, как началась всякая хрень». Генрих в ответ упрямо нагнул голову. Хотели они того или нет, мир менялся на глазах. И надо было меняться вместе с ним.

Для чего нужны фавориты?

Церемония была краткой, деловитой, совершенно официальной. Сир Генрих даже двух свидетелей на неё пригласил и составил договор с правами и обязанностями сторон. Кажется, тётушка-суконщица повлияла на его воспитание куда сильнее, чем полагалось бы в благородном семействе.

— Надеюсь, простыню за окно нам наутро вывешивать не придётся? — немного нервно пошутил Людо, оставленный своим покровителем ночевать в замке. Не в супружеской спальне сира Генриха, разумеется, а в одной из гостевых.

— А их где-то в самом деле вывешивают? — с любопытством спросил тот.

— Кое-где на юге вроде бы до сих пор случается. Так я слышал по крайней мере.

Людо снял дублет, надетый ради такого торжества. Аркат Властелин огня, да он на собственном бракосочетании проще и скромнее был одет! А тут супруга с тестем в четыре руки напялили на него рискованную для ремесленника наполовину шёлковую рубашку с прорезной вышивкой вместо кружев, а поверх неё опасно похожий на парчовый, вышитый серебристой нитью, тоже на грани Указа, дублет из ферровского сукна на шёлковой же основе. В лаборатории Каспар работал, понятно, в защитной одежде, но на выход у них с братом тряпок имелось больше, чем у половины дамочек в Озёрном. Сложены же они с Людо были примерно одинаково, да и в Волчьей Пуще вряд ли бы кто высмеял кого-то за рукава на полдюйма короче, чем надо бы, а дублет на полтора-два дюйма просторнее, чем следует. Вроде бы здесь к одежде относились по принципу: «Не голый, и ладно». Стоило ли вот только так наряжаться, подчёркивая разницу в благосостоянии? Людо считал, что нет, Каспар с Илоной — что очень даже стоит. Хотелось бы верить, что правы они, а не он.

Сир Генрих, сев на не разобранную постель, следил за тем, как он раздевается, но сам последовать его примеру не спешил.

— Вы же не хотите меня на самом деле, — сказал Людо, с невыразимым облегчением размотав вышитую удавку ценой в один из местных домишек и расстегнув высокий тугой воротник. — Хотите просто выспаться? А то супруги словно нарочно ждут ночи, чтобы высказать нам, чем они недовольны.

— И перечень этот длиннее, чем список строений, нуждающихся в починке, — усмехнулся сир Генрих. — Да, неплохая идея. Будете приезжать разок в неделю, и будем мы с вами прятаться от законных супруг в этой комнате.

— Отличная мысль, сир. — Людо подошёл к нему, сел на пол (вернее, хвала Аркату, на медвежью шкуру), сложил руки на коленях сира Генриха и запрокинул голову, глядя в его лицо. Да-да, смотри, я не просто ниже тебя статусом и просто ростом — я у твоих ног. И вот моё открытое горло, волк из Волчьей Пущи. Не беспокойся, я знаю своё место.

Охотник, наездник, владелец целой стаи собак не мог не оценить позу. Он даже потянулся к волосам новоявленного фаворита, но на полпути с неловким смешком спохватился и положил ладонь на локоть Людо, примостившийся на его колене.

— Да, — сказал сир Генрих. — Так что не будем торопиться с… остальным. Хоть госпожа Каттен и говорила мне, будто вы куда лучший любовник, чем я.

Людо резко, болезненно выдохнул: м-маги! Понятно, что сама Каттен на правах целителя время от времени командует даже сиром Георгом. Но того, что сходит с рук целителю и, возможно, сойдёт с рук алхимику, особенно богатому и знаменитому, вряд ли кто-то потерпит от бездомного подмастерья по фамилии Росс.

— И за что она так со мной? — с вымученной весёлостью поинтересовался он. — Мы не ссорились, сколько я помню, и выпечка моя ей нравилась вроде бы, а она такое заявляет будущему барону об одном из его людей?

— Вы обо мне так плохо думаете?

— Я вас почти не знаю, сир.

— Да, — согласился сир Генрих, — мы с вами почти не знаем друг друга. Может, расскажете о себе? Чем-то же нам надо занять время. Спать ещё рано, но если я сейчас уйду к законной супруге, засну я не раньше полуночи, однако всё равно на середине очередной её жалобы.

Он нога об ногу стянул сапоги (Людо понятливо подвинулся в сторону) и лёг навзничь, похлопав по одеялу рядом с собой, словно собаку или кота подзывал. Людо послушно — и очень охотно — пересел с холодного, несмотря на шкуру, пола.

— О себе? — задумчиво переспросил он. — Мало интересного, сир. Мой отец был десятником городской стражи. Его убили, едва мне исполнилось семь: он пытался задержать преступника, но тот оказался то ли искуснее в фехтовании, то ли просто удачливее… Впрочем, далеко он не ушёл, отец успел-таки зацепить его, причём серьёзно. Об этом даже в городском листке писали: верность долгу, смерть на посту и всё такое.

— Вам бы следовало гордиться им, — упрекнул его сир Генрих, и совершенно серьёзно притом. Ну да. Как там Гилберт говорил о здешних сеньорах? Что готовы просто и буднично умирать, защищая своих людей?

— Я предпочёл бы менее самоотверженного, но живого отца, сир, — хмуро заметил Людо.

— Вам не повезло с отчимом?

Людо пожал плечами. Вспоминать не очень хотелось, но если отказаться отвечать, сир Генрих через жену своего дяди просто наймёт Ночных, а те разворошат такую выгребную яму… Проще ответить — кратко, по существу и без лишних эмоций.

— Теперь-то я понимаю, что ему нелегко пришлось, — сказал Людо. — Жениться на вдове своего десятника и перебраться из казармы в её дом… Кто-то из стражников прозвал его за глаза недоРосском, а остальные радостно подхватили. А в доме вечно перед глазами я, вылитый Карл Росс… — Сир Генрих осуждающе покачал головой. Кажется, он и теперь, не в детстве, не желал входить в положение мужика, взявшего вдову с сыном ради дома и на сыне её срывавшемся за своё дурацкое прозвище. «Его самого, — подумал Людо, — никому бы и в голову не пришло назвать недо-кем-то-там, на чьей бы вдове он ни женился и сколько бы детей ни получил в приданое вместе с имуществом. Скорее всего, он бы счёл их таким же своим… имуществом, которое обязан отныне беречь и защищать». — Муж моей тётки, благословите его Девятеро, — сказал он, сообразив, что пауза затянулась и сир Генрих выжидательно смотрит на него, — подкармливал нас с матерью, пока она была в трауре и мы с нею жили на пенсию за отца. Он меня и забрал к себе в конце концов, сказав, что пора мне учиться какому-нибудь ремеслу, и почему бы не кондитерскому. И велел матери ни в коем случае не соглашаться на усыновление, когда до её нового супруга дойдёт, как он может получить и вторую половину дома. Отец оставил завещание, по которому наследство делилось в равных долях на меня и на неё, — пояснил Людо.

— И ваш отчим получил в приданое только половину дома?

— Да. Ему очень не понравилось, что его не предупредили об этом сразу. Он любил выговаривать матушке, что другой на его месте у алтаря развернулся бы и ушёл, но он поступил как порядочный человек.

Людо невесело усмехнулся. Не то чтобы стражники отличались высокими моральными качествами, но типу, бросившему у алтаря вдову Карла Чумы, после этого пришлось бы перебираться из Озёрного в другой город. Затравили бы. Так что наверняка его порядочность объяснялась банальным нежеланием обживаться на новом месте — куда бы тоже рано или поздно добрались слухи о его поступке.

Он поёрзал, пытаясь устроиться поудобнее, потому что от сидения вполоборота начинали затекать нога и поясница. Сир Генрих подвинулся к стене, освобождая место рядом.

— Ложитесь, — сказал он. — Будем валяться рядом и болтать, как мальчишки в ночном. Я так понимаю, сын стражника не обрадовался, когда дядька, да ещё неродной, утащил его на кухню?

— Да я бы уже к золотарю в ученики пошёл, лишь бы подальше от отчима, — невесело усмехнулся Людо. Он лёг, подумав, что кровати в замке, похоже, ненамного лучше крестьянских, разве что бельё на них не домотканое. Но вот тюфяк был набит какой-то комковатой дрянью, ощущавшейся даже через меховое одеяло. Попросить, что ли, Гилберта, чтобы послал со следующим обозом человеческих постельных принадлежностей? Илона с Каспаром не жалуются, но в доме вдовицы, где они так и остались снимать верхнюю половину, постели ничуть не лучше. Нет, меховые одеяла — это прекрасно, он бы и в Озёрном от такого не отказался. И подушки набиты то ли пухом, то ли мелким пером, а не трактирным кошмаром, врезающимся в лица и шеи остью из крыльев и хвостов. Но здешние тюфяки…

Сир Генрих его мыслей, понятно, знать не мог. Он задумчиво смотрел, как пляшут смутные тени от свечного огонька по потолку. Камзол свой он так и не снял, только расстегнул, но наверняка ему нередко приходилось спать и полностью одетым — кажется, никакого неудобства от верхней одежды он не испытывал. «Может быть, — подумал Людо, — и не стоит вообще навязываться ему со своими… услугами. Кого другого надо было бы привязывать повернее, понадёжнее, чтобы в самом деле не сдал графу, если тот пришлёт за нами стражников. Но этот-то вряд ли отдаст что-то своё хоть самому королю. „Я возьму сам“. Я бы на месте графа не связывался с людьми, которые четвёртый, что ли, век живут под таким девизом».

— А как вы познакомились с Серпентами? — спросил меж тем сир Генрих. Ох, так ведь и не даёт Илона ему покоя. Одна надежда, что получив в фавориты мужа, к жене он не полезет.

— Дядя, опять же пошлите ему Девятеро здоровья и долгих лет, отправил меня в храмовую школу. Кухня кухней, говорил он, но ремесленник должен сам уметь и посчитать выручку, и заполнить нужные бумаги. Так что мне велено было усердно учиться, а ещё заводить полезные знакомства с самой школы. Никогда ведь не знаешь, с кем тебя жизнь сведёт. А Илону Серпенты отправили в обыкновенную школу, чтобы она училась общаться с другими детьми. Дома нанятые для неё учителя могли дать ей любые знания, но уж точно не умение как-то строить отношения с ровесниками. Она сама подошла ко мне и сказала, что я очень вкусно пахну — что у меня с собой такое? У меня был немного подгоревший маковый рулет, и я отдал ей половину. А потом пошёл проводить её домой, потому что она боялась собак. До сих пор боится, кстати.

— Вы в самом деле вкусно пахнете, — рассмеялся сир Генрих. Он даже на локте приподнялся и потянул носом воздух возле волос Людо. — Не знаю, как эти ваши специи зовутся, но сразу вспоминаются те пирожки с яблоками. Матушка вас не пытала, вызнавая рецепт? Между нами, она их штук пять или шесть съела.

— Я запишу, — вздохнул Людо, — но там… не особенно дешёвые продукты. А мне показалось, что бароны Волчьей Пущи не разбогатели, взяв невесткой Елену Ферр.

— Не разбогатели, — с не менее тяжким вздохом подтвердил сир Генрих, снова падая навзничь. — Построили стену вдоль Гремучей, немного привели в порядок замок, сёстрам моим приданое выделили побольше того, которое потянули бы без тётушкиных денег… Но разбогатеть в наших краях? Вся надежда на сира-консорта из Вязов. Если пойдёт торговля с гномами, то кое-что перепадёт и Волчьей Пуще. Да вот тестю вашему не помочь ли в самом деле с винокурней? Бальзамы и ликёры от Каспара Серпента, а? Пусть даже сам он со временем вернётся в Озёрный, но винокурня останется, а с нею и моя десятина с прибыли. — Он неловко хмыкнул. — Размечтался, да?

— А чего добьёшься, если не мечтать? — возразил Людо. Он повернулся набок, в упор разглядывая своего официального покровителя. Приятное лицо, кстати, хоть и не красивое ни в одном месте — волевое, открытое, жёсткое, пожалуй, но не грубое. Куда привлекательнее, прямо сказать, чем его собственное, бледное и невыразительное. Отца, правда, и с таким прозвали Чумой, а не Плесенью какой-нибудь… — Куда идти, не поставив себе цели?

— Вот, — сказал сир Генрих, наставительно воздев палец, — для чего я и хотел вас в фавориты. Будь вы просто владельцем лавочки с печеньем, болтали ли бы мы вот так? О мечтах, о планах, о… ну, не знаю. О том, каким бы мне хотелось своё баронство оставить сыну.

— А ваш брат для таких разговоров не годится?

— Как раз мой брат и сдёргивает меня с небес на землю без всякой жалости, — возразил сир Генрих. — Отец и дядюшки только посматривают с этаким снисходительным умилением: эх, когда-то и они были молодыми! А Кристиан задаёт вопросы, на которые у меня пока что нет ответа. Например, что я собираюсь делать со сбродом, который потянется к нам вслед за меллеровскими фурами? А он потянется, я и сам это понимаю. Те, кому ни места, ни дела в приличных местах не нашлось.

— Вроде меня? — усмехнулся Людо. — Мне в Озёрном тоже ни дела, ни места не нашлось, а всего имущества у меня — красивый пергамент с золотым обрезом.

— И половина дома.

— Нет, — он мотнул головой. — Я переписал её на сестру, поставив условием, что она получит эту половину либо как приданое, либо как вклад в храм, если захочет стать жрицей. Взамен попросил оплатить получение звания подмастерья. Недёшево, конечно, но куда подешевле половины дома в небогатой, но очень приличной части столицы графства. — И насмерть рассорился с матерью, не говоря уж об отчиме, который, оказывается, «паршивца неблагодарного кормил и одевал». Ну, от него Людо другого и не ждал (хотя денег тот в конце концов дал — со словами: «Жри, авось подавишься»). Но вот матушка, которой не понравилось, что Людо обеспечил только единоутробную сестрицу, обойдя такого же брата… Хотя с чего бы ему заботиться о взрослом уже парне, у которого родной отец жив-здоров? — Так что дома у меня нет, пекарни своей тоже, — продолжил он, — и вообще ничего нет, кроме свидетельства. Даже оборудование для кухни я ещё не отработал, потому что отпрашивался у Гилберта на три недели, и теперь мой контракт на это же время продлевается.

— А приданое?

— Яркие, стойкие, без вкуса и запаха, безвредные красители сколько, по-вашему, стоят? Вытяжка из ванили, которую можно хранить неделями? Эссенции фруктовые? Алхимики не занимаются такой ерундой, кондитеры не знают возможностей алхимии, а я кондитер, у которого жена и тесть алхимики. Четыре патента на «ерунду для кухни», которую только гранд-мастера из Совета гильдии считают ерундой, а тот же графский главный повар купил бы за любые деньги… А потом Илона опять придёт ко мне на кухню поболтать, посмотрит, к примеру, как я заново взбиваю осевшие сливки, и придумает какую-нибудь штуку, которая не даст им садиться — я про приданое даже не заикался, сир. Моя жена — Серпент, ей интересно то, что я делаю, и она хочет мне помогать. Вот только в Озёрном мне от этого проку немного, там давно всё поделено… — Людо, спохватившись, затряс головой. — Прошу прощения, сир Генрих. Прорвало.

— Вот-вот, — живо откликнулся тот. — Меня тоже временами… прорывает. А теперь, когда сиры Фриды нет, слушает меня внимательно только Гилберт Меллер. Который в Волчью Пущу наезжает три-четыре раза в год. Так что, Людо, обойдусь я без ваших постельных талантов, но вам придётся без конца выслушивать моё нытьё: «Тоже хочу теплицу с укропом посреди зимы» и «Чем варить ячменную кашу пять раз в неделю, лучше бы этот ячмень пустить на бренди, что ли».

— А кашу пять раз в неделю из чего варить?

— А тоже написать тому старичку с картофелем и красной фасолью. Или пусть сира Аларика обучит кого-нибудь из моих дармоедов, как всё это выращивать. Или бренди перегонять на лесные ягоды, продавать, а на вырученные деньги покупать рис и это… как его? Пшено, вот. Смешно?

— Нет, — сказал Людо совершенно искренне. — Совсем не смешно. Я даже могу попробовать уговорить Каспара заняться этим.

«Каспар, быть может, даже останется здесь, — подумал он. — Илона — нет, точно нет. Вернётся в Озёрный, едва только представится такая возможность. И проще будет подписать ей разрешение на раздельное проживание, чем ждать, во что выльется недовольство внучки Марии Рисанаторе. Главное — дожить вообще до такой возможности. Ради этого можно потерпеть вещи гораздо худшие, чем задушевные разговоры с будущим бароном».

Но вот, кажется, ничего худшего от сира Генриха ждать и не приходилось.

Всё хорошо?

Если бы дорога не была единственной, Герта бы решила, что умудрилась заблудиться в знакомых до последнего пня местах. Потому что не таким был ближний к замку берег, не такой была сама река, и уж точно не было целого озера выше не запруды даже — настоящей плотины, высоченной, широченной, вымощенной каменными плитами и огороженной с обеих сторон кованой узорной оградой высотой по грудь взрослому мужику, а детям не позволившей бы ни залезть на неё, ни протиснуться между частым переплетением стальных прутьев.

Сами Вязы вроде бы оставались прежними, только стеклянный купол той самой теплицы, которой хвасталась в письмах Катриона, маяком сиял, несмотря на пасмурный день. А вот на ближнем берегу с одной стороны дороги стоял привычный в родных краях, разве что слишком уж новый частокол, а с другой — гномы строили дом. Здоровенный домище из дымчато-серого с искрой камня имел в нижнем своём этаже вместо окон узкие стрельчатые проёмы — не то для проветривания, не то бойницы. На уже начатом втором проёмы были оставлены куда шире, видимо, под настоящие окна, а то бы Герта засомневалась, дом ли это. Про небольшой форт, скорее, можно было подумать. Напротив него, через дорогу, в открытые настежь по дневному времени ворота виднелся просторный двор, длинный бревенчатый дом, край какой-то ещё постройки. Глухо мычала корова, негодующе визжал поросёнок, орал не ко времени петух — этот самый сир Матиас по прозванию Бирюк, похоже, всерьёз успел обжиться.

Герта всё той же неторопливой рысью проехала по плотине и невольно оглянулась на сердитый шум воды, падающей сквозь створы на лопасти водяных колёс. В облаке хрустально блестевших брызг она заметила на уже оставленном ею берегу ещё одно строение, не замеченное сразу за искристо-серой громадой, встающей на нечеловечески-ровной каменной площадке. Строение словно бы вырастало прямо из скалы, и Герте сами собой нарисовались просторные подвалы в два-три уровня под самим зданием, простым, основательным, обманчиво-скромным. Как в дознавательском крыле орденской крепости — тоже простом и неброском, самого заурядного вида. Хотя вряд ли отставной наёмник собирался держать в подземельях оборотней, малефикаров и прочих злобных созданий. Зачем бы ему? Даже в дядином замке темницы годами пустовали: кого там держать? Кто провинился, пусть расплачивается серебром или спиной, а настоящим врагам место на кладбище, не в темнице.

Вязовские ворота тоже стояли распахнутыми настежь, как и крепостные: день на дворе, весна, народ мотается туда-сюда по самым разным делам — замучаешься открывать-закрывать. Вид у всех был до того озабоченный, что Герта слезла с седла, сама отвела мерина в конюшню и сама сдала с рук на руки конюху. Катрионе должны были уже донести о том, кто приехал, так что Герта без церемоний отправилась сразу наверх.

То ли видела она вживую сеньору Вязов в последний раз замученной, замотанной, всё ещё оплакивавшей брата, то ли Катриона в самом деле похорошела в браке, как бы ни жаловалась на консорта… Герта развернула её боком, чтобы случайно не помять ещё толком не наметившийся живот, крепко обняла, а потом от души хлопнула по заднице.

— Надо же, какая ты стала! — одобрительно сказала она. — Тебе точно надо троих-четверых рожать, чтобы была нормальная семья, а не огрызок вечно на грани вымирания.

— Ну и рука у тебя, сира паладин, — проворчала Катриона, потирая окорока. — Спасибо, хоть не в латной перчатке. Эх, я так мечтала, что ты приедешь и мы с тобой опять напьёмся хорошенько! А теперь придётся тебе пить за двоих, а мне цедить мерзкую кислятину, которую мне госпожа Каттен прописала.

— Что за кислятина? — деловито спросила Герта. В ордене она поневоле начала понемногу разбираться в винах.

— Какой-то «Осенний закат».

— Какой-то? Ну, ты зажралась! — возмутилась Герта. — Вино из Трёх Виноградников, одно из лучших их вин. Это твой консорт тебя таким поит?

— Да, — Катриона покривилась, — прислал бочонок и велел пить, как целительница назначила, по половине бокала в день.

— С удовольствием помогу тебе расправиться с этим бочонком, — хохотнула Герта. — Давай показывай, что у тебя как. Платье вижу, чулки тоже. И ты писала, что признала дочку сира Вальтера — хочу на неё посмотреть.

— Она сейчас с гувернанткой, учится писать, считать и всему такому, — сказала Катриона и потащила Герту куда-то. — За столом увидишь. Я тебе пока лучше теплицу покажу, в ней уже огурцы завязались, представляешь? Ещё только Ворота Лета на носу, а у меня уже огурцы!

— Ну-ну, —ухмыльнулась Герта, — дядюшка Георг отберёт половину, вот тебе и огурцы.

— Не отберёт. То есть, я сама пошлю ему огурцов, когда снимем хоть корзину, но уж точно не половину. Он и так у меня Аларику забрал на неделю, чтобы картофель посадить, — пожаловалась Катриона. — А мне она самой вообще-то нужна.

Внутри стеклянного фонаря теплицы одна служанка штопала какое-то тряпьё, пользуясь дармовым освещением; другая, высунув кончик языка от усердия, рисовальной кисточкой лазала в раскрывшиеся жёлтые звёзды цветов, перенося пыльцу вместо пчелы. Герта посмотрела на гроздья завязей и подумала, что поживёт в гостях недельку-другую, пожалуй. Тоже вон пчелой побудет, к примеру. Кому она больно в замке нужна? Отца там всё равно неделями нет, а с матерью она уже навидалась, наговорилась и наслушалась явно несправедливых жалоб на мужа. Словно матушка всерьёз надеялась, что на ней женится брат барона, а замуж пришлось идти за кузнеца. Так что отсидеться неделю-другую в Вязах, подальше от неё и от единоутробных братьев-сестёр, уверенных, что у паладинов Пути золота полные карманы — это было бы совсем неплохо.

Она спросила Катриону, сильно ли помешает той, если останется, и разумеется, выслушала в ответ, что не только не помешает, а очень даже пригодится. Будет сидеть и слушать, пока уши не распухнут, а когда распухнут, может сбежать с Эмметом. Ну да, сбежать. В дозор, например. Ему лишняя булава совсем не будет лишней.

Потом Катриона спохватилась, что гостей с дороги принято вообще-то мыть и кормить. Послала «пчелу» на кухню за горячей водой, а сама повела гостью выбирать платье, чтобы переодеть её. Ростом она уступала, конечно, дочери сира Ламберта, однако плечи у неё тоже были не девчачьи — платье оказалось почти в самый раз, только коротковато. Но кого в деревне смутишь открытыми щиколотками, хоть в чулках, хоть голыми? Стирая в реке, бабы и девки сплошь и рядом подолы подтыкали чуть не до самых ляжек, и ничего, никто не умирал от вида голых женских ног. А рукава Герта без затей засучила по локоть, благо платье было из не отбеленного льна, самого простого кроя, и потому с засученными рукавами смотрелось просто по-рабочему, а не смешно и глупо, как выглядело бы атласное. А у Катрионы и атласные завелись, между прочим — Герта порадовалась за подругу и собралась всерьёз её отругать, что мало ценит толстого бакалейщика, который так балует свою супругу.

В общем, она умылась, — Катриона сама помогла вместо служанки, чтобы поболтать без лишних ушей, — надела платье, показавшееся дивно лёгким и мягким после стёганого поддоспешника и тем более самой брони, и они отправились обедать. У стола их уже ждали Кудряшка… в смысле, сир Эммет из Старицы, маршал Катрионы, её племянница, хорошенькая девчушка с хитрющей моськой, и гувернантка сира Клементина, о которой Герта сразу подумала: девочка-тихушница из тех, кто будет краснеть, опускать глазки, чуть что плакать, а поступит всё-таки по-своему. Катриона представила девчонок гостье, а соломенный вдовец неприкрыто обрадовался Герте и немедленно позвал с собой — проехаться вдоль просеки к Огрову Пальцу, потому что там вроде бы опять гоблинов видели, а вот уж без кого Вязы точно обойдутся в соседях.

На столе рядом с солонкой стояла — привычно стояла, обыденно — сахарница, сервиз подали блюмовский с розовыми вьюнками, после обеда был настоящий чай с Лазурного Берега (пили его, правда, только сама Герта да сира Клементина), а к нему печенье и засахаренные лимоны. Нет, определённо консорта себе Катриона выбрала очень полезного. Не просто богатого, а такого, который позаботился, чтобы супруге жилось и сытнее, и удобнее, и безопаснее.

— А что такое строится на реке у самой воды? — спросила между делом Герта.

— Винокурня, — сказал Эммет и даже прижмурился этак мечтательно. — Каспар Серпент собирается и просто гнать бренди, и делать бальзамы, а ещё эти… — он нетерпеливо пощёлкал пальцами, — ликёры, вот.

— А ещё там будет кондитерская, — тоже мечтательно проговорила сира Клементина. Катриона при этом слове как-то посмурнела, но промолчала. — Сир Генрих предлагал господину Россу работать в замке, но тот хочет своё заведение.

Герта кивнула. Что кузен надел своё колечко на руку кондитеру, а не чьей-то дочке-бесприданнице, болтали по всей границе. Болтали неодобрительно, но когда это баронов Волчьей Пущи волновала такая ерунда? Герта и сама подумала, что если Генриху нравится парень, от которого за двадцать шагов разит ванилью и корицей, пусть себе облизывает этот рогалик сколько влезет. От сладкого, говорят, характер улучшается. Генриху точно не помешает.

В общем, из-за стола сира Клементина увела Мадлену учиться рисованию («Я тебе потом покажу, какой она потрет нарисовала», — пообещала Катриона), а Эммет пошёл готовиться к завтрашней поездке. Герта спросила, чем заняться ей, и получила ворох сереньких, но мягких кудрявых тряпочек, чтобы подрубить концы.

— Ого, — восхитилась она, — полотенца вроде джанаанских. Богато живёте.

Катриона, тоже севшая за шитьё, смутилась и принялась оправдываться, что достались тряпочки чуть ли не даром, и вообще это неудачные лоскуты. Вебер всё пытается ткать полотенца вроде тех самых, как ты их там назвала?..

— Бестолочь! — сказала Герта, глядя на одеяльце, которое Катриона взялась простёгивать козьим пухом. — Я так рада, что у тебя всё хорошо. Ведь хорошо же, да?

И та, чуть помедлив, кивнула.

Один день почти уже барона

Первые три фуры покатили прямо, в Вязы, две другие, не доезжая до плотины, свернули направо. Генрих потянул было повод, но передумал: это у сиры Катрионы полон двор помощников, а сир Эммет вообще к разгрузке никаким боком не причастен; но вот Людо самому придётся заняться привезённым барахлом. «Вечером увидимся, — решил Генрих, — а пока лучше с Эмметом поговорю». Как-никак приближалось Осеннее Равноденствие, и леса приходилось прочёсывать частым гребнем.

Хотя в последние годы, признавал Генрих, жить становилось чуть полегче. На Гремучей обосновался десяток наёмников с баллистой, так что держать на переправе своих людей нужда отпала; Меллер с сиром Матиасом проложили просеку аж к Огрову Пальцу, распугав разбойников и зверьё по обе стороны от неё и вокруг самого карьера; сиру Бирюку гномы из тамошнего гранита со сказочной быстротой выстроили домище, в котором можно было держать оборону не хуже, чем на заставе, а ещё к нему перебрались — и продолжали понемногу приезжать — несколько отставников Гильдии наёмников, которым то ли не нашлось дела в местах потише и посытнее, то ли им там было скучно. За Вязы этой зимой можно было особо не тревожиться, с такими-то соседями.

Теплица уже привычно блестела на почти полуденном солнце, хотя за лето запылилась и блестела не так ярко, как после постройки. Генрих, чуть поморщившись от бликов, перевёл взгляд на Орланову кручу, которая стала похожа на обрыв, который облюбовали ласточки-береговушки. Скала, словно обрыв норками, зияла десятками проёмов — то ли будущие окна-двери, то ли обрывавшиеся пока в никуда коридоры прямо внутри каменной громады. Прокормить орду гномов, которые выгрызали Орланову кручу изнутри, Вязам было не под силу, и обозы из Озёрного (а может, и не только из него) шли и шли через полторы-две недели друг за другом. Хитрые толстые крысы ещё и лавочку в Волчьей Пуще открыли со своей «королевской» мукой, сахаром и незнакомыми пока что, непривычными крупами.

Народ, впрочем, кое-что уже распробовал — пшено и ту же красную фасоль, к примеру, начинали покупать всерьёз, не только на праздники. И Вебер разрешения открыть свою лавку больше не просил, но у Кааса едва ли не две трети товара было из его мастерских, так что потихоньку-полегоньку, не торопясь, за полтора десятка лет влезли-таки Меллеры-Веберы в Волчью Пущу. Проползли, отряхнулись и, похоже, начали по-хозяйски оглядываться по сторонам, чем бы ещё тут поживиться. Справедливости ради следовало признать, что пользы от обоих и от их племянника пока что было больше, чем беспокойства. За зерно, которым засеяли поля, где прошлой осенью помёрзли озимые, Меллеры как раз-таки разрешение открыть лавку и попросили. Не золото, не то же зерно за хотя бы благотворительные три к одному — всего только бумажку и пустырь, на котором они сами построили лавку и склады для неё. Матушка Саманта только губки по обыкновению поджимала: было в часовне зерно на посев, было, но и здешние сеньоры, и даже кое-кто из соседей обратились за займом к Меллерам, а не к ней.

Вот, кстати, тоже головная боль — впадающая в детство, обидчивая старуха, которой не нравились маги, алхимики, богатые и щедрые торговцы… и потворствующие всей этой братии владетели Волчьей Пущи. Попросить тётушку Елену, что ли, чтобы как-нибудь деликатно намекнула его святости, мол, старшая жрица уже… как бы это сказать помягче?.. не совсем выживает из ума, но уже явно не справляется с ворохом забот. Пусть пришлют кого-нибудь другого. Только не горожаночку-бесприданницу вроде матери Клары, а мужика где-нибудь под, а то и за сорок. Хорошо бы пьяницу, бабника и вообще понимающего человека. Проштрафился же кто-нибудь из жрецов настолько, чтобы его сплавили с глаз долой на самую границу?

Привычно прокручивая в голове эти и прочие им подобные мысли, Генрих проехал по главной улице села, по обочинам которой косматые гномьи твари начисто обожрали все сорняки. Они ещё и по задам-переулкам, и вокруг частокола хорошенько всё подъели: народ смекнул, что к чему, и пока гномы разгружали свои диковинные повозки, их скотину уводили подкормиться. Гномы сперва поглядывали подозрительно, но никто на их драгоценную собственность не покушался, и дело сладилось к всеобщему удовольствию: скотина сыта, а лебеда и чернобыльник не встают почти вровень с частоколом, щедро рассыпая семена.

Ещё гномы, благодарение Девяти, остались равнодушны к прелестям человеческих баб, так что проблем из-за этого не возникало. Вот наёмники сира Бирюка, те да, те тоже грозили стать головной болью не хуже матушки Саманты. Несколько драк уже случилось между ними и женихами-мужьями местных красоток. Пока что наёмники били так, чтобы не убить и даже не покалечить по-настоящему. Но рано или поздно кто-нибудь или разозлится всерьёз, или силы не рассчитает, или какой-нибудь вязовский или старицкий дурак полезет на бывалых вояк с хлебным ножом. А расхлёбывать опять кому? «У всякой палки два конца, — говаривала тётушка Елена. — У всего есть и полезные свойства, и вредные. Надо просто решить, согласен ли ты мириться с вредом ради пользы, вот и всё». Пользы от отставных наёмников хватало, значит, придётся мириться и с геморроем, который они устроят что самому сиру Бирюку, что баронам Волчьей Пущи.

Во дворе он спешился, кинул поводья кому-то из мальчишек и немного постоял, наблюдая за деловитой суетой.

— Сир Генрих, — сира Катриона, отяжелевшая, вконец расплывшаяся (Каттен уверенно обещала ей двойню), — что ж вы здесь стоите? Идёмте.

— Да вот, — усмехнулся он, — солнышко светит, небо почти ясное… Может, милостью Кантирита и на Равноденствие так же всё останется?

— Хорошо бы, — буркнула она. — Особенно если он милостью своей удержит орков в горах.

Генрих нахмурился, припомнив прошлое Осеннее Равноденствие. Потом подхватил не в меру хозяйственную бестолочь под локоток:

— Пойдёмте-ка в самом деле, а то ещё толкнёт вас кто-нибудь невзначай в этом муравейнике. Вы зачем вообще вышли? Без вас не справятся? Вам рожать со дня на день, а вы тут под ноги и под копыта лезете со своим пузом. Хотите Мадлену в неполных шесть лет сеньорой Вязов оставить?

— У неё дядюшка-регент будет, — огрызнулась сира Катриона. — Куда лучше злой тётки.

— Ну да, ну да. Только он наезжает три-четыре раза в год и дольше месяца ещё ни разу не остался. Так что или мне придётся в Озёрном искать вашу троюродную родню, и кто ещё согласится ехать сюда на десять лет. Или ваш консорт пришлёт вместо себя кузена какого-нибудь управляющим, и как ещё тот с девчонкой поладит.

— Поладит, — упрямо сказала Катриона, но руку выдирать не стала и вообще послушно пошла рядом. — Это же крысиная стая. Детёныша будут кормить и облизывать, даже если он не свой. Алекс Меллер у Мадлены уже дедушка, оказывается. И Рутгер Вебер тоже, хотя вот уж он-то каким боком?

Она хмыкнула и замолчала. Генрих вспомнил отчима Людо Росса и подумал, что Мадлене повезло больше. То есть с отчимом не повезло тоже, зато тётка оказалась справедливой и ответственной, а дядька… Хм. Не дядька, между прочим, а тоже тёткин муж, как и у Людо. Бывает же.

Болтушка Марта принесла ему тёплой воды умыться и, помогая снять броню, углядела, что под стальными пластинами стёганый поддоспешник протёрся насквозь — вон, аж шерсть из прокладки наружу полезла, вашмилсть, давайте скорее заплатку поставлю, чтобы дальше не расползалось. Генрих, мокрый после умывания, зябко повёл плечами: топить ещё не начинали, а Равноденствие — это вам не Высокое солнце. В одной рубашке, даже сухой, было не то чтобы по-настоящему холодно, но довольно прохладно.

— Так я у еёшней милости Аларики спрошу, чего вам пока надеть, — понятливо откликнулась Марта. — Вы ростом-то повыше сира Эммета, да он зато поплотнее, она и подберёт чего-нибудь, пока я стёганку-то сушу и штопаю.

Она подала ему полотенце и убежала спрашивать помощницу сеньоры, во что бы им одеть гостя кроме чистой рубашки. Сира Аларика то ли постеснялась идти к полуодетому постороннему мужчине, то ли её опять рвала на части очередная нагрянувшая толпа — вместо неё пришёл сам маршал и принёс замшевую штуковину с фигурными медными пряжками и с очень короткими, всего в ладонь-полторы, рукавами. В Озёрном летом многие в таких ходили, только в бархатных или атласных обычно, а эту, наверное, скорняк Гуго с подсказки хозяек сшил. Удобно вообще-то, признал про себя Генрих, застёгивая нарядные пряжки. И не совсем безрукавка, выглядит прилично, и в такую погоду, как сейчас, самое то. Коле́т, вспомнил он, как такая штука называется. Людо в похожей был на церемонии, только его одёжка стоила, наверное, раз в пять подороже. Или даже не пять…

В общем, он оделся, и они пошли в кабинет Меллера за картой. Сир-консорт опять пропадал в Озёрном (вместе с племянницей, кстати), но его комната не была заперта, и Генрих с сиром Эмметом просто засели за его столом, расстелив по нему карту.

— За Чашкой Беда видела дымок, — сказал сир Эммет и ткнул тупым концом карандаша в озерцо, где прошлым летом мальчишкам почудилась водяница. — Лёгкий, прозрачный совсем — в пасмурную погоду никто бы не заметил, даже она. Сходила глянуть, что к чему, а там дерниной подрезанной кострище прикрыто. Не зная где искать, ни за что не найдёшь. Вот и думай, кто это такой опытный и осторожный у нас тут завёлся.

— Опять Беда? — нахмурился Генрих. Вот ведь неугомонная девка! Так и лезет вечно куда и мужикам-то порой не стоило бы.

— Опять, сир, — кивнул маршал. — Отругал бестолочь, а у неё всё «дак я потихоньку». Шатуна зимой завалила — потихоньку, кабаны повадились на картофельном поле рыться, меньше съели, больше потравили — опять она секача подстрелила потихоньку… Вот уж правда Беда. Ну, не пороть же дурищу, сплошная ведь польза от неё. И как-то бы хвост ей всё-таки прищемить хоть немного, а то ведь нарвётся в конце концов.

— Бесполезно, — махнул рукой Генрих, — против натуры не попрёшь. Вон кузина моя, паладин ордена Пути, Аррунг спаси и помилуй. Не стала бы рыцарем, точно бы сбежала из дому в наёмницы. Радоваться надо, что Берта здесь осталась следопытом и охотником, а не рванула в тот же Озёрный в Гильдию наёмников проситься.

— Ну… это так, — признал сир Эммет.

Их позвали обедать, и разговор о непонятном чужаке пришлось отложить. Генрих только хмуро подумал, не орочьи ли лазутчики? Выше, гораздо выше Ноголомного ущелья Гремучую вполне можно перейти даже в начале лета, когда она намного полноводнее, чем накануне Осеннего Равноденствия. Там, конечно, пришлось бы лезть по скалам — отрогам Хмурого, но уж горных орков точно не напугаешь такой дорогой. Или опять эльфы-изгнанники? Понаглее недоброй памяти банды, ради которой пришлось Аспида с его командой нанимать? Не побоялись рядом с Чёрным лесом пройтись? Нет, завтра точно надо брать с собой Беду и смотреть, что там за дымки такие вьются.

Об этом они с сиром Эмметом и говорили после обеда. Потом Генрих решил заглянуть к сиру Матиасу — посмотреть, как тот обустраивается, и потолковать с ним о том о сём. В общем, уже смеркаться стало, когда он наконец более или менее освободился и смог навестить Людо.

Осенние сумерки наплывали с реки, закат догорал где-то за лесом, и на воротах Бирюковой то ли крепости, то ли усадьбы холодным голубоватым светом загорелись колдовские светильники: Рената зачаровала выточенные гномами шары горного хрусталя и без конца подновляла на них чары. Шаровые молнии, застывшие в навершиях столбиков ограды, и пугали народ, и манили любопытных, точно лампы — мотыльков. Отец, помнится, спрашивал сира Матиаса, как тот хочет назвать своё имение. Тот ухмыльнулся и ответил, что он-то бы назвал Бирючьей Норой, да только люди обычно рано или поздно всему и всем дают прозвища, которые прилипают намертво, не отдерёшь. Так что он просто подождёт немного.

Ну… ждать и правда пришлось недолго. Сначала трактир, который был пока что больше просто кабаком, стали звать «У Ведьминой плотины», потом Ведьминой Плотиной стал и сам то ли дом, то ли маленький форт. У него ведь только ограда выглядела несерьёзно, такая же узорная решётка, как вдоль самой плотины (хотя ты попробуй-ка через неё переберись, когда концы длинных стальных пик щерятся зазубренными наконечниками). Через неё можно, конечно, стрелять — в обе стороны. А в узкие прорези окон первого этажа не всякая кошка протиснется, на втором же обманчиво-нарядные переплёты не дали бы злоумышленнику залезть в дом через окно. И вообще, в доме кроме стрелков имелась ещё и магичка, про молнии которой слухи бродили по всему баронству и ещё по парочке соседних. Дураки — особенно оголодавшие и озверевшие в зимних лесах — находились, конечно, каждый год, но лично он, Генрих из Волчьей Пущи, сто раз подумал бы, так ли уж ему нужно в такое негостеприимное место. То есть его-то там принимали охотно, а вот тех, кто полезет без приглашения…

Он прошёлся по довольно широкой, чтобы фура свободно могла проехать, дорожке над обрывом — дом, построенный Серпентом, прятался за громадой Ведьминой Плотины. Хотя вообще-то, он и сам лишь снаружи выглядел небольшим и скромным, а внутри у него один только подвал имел два уровня. На верхнем Серпент держал чаны с бардой и перегонял её, ниже — выдерживал настойки и хранил уже готовое. Первый наземный этаж почти полностью занял под свою кондитерскую Людо, а второй был у них жилым. Неплохо однако живут алхимики, если могут позволить себе такие домики.

А ещё они могли позволить себе целые горы разного даже на вид недешёвого барахла. Тюки, ящики и коробки целыми кучами лежали в передней (Генрих, разумеется, вошёл с парадного, а не через кухню), и тётка гвардейских статей, с лицом и ухватками ветерана-десятника разбирала кучи эти, командуя двумя гоблинами. Честное слово, гоблинами! Толстыми, важными, дорого одетыми. Видимо, тех самых любителей обожраться сахаром Каспар Серпент, продав дом в Озёрном, забрал сюда. Завидев Генриха, о котором явно была наслышана, тётка смутилась и совсем ей не шедшим виноватым тоном сообщила, что сударь Каспар получил какое-то письмо, ушёл в подвал и ни к обеду, ни к ужину оттуда не вышел. А сударь Людо разогнал подручных и… только не сердитесь, ваша милость, но он… вряд ли вам стоит с ним видеться сегодня.

— Пьёт, что ли? — недоумённо спросил Генрих. Вот уж беда! Словно он пьяных не видел и дел с ними не имел. Не вовремя, конечно, Людо запил: ему накануне праздников работать бы от темна до темна, заказов ведь наверняка набрал выше головы. Однако отродья Бездны знают, что это было за письмо. Может быть, надо порадоваться уже тому, что пьёт, а не петельку затяжную мастерит.

Он прошёл на кухню, в самом деле пустую и тихую, уже прибранную, освещённую единственной лампой, которая висела над столом в уголке, где Людо обычно перекусывал, не отрываясь от работы. Там он и сидел. И да, он пил. Точнее, напивался. Сидел перед почти пустой уже бутылкой и, наоборот, почти полной тарелкой, а напротив пристроился Ян, по-бабьи подперев кулаком щёку. Увидев Генриха, мальчишка страшно обрадовался.

— Ваша милость, — затараторил он, вскочив, — а я уж думал за вами в Вязы бежать, а то сударь Людо того… письмо, видать, больно плохое получил.

Генрих оценил мутный тяжёлый взгляд фаворита и общее мрачное выражение не просто бледной, а ещё и опухшей морды, так что потребовал и себе стакан… и чем ты там его кормишь? Тащи тоже. Ян быстренько налил тарелку умопомрачительно пахнувшего супа (нет уж, обойдётся сударыня Винтерхорст без такого кухаря, самому пригодится) и попытался было опять застелить уголок салфеткой, но Генрих отмахнулся: не до этикета. Ян понятливо приволок ещё бутылку, протёр чистым полотенцем неземной красы бокал — видно, в сегодняшней фуре была и посуда, кроме всего прочего, потому что раньше Генрих такого у Росса не видел — и спросил, чуть помявшись:

— Вашмилсть, раз вы тут, я пойду сударя Серпента кормить, ладно? А то он вечно заработается и поесть забывает, а ему нельзя, у него это… режим, во. И диета.

— Давай, — кивнул Генрих, — корми.

Ян шустро налил суп в такую же, как у Генриха, тарелку из явно дорогого сервиза, застелил салфеткой мельхиоровый подносик, нарезал хлеб, положил приборы. И зачем вот, спрашивается, такое диво в кабаке, которым был пока что бирюковский трактир? Нет-нет, ещё пару лет подождать, чтобы выучился хорошенько, и забрать в замок. Чтобы делал для родителей всякие суфле и паровые биточки.

Генрих налил себе в бокал розоватой пахучей жидкости, от души хлебнул и чуть не поперхнулся: да уж, это вам не наливка. Поджечь, так, пожалуй, загорится, как гномий самогон.

— Что-то с матерью или с дядей?

Людо молча помотал головой и вылил в свой стакан (обыкновенный, которым, кажется, муку и сахар отмерял) остатки настойки из первой бутылки. Вышло меньше половины стакана, но Генрих подумал было, не отобрать ли и это. Не успел — Людо проглотил крепкое пойло как воду и лениво повозил ложкой в остывшем супе, вылавливая маленький мясной шарик.

— Илона, — сказал он.

— Что-то плохое с нею?

Людо криво ухмыльнулся.

— С нею — нет, а вот со мною — пожалуй. Она не вернётся, — объяснил он. Не так уж он, кстати, сильно был пьян. Видно, Ян как-то уговаривал его закусывать хорошенько, так что Росса не развозило.

— Как это? — недоверчиво спросил Генрих. Он тоже принялся за суп, только не вылавливал оттуда мясные шарики, а ел всё подряд, потому что и остальное было ничуть не хуже. — Как она может к тебе не вернуться? Ты ей разрешения на раздельное проживание не давал.

— Давал вообще-то. Жить, знаешь ли, хочется, — с той же кривой ухмылкой пояснил Людо. — Она же внучка Марии Рисанаторе, ей овдоветь — как мне тесто для овсяного печенья замесить. Только ей теперь вовсе не требуется моего разрешения: по законам Империи женщина в звании подмастерья эмансипируется. А ещё она официально приняла веру в Создателя и объявила брак по нашим канонам недействительным, ибо кроме всего прочего, заключён он был по принуждению. На которое её отец — отец подмастерья Гильдии алхимиков — не имел никакого права.

— Погоди, — Генрих даже головой помотал, чувствуя, как и его догоняет серпентовская убойная зараза. — Какая Империя? Она же собиралась деда отвезти на юг, к его жене.

— Не-а, — из воспитанного, начитанного, совсем не похожего на ремесленника Людо Росса, кажется, полез тот самый сын стражника, которым он был, пока не познакомился с девочкой из семьи потомственных алхимиков. — На север они с дедом махнули, к его младшему сыну. Дядюшка похлопотал, дедушка подмазал, и получили они гражданство Империи, а Илона ещё и эмансипацию вместе с прежней фамилией. И остались мы с Каспаром два придурка — женатые без жён. Смешно, да? По-моему, очень смешно!

Ему было так смешно, что он взял пустую бутылку, взвесил в руке и от души шмякнул её об стену, только осколки с прощальным звоном брызнули. Генрих одобрительно кивнул и даже заглянул под стол, но там бутылок больше не было. То ли эта была первой, то ли Ян ещё одну успел убрать.

— Ладно, меня моя убить не пыталась, — Людо покрутил в руке и стакан, но швырять не стал, а вместо этого налил себе ещё.

Генрих подумал немного и не стал ему мешать. Пусть напьётся хорошенько, чтобы упасть и не встать. Завтра ему будет так погано, что страдать по беглой жене никаких сил не хватит, а там и успокоится понемногу. Надо будет найти ему какую-нибудь красивую молодую вдовушку, чтобы за сладкие пирожки и за нарядные тряпочки согласилась побыть не венчанной женой. А может, и не ради подарочков кто пойдёт. Парень-то ведь золото — умница, чистюля, работы не боится, спокойный, терпеливый… Ян вон как на него смотрит, словно на любимого родного дядьку.

— А Каспара хотели убить? — спросил Генрих, раз уж к слову пришлось.

— Да, в общем, убили, — Людо ещё выпил и опять повозил ложкой в тарелке. — Ну вот, — по-детски обиделся он. — Фрикадельки кончились…

— Это называется фрикадельки? — уточнил Генрих. — Напиши потом рецепт, я нашей кухарке отдам. Вкусно, и отцу с матерью точно понравится, жевать не надо. А что значит «убили»? Жив ведь твой тесть, пошлите ему Девятеро долгих лет за такую выпивку.

— Виолетта, матушка Илоны, нанимала убийцу, — морщась, сказал Людо, — и тот ударил Каспара ножом. Нож пробил желудок, было это, на беду, после плотного ужина, и каким чудом целитель сумел его спасти… Не иначе, нашими молитвами. Я всю ночь перед алтарём Бледной Госпожи на коленях простоял, — глухо проговорил он. — Видно, угадал, что ей молился, а не Сот, как за алхимика надо бы, и не своему Аркату.

— Так это не язва у него и не катар, — Генрих даже поёжился слегка, представив такую рану, — а после ранения?

— Ну да. Две недели по чайной ложечке воду с мёдом выпаивали.

— А тот тип, который его ножом пырнул?

— А он пропивал гонорар, заснул в канаве, простудился и в три дня сгорел в лихорадке, — Росс опасно откинулся на спинку стула, тот пошатнулся, но устоял. — Так что следствие тихо скончалось в самом начале, без грязных скандалов. А Виолетта твёрдо решила, что супружеская жизнь не для неё, и ушла в обитель Пустынниц. — Он помолчал немного, потом криво, вымученно усмехнулся и прибавил: — Рыдала, кричала, что лучше умрёт, но когда госпожа старшая Серпент, в девичестве Рисанаторе, налила ей бокальчик воды и капнула туда чего-то из своей коллекции, пить наотрез отказалась. Жить ей всё же хотелось, хотя бы и в самой суровой обители из тех, про которые я слышал.

Он посмотрел на бутылку, но внезапно передумал и принялся хлебать остывший суп, ссутулившись над тарелкой и вообще наплевав на манеры. Генрих тоже глянул на соблазнительно запотевшее стекло, но решил, что тоже пока пить не станет. Ему и без того стало жарко на основательно протопленной кухне, да ещё после крепкой выпивки и горячей еды. Он даже колет, одолженный Эмметом, снял и засучил рукава рубашки.

— Знаешь, — сказал он, — плевать на эту сучку заносчивую. Если она тебя не ценит, так и пошла она к Создателю и его Пророчице в жопу. Пусть поищет второго такого, кто её закидоны станет терпеть.

— Найдёт, — мрачно отозвался Людо. — Имя, деньги, связи…

— Ты-то её не ради денег и связей терпел.

— Нет, конечно, — фаворит опять вымученно усмехнулся. — Я же всё понять не мог, что она вообще во мне нашла? Не красавец, не богат, не знаменит, если бы не их библиотека, двух слов связать бы не умел… А она…

— Балованная девочка из богатой семьи, — припомнил ему Генрих. — Которая не ценит ничего, что для неё делается, потому что ей и так все вокруг должны.

— Ну нет, — неожиданно возразил Людо. — Не настолько уж она плоха. Просто она алхимик, алхимик в первую очередь. И в Империи она будет сама себе хозяйка, даже если выйдет замуж ещё разок. А тут она без моего разрешения даже к бабке в Долгий Мыс съездить не может. Одна, я имею в виду, без отца или деда.

— Так ты ещё её же и оправдываешь?

— Я же дурак, — откровенно через силу ухмыльнулся Людо и опять потянулся за бутылкой. — Мы с её отцом просто родственные души. Он эту дрянь, которая пыталась его убить, представь себе, жалеет. Себя винит в том, что давал ей столько поводов для ревности. Даже хотел послать в обитель отступные, чтобы она могла уйти оттуда. Матушка его, правда, сказала, что Виолетта будет жить только там. Как только попробует сбежать, подпишет себе смертный приговор, или она не Мария Рисанаторе. А Илона мне ничего плохого никогда не делала. Наоборот.

— Только выставила тебя бараном безрогим перед целым баронством, — буркнул Генрих. — Свободы ей захотелось, смотри ты! Где она вообще видела её, свободу эту? Можно подумать, я свободен. Всем вокруг должен, за всех отвечаю, выспаться могу по-человечески, только если подстрелят — это, что ли, свобода? Ну да, зато почти уже барон. Сам себе хозяин и людям своим тоже. — Он встал, с грохотом переставил стул вплотную к тому, на котором сидел Людо, сел рядом и обнял фаворита за плечи. — Плюнь, — решительно повторил он. — То есть сегодня напейся как следует, а вообще плюнь. Найдём мы тебе бабу, которая будет тебя любить и ценить. Вон Рената говорила, будто в Моховом девчонка уже без всякого обучения может огонь в печке разжечь. Замуж ведьмочку точно не возьмут, а Рената подучит немного, и будет тебе в кондитерской твоей помощница. А бастардов, если что, признать недолго.

Людо ткнулся головой ему в плечо и мелко затрясся. Генрих решил было, что тот спьяну разревелся… ну, неплохо бы, быстрее успокоится. Но тут Росс откинул голову и оказалось, что он бессовестно ржёт.

— Ох, твоя милость господин почти барон, — сказал он, наливая настойки Генриху и себе, — не берись никого утешать, ладно? А то насмешишь беднягу и на него же за это рассердишься.

— И что я смешного сказал? — возмутился Генрих.

— Сменять Илону Серпент на деревенскую девочку — это серьёзно, по-твоему? Нет, от помощницы-ведьмочки я точно не откажусь, спасибо, что сказал. Надо будет обязательно поговорить об этом с Ренатой. Однако спать с нею и детей от неё признавать… Извини, но супруги должны быть ровней. Вон у тебя перед глазами живой пример, что бывает, когда это правило не соблюдается.

— А ещё мой дядя и сира Катриона.

— У одного жена приезжает дважды в год, у другой консорт — аж четырежды. Семейная идиллия.

Генрих нахмурился, но про себя признал, что в этом что-то есть. Уж на что его пообтесали тётушка Елена и сира Фрида, однако то и дело про словечки, походя обронённые Россом, хотелось спросить, а что это за звери такие. В сущности, Людо поговорить, не думая о том, поймут ли его, может только с тестем и с чародейкой, подумал он. Ну, ещё с Фелицией и с Отто, но с теми он видится редко.

— А мы с тобой? — спросил он.

— Так мы ж не супруги, мы собутыльники, — хмыкнул Людо. — Ты говоришь, я слушаю и поддакиваю. Ты выговоришься и уедешь, я остаюсь… — Он умолк на полуслове, потом покаянно тряхнул головой. — Прости, спьяну вырвалось. Ты покровитель, я фаворит, всё честно. Пока старого Серпента не оправдали, я только на тебя и надеялся, что не выдашь и что мы не поедем дружной семейной компанией знакомиться с дознавателем.

Генрих тоже хмыкнул и притиснул его плотнее. Приходила его отцу бумажка из Озёрного: действительно ли в Волчьей Пуще скрываются члены семьи Иеронима Серпента, подозреваемого в участии в заговоре против его сиятельства? Отец ответил, что фаворит его старшего сына, а также жена и тесть этого фаворита отнюдь не скрываются, а заняты делом, принося баронству немалую пользу, и вежливо пока что интересовался, в чём обвиняют этих троих? Если только в том, что они являются членами семьи Иеронима Серпента, так он повторяет для непонятливых — это фаворит наследника Волчьей Пущи, его жена и тесть. Желаете прислать за ними солдат? Из Озёрного ему на это ничего не ответили, а там и старший Серпент оказался оправдан.

— А с чего его вообще понесло в Империю? — спросил Генрих. — Оправдали же.

— Да-да, отпустили за недоказанностью обвинения, — ехидно отозвался Людо. — То есть старый интриган весь в белом, а его сиятельство был неправ. Ты бы остался в городе, где ты прав, а граф — нет? Хотя… ты бы остался, конечно. Ты же ничего и никого не боишься.

— Я много чего боюсь, — возразил Генрих.

— И даже не боишься в этом сознаваться, — кивнул Людо.

Он не пытался высвободиться из рук Генриха. Наоборот, ещё и голову ему на плечо положил. Возможно, просто тяжело было её держать — болтал-то он бойко, даже слова не тянул, а вот сумеет ли встать? Руку он уронил Генриху на колени, и пальцы легли в опасной близости от… э-э… того места, за которое другому мужчине хвататься не следовало бы.

— Ты никогда не думал о том, что я действительно умею не только с тестом обращаться? — шепнул он Генриху на ухо.

На того пахнуло спиртовым духом, но запахи ванили, корицы, лимона и ещё Девятеро знают чего были сильнее. Людо ими насквозь уже, наверное, пропитался. И руки у него были белые и мягкие от молока, масла и прочей сдобы. Девки, которые на него работают, кошками должны вокруг Людо вертеться: лежит сладкий пирожок на столе, а жену отродья Бездны где-то носят.

Генрих встал, потянув его за собой.

— Ты пьян, — сказал он, поймав себя на лёгком даже сожалении, что отказывает: любопытно же, с чего тётушка Фелиция была так уверена в любовных талантах Людо Росса. А вдруг и правда тот хорош так, как девицам в борделях и не снилось? — Проспишься, успокоишься, тогда и поговорим, кто мы друг другу. А то сейчас ты на жену обижен, а тут я под рукой — ну, вот она, страшная месть сбежавшей дуре, так? — тот хотел возразить, но Генрих перебил: — Пошли отведу тебя наверх, а то серпентовские гоблины раскормленные тебя точно не дотащат.

— Ты не здесь будешь ночевать?

— Нет, в Вязах. Мы завтра с Эмметом едем к Чашке… Дня два-три меня, наверное, не будет. Вот вернусь, тогда спроси меня снова, если захочешь.

— Ты дурак, твоя милость, — вздохнул Людо. Его повело в сторону, но он вцепился в рубашку Генриха и на ногах устоял. — Но дело твоё, конечно. То есть, как прикажете, сир.

Генрих покачал головой, даже «дурака» мимо ушей пропустил. Не сегодня точно. Пользоваться пьяной обидой того, кто всегда готов выслушать и поддержать? Чтобы потом, когда он протрезвеет и пожалеет о случившемся, друзьями оставаться уже не получится?

— За шею держись, — приказал он. — Как зовут эту управительницу вашу, или кто она? Пусть приготовит тебе постель. И ведро, что ли, рядом поставит.

Людо хмыкнул, уцепился за его шею и даже сам стал переставлять ноги.

— Зря вы нас пустили сюда, — сказал он вдруг.

— Почему? — удивился Генрих.

— Потому что рано или поздно вы станете такими же.

Генрих подумал немного и ответил:

— Если такими, как ты, то ничего страшного.

Несколько слов от лица Илоны Серпент

Если бы в подвале баронского замка не было закутка с перегонным кубом и ещё кое-каким оборудованием, она бы повесилась. Не отравилась бы, а именно повесилась. Нарезала бы на длинные узкие полосы одно из платьев, сплела бы хорошую, тонкую, но крепкую верёвочку (именно тонкую, чтобы сломала шею, а не удавила), натёрла бы её собственноручно сваренным бергамотовым мылом и соорудила на конце затяжную петлю.

К счастью, здешняя целительница умудрилась на свои очень невеликие деньги хоть как-то оборудовать место для изготовления несложных составов. Честь и хвала Фелиции Каттен, Илоне было где прятаться от хозяйки снятой ею половины дома, от докучливого супруга, от отца с его капризами, от местных кумушек и от баронских сыновей, свято уверенных в том, что их внимание — это великая милость для женщины из третьего сословия, да к тому же изуродованной ожогами.

Но даже сбегая в тёмный затхлый подвал, где она могла хотя бы заняться любимым делом, Илона чувствовала себя запертой в клетке. Клетка была немаленькая, в целое баронство величиной, однако это не меняло её сути — вырваться из неё по своей воле было невозможно. Только если дверцу отопрут снаружи. Илона бы, наверное, возненавидела деда, впутавшего всю семью в свои игры, но Волчью Пущу она ненавидела гораздо сильнее. В подобные места хорошо приезжать на недельку, чтобы потом с восторгом рассказывать друзьям и просто знакомым о настоящем приграничье. Когда тебя в этом настоящем приграничье запирают, восторги твои испаряются быстрее разлитого спирта. Предвечная! Здесь, не считая отца и мужа, поговорить по-человечески удавалось всего с двумя людьми! И оба, что целитель, что боевой маг, постоянно были заняты. Приходилось и себя постоянно занимать, чтобы не сорваться и не убить какую-нибудь деревенскую бестактную дуру, которой любопытно было, сильно ли зажмуривается муж Илоны, чтобы не видеть багровых рубцов на её теле. И сколько же приданого он получил, если согласился жениться на стриженой девке с горелым боком.

А что до мужа… ну, там приличных слов не было вообще. Илона даже рискнула предположить, что дело было не в его любви к ней, а в желании любой ценой получить то, что он привык считать своим. Даже рискуя загреметь на каторгу за чужие грехи. Потому что чего он мог добиться в жизни без поддержки и направления Серпентов? Он, Людо Росс, сын погибшего стражника и племянник вполне себе живого булочника? (Ладно, формально — кондитера, но на деле такого же пекаря с коржиками и маковыми пирожками, как этот здешний Вайс или Сварт, или как его там?..) В сущности, с невесёлым смешком думала она, кто это и с чего решил, будто человек, стоящий на коленях, слаб и покорен? Он может очень крепко держать за ноги того, перед кем на колени эти встал. Ударь его по лицу, если он смотрит на тебя, или по затылку, если он склонил голову — сам-то устоишь на ногах после этого?

Беда была ещё и в том, что никак не получалось воспринимать его как мужа, как мужчину. Кузен — пожалуй, подошло бы лучше всего. Родственник, близкий, понятный, привычный, даже любимый, наверное — по-родственному… но и только. Он был очень неплохим любовником, но в постели с ним Илона чувствовала себя кровосмесительницей. И уклонялась от супружеских обязанностей под любым предлогом. А его согласие стать фаворитом баронского сына добило остатки добрых чувств, и отвращение стало практически неодолимым.

— Людо защищает нас как может, Илона, — с укором сказал ей отец. — Ты знаешь, что барону приходило письмо из Озёрного с требованием выдать членов семьи Иеронима Серпента? А сир Георг ответил, что если мы так нужны графу, пусть присылает за нами солдат. После чего, разумеется, взбунтуется всё приграничье, так что граф вряд ли посмеет забрать нас отсюда силой.

— Это мой супруг так сказал?

— Нет, Фелиции рассказал сир Ламберт, а та уже мне. Причём, как я понял, упор был сделан именно на то, что Людо — фаворит наследника баронства, а мы — члены его семьи.

Илона дёрнула плечом. Может быть, так оно всё и было, но уважения к человеку, готовому платить собой за защиту, это не добавляло.

— Что за сплетни о том, будто дед распродаёт книги и лабораторное оборудование? — спросила она, чтобы ничего не отвечать на справедливые, конечно, но всё равно бессмысленные упрёки.

— Не сплетни, — чуть помедлив, ответил отец. — Гилберт Меллер привёз сюда всё самое ценное. Договор купли-продажи, конечно, фиктивный. После суда, чем бы он ни кончился, мы всё получим обратно, только придётся оплатить доставку и хранение…

— То есть, — потрясённо перебила она, — мы останемся здесь? В этой… дыре? Отец, вы это серьёзно?

— Если отца приговорят к казни, кто после этого закажет нам хотя бы нашатырь для мытья окон? — неожиданно жёстко отозвался он. — Если оправдают — нам не дадут жизни в Озёрном: разве его сиятельство может быть неправ? Я очень надеюсь, что казнить члена Совета Гильдии алхимиков граф не посмеет. И что Совет перестанет наконец собачиться и сообразит, что позволить осудить на смерть одного из них означало бы создать очень опасный прецедент. Но в любом случае в Озёрный нам возвращаться не стоит.

Илона закусила губу и прикрыла глаза. Да, всё так. В Озёрном им жить не дадут в любом случае. Но Озёрный не единственный город на континенте и даже не самый крупный и благоустроенный.

— Мы могли бы переехать к бабушке, — сказала она. — Деда она тихо ненавидит, но вас-то она всегда любила. Пусть и меньше, чем дядю, но любит же! Даже позволила… этой… — называть матерью свихнувшуюся от ревности дуру она не хотела и не могла, — уйти в обитель, раз уж вы так за неё просили.

— А выбираться отсюда мы будем через Серый кряж? — саркастически спросил отец. — Или через Чёрный лес? До суда нам придётся оставаться здесь, а там… по обстоятельствам. Если отца всё-таки казнят за участие в заговоре… — он стиснул зубы и резко, со свистом, выдохнул через них. — Тогда, — с усилием проговорил он, — нам придётся выждать какое-то время, прежде чем ехать на юг, потому что появляться в Озёрном сразу после этого слишком опасно. Надо ждать суда, — повторил он, и Илона неохотно кивнула, признавая, что ехать на юг сейчас — самоубийство, потому что иной дороги, не через Озёрное графство, нет и не будет в ближайшие век-полтора. Разве что в самом деле пробираться через дикие земли. Что для отца с остатками его желудка такое же самоубийство.

Оставалось ждать. Засесть в подвале, загрузить себя работой, никого не видеть, ни с кем не разговаривать, чтобы опять-таки никого не убить. И благослови Предвечная сира Генриха — иногда Людо приезжал к нему, и тогда на законную супругу у него просто не оставалось ни времени, ни сил. Иногда, впрочем, баронский сын сам уезжал в Вязы, и тогда через два-три дня следовало ждать в замке Людо, рвавшегося проверить, как там его жена и тесть. Ну… у здешних травниц много чего можно было купить для исследования, а Бран очень охотно учился всему новому, даже вроде бы не имеющему прямого отношения к целительству. Людо раз за разом заставал их в подвале, занятых важными, интересными и совершенно неотложными экспериментами. И нет, не ревновал — смотрел безнадёжно, но понимающе. Он ведь всегда знал, что она Серпент, а у Серпентов одна любовь на всю жизнь, и это вовсе не семья.

И когда дед прислал с курьером известие о том, что он оправдан за недоказанностью обвинения, но дом со всем имуществом продаёт, потому что с таким скользким, неверным поводом для оправдания оставаться не просто глупо, но и смертельно опасно… Людо и тогда не вернул кольцо сиру Генриху. Илона подумала, что её мужу просто нужен хозяин. Сама она быть хозяйкой, как он привык с детства, больше не хотела, а он не волк-одиночка, он пёс. Готовый служить, защищать, смотреть на кого-то снизу вверх… Хозяева нужны даже волкодавам, а Людо был дворнягой средних размеров — умной, верной, знающей своё место беспородной псиной. Никогда она, Илона Серпент, не любила собак. Не любила и боялась.

Он в Озёрный не поехал, его держал контракт. Отец предложил было выплатить за него неустойку, но Людо, разумеется, отказался: и без того расходов хватало. Подписал Илоне разрешение сопровождать отца, чтобы она спокойно могла разобраться с семейными делами, а сам остался. Она из Озёрного написала ему, что дед хочет поехать в Долгий Мыс подлечиться после всей этой нервотрёпки, и ей придётся поехать с ним, потому что один он путешествие через половину континента точно не выдержит. И даже не врала — разговор такой в самом деле шёл. Дед со всеми старыми знакомыми попрощался, расписывая в красках дорогу до Порожищ, а потом на юг вдоль Данувия, чтобы в Плавничах сесть на какой-нибудь корабль. Илона даже сама ему поверила. Пока в Порожищах он не заявил, что жить в доме Рисанаторе — он ещё из ума не выжил, и предложил вместе с ним отправиться в Ясень, имперский городишко, где обосновался Асканио. Предвечная! Да разумеется, она ответила согласием раньше, чем дед договорил!

А что касается Людо… Порядочные люди ставших ненужными им собак пристраивают в добрые руки, непорядочные — просто выгоняют. Если твоего мужа, ставшего тебе до тошноты ненужным, подобрал наследник баронства, можешь ты себя считать порядочным человеком?

Ей очень хотелось думать, что да.

Один вечер почти уже барона

— Эй, твоя милость, не спи, утонешь.

Генрих дёрнулся, вода плеснула, разбиваясь короткими злыми волнами о бортики, брызги полетели во все стороны — ему в лицо в том числе, и это окончательно его разбудило. Он проворчал парочку ругательств и сел. Ничего себе он задремал! Ванна заметно остыла, искристая шапка пены давно осела, вода помутнела и, кажется, даже запах свой лимонный подрастеряла, пока он валялся в ней, отмокая, точно кусок солонины.

— Так и знал, что нельзя оставлять тебя без присмотра, — сказал Людо, расстёгивая рубашку. — В следующий раз посажу с тобой кого-нибудь из девчонок, а то в самом деле заснёшь и захлебнёшься. Вот уж будет совершенно дурацкая смерть для пограничного барона, не находишь?

— Не дождёшься, — усмехнулся Генрих.

Он потянулся за ковшиком, чтобы смочить волосы, но Людо не зря же раздевался.

— Сиди, расслабляйся дальше, — велел он, повесив рубашку на крючок, а взамен намотав вокруг пояса полотенце. — Голову наклони.

— Раскомандовался тут, — проворчал Генрих, послушно наклоняя голову. — А то мыло осталось ещё, как в прошлый раз?

— А ты думаешь, я помню, какое было в прошлый раз?

Генрих глянул сквозь сосульки мокрых волос на полки матового стекла, заставленные баночками и флакончиками, и признал, что да, запомнить трудновато. Если тесть твоего фаворита не просто алхимик, а старый франт, помешанный на своей внешности почище иных дамочек, выбор становится чересчур широк.

— Чем оно пахло? — безнадёжно спросил Людо. — Хоть примерно? Или все перенюхаешь?

Генриху не то что шевелиться лишний раз — вспоминать было лень, и он махнул рукой:

— Мой чем хочешь.

— Благодарю вас, сир, — ехидно отозвался Людо. — Вы так добры и снисходительны.

— Поязви мне ещё, — лениво пригрозил Генрих. — Обнаглел вконец, наследником баронства командует, насмехается… — не договорив, он отчаянно зевнул и замолчал, потому что Людо взялся за мытьё в лучших своих традициях, словно кожу хотел со своего покровителя содрать заживо. Да уж, тесто замешивать в двухведёрном тазу — ручки будут, может, и не как у молотобойца, но тоже не хиленькие.

Душистая пена, стекая с волос и с кожи, сворачивалась серыми хлопьями. Вода стремительно теряла прозрачность, и Генрих, лениво потянувшись, выдернул пробку. Пока Людо обливал его чистой водой, он расслабленно смотрел на маленький, но злобный водоворот, уносящий с собой неделю походов по лесу, ночёвок на куче лапника и прочего времяпровождения, после которого приличные люди, стоя рядом с тобой, стараются дышать пореже и не слишком глубоко. Кожа горела, но ощущение чистоты было пронзительно-острым, словно он сменил её, кожу эту, на новую — свеженькую, гладенькую, как у младенца. Даже не верилось, проводя рукой по плечам, что это у взрослого мужика, отнюдь не просиживающего штаны у камина, может быть такая. Может, ему самому стоит разок помыть Амелию? Поорала бы, повозмущалась, но как поставил бы он её на колени лицом к стене и как прошёлся бы мочалкой по спине, по загривку, по заду, сдирая грязь, разминая затёкшие от шитья и от бесконечной чистки ягод и яблок мышцы… Может быть, после этого она согласилась бы хоть разок побыть «блудницей», отдающейся законному супругу без закатывающихся глазок и терпеливо-мученических гримас?

Спать хотелось всё равно, а у него был к Людо деловой разговор, поэтому он набрал ледяной, совсем не речной воды, бегущей из бронзовой трубы, в новенькое, ещё блестящее ведёрко и, встав в полный рост, разом вылил её на себя. Дыхание перехватило, зато сонливость тут же слетела, как и не было.

— Ты голодный или опять в трактире перекусил, пока Фил на тебя целый ворох сплетен вываливал? — спросил меж тем фаворит. Заботливый, огр его залюби, законной супруге бы так.

— Да так, погрыз каких-то хлебцев под кружку пива.

— А, — усмехнулся Людо, подавая ему полотенце, а вторым вытираясь сам, потому что и сам вымок, пока отмывал Генриха. — Собрать вытопившийся гусиный жир, прожарить в нём лук и чеснок, а потом накидать туда же позавчерашний хлеб, корки и горбушки… У Фила ничего не пропадает, хваткий мужичок.

— Можно подумать, у тебя что-то пропадает.

— Жена, например?

Генрих крякнул разом и смущённо, и досадливо. Ну, далась же Людо эта не в меру свободолюбивая дура! Давно пора плюнуть и забыть. Может, попросить тётушку Елену, чтобы нашла ему в Озёрном бесприданницу из хорошей семьи, образованную и воспитанную, и даже лучше не законную дочку вроде сиры Клементины (которая, понятно, будет драть нос перед каким-то кондитером), а чьего-нибудь бастарда, можно и непризнанного? Или признанную, но умную, отлично понимающую на каком она свете живёт, девушку вроде сиры Вероники.

Хотя… Сира Вероника отлично понимает, на каком она свете живёт, но что Волчья Пуща ей на хрен не сдалась, она чуть ли не прямо сказала. Повежливее, конечно, но посыл был именно такой. Посыл, ага. К огру в жопу. Как же бы уломать-то эту дурёху? Может, владение ей небольшое пожаловать? Если верить Ренате, Зима собиралась годам этак к сорока — если доживёт, конечно — купить себе клочок земли, но подальше и от Чёрного леса, и от Серого кряжа. Умом Генрих отлично чародейку понимал. И всё-таки очень хотел оставить её здесь под любым предлогом. Слишком уж полезные таланты имелись у сиры Вероники, ну вот совершенно не хотелось делиться такой умелой и знающей чародейкой с кем-то ещё.

Он обтёрся и влез в чапан, стоивший, наверное, как его броня — сверху крытый густо-синим атласом с золотистой вышивкой, а с подкладкой из такой мягкой и пушистой байки, что впору на пелёнки пускать. Кстати…

— Мне тут не так давно намекнули, — сказал он, затягивая пояс: не отказываться же от удобной и приятной телу одежды только потому, что она очень уж недешёвая — всё равно люди уже потратились, — что я тебе слишком дорого обхожусь. Что эти твои посылочки моей матушке и детям-племянникам тебя, того гляди, без штанов оставят.

— Рената? — кисло спросил Людо, ни на миг не задумавшись над тем, кто мог это сказать.

Генрих, не отвечая ни да, ни нет, только хмыкнул. Да уж, маги, все как один, скромны, застенчивы, молчаливы и исполнены трепета перед вышестоящими. Рената, кстати, и правда могла бы такое заявить ему, да не намёками, а в открытую. Но и сира Вероника тоже молчать не стала. Хотя сама бесится, когда в её дела лезут без спросу.

— В общем, — сказал Генрих, — разговор о деле, так что не здесь, ладно?

Людо, всё ещё хмурясь, кивнул. Он закончил наконец застёгивать мелкие агатовые пуговки на рубашке (тоже, между прочим, очень недешёвой, это даже Генриху было ясно) и развесил полотенца для просушки. Временами его аккуратность раздражала, но спасибо тётушке Елене, Генрих всё-таки понял, что люди — они такие как есть, не лучше и не хуже. И если ты ценишь какие-то их достоинства, то будь готов принять и недостатки. Терпения мириться с недостатками своих людей ему иногда откровенно не хватало, но глупо было бы ждать от Людо, что тот бросит скомканное полотенце на пол, лишь бы не заставлять своего покровителя ждать. Он бы, наверное, и судейского чиновника вынудил стоять рядом и смотреть, как ровненько, складочка к складочке, сворачивает бельё и укладывает его в сак. Если бы, конечно, кто-то позволил судейскому чиновнику увезти из Волчьей Пущи такого полезного человека.

Людо так же аккуратно и обманчиво-неторопливо прикрутил фитиль лампы и вышел, распахнув дверь настежь, чтобы небольшое помещение без окон проветрилось хорошенько.

— Ты в гостевой ляжешь или у меня? — спросил он. — Куда ужин принести?

— У тебя, конечно. Я не люблю спать один, ты же знаешь.

Тот кивнул. Он ни разу больше не позволял себе никаких намёков, руки на колени Генриху не клал и вообще после той злосчастной попойки стал гораздо сдержаннее и… не то чтоб отдалился, но как-то осторожнее выбирал слова, что ли. Это не радовало, и Генриху оставалось только хвалить себя, что смирил глупое любопытство и не воспользовался пьяной обидой фаворита — тогда наверняка всё было бы ещё хуже.

— Пойду гляну, что там после девочек уцелело, — сказал Людо. — Кажется, пора кого-то из них переводить в кухарки, а то с их аппетитами Ян никак не успевает и мне помогать, и учиться, и кормить нас всех. Да ещё кто-то (и я даже догадываюсь, кто) сказал гномам, что сладкое просто необходимо тем, кто занят напряжённой умственной работой. Так что мне ещё и гномы сделали несколько заказов — на пробу пока что, видимо. Придётся срочно нанимать нескольких человек в помощь. Парней бы, а не девчонок, которые всё равно замуж повыскакивают, смысл их чему-то учить… У вас все тут суровые и мужественные охотники? Нет таких, кто рад бы в тёплое безопасное местечко устроиться?

— Ну, если возьмёшь хромых, одноруких и почти слепых, я троих-четверых мужиков со своей шеи очень охотно на твою пересажу. Тесто замешивать вроде бы и не глядя можно? А сахар в твоей меленке размалывать, орехи дробить, ручку взбивалки или маслобойки вертеть и одной руки хватит. — Кое-что из работы кондитера Генрих уже поневоле знал, без конца наблюдая за фаворитом. Он вообще любил смотреть, как тот работает. Людо даже шутил, что у него лицо становится, как у Ренаты во время медитации: тело здесь, а дух где-то в горних высях.

— Если пойдут, возьму, — чуть подумав, ответил Людо. — Но предупреди сразу: будут руки распускать — выкину без разговоров. Про девчонок, которые у меня работают, и без того много глупостей болтают.

— А, — усмехнулся Генрих, — хитрое и не колдовское ли средство, которое твой тесть варит? Чтоб всё заросло обратно?

— Оно самое, — с кривенькой улыбочкой подтвердил Людо. — Я сейчас, не засыпай без меня, ладно? Я тебя кое о чём попросить хочу.

В спальне у него стояла одна из тех зачарованных ламп, которых Серпент наделал вместе с Ренатой и сирой Вероникой. Генрих коснулся пальцем холодного гладкого стекла и не очень уверенно проговорил «Люкс» — всё никак он не мог привыкнуть, что хоть навершие отцовской трости, хоть эти вот лампы загораются, даже если магическое слово произносит обычный человек.

Внутри колбы плавали какие-то блёстки, зачарованная жидкость мягко светила сквозь золотистый шёлк колпака, блики играли на тонком гладком полотне постели… Генрих нарочно сел на жёсткий высокий стул у небольшого столика под окном, чтобы не задремать, ожидая фаворита, и посмотрел в окно, выходившее на речку. Лето катилось под горку, темнело всё раньше, и время, когда ближе к Высокому солнцу было совсем ещё светло, понемногу оказывалось уже настоящим вечером. Река недовольно шумела, разлетаясь брызгами из-под колёс, сверчки устроили хоровое песнопение чуть ли не громче шума воды, но несмотря на шум, Генриху в этом доме всегда хорошо спалось. Лучше, чем в замке. Жаль, чаще двух-трёх раз в месяц навещать Людо не получалось. Да и два-три иногда были очень условными: заглянуть, спросить, как дела, перекусить и ехать дальше. Девица или вдовушка наверняка была бы очень недовольна, но Людо точно не скучал в разлуке — когда ему было скучать?

— Нормальной еды нет, прости, — сказал Людо, входя и сгружая с подноса тарелки и бокалы. — Одни закуски. Ян спрашивает, не приготовить ли что-нибудь на скорую руку.

— Пусть лучше на завтрак сделает то мясо под сырной корочкой, — сказал Генрих. — Успеет? — Людо кивнул с видом почти оскорблённым: в его ученике кто-то смеет сомневаться? — Кстати, — спохватился Генрих, — я же о том и хотел спросить. Раз ты Яна усыновляешь, мне ты его точно не отдашь. Может, обучишь ещё двух-трёх мальчишек? Я всё-таки хочу обедать, может, и не как вы с Каспаром, но и не одной овсянкой. И для больных желудком научи готовить, что ли. Мало ли, как оно обернётся.

— Да, конечно, — довольно рассеянно отозвался Людо. — Собери как-нибудь в замке желающих учиться, я сам выберу. А попросить я тебя хотел… Сделай, пожалуйста, внушение Магдиным золовкам. А то им не нравится, что их племянник назовётся Россом. Обидно им, видишь ли, что законный сын их покойного брата готов принять мою фамилию. Он, чай, не ублюдок, чтобы в чужую семью вприпрыжку бежать. У него своя имеется. — Судя по тону, он передразнил горластых и склочных баб, насевших на вдовицу, которая желала своему сыну доли полегче крестьянской. — Магде от мужниной родни всей помощи было, сколько я знаю — пара башмаков. Зато теперь оказалось, что её сына одевали-обували, отрывая от своих.

Генриху живо припомнился рассказ Людо об отчиме. Похоже, эта мозоль ещё не скоро у него заживёт, раз его так задели попрёки, которые даже не он выслушивал, а мать его ученика.

— Велю их мужьям найти бабам работы побольше, — усмехнулся он. — А то у них, видно, свободного времени много, раз его хватает бегать из Трёх Сосен в Вязы, чтобы с невесткой поругаться. А Магду замуж надо выдать.

— Она не хочет, — хмыкнул Людо. — Она вдовой пожила, ей понравилось себе хозяйкой быть. Старшую дочку вот выдаст замуж будущей осенью, а надел отцовский ей в приданое отдаст. А за младшей я десять марок дам. Отступных за Яна.

Генрих только головой покрутил: одно слово — горожанин. Десять марок в приданое деревенской девчонке! Придётся самому присмотреть за тем, кто к ней будет свататься, а то слишком много будет охотников до завидного приданого. Особенно таких, кто сам работать не любит, а жить хочет богато. Кто может и решить, будто с шурина, который ученик городского подмастерья, получится и дальше денежки тянуть.

— Ты с сирой Катрионой, я смотрю, договорился уже? — спросил Генрих.

— Конечно. Не за спиной же у неё такие дела проворачивать.

Людо помолчал немного, что-то потягивая из бокала и лениво пощипывая сыр. Не здешний, козий или овечий, а настоящий кошкинский. Генрих, положивший на ломоть хлеба хороший такой кусок ветчины поверх нежно-жёлтого, влажно блестящего сыра, опять вспомнил намёки сиры Вероники, что дороговато он фавориту обходится.

— Ты как будто боишься, что я своё кольцо у тебя отберу и надену его на какую-нибудь молоденькую дурёху, — шутливо сказал он, отпив того самого серпентовского бальзама, который в Озёрном, оказывается, по двадцать марок за бутылку шёл. «Дикие травы, лесные ягоды, работа знаменитого мастера», — Роланда цена нисколько не удивляла. Братец ещё и ехидно спрашивал в письме, не плюнуть ли и ему на графскую службу и не вернуться ли домой, раз дома такая жизнь начинается? Всё равно графская гвардия — это одно красивое сюрко, и ничего больше. Настоящая армия давно уже наёмная, а не из вассалов его сиятельства.

— Боюсь, — без всяких шуток ответил Людо. — И просто не хочется мне терять такое знакомство, и не сильно меня здесь любят, чужака-горожанина. Но связываться с фаворитом твоей милости дураков нет, так что мне только и остаётся держаться за тебя покрепче. Вот только очаровать тебя своей неземной красотой я точно не сумею, остаётся делать ставку на комфорт. А то ведь совсем рядом, в Вязах, вот-вот контракт закончится у молоденькой, хорошенькой, прекрасно воспитанной девушки, которая и рисует неплохо, и стихи наизусть читает. Я-то уже никуда не денусь, а ты можешь и её попытаться удержать в Волчьей Пуще.

— Кристиан уже написал её отцу, — сказал Генрих. — И я подтвердил, что у него серьёзные намерения. — Менять такого замечательного во всех отношениях Людо на сикушку с розовыми книжками в хорошенькой головке он, разумеется, не собирался, но перед братом до сих пор чувствовал себя виноватым. Может быть, тот утешится с девицей, знающей хотя бы, кто такой Эрлан Краснолесский, и вообще… горожанкой? И уж про сиру Клементину никто точно не подумает, будто она баронского сына приворожила. — Пообещал подарить ей потом клочок земли чуть ниже по течению от сира Матиаса; сама она, разумеется, построиться не сумеет, даже если получит от Меллера какие-никакие деньги по контракту, но с таким приданым на неё живо найдутся безземельные женихи.

— Она в тебя влюблена, — возразил Людо, — и давно уже, с самого приезда.

— Ох, эта любовь в семнадцать лет, — отмахнулся Генрих. — Кристиан и моложе меня, и язык у него лучше подвешен — уболтает, если захочет. Или просто её отец прикажет наше кольцо принять… Где-то через неделю-полторы должен прийти ответ от него. Посмотрим, что он думает о покровительстве сына двадцать восьмого барона Волчьей Пущи.

Людо только молча склонил голову, признавая его правоту, и Генрих добавил, сжав в руке его пальцы, такие обманчиво-гладкие и мягкие:

— Людо, мне до твоей неземной красоты дела нет, сам знаешь. Я вот сейчас сижу за столом в этом несчастном чапане на голое тело, бальзам попиваю, ем руками, поплёвывая на этикет, и никто меня не пилит, что я должен то и это. Будь у тебя хоть такие же ожоги, как у твоей беглой жены, мне-то что за беда? В кои-то веки я могу отдохнуть по-настоящему.

— Ну, — сказал Людо, и в голосе его ясно слышалось сомнение, — хорошо, если так.

— Конечно так, бестолочь! В общем, — Генрих опять помолчал, соображая, — скажу я матушке, чтобы поскромнее была. А Каспару — что и сам могу одеться. Это ведь он заказывал? — Он подёргал расшитый отворот чапана, и Людо кивнул. — Ещё и в Озёрном, наверное, своему портному? Так я и думал. Людо, ты мне не ради ванны, тряпок и печенья для детей и племянников нужен, понимаешь? И никаким юным красавицам в жизни с тобой не сравниться.

Кого выбирают сыновья барона

— Мой супруг по крайней мере не изменяет мне с мужчинами.

— А мой не выставляет меня на посмешище, спасаясь от меня в доме мужчины, с которым даже не спит.

Баронесса прикрикнула на обеих невесток, те замолчали, но продолжали неласково поглядывать друг на друга. Клементине очень хотелось сбежать от всех трёх как можно дальше, куда угодно, хоть к оркам в горы, как здесь говорили. Увы, баронесса причёсывала её по своему вкусу, попеняв сире Катрионе за то, что плохо смотрит за девочкой.

— Мы ехали в открытом возке, сира Аделаида, — сумрачно отозвалась та. Оказаться посреди чужой ссоры ей, наверное, тоже было неприятно.

— Я говорю не о том, что её ветром растрепало, а о том, что девушка её возраста и положения должна бы выглядеть поскромнее, — возразила баронесса. — Что это за шпильки с цветами, словно у… у актрисы? Я поражаюсь вашей снисходительности, сира Катриона. То помощница ваша, взрослая замужняя женщина, носит розовое и бирюзовое, то гувернантка какие-то сомнительные украшения. Про эту вашу колдунью я вообще молчу! Носить такое… такое…

— Если вы о белье, сира, — вскинувшись и напряжённо выпрямившись, хотя осанка у неё и без того была безупречной, отчеканила сира Катриона, — его не видит никто, кроме прачки. Сира Вероника не демонстрирует его всем желающим. И я не вижу беды в том, что молодые привлекательные женщины красиво одеваются и носят бархатные цветы в волосах. В жизни и так не много радости, зачем же отказывать себе в такой малости?

Видеть баронессу, стоящую у неё за спиной, Клементина не могла, но та, скорее всего, осуждающе покачала головой. Голос у неё во всяком случае был холоден и сух:

— Я говорила Георгу, что это очень плохая идея — давать разрешение на подобный брак. Сира Катриона, ваш консорт-простолюдин плохо на вас влияет, как я посмотрю. Как он одевает вашу племянницу!

— Лучше ваших внучек? — уже прямо огрызнулась сира Катриона. Клементина даже зажмурилась, представляя себе, как разозлится баронесса. Та молчала, словно онемев. Зато вязовскую сеньору явно понесло: — Сира Аделаида, не хотелось бы думать, будто вы просто завидуете нашей молодости. И тем более — возможностям моего консорта одевать нас так, чтобы мы не выглядели сиротками из приюта.

Баронесса молчала. Клементина осторожно приоткрыла глаза, чтобы увидеть, как сира Луиза с сирой Амелией округляют глаза и рты. Сира Амелия, впрочем, быстро справилась с собой:

— Сира Катриона, — внушительно сказала она, — вас извиняет только ваше положение. Я понимаю, что на седьмом месяце, к тому же после утомительной дороги трудно держать себя в руках. И тем не менее, вы ведёте себя возмутительно.

Сира Катриона, святая женщина, медленно выдохнула и проговорила пустым равнодушным голосом, хотя лицо у неё было такое, словно она сейчас стулом хватит об стену:

— Прошу прощения, баронесса, дамы. Про зависть — это определённо было лишнее.

Клементина почему-то подумала, что вот этим интонациям сира Катриона наверняка научилась у своего консорта: обаянию Гилберта Меллера практически невозможно было противиться, но иногда его словно злой двойник подменял, и тогда холодом от него тянуло так же отчётливо, как от кладовки, заколдованной ледяной ведьмой.

Канн знает, с чего вообще эта особа вспомнилась. Видимо, из-за того, что баронесса упомянула её и её бельё, но Клементина вдруг представила себе, как баронесса приказывает сире Веронике распустить волосы, чтобы она могла причесать будущую фаворитку сына как считает нужным для торжественной церемонии, а та… Вообразить себе, что ведьма ответит на такое требование, никак не получалось. Сира Вероника и вполовину не была такой нахальной и высокомерной, как Рената Винтерхорст, но только на глазах Клементины ей дважды уступал сам сир Генрих.

Проще всего, разумеется, было бы объяснить его уступчивость колдовством: ведьма же. Но почему-то Клементине казалось, что сира Вероника слишком осторожна и предусмотрительна, чтобы так рисковать. Накладывать какие-то чары на сыновей барона, когда и мать Саманта — жрица Сармендеса, а не Канн, и отец Вернон, оказывается, был экзорцистом ордена Пути, пока не принял жреческий сан… Нет, подчинять чарами кого бы то ни было из баронской семьи — идея откровенно неважная, а дурой сира Вероника отнюдь не выглядела. Клементина очень не любила ведьм и колдунов, однако приходилось признать, что дураков среди них вообще немного. То есть она, например, ни одного не знает. Хотя… она их вообще не много знает, и тех-то узнала только здесь, в Волчьей Пуще.

Баронесса тем временем перестала дёргать гребешком её волосы и туго стянула их на затылке, даже кожу головы зажгло и виски заломило. Шпилек она навтыкала в волосы Клементине добрую дюжину, чтобы удержать тяжёлый узел волос на затылке, но шпилек простых, без всяких украшений. Клементина видеть себя не могла, но представила, как выглядит с такой унылой, как у немолодой вдовы, причёской, и только вздохнула. Видимо, не только сире Луизе, но и баронессе мозолило глаза нежно-лиловое платье из подаренного сирой Катрионой атласа, раз сира Аделаида попыталась хотя бы причёской фаворитку своего сына изуродовать. Всё-таки повезло ей с сеньорой, подумала Клементина. Вполне могла ведь попасться и такая, как сира Аделаида и её невестки. Вернее, просто чудо, что попалась не такая.

А сира Катриона, поглядев, как баронесса закрепляет простыми шпильками причёску Клементины, взяла с её колен шпильки нарядные, украшенные бархатными цветами, и сунула их в маленькую сумочку, висевшую на поясе рядом с ножнами. Сира Амелия проводила цветы таким взглядом, словно, что бы там ни говорила её свекровь про… актрис, представляла эти лилии и маки в волосах своих дочерей. Однако она промолчала, конечно, а Клементина решила к Солнцевороту наделать ещё цветов из бархатных лоскутков и преподнести обеим баронском невесткам по полдюжины. И пусть сами решают, ссориться им из-за такого подарка со свекровью или благопристойно убрать в шкатулки, чтобы тряпичные цветочки пылились и выцветали там до скончания века.

— Вставайте, — приказала баронесса. — Вот теперь можно идти.

Клементина встала. Волосы тянуло, голова от этого начинала побаливать, и настроение испортилось окончательно. Зачем она только согласилась? Она же любила сира Генриха, к чему ей его брат? Ну да, такой же высокий, мускулистый, загорелый, в такой же много раз починенной броне, такой же защитник баронства — и всё равно не тот. Замена. Копия.

— Сира Клементина, — неожиданно мягко проговорила сира Катриона, — если вы не хотите становиться фавориткой сира Кристиана, скажите это сейчас. Да, это некрасиво будет выглядеть, но это лучше, чем жалеть потом о сделанном.

— Сира Катриона! — возмутилась баронесса. — Чему вы учите свою гувернантку? Люди должны отвечать за свои слова!

— Даже за те слова, что сказаны с отчаяния?

— С какого ещё отчаяния? — вознегодовала сира Аделаида. — Что за глупости? Можно подумать, мой сын уродлив или груб и жесток! Не нищей девице с всего двумя-тремя поколениями благородных родичей отказывать ему!

Клементина опустила голову. Слёзы опять подступили к глазам. Ей что, без конца придётся выслушивать упрёки в бедности и недостаточно длинной родословной?

Сира Катриона фыркнула, явно набравшись дурных манер от ведьм-наёмниц, но с заметным усилием сдержала какое-то, как Клементине показалось, ядовитое замечание.

— Идёмте, — сказала она и подала руку Клементине, чтобы на правах нанимательницы и вообще старшей по статусу и возрасту передать её под покровительство баронского сына. — Не будем заставлять мужчин ждать слишком долго.

Церемония, хвала всем богам, была короткой и прошла практически мимо сознания Клементины. Всё это было как во сне — нудном, тоскливом, никак не желавшем заканчиваться. Ей нестерпимо хотелось проснуться и оказаться опять в привычной уже комнате с забавным ночником, но в окно светило неяркое осеннее солнце, а кабинет барона совершенно не был похож на общую с Мадленой спаленку. Она почти очнулась, когда сир Кристиан взял её за руку, чтобы надеть кольцо с печаткой: его рука была горячей и царапалась застарелыми мозолями. Клементина вяло, обречённо проговорила слова клятвы и опять, как в несвежую, застоявшуюся воду провалилась в тягостную одурь.

Впрочем, в саду, куда сир Кристиан вышел с нею прогуляться (кажется, не так от жены, как от матушки подальше), её немного отпустило: дневного тепла хватило ненадолго, подступающие сумерки быстро выпили его, и от очень уж свежего воздуха голова прояснилась. Правда, продолжала нудно и мерзко ныть, оттого что волосы натянули кожу, которую ещё и царапали концы длинных шпилек. Она попыталась немного ослабить хотя бы верхние, особенно сильно тянувшие волосы. И при этом не попортить причёску, да.

— Погоди-ка, — сказал сир Кристиан, затеявший звать её на ты, едва надел на неё своё кольцо, — постой спокойно.

И принялся быстро и ловко, словно сам жену по утрам причёсывал, вытаскивать шпильки из волос Клементины, так что башня, накрученная баронессой на её голове сперва опасно завалилась набок, а потом и вовсе рассыпалась. День и без того выдался тихий, а в саду ветер и вовсе заблудился и заснул где-то в облетающих кустах — волосы послушно улеглись на плечи, а не взметнулись, как у пляшущей ведьмы. Хотя растрёпанных ведьм Клементина, если честно, видела только на картинках. А те, кого она знала сама, волосы то связывали в совершенно мужской низкий хвост, то закалывали нарядными гребнями, а то и вовсе заплетали их «корзинкой», чтобы не мешали… Ох, опять ей ведьмы лезут в голову!

— Совсем другое дело, — сказал сир Кристиан и ссыпал шпильки в карман, кажется, догадавшись, чьи они. — Но если мешают, давай косу заплетём. Я на племянницах вроде бы неплохо руку набил, — ничуть не смущаясь, объяснил он свои умения, странноватые для мужчины его статуса, — заплету в два счёта.

— Как у деревенской девушки? — неловко пошутила Клементина, потому что он и правда шагнул ей за спину, она и повернуться не успела, как он совершенно точно привычным движением собрал её волосы и поделил на три части.

— Деревенской девушки из тебя не выйдет, — уверенно заявил он. — Личико не то. А уж взгляд… Нет, стервы, понятно, есть и в деревнях, но у них на лбу не написано большими буквами: «Если не мешать, то книга за вечер».

— Это вы меня сейчас назвали стервой? — не поверила ушам Клементина. Нет, она не ждала от приграничного баронского сына безукоризненного следования этикету, но стерва?!

— Если верить Ренате, — усмехнулся он, умело сплетая её волосы хотя бы и в простую, обычную деревенскую косу, — это изысканный комплимент. А если Веронике — это просто констатация факта. Я правильно повторил? Констатация факта?

— Правильно, сир, — холодновато ответила Клементина. — Но я-то не ведьма.

— Они тоже, — возразил он. — Они обе — боевые маги Гильдии наёмников. И образование получили, какое нам тут и не снилось. И мужчины обеим нужны только… э-э… как мужчины, а со всеми своими бедами и заботами обе госпожи чародейки отлично справляются сами. Мне Вероника чуть ли не в открытую сказала, что моё покровительство не даст ей ничего полезного, наоборот, одни неприятности доставит.

— Поэтому левую руку вы предложили мне, — уязвлённо закончила за него она.

— Ну… да, — легко признал он. — Стервочек я люблю, конечно, но в пределах разумного.

Он закончил плести косу Клементине и развернул её лицом к себе.

— Нет, — хмыкнул он, — не деревенская девчонка точно.

— Зачем я вам вообще? — хмуро спросила она, перекинув косу на грудь и продолжив заплетать её до самых кончиков прядей, потому что завязать было нечем. — Сира Луиза гораздо красивее, чем я.

— На мою жену приятно смотреть, — усмехаясь, согласился он. И тут же прибавил: — Пока она не откроет рот. Тогда хочется зажать уши.

— А почему вам не нашли девушку, от которой вам не хочется сбежать куда-нибудь в Вязы? — вязовского сира-консорта Клементина благоразумно упоминать не стала. Конечно, приехала она сюда, когда сплетня про него и младшего баронского сына вовсю уже гуляла по Волчьей Пуще. Но сир Кристиан грозился же, что заставит сплетников полоскать рот щёлоком, пока языки не распухнут вдвое, а Клементине казалось, что он вовсе не склонен грозить попусту.

— Девочка, с которой меня сговорили ещё в детстве, умерла от чёрной лихорадки, — вздохнул он. — А потом родители выбирали из тех, с кем у нас нет родства ближе третьего колена, зато есть хоть какое-то приданое. Нелёгкое дело в наших краях вообще-то. Вон покойный брат сиры Катрионы жену вообще из Горьких Родников привёз, свежей кровушки влить хотел, да не вышло. Не дали им Девятеро наследников.

Клементина промолчала. Сира Катриона ни единого плохого слова о бывшей невестке не сказала, хоть та и прихватила с собой, кроме вдовьей доли, кое-чего лишнего, да ещё и ради этой её вдовьей доли сире Катрионе пришлось влезть в нешуточные долги. Так что, наверное, даже хорошо, что подобную особу её мать увезла обратно в Горькие Родники. А то бы тоже, наверное, без конца цеплялась и к дочке сира Вальтера, и к самой Клементине. Впрочем… если бы Марена родила законного наследника Вязов, ещё вопрос, признала бы сира Катриона Мадлену или так и оставила бы приёмной дочерью обычного сельского мужика. И консорта она себе искать тогда не стала бы, скорее всего — зачем? Были бы у Вязов наследник или наследница, стала бы она регентом при нём или при ней, потому что, если верить Аларике, из Марены сеньора и хозяйка была та ещё. Хвала Канн, что убралась эта ленивая дура к себе домой (в отличие от сиры Катрионы, Аларика слов помягче не выбирала), не осталась путаться под ногами и ныть, как ей скучно. Видно, Девятеро, как им и положено, знали что делали, когда вынудили сиру Катриону поискать мужчину со свежей кровью. И полным кошельком заодно.

— Что молчишь? — спросил сир Кристиан. — Боишься? Я ж не скальный кот-пардус и не волк, чтобы меня бояться. Расскажи что-нибудь… ну хоть о том, как училась рисовать. Раз уж мне повезло отхватить в фаворитки девушку, которая читает книгу за вечер, надо же этим пользоваться.

Что ж, баронесса оказалась права: не был сир Кристиан ни груб, ни жесток. Даже наоборот. Но как же мало это походило на то, о чём она мечтала, представляя себя и сира Генриха на месте героев тех же «Испытаний любви»! Не билось заполошно сердце, не прерывалось дыхание, не кружилась голова… Что-то было умеренно приятным, что-то оставалось терпеливо сносить — словом, когда сир Кристиан уснул, она даже всплакнула. Втихомолку, чтобы не разбудить покровителя. Не от разочарования, а просто… как-то стало пусто и тоскливо. А когда сира Катриона заключала брак с мужчиной, которого не любила она и который не любил её, она так же себя чувствовала? Или долг перед своим владением для неё был настолько важнее её чувств? Если так, то очень жаль, что далеко ей, Клементине, дочери безземельного сеньора во втором поколении, до Катрионы из Вязов, прямого вассала барона Волчьей Пущи. «В предгорьях Хмурого растёт чертополох, ни зной, ни холод не согнут железный стебель», — Стефания Флоранс самую суть увидела и описала в своих стихах. Сире Катрионе в самом деле впору менять герб на чертополох. Как вообще становятся такими, как она? «И чем за такое становление приходится платить?» — подумалось вдруг. Наверное, как в том романсе из знаменитой пьесы: «И в этой пытке многократной рождается клинок булатный».

Клементина даже головой мотнула по подушке, забыв про свои опасения разбудить сира Кристиана. Совершенно ей не хотелось, чтобы её из пламенного горна бросали в леденящий холод! Так что, возможно, и не стоит завидовать ни сире Катрионе, ни тем более ведьме ледяной — кажется, слишком уж дорого встало им нынешнее положение. А она обычная девица из обычной семьи, и ждёт её обычная жизнь обычной девицы, когда отец с рук на руки передаёт её мужу… ну пусть покровителю, который и будет о ней заботиться. И который в самом деле не урод и не грубый бесчувственный мужлан, а вполне способен оценить её достоинства. Ведь мог же он выбрать в отцовском баронстве какую-нибудь красавицу, пусть она даже читает по слогам и вместо театральных представлений видела одни кривляния бродячих шутов на ярмарке? Однако он выбрал девушку самой заурядной внешности, зато начитанную, умеющую неплохо рисовать и сносно играть на лютне. Значит, такие вещи он действительно ценит больше, чем красивую внешность?

Тут же, впрочем, подумалось про Гилберта Меллера, который всё это умел гораздо лучше (ну, кроме рисования) и про которого сплетницы упорно болтали, будто они с сиром Кристианом больше, чем приятели. Причём в это верит даже сира Луиза. И сира Катриона, кажется, тоже. И не затеяно ли всё же это принятие под покровительство именно для того, чтобы сир Кристиан мог в любое время бывать в Вязах, хотя то ли отец, то ли старший брат ему это запрещали? Ведьма ледяная, помнится, над предположением таким откровенно посмеялась, когда Клементине хватило глупости высказать его вслух. Но это же ведьма! Распутное создание, не знающее ни любви, ни ревности.

Оставалось утешаться тем, что барон твёрдо обещал дать за нею в приданое небольшой лен и даже найти жениха из своих вассалов. И что отец ей больше не указ. Второе радовало даже больше, хотя покаяться в этом любой из жриц Клементине не хватило бы духу.

Она свернулась кошачьим клубочком, поневоле прижимаясь в тесноватой для двоих постели спиной к своему покровителю. Тот, кажется, не просыпаясь, обнял её, плотнее прижимая к себе, словно даже во сне старался защитить, и Клементина, понемногу уплывая в дрёму, подумала, что не так уж всё и плохо.

Ведь правда же?

Когда твою любовницу хотят выдать замуж

— И всё-таки странно это.

— Странно — что?

— Что женщина настолько не хочет замуж, — пояснил Генрих.

Людо только вздохнул. Взгляд Илоны, сопровождавший её «да» у алтаря, помнился ему до сих пор. Если б не желание хоть как-то защитить упрямую дуру, он бы не рискнул настаивать: жить всё-таки хотелось, пусть даже не счастливо, но хотя бы долго. А ведь Илона при этом ни дня не жила без заботы и защиты отца и деда. Собственно, по-настоящему самостоятельной жизни она и не нюхала. В отличие от Вероники, которая уже десяток лет — в её-то двадцать шесть — вынуждена была барахтаться то в мутной водице, то в откровенной грязи без чьей бы то ни было помощи. И у неё это очень неплохо получалось, надо сказать. Неудивительно, что её так бесили попытки что-то ей указывать и чего-то сверх контракта требовать.

Вообще, если бы его спросили, он этот вечер гораздо охотнее провёл бы с нею, чем с Генрихом: Веронике он уж точно был нужнее после изматывающего поединка и недоверчиво-опасливых взглядов почти со всех сторон. Но Генриху и в голову не приходило интересоваться планами Людо, а приезжий кондитер точно был не тем, кто мог бы потребовать у наследника баронства, чтобы тот не мешал утешать издёрганную, измученную девушку.

Она ведь правда ему нравилась. Отнюдь не только в её талантах было дело, хотя талантами Вероника Зима, что ни говори, обладала весьма полезными. Разумеется, свет и холод в нужное время в нужном месте — это прекрасно, однако с Вероникой Людо ещё и чувствовал себя легко и свободно, как с Илоной когда-то. И как никогда не чувствовал себя со злоязыкой стервой Ренатой Винтерхорст. Рената вообще… утомляла. Он уже не чаял отвязаться от неё по-хорошему, когда заметил, как на остроухую заразу поглядывает здоровяк Хрорри. Пришлось немножко посводничать, даже поинтриговать, запуская сплетни-слухи, но своего он добился: Рената ушла-таки к северянину. И даже, слегка смущаясь, проговорила на прощание: «Я всё-таки намного старше тебя, Сахарок. Лучше бы тебе в самом деле поискать какую-нибудь ровесницу». Что ж, он поискал ровесницу, и не на деревенскую же девчонку ему было менять боевого мага Гильдии наёмников.

— У вас в замке, — сказал он, садясь на край кровати и свинчивая крышку с банки тёмного, почти непрозрачного стекла, — несколько лет жила богатая и родовитая женщина, умница и с вполне сносным — для мага — характером. И судя по тому, что младшую дочь она родила от какого-то маркиза, в молодости она точно дурнушкой не была. Тебя не удивляет, что она не вышла замуж? Только не говори, что ей не предлагали. Уверен, что предлагали хотя бы ради денег, тем более что о её дочерях было кому позаботиться.

Генрих почесал в затылке. Для этого ему пришлось чуть приподняться: лежал он, закинув руки за голову. Загорелая шея резко контрастировала с грудью и плечами, солнца почти не видевшими под неизменной бронёй или хотя бы кожанкой; и так же резко выделялись багровыми жгутами на белой коже два шрама — на плече и на боку. Фелиция то ли не умела их сводить, то ли не хотела тратить магические силы на что-то, не грозившее убить пациента в несколько дней, а то и часов.

— Никогда не думал о сире Фриде в таком качестве, — признал Генрих. — Мне, по-моему, и семнадцати не было, когда они с сирой Симоной у нас появились. Так что она казалась мне тогда совсем старой, а какие могут быть любовь и брак у сорокалетней старушки?

Людо согласно хмыкнул.

— Да, — сказал он, снимая рубашку, чтобы не измазать дорогое полотно зеленовато-жёлтой жирной дрянью, которая оставляла на одежде ничем не отстирываемые пятна, — когда тебе и двадцати нет, сорокалетние кажутся глубокими стариками. Но что сира Фрида, что сира Вероника… зачем вообще нужен муж магессе? Ради детей? Так те же Голды уже который век рожают наследниц, ничуть не беспокоясь об их законорождённости. Сира Селеста тоже, как я понимаю, не плачет ночами от того, что её отец не удосужился своё отцовство официально подтвердить. Селеста из Морозной башни, дочь Фриды Ледышки и сама неслабый маг — очень ей нужен этот маркиз. Перевернись.

— Она в его замке росла, — возразил Генрих, послушно поворачиваясь вниз лицом (здорово же их там, в замке, Фелиция выдрессировала, если почти уже барон при виде банки с мазью без единого звука уступает самозваному лекарю). — Вместе с единоутробной сестрицей. И вообще… деньги и полезные знакомства никому ещё не мешали.

— А Веронике какая польза от замужества? У Отто ни денег, ни полезных знакомств, кроме твоей семьи.

— Отто предлагал ей оставить здесь ребёнка, о котором он позаботится, раз уж ей так хочется и дальше бродяжничать.

— И не боится же он, — пробормотал Людо, набирая вонючую дрянь на кончики пальцев.

Генрих хмыкнул в подушку.

— Ты же не боишься, — возразил он.

— Я не о её магических талантах, — отмахнулся Людо (левой рукой, чтобы жирные кляксы не разлетелись). — У неё долгов, как она не устаёт повторять, ещё на несколько лет вперёд. Случись что с нею, кому придётся их выплачивать? Законному супругу, разумеется. Пусть он даже будет консортом, гномов он вполне устроит в качестве наследника, с которого можно требовать выплаты оставшегося долга.

— Хм, — задумчиво отозвался Генрих, — я как-то и не думал об этом. Да и Отто, я смотрю, тоже. Но вообще, — мечтательно проговорил он вдруг, — это было эффектно, а?

— Ты про поединок?

— Ну да. Что, интересно, Вероника за штуку такую наколдовала, которую и молнией не пробьёшь?

— Отца Вернона спроси, — буркнул Людо. — Его от этого зелёного пузыря прямо-таки перекосило. Что-то тёмное, видимо.

— Да хоть чернее души налогового сборщика, — неожиданно легкомысленно откликнулся Генрих. — Зато как действует! Над Нижними Бродами бы такое наколдовать. Заявился орочий колдун, начал огненные шары швырять, а они в этой зелёной мути вязнут без следа… Интересно, оно только магию так глотает? Или болты тоже?

— Спроси Ренату.

— Спрашивал, не знает она. Обшипела только меня, как кошка: стихийный она, дескать, маг, в отличие от некоторых. Я, кстати, и не знал, что она Колючка. Несколько лет уже знакомы, а я её прозвище в первый раз сегодня услышал.

— Ага, колючка у жеребца под хвостом, — проворчал Людо и аккуратно мазнул Генриха по пояснице.

Тот вздрогнул: мазь, хоть и нагрелась немного от руки, всё равно тёплой не стала — хранить эту отраву следовало на холоде, но при этом ни в коем случае не замораживая. Об этом Каспар особо предупредил, вручая Людо состав, изготовленный специально для наследника баронства. Всё-таки как бы тесть ни увлекался созданием крепких напитков, Серпенты всегда были знатоками именно ядов и лекарств на основе ядов. Здешние охотники и этим летом, и в прошлом году неплохо заработали, отлавливая живых гадюк, а мальчишки — крыс, мышей и лягушек змеям на прокорм. «Надо бы, кстати, — подумал Людо, — попросить у Каспара мази и для Вероники. А ей сказать, чтобы у него брала, а не у здешней травницы. Лишь бы не упёрлась, что дорого: купить — денег жалко, а бесплатно взять — ни совесть, ни самолюбие не позволят. Растереть, что ли, её разок самому, чтобы оценила разницу между работой деревенской старухи и мастера алхимии, сына Марии Рисанаторе?»

Пока что пришлось хорошенько размять и растереть поясницу Генриху. Тот уже привычно расслабился под руками Людо, растёкся, как кот на тёплой лежанке. То ли он настолько доверял фавориту, то ли без пяти минут барону и в голову не приходило, что получить стрелу или нож в спину можно не только в патруле. Впрочем, учитывая, как и Генрих с Кристианом, и их отец со своими братьями друг к другу относятся, опасаться чего-то серьёзнее матушкиного подзатыльника ему просто негде и не у кого было научиться. Возможно, сира Фрида ещё и поэтому осталась здесь: а где ещё она бы нашла место, чтобы ни грызни за титул, ни интриг, ни внутрисемейной вражды, в которой боевому магу волей-неволей пришлось бы принимать чью-то сторону?

— Полежи вот так немного, не шевелись, ладно? — Людо укрыл поясницу Генриха старым шерстяным платком, а сам отошёл помыть руки тёплой водой с мылом. — Я быстро.

— А греть оно не будет? — поинтересовался Генрих. — Я как-то привык, что у Сабины и Руты мази жгутся почище крапивы.

— Будет, но не сильно. Боль снимет быстро, растяжение должно подлечить за неделю-полторы. Ты где умудрился поясницу потянуть, твоя милость? Не мельник же и не кузнец.

— Да старшую свою неудачно на лошадь подсадил, а она у меня девица рослая и не худышка, — в заметном смущении отозвался Генрих. Ну да, сын приграничного барона не ранен в бою и не простудился, промокнув под осенним дождём, а потянул мышцы, усаживая дочку в седло. — Предложить, что ли, Гилберту, чтобы вместо десятины на будущий год для моих девчонок такую же ушастую скотинку пригнал, как для Мадлены, чтобы и смирная, и ростом заметно пониже, чем лошадь. Пусть на муле учатся ездить верхом. Сира Вероника вон рассказывала, будто кое-где женщинам на лошадях вообще разъезжать неприлично, только на мулах.

— А в Янтарном и дальше к западу, — кивнул, плескаясь в тазу, Людо, — на мулах ездят жрецы. Там считается, что не к лицу служителям Девяти скакать на лошадях, точно воинам.

— Да? Только матушке Саманте не сболтни, — усмехнулся Генрих. — Она всё сире Катрионе её двуколку простить не может, а если ещё окажется, что та использует красивую и породистую храмовую скотину…

— И как только смеет такими дорогими вещами пользоваться, негодница, — поддакнул Людо.

Он дважды намылил руки, смыл пену, вытерся стареньким, чтобы не жалко было испортить его едким запахом, полотенцем и вернулся к своему покровителю, так и лежавшему послушно носом в подушку. Платком Людо замотал его достаточно туго, чтобы толстая и тяжёлая тряпка не сбивалась, а чтобы она не размоталась и не сползла, заколол её в трёх местах булавками.

— Рубашку наденешь мою старую, ладно? — сказал он. — И дома матушку или супругу, или кого-нибудь из служанок проси, чтобы так же старым пледом каким-нибудь обмотали, а сверху надели что-нибудь, чего уже не жалко. Потому что от запаха потом практически невозможно избавиться.

— Как скажешь, — с трудом сдержав зевок, согласился Генрих. От прогревающей мази его, кажется, окончательно разморило. Во всяком случае, пока Людо готовился лечь, он уснул, и пришлось его совсем не деликатно толкать в бок, чтобы подвинулся. Он что-то проворчал, не просыпаясь, но отполз к стене, освобождая место для фаворита.

А спать с ним, как всегда, было сущим наказанием: он не храпел, но во сне обязательно вздрагивал всем телом, размахивал руками (Людо несколько раз прилетало чуть ли не до синяков), невнятно, но громко отдавал какие-то команды… Бедная сира Амелия. Неудивительно, что она всеми силами уклонялась от исполнения супружеского долга, а забеременев в очередной раз, вовсе сослала мужа в отдельную спальню. Людо, всего только фавориту, приходилось терпеть и помалкивать. Нет, с Генрихом было легко, а временами по-настоящему приятно общаться, и его покровительство Людо совершенно искренне ценил и терять его не хотел, но как же это раздражало! И не скажешь ведь ничего — как спящий может контролировать себя? Однако вставать завтра опять не выспавшимся и разбитым… Хорошо, хоть праздники позади и работы стало чуть поменьше.

— Надо было меня тоже разбудить, — сказал Генрих, заваливаясь на кухню, где Людо только ещё замешивал сдобное, но не сладкое тесто для полюбившихся гномам тарталеток. Да, не кондитеру бы их готовить, конечно, но тарталетки с мясом или с потрохами уходили влёт целыми противнями. Ещё летом пришлось научить кое-кого из девиц мариновать огурчики и мелкие луковки, а такие же маринованные оливки-маслины заказывать Гилберту ящиками — гномам они совершенно неожиданно полюбились, хотя многие люди нередко пробовали их разок и решали, что больше никогда эту гадость в рот не возьмут. В общем, Людо или Ян по очереди вставали часа в три-четыре, чтобы успеть испечь тарталетки — их ведь нужно было ещё остудить и заполнить начинкой. К полудню мальчишки-ученики грузили их в ручную тележку и везли к Орлановой Круче, и ни разу ещё не вернулись с не распроданными остатками. Те же вафли и меренги гномы покупали тоже, но больше для отправки Под Гору, детям. А вот тарталетки отцы семейств поедали сами и минимум по две-три штуки зараз, так что выручка определённо стоила того, чтобы опять прослыть упырём, который ночами не спит, а дрыхнет днём. У Магды на чердаке, ага.

— Зачем? — удивился Людо упрёку в том, что не разбудил его милость. — Ещё и пяти нет. Кто осенью, кроме поваров и пекарей, встаёт в четыре утра? Ты что, уже ехать собрался? Так темно же, а ещё грязно и дождь идёт — именно то, что нужно, чтобы в потёмках разъезжать по здешним дорогам.

— Да хотел с тобой поговорить по-человечески, бестолочь. — Генрих обшарил глазами плиту, цапнул, подцепив концом ножа, прямо со сковородки не прожаренную ещё зразу, взял у понятливо подскочившей девицы кусок хлеба, ногой подтянул к себе табурет и уселся рядом с рабочим столом. — В эту твою мазь, кроме гадючьего яда, что-то снотворное добавлено? — спросил он. Людо пожал плечами: вот он ещё составом мазей не интересовался! Ему своих рецептов хватало. — Меня вчера срубило, как от бутылки бальзама, — пояснил своё предположение Генрих, — а я выпил всего бокальчик какой-то ягодной ерунды.

— Поговорить? — слегка насторожившись, спросил Людо, толком не слушавший все эти обвинения-недоумения по поводу слишком крепкого сна. Да-да, человек, который трясся в седле, невзирая на простреливающую поясницу, а потом стоял на холодном влажном, пусть и без дождя, ветру, вечером принял ванну с мелиссой, плотно поужинал, был подлечен и тепло закутан — и после всего этого заснул мёртвым сном. Вот странно-то, а? — О чём-то конкретном?

— Мы о Веронике вчера не договорили.

— А что Вероника? — не понял Людо. — Думаешь, зазнается теперь? Или опасаешься, что её объявят злой страшной ведьмой, которая ворует детей или сквашивает молоко прямо в коровьем вымени?

— Не объявят. Зря я, что ли, отца Вернона с собой привозил? Людо, — Генрих вздохнул, — я понимаю, что у вас с нею… ну, любовь — не любовь, но вроде серьёзно.

— Шутишь? Она наёмница. В начале следующего лета она уедет, вот и вся любовь.

— Вот и я о том же. Я поговорю с Отто, и если он не передумал жениться на злой и страшной ведьме, я попробую всё-таки уговорить Веронику здесь остаться. Она же ездила к Огрову Пальцу, и Эммет показывал ей тот каскад водопадов, где мы с ним хотим на уступе сторожевую башенку поставить. Эммет говорил, будто ей там понравилось: красиво, спокойно, водопад только шумит, а так в остальном тихо. И посёлок вроде бы и рядом, но там, внизу, под обрывом. Никто чужой лишний раз в горку не полезет, чтобы посмотреть, каких таких младенцев она в печь на лопате сажает.

Людо сдержанно хмыкнул, рассеянно похлопав по глянцевому от растопленного масла тесту.

— Может, лучше Гилберта попросишь… поговорить? — предложил он. — Прости, но ты скорее испортишь все переговоры, потому что будешь не предлагать, а приказывать, как привык. А Вероника тебе пока что не вассал, знаешь ли. Разозлится только вконец.

Генрих тоскливо посмотрел на зразу, но та ещё курилась горячим паром, так что он, вздохнув, покачал головой.

— Нет, — сказал он, — это дела моего баронства, и решать их я должен сам. Не сбивай меня только. Я хотел сказать, что тебя я понимаю очень хорошо, но в брак-то ты с нею вступить всё равно не можешь. И дети ей нужны от мага. Так что ты… не мешай Отто, а?

— Это я ему мешаю? — разозлился Людо и, разворачиваясь лицом к Генриху, даже таз резко отодвинул, проскрежетав медным дном по каменной столешнице. — Я, ни в одном месте не маг и даже не егерь, хотя бы драться всерьёз обученный, вчера сразу к обеим поединщицам подошёл. Хотя одна злилась, что проиграла какой-то соплячке, а вторая — что на неё пялятся, как на ручную мантикору: ручная-то ручная, да кто её знает, что у неё на уме? А где был Отто? От мужчины вообще-то ждут поддержки и защиты, даже если он консорт, а не глава семьи. А он ясно продемонстрировал, что ни помощи, ни утешения от него ждать не приходится. Чем я могу ему помешать? Он приговор своим планам и мечтам своей рукой подписал и привёл в исполнение. А всего-то надо было уставшую и издёргавшуюся девушку обнять. Даже не говорить ничего, просто показать, что ты рядом. Так вот он — показал, что рядом его не будет. Да если бы я захотел испортить Веронике мнение о нём, сильнее бы подгадить ему не сумел. Тебе напомнить, почему она здесь? Она, спасая своего напарника, чуть калекой не осталась, но не видит в этом ничего особенного: напарник же. Что она должна думать об Отто? Что он бросит её, как только ему будет грозить маломальская опасность?

— Отто не трус, — возразил Генрих, хотя явно призадумался. — И не предатель, что бы ты там себе ни думал. Не знаю, в чём было дело, что он к Веронике даже не подошёл. Но точно не потому, что чего-то испугался. Убедился, что как маг она и сильнее, и… не знаю, как сказать… более умелая и опытная, что ли? Это у тебя, ни в одном месте не мага и даже не егеря, и жена была из змеиной семейки, и в любовницах то одна чародейка, то другая. А Отто чьё-то превосходство над собой признавать очень не любит. Они с Браном-то х… — он глянул на мальчишек у плиты и усмехнулся, поправляясь на ходу, — хозяйством мерились до последнего, даром что один боевик, а другой целитель.

— А теперь ещё и Бран — не Бран, внук Руты, а магистр первой ступени Руфус, — усмехнулся Людо, опять подтаскивая к себе таз и вываливая из него тесто на стол, чтобы вымесить хорошенько. Злись не злись, а работа никуда не денется. — А Отто, как был, так и остался просто Отто, — не сумев скрыть злорадство в голосе, прибавил он. — Генрих, чтобы ему не мешать, мне пришлось бы уехать отсюда. А мне, знаешь ли, совсем не хочется начинать заново в незнакомом месте только потому, что твоему боевому магу больное самолюбие мешает признать: не он тут самая большая лягушка в пруду. Я понимаю, он парень простой, привык считать, на отца глядя, будто муж, особенно по пьяной лавочке, может и поколотить жену просто за то, что не так посмотрела. Однако вчера не магистр Ковена, а обычная слабенькая ведьмочка, дочка травницы, на его глазах макнула в лужу действительно сильного мага. Вот и связывайся с такой — тоже ведь, чуть что, получишь по рогам. Обидно, понимаю. Но я-то тут при чём? Каждый сам пи… — он тоже, как и Генрих, усмехнулся, скосив глаза на мальчишек, слишком занятых приготовлением начинок и вообще пока что не интересующихся взрослыми глупостями про брак и любовь, — писец своему счастью. Если ты прямо прикажешь мне даже близко не подходить к Веронике, я, разумеется, не могу не подчиниться. Но Отто это не поможет. Он всё, что мог, уже испортил. В общем, если тебя интересует, что я думаю обо всём этом, я скажу.

— Говори, — кивнул Генрих и откусил наконец от немного остывшей зразы. Сок из неё на горбушку потёк слегка красноватый, но Генрих в своих походах наверняка и не такое ел. Не прожаренный фарш его не испугал.

— Проси отца за её заслуги перед баронством пожаловать сире Веронике тот самый уступ у водопадов, чтобы она вернулась сюда, когда с долгами разберётся, — сказал Людо. — Вернётся она, вернётся, свой собственный лен ей очень хочется. Но перестань подыскивать ей женихов, а то она и на лен плюнет. Как ты не понимаешь? Она с пятнадцати лет привыкла, что надеяться может только на себя. А тут, когда она уже на ноги встала и ни в чьей поддержке не нуждается, вдруг нашлись добрые люди! Которые лучше неё знают, что ей делать. Не боишься, что она, уезжая отсюда, оставит самым назойливым какой-нибудь подарочек вроде вчерашнего?

— Отец Вернон снимет, — отмахнулся Генрих. — Вряд ли там будет что-то смертельное.

Людо покрутил головой, но не стал и пытаться его переубеждать. Близкое знакомство с сирой Фридой и Фелицией Каттен сослужило наследнику баронства неважную службу: магов он не боялся. А зря. Вот только говорить с Генрихом об этом не имело смысла, он всех магов судил по Ледышке и Каттен.

— Пойдём завтракать, — сказал Людо безнадёжно. Тесто он скатал в шар и завернул в полотенце: пусть полежит пока. — В столовой накрыть?

— Да ну, — поморщился Генрих. — Вон же стол у тебя, там и поедим.

— Руками, — ехидно подсказал Людо.

— Именно, — подтвердил Генрих и облизал жирные пальцы.

Оба посмеялись, Людо отряхнул руки от муки и полез в шкафчик за посудой и приборами. И всё-таки попытался ещё раз воззвать к здравому смыслу наследника баронства.

— Генрих, пожалуйста, — сказал он, — оставь Веронику в покое. Ты только хуже делаешь, пойми ты это наконец. Она останется, если захочет остаться, но вы так на неё насели, что пока у неё только одно желание — бежать отсюда без оглядки.

Праздники почти уже барона

За день до Солнцеворота приехали Людо с Гилбертом, привезли подарки. Меллеровские подарочки пришлось таскать в кладовки здоровым мужикам, потому что привёз он мешки с мукой, рисом, изюмом и черносливом. Матушка рвалась между облегчением (в праздники, что ни говори, народу кормить приходилось немало, и не ячменную же кашу ставить на праздничные столы) и оскорблённым самолюбием (нас что, не считают способными накрыть стол без помощи каких-то… бакалейщиков?). Но Гилберт в очередной раз дал повод заподозрить у себя в предках сирену, потому что через пять минут разговора с ним матушка уже смеялась и грозила ему пальцем. А Людо, кроме обычного печенья, наделал смешных зверушек из сладкого теста с глазами-изюминками. Детей угощать, пояснил он, и матушка, которую успел заболтать Меллер, благосклонно кивнула: да, раздать забавных и вкусных зайцев-белочек детям вассалов и кое-кого из особо приближённой прислуги — это будет неплохо. Ещё Людо привёз сахарные фигурки для праздничных гирлянд. Да не просто сахарные, а чуть ли не всех цветов радуги, и матушка с Амелией, дотошно их пересчитав, велели горничным к уже имеющимся украшениям добавить зверушек самой неожиданной расцветки.

А ещё Людо обмолвился о том, что завтра утром они с Гилбертом возвращаются в Вязы, прихватив с собой отца Вернона, чтобы тот не просто провёл службу, но и присмотрел за чародейками, затеявшими развлечь народ магическими фейерверками. Селена с Анорой, вертевшиеся рядом и умильно поглядывавшие на сахарных зайчиков и ёжиков, немедленно заныли, что они тоже хотят посмотреть на волшебные огни, про которые после Равноденствия столько всякого говорили, и Генрих решил съездить в Ведьмину Плотину. В конце концов, барон Волчьей Пущи покамест, хвала Девяти, отец, а не он, так что обойдутся и без него. В крайнем случае есть дядюшка Макс, если вдруг отцу здоровье не позволит хотя бы начать празднование Солнцеворота.

Можно было ехать и верхом, но дочек всё равно пришлось посадить в фуру, где так же, как для Криса с Луизой, стояли ящики, застеленные овчинами, и Генрих решил в кои-то веки прокатиться с каким-никаким комфортом. Править сел Гилберт, девчонки забрались к нему на козлы, чтобы глазеть по сторонам, а уж в том, сколько сказок тот им расскажет доро́гой, Генрих ни минуты не сомневался. Сам же он в компании Людо, отца Вернона и напросившихся с ними Отто и Брана устроился внутри фуры, ничуть не жалея о том, что не может сквозь просмолённую парусину любоваться окрестностями — а то он этими окрестностями не налюбовался за три с лишним десятка лет!

Да уж, на этот раз ведьмы не ссорились и поединков не устраивали, а устроили на пару такой праздничный фейерверк, каких Генрих и в Озёрном ни разу не видел, хотя там вроде бы то графский придворный маг, то гильдейские что-нибудь эдакое время от времени затевали. Погода выдалась морозная, тихая, а потому небо, не считая россыпей острых, колючих звёзд, было ясным и тёмным, и хороводы огней в нём смотрелись так, что даже отец Вернон восхищённо крякал. А народ попроще, к таким зрелищам непривычный, и вовсе вопил и свистел при виде молний, раздирающих зимнее небо, и стаек разноцветных светляков, кружившихся в вихре Малого бурана. Это Рената назвала пургу над головами празднующих, наколдованную сирой Вероникой, Малым бураном — то есть, подумал Генрих, есть ещё и Большой? Фрида Ледышка, пошлите ей Девятеро удачного перерождения, такого вроде бы не колдовала. За ненадобностью, надо думать: буранов в здешних местах своих хватало, обычных, не волшебных.

Из-за по-настоящему холодной погоды столы в трактирном дворе не ставили, чтобы не морозить ни выпивку, ни закуски. Желающие перекусить или просто погреться шли в трактир и сидели там, пока не надоедало или пока туда не набивалось слишком много народу. А народу в самом деле было много: и из Вязов, и из самой Ведьминой Плотины, а кое-кто в гости к здешней родне приехал, особенно молодёжь. Даже девицы из Филова флигелька мелькали, и к ним, дивное дело, местные бабы не цеплялись. Праздник, видимо, всех сделал терпимыми и снисходительными. И дриады в женский ряд «сороконожки» встали, и кое-кого из гномов Бирюковы наёмники сумели-таки на свою сторону затащить. Видно, как-то убедили, что поцелуйчики с посторонними женщинами — это просто для веселья, а не что-то неприличное.

В общем, костры пылали, карусели вертелись, кто хотел — плясал, кто не хотел — стоял в сторонке, болтая об этом и о том с приятелями или роднёй. Потому что гостей из других селений, как немного ревниво заметил Генрих, в Ведьминой Плотине собралось не больше ли, чем в Волчьей Пуще. Из той же Старицы приехал не только кузен вязовского маршала, но и его дядька, самый младший брат Эмметова отца. И глядя, как тот глаз не сводит с сиры Вероники, Генрих подумал, что навестить сир Рихард хотел вовсе не племянника.

Сира Вероника была, кстати, весела, как птичка, не то что на праздновании Высокого солнца (которое, если верить слухам, откровенно отстояла как неприятную, но неизбежную повинность). Генрих отметил это, но Гилберт, огры его залюби, испортил всё настроение, хмыкнув:

— Не обольщайтесь, сир, она вовсе не привыкла и не смирилась. Она твёрдо решила, что уедет, и просто старается скрасить себе жизнь в оставшиеся полгода, которые ей предстоит отбыть в ваших краях.

— В ваших? — неприятно удивился Генрих. «Отбыть» его тоже царапнуло, но чтобы вполне привычный уже консорт вязовской сеньоры так ясно дал понять, что и он здесь чужак…

— Я родился и вырос в Излучине Светлой, сир, — пожал плечами тот. — Я и Озёрный родным не считаю, но… приходится привыкать.

— Не бывая в Вязах по полгода, трудновато к ним привыкнуть.

— У меня здесь дети, куда ж я денусь от них, от четверых-то? — отшутился тот.

Генрих чуть не переспросил: «Четверых?», — но сообразил, что Мадлену Гилберт точно так же считает своей, как и близнецов с полуторамесячной дочкой. Повезло же сире Катрионе с консортом, что бы там ни шипели завистливые дуры. А отец ещё сомневался, разрешать ли ей вступать в откровенно неравный брак.

— Сир Рихард вам точно не поверит, — заметил Генрих, глядя, как тот пытается затащить смеющуюся магичку в хвост «сороконожки». — Про сиру Веронику, я имею в виду.

Гилберт только усмехнулся и продекламировал:

Да, женщина похожа на вино,

А где вино,

Там важно для мужчины

Знать чувство меры.

Не ищи причины

В вине, коль пьян —

Виновно не оно.

Да, в женщине, как в книге, мудрость есть.

Понять способен смысл её великий

Лишь грамотный.

И не сердись на книгу,

Коль, неуч, не сумел её прочесть. *

Сира Вероника тем временем высвободила руку из захвата таким небрежным движением, что сир Рихард только оторопело уставился на свою пустую ладонь, опытный боец и вообще мужчина на голову выше магички и вдвое шире в плечах.

— Будет надоедать, растянется на виду у целой толпы, — предрёк Меллер. — У него же нет любовника со статями Хрорри, чтобы успел поймать за шиворот, как Ренату.

— Так это правда, что сира Вероника наколдовала Ренате лёд под ноги? — уточнил Генрих. Вообще-то сира Фрида, помнится, такие штучки откалывала, лишь бровью шевельнув, но мало ли чего приврут пьяные болтуны.

— Чистая правда, я своими глазами видел, — подтвердил Гилберт, усмехаясь. — Ну, что я говорил?

Сир Рихард, правда, не упал: и не особенно был пьян, и сапоги носил с подковками. Но ледяной круг под ногами его, похоже, впечатлил, потому что сиру Веронику он оставил в покое. А то Генрих уже собирался подойти и сделать внушение. В самом деле, не стоит так давить на девицу, которую хочешь убедить остаться. А то ведь просто из глупого упрямства откажется.

Он поискал глазами Людо, однако того было не разглядеть в толпе. Странно, что он вообще был не рядом с сирой Вероникой. Замёрз и отошёл погреться? Или Филу помогает готовить грог и разогревать жаркое?

Генрих ещё повертел головой, но даже своих девчонок не нашёл: две магички начаровали кроме волшебных огней ещё и роскошную ледянку, широкую и длинную, от частокола и до самого пруда. Те дети (да и не только дети), что уже покружились на карусели или кому не хотелось ждать своей очереди, убежали к горке, выносившей радостно вопящие стайки далеко на лёд пруда. Понятно, что лёд этот с утра проверили на толщину и надёжность, и Генрих подумал, а не прокатиться ли самому? Найти дочерей, подхватить их под мышки, съехать под их счастливый визг с крутого берега, а потом ещё и пролететь по накатанному льду чуть не до середины пруда… Пусть потом расскажут матушке, как встретили оборот Колеса с отцом, а то Амелия на него обиделась, что бросает её в праздничную ночь одну. Вот прямо совсем одну — с двумя младшими детьми, со своими родителями, с племянником и дядей… Понятно, что и ей хотелось поехать, как Крис с Луизой, в Озёрный. Но в её положении всё равно в такую поездку отправляться не стоит, а вот на следующий год можно будет и съездить. Оставить детей на Луизу, а самим пожить недельку-другую в городе, отдохнуть, развеяться. Могут же они хотя бы раз в два-три года не заботиться вообще ни о чём, кроме визитов к дальней родне?

К нему, заметно хромая (тяжко ему было, видимо, так много времени проводить на ногах), подошёл отец Вернон.

— Сир Матиас зовёт нас посидеть у него, — сказал он. — Вы, я, старицкие сеньоры, вязовский маршал с помощником…

Генрих чуть подумал. Несмотря на пылавшие тут и там костры, было холодно. Особенно если стоять на месте, а не отплясывать.

— Я девчонок своих с горки прокачу разок-другой, — ответил он, — а потом поручу их заботам сиры Аларики и приду.

* Опять же Омар Хайям

Кататься с дочками пришлось раз пять или шесть, потому что обе вцепились в него голодными клещами. Редко, что и говорить, у него получалось с ними не то что поиграть — просто спросить, как успехи в правописании. Потом Аларика, продрогшая, несмотря на танцы и горячее вино, увела их в вязовскую крепость (своего сына она оставила сире Катрионе, которой Бран не советовал пока что ни плясать, ни тем более стоять и мёрзнуть). А Генрих направился в имение сира Бирюка.

В просторной гостиной, ярко освещённой зачарованными колбами и Ведьмиными огнями, было шумно и жарко, даже душновато: народу там собралось порядком, разгорячённого, оживлённого, раскрасневшегося после мороза и выпитого на этом морозе. Людо тоже там был вместе с тестем. Он стоял с ополовиненным бокалом в руке в… учёной, так сказать, компании: сира Вероника, Рената, Отто, Бран, Каспар Серпент и отец Вернон. Наверное, сначала гости пили и болтали все вместе, но потом, как обычно и бывает, разделились на группки, потому что не так-то легко найти общую тему для приграничного маршала и мастера алхимии.

Генрих чуть помедлил, решая, к кому присоединиться. Повидаться с Людо хотелось, конечно, но очень уж компания у него подобралась… Генриху с ними, в сущности, говорить тоже было не о чем. Нет, пообщаться с кем-нибудь из магов бывало интересно и полезно, потому что снисходя до простых смертных, господа чародеи обычно выражались попроще. Но когда господ чародеев в одном месте собиралось больше одного, они переходили в разговоре на свой птичий язык — Генрих иной раз, слушая споры Брана с Отто, половины слов не понимал. А тут четыре мага, алхимик и жрец. Это надо было, как Людо, с детства дружбу водить с девчонкой из учёного семейства, чтобы на равных разговаривать с такими собеседниками.

Так что он подошёл к простым воякам, к компании, в которой перемешались наёмники и его вассалы. И в которую почему-то затесался Гилберт Меллер. Он вместо хозяина, слишком увлечённого рассказом сира Эммета, указал Генриху на стол, где в беспорядке стояли бутылки ещё не откупоренные и уже почти пустые, недопитые бокалы, закуски, стопка свежих тарелок и миски с огрызками и костями… Генрих взял чистый вроде бы бокал, налил в него знакомого бальзама и цапнул с полупустого уже блюда кусок сыра. Того самого кошкинского, местному не чета. Но узнать, о чём рассказывает, размахивая надкусанным яблоком, вязовский маршал, не успел.

— Сир Генрих, — сир Рихард, Эмметов дядя, слишком серьёзный для такой ночи и такой компании, тоже плеснул себе серпентовского бальзама и не то попросил, не то потребовал, хотя держался с должной почтительностью: — помогите мне убедить сиру Веронику, что я не шучу и не настолько пьян, чтобы забыть, кто она и кто я.

— Это бесполезно, — Генрих, допив бальзам и поставив бокал, махнул рукой. — Бросьте, сир Рихард. Она уже дни считает до окончания контракта.

— Это она вам так сказала?

— Нет, Гилберт.

— А ему-то откуда знать?

— Так он же ей новый контракт предлагал, на три года с погашением её долга Дому Ильфердина. А она отказалась. Хочет выплатить всё сама, пусть и за вдвое более долгий срок.

Сир Рихард только осуждающе покачал головой, кудрявой, как у всех старицких сеньоров. Он, кстати, до сих пор был красив, хотя жизнь на границе с дикими землями и его хорошо потрепала. И по возрасту он скорее в кузены племяннику годился, ровесник Генриха, а не его отца или даже дядюшки Ламберта.

— Бестолочь! — сказал он с тяжким вздохом. — Написать её отцу, что ли?

— Зачем? — удивился Генрих. — Его глава семьи ещё десяток лет назад кинул Веронике кошелёк отступных с условием, что ноги её больше не будет в Засолье. Хочешь — учись; хочешь — в Храм иди жрицей, а не послушницей; хочешь — мужа ищи, приданое есть. Выкинул пятнадцатилетнюю девчонку из замка и забыл о ней. Вы всерьёз хотите иметь какие-то дела с подобными людьми?

Сир Рихард заметно смутился.

— Я не знал, — сказал он, оправдываясь. — С такой роднёй связываться в самом деле…

Он оглянулся на сиру Веронику, оживлённо болтавшую с Серпентом. Генрих тоже посмотрел на неё. Что уж за дела были у стихийной магички с алхимиком — отродья Бездны знают. Опять какие-нибудь лампы из бутылей со светящейся жидкостью сочиняют? Потом перевёл взгляд на самого младшего брата старицкого владетеля и подумал вдруг с неожиданной ясностью, что более неподходящих друг другу людей и представить сложно. Ну, о чём женщине, три с лишних года учившейся сверх своих способностей и возможностей, говорить с приграничным сеньором, дальше ярмарочного городишки не бывавшим? О погоде, видах на урожай и свадьбе очередной кузины? Это ему с нею будет интересно — хотя бы о тех же Пыльных равнинах послушать. И заскучать, расслабившись, она ему не даст, как не даёт расслабляться даже опытному наезднику норовистая лошадь. А что сир Рихард даст ей?

Впрочем… мужчину, готового заключить брак, а не просто завести шашни с ведьмой, тоже не вдруг найдёшь, поразмыслив, решил Генрих. Сир Рихард, двенадцатое колено владетелей Старицы, человек, может, не слишком умный и вообще не образованный, зато надёжный и честный — сира Вероника и правда надеется найти кого-то получше? А если у её детей не будет магического дара, она собирается в одиночку растить ублюдков и даже не магов при этом? Эх, если б матушка или хоть Амелия с Луизой поменьше смотрели в рот матери Саманте, а побольше пользовались своими головами! Наверняка же лучше бы, чем он, придумали, как и чем удержать упрямую дурёху. Про детей хотя бы объяснили по-своему, по-женски.

Людо меж тем перехватил его взгляд и нахмурился. Понятно, или сам заметил, как сир Рихард пытался обхаживать его любовницу, или добрые люди наябедничали. Вот тоже… головная боль: фаворит — соломенный вдовец. Подравшийся за свою женщину не с кем-нибудь, а с боевым магом. Дать в морду сиру Рихарду он конечно не посмеет, но есть ведь и другие способы отвадить соперника. Генриху вовсе не требовались откровения Лоренцо Стреги, чтобы понять: Людо Росс умеет добиваться своего без всякой крови сирен в жилах. Достаточно вспомнить, кто был его отец — и кто стал тестем. И кто время от времени спит в его постели, пусть даже и не запуская руки ему в подштанники.

Генрих мотнул головой: а, ладно! Стоит ли забивать этим голову в ночь Солнцеворота? Он налил себе ещё серпентовского бальзама и подошёл поближе к Эммету — послушать, над чем так хохочут наёмники. Будет ещё время для забот и тревог.

А пока — праздники.

Праздники сеньоры Вязов

Гномам, видно, совестно стало, что на все праздники они заявляются с пустыми руками — это дриады и дичь приносили, и могли сады-огороды благословить после танцев и угощения, но гномы-то благословлять не умеют. Или они просто для себя старались, чтобы самим удобнее было, только на трактирном дворе бородачи установили семь высоченных железных столбов, шесть по краям и один в центре. Ну… наверное, железных, просто покрашенных в серебристый цвет — не серебряные же они были в самом деле. Вместо тележных колёс, которые надевались сверху на обычные деревянные столбы, на железных, как на осях, гномы закрепили колёса металлические, и Девятеро знают, чем всё это смазывалось, но только раскрутить, держась за свисающую цепь, такое колесо, хоть и железное, можно было в одиночку. Правда-правда, Катриона сама попробовала (и они с Аларикой, хихикая, как девчонки, даже покружились немножко вдвоём, ухватившись за удобные перекладинки на цепях).

Правда, влезть на такой столб за платками-поясами не смог бы и кот, но к Солнцевороту можно было и обычный навощённый поставить, зато каруселей гномы сделали аж четыре штуки, и на каждой, по их словам, могли враз кататься не по четверо, а по восемь человек. Взрослых, не детей. Пока что гномы подобрали свисающие хвосты цепей, закрепили их на столбах и заперли места крепления на замок. Трактирщик Пара Монет ключи забрал себе, и морда у него была такая довольная, что явно собирался он после праздников брать денежки с желающих покружиться на каруселях. (Да, гномы заверили, что ничего разбирать не будут — зачем? Чтобы потом, к следующему празднику, собирать обратно?)

Но карусели были не главным, конечно. Столбы эти гномы поверху соединили железными же… дугами, что ли, собрав из них что-то вроде рамы под остекление как в теплице. Ячейки в этой здоровенной выпуклой раме они закрыли где-то цветным стеклом, где-то кусками чьей-то мокро блестевшей кожи, так что половина двора оказалась накрыта чем-то вроде шляпки огромного гриба, защищающей от дождя и снега. Напротив ворот у самого частокола гномы устроили небольшое, в три ступеньки, возвышение, а на нём установили стол не стол — полированную каменную плиту на гнутых бронзовых ножках. Так что теперь статуэтки богов предполагалось ставить на этот занятный стол, а не вытаскивать всякий раз во двор один из обеденных или наскоро сколачивать временный алтарь. Катриона, правда, подумала, что летом в хорошую погоду половина посетителей Пары Монет, ничуть не боясь гнева Девяти, переберётся туда со своими кружками-мисками из трактира — в тенёк и на свежий воздух.

Денег за всю эту красоту гномы не взяли, но пока они работали, кормить их пришлось Гилберту и сиру Матиасу, а весной и самим как-то бы прокормиться, без таких помощников. Ладно, одёрнула себя Катриона, с голоду никто ни в Вязах, ни в Ведьминой Плотине не умирал, а сооружение вышло внушительное, по-гномьи основательное, наверняка надёжное и долговечное… а уж в какой восторг пришли детишки, и не только они!

Народу на Равноденствие собралось поменьше, чем на Солнцеворот, понятно: поди доберись по весенней распутице до Ведьминой Плотины хотя бы из Старицы. И никто из жриц так и не приехал. Говорили, будто матушка Саманта совсем плоха, уже еле встаёт с постели, но обещает проклясть того или ту, кто притащит к ней безбожную колдунью, нагло называющую себя целительницей. Кажется, подумала Катриона, с головой у старушки совсем того… печально, как говорит сира Вероника. Матушка-ключница по сёлам с проповедями отродясь не ездила, а остальные, если верить сплетням послушниц, пребывали в растерянности, не зная, кого слушаться: старшая жрица болеет, а ключница вдруг обнаружила, что преемницей матери Саманты станет вовсе не она, а заносчивая городская сучка, которая в Волчьей Пуще без году неделя, а гляди-ка, куда уже замахнулась…

— Сир Матиас, может быть, вы проповедь прочтёте, — спросила Катриона. Она это и прошлой весной спрашивала, и позапрошлой, но Бирюк привычно отозвался:

— Не-не, я двух слов связать перед такой толпой не сумею, а вы уже привыкли. Говорите вы.

Катриона поймала себя на том, что пожимает плечами, словно дорогой консорт, и поднялась к застеленному вышитым покрывалом временному алтарю. Клементина с Аларикой и Мадленой наделали из лоскутков столько цветов для зазеленевших тополевых веточек, что в глазах рябило от лепестков всех цветов радуги. Веточки эти в конце праздника разберут и унесут по домам все желающие (вернее, конечно, те, кто успеет схватить хоть одну), так что следующей весной на маленьких домашних алтарях появятся новые тряпичные цветочки. Шёлковые, атласные, бархатные, с гроздьями бисера на тонкой, чуть толще волоса серебряной проволоке… Сказал бы кто Катрионе лет пять назад, что она станет самой богатой владетельницей в Волчьей Пуще… правда, настолько же сумасбродной, насколько богатой. Как Азу… Азул… ох, Канн помилуй, как семейство мастера Дромара, о котором, оказывается, Под Горой судачили не меньше, чем о Катрионе и её семье в баронстве. Её это временами злило, временами забавляло. В последнее время забавляло куда чаще. Она даже позволила Аларике покрасить волосы в духе Рамона, разве что не в ало-золотой, а в рыжий цвет, огненный на концах, но понемногу светлеющий к корням. В сложной высокой причёске, которую всё тот же Рамон накрутил на голове Аларики, все эти пряди разных оттенков перемешались… и почему молчал Эммет, озадаченно поглядывающий на супругу, только Девятеро знают. Может быть, такая жена — яркая, похорошевшая и неожиданно переставшая с ним цапаться — нравилась ему больше?

Народ всё подходил и подходил, солнечные лучи цветными пятнами ложились на головы и плечи. Катриона на своём возвышении терпеливо ждала, когда все займут места под новым навесом и успокоятся, перестав пялиться на разноцветные окошки в нём, а сама разглядывала то стоящих рядом с сиром Матиасом его будущую невестку с родителями, то свою… семью, пожалуй. Не только консорта и детей, но и помощницу, маршала, их сына, свою племянницу с гувернанткой. Даже чародейку, которую Гилберт как-то уломал-таки подписать контракт ещё на три года. И кажется, задумал, кого-то из своей бесчисленной родни сосватать ей в консорты. А если Гилберт что-то задумал…

Все наконец затихли, Катриона откашлялась и привычно, уверенно проговорила:

— Вот и ещё одна зима закончилась, и милостью Девяти большинство из нас пережило её без потерь. — Она подумала, что на самом деле более или менее благополучно Вязы и их соседи перезимовали благодаря её браку и всему, что случилось после него — но не говорить же такое вслух. — Давайте порадуемся весне и помолимся о том, чтобы она принесла нам только хорошее. — Катриона, задумавшись, помолчала немного. На ум почему-то сами собой пришли стихи из прочитанных сирой Вероникой:

Вот снова день исчез, как ветра легкий стон,

Из нашей жизни, друг, навеки выпал он.

Но я, покуда жив, тревожиться не стану

О дне, что отошёл, и дне, что не рождён.

И пусть думают и болтают что угодно, пусть шушукаются про то, что вязовская сеньора того… совсем уж непонятно чего набралась от своего бакалейщика и его колдунов, Катриона всё равно их прочла.

Умные поймут, а на дураков оглядываться — много чести.

Небольшая прогулка по новой крепости

Внутри новой вязовской крепости Генрих побывал всего разок, когда она смотрелась ещё натуральными норами в скале и по норам этим сновали гномы, недовольно поглядывая на тупых верзил, слоняющихся без дела и лезущих под руку. Там было полутемно, очень пыльно, разило горным маслом и чем-то едким до слёз из глаз и першенья в горле, так что больше Генрих туда не совался. Тем сильнее хотелось узнать, многое ли изменилось за это время.

Ну… В доме Меллеров в Озёрном он не бывал, но у тётушки Елены гостить ему случалось, так что подспудно чего-то в подобном роде он и ждал. Особенно после егерской казармы с её отопительными водяными трубами, роскошными, совсем не казарменными, окнами и гномьими висячими лампами над лестницами и в коридорах. К главному входу новой крепости вела широкая пологая лестница, к остальным — не менее широкие и пологие дорожки. Генрих вслед за Гилбертом поднялся по лестнице и попал в «переднюю», как вязовский консорт скромно обозвал помещение, способное поспорить размерами с главным залом старой крепости. Через эту переднюю они прошли в собственно главный зал, и Генрих, не сдержавшись, присвистнул.

— Небольшой и скромный графский замок, — иронически заметил он, озираясь по сторонам. Прямо напротив входа готовился принять несколько цельных брёвен (ладно-ладно, просто целую гору дров) ещё холодный и чистый камин; справа и слева от него расходились, поднимаясь, полукруглые лестницы. По оба конца зала виднелись арочные проёмы без дверей, ведущие в какие-то боковые помещения. Но вообще, если честно, поводов для сарказма «небольшой и скромный замок» не давал, всё выглядело… не скромно, конечно, а очень сдержанно: гладкий светлый камень, строгие линии, никаких украшений, кроме светильников, висевших высоко на стенах и колоннах… Магических, правда, светильников. Из матового стекла в бронзовой кружевной оправе. — Мне остаётся, — прибавил Генрих, — только люто позавидовать и затаить злобу.

— А таить-то зачем? — усмехнулся Гилберт. — Начинайте прямо сейчас притеснять меня и выживать отсюда…

— Чтобы потерять свою долю с вашего дохода? — усмехнулся Генрих.

— Ну, когда это завистники руководствовались логикой?

— Как и ревнивцы, — согласился Генрих. Слева, за арочным проёмом, на гладком каменном полу лежали яркие солнечные блики, и он спросил: — А что там?

— С обеих сторон, — Гилберт указал на такой же арочный проём справа, но с той стороны солнце давно ушло, и он меньше бросался в глаза, — лестницы вниз, а напротив них две… кладовые, скажем. В одной будут храниться резные столы и скамьи для праздников и прочих торжественных случаев, в другой — парадная посуда и столовое бельё. В западной, правда, пока устроено рабочее помещение для сиры Вероники. Восточная — проходная, через неё можно попасть на кухню.

Генрих опять посмотрел на магические шары и кивнул. Сам будущий главный зал окон не имел, и свечи с факелами живо разрисовали бы светлые стены копотью. Но стараниями магички и сам зал, и лестницы, ведущие наверх, освещались днём и ночью без гари, треска и ароматов горного масла. И без опасности пожара… Интересно, сколько бородатый пройдоха заработал на светильниках, придуманных и рассчитанных сирой Вероникой? Генрих и сам бы не отказался от парочки — в библиотеке, скажем, повесить. Намекнуть Меллерам, что к Солнцевороту следует преподнести барону не мешок чернослива, а красивый и безопасный светильник для библиотеки? Отто же без особых усилий сможет его подпитывать своей магией, разве нет?

— Она здесь сейчас? — спросил он. — Сира Вероника?

— Должна быть, — вздохнул Меллер. — Я эту бестолочь уговорил-таки заключить контракт на три года, а она, похоже, решила угробиться за одно лето, простите мой Quenya. По её словам, единственный действенный способ расширить магический резерв — это время от времени подходить к самому краю, уже на грани истощения. Потом отдыхать, восстанавливаться, колдовать в прежнем объёме — и снова подходить опасно близко к краю.

— Как, в общем, в любых тренировках, — заметил Генрих. — Если будешь беречь себя, мало чего добьёшься. Главное — в самом деле только подойти к своему пределу, а то надорвёшься.

— Ну да, — саркастически отозвался Гилберт. — Кто бы вот только следил за тем, чтобы сира Вероника не сунулась за этот край? Она же упряма настолько, что Золотинка завистливо вздыхает в своём стойле… Кстати, сир Генрих, дядя написал заводчику по поводу мула для ваших девочек. Пока у того ничего подходящего нет, но через год подрастут и будут хорошо выезжены две спокойные и послушные кобылки. Подождёте? Или поискать других уже сейчас?

— Подожду, — без раздумий сказал Генрих. — Заводчик, как я понимаю, человек честный и ответственный, раз не пытается сбыть первых попавшихся мулов, а хочет подобрать подходящих для детей.

Гилберт негромко хмыкнул, из чего Генрих заключил, что речь идёт не так о честности и ответственности заводчика, как о его нежелании терять в случае чего выгодного покупателя. Он хотел было спросить об этом Меллера, но его отвлёк чей-то разговор, невнятно доносившийся вроде бы из-за того самого проёма. В пустом зале стояла тишина, однако стены, облицованные гладким камнем, отражали звуки, дробя их и множа, мешая разобрать, о чём идёт речь. Генрих двинулся на голоса и прошёл в арочный проём, щурясь от ударившего в глаза солнца. Помещение оказалось довольно коротким… коридором, пожалуй. Правый его конец превращался в очередную широкую пологую лестницу, уходившую по спирали вниз, а слева открытая настежь дверь вела, видимо, в ту самую кладовку для парадных тарелок и салфеток. Разговаривали действительно там, и понять, о чём говорят мужчина и женщина, было уже вполне возможно.

— …Набью руку так, чтобы хоть с похмелья, хоть спросонья зачаровать два-три стеклянных шара, — говорила женщина, в которой Генрих по голосу без труда опознал сиру Веронику, — и закажу гномам постройку курятника. Каменного, тёплого, надёжного, с решётками в продухах и стоках, чтобы ни лисы, ни хорьки не пролезли. И увешаю этот курятник светильниками так, чтобы сиял, как графская бальная зала на Солнцеворот. И будут у меня куры в тепле-светле нестись круглый год. Вот уж я разбогатею, торгуя яйцами! — закончила она смеясь.

— Да зачем вам-то с курами связываться? — возразил меж тем мужчина, в котором Генрих опять же легко узнал сира Рихарда. Кажется, тот, даже выслушав вежливый, но твёрдый отказ, всё равно не терял надежды заполучить в своё владение умелую магичку. — Лучше вы мне этих светляков наделайте побольше, и будут вам свежие яйца каждое утро. Без головной боли, чем кур кормить и как их от лис и хорьков уберечь. А болезни птичьи? А зерно к вам на вашу верхотуру возить? Надо оно вам?

— Да нет, конечно, — сказал она, перестав смеяться. — Это так… Желание хоть когда-нибудь поесть чего захочу и когда захочу…

— Погодите, — вмешался ещё один собеседник, произнося слова с характерным жёстким гномьим выговором, — это в самом деле так? Если кур держать в светлом и тёплом помещении, они действительно будут нестись круглый год? Если так, сир Рихард, считайте, что у вас уже есть оптовый покупатель.

— Да у меня пока что и курятника-то нет, — возразил тот.

Гном ответить не успел, потому что именно в этот момент Генрих с Гилбертом и вошли в будущий склад, ярко, как и коридор, освещённый солнцем и пока что почти пустой. Шкаф там стоял только один, слишком маленький для хранения целых стопок посуды, а кроме него имелись всего лишь два стула и два стола. Генрих мазнул рассеянным взглядом по бюро — и надолго застрял на… чародейском, что ли, столике: его круглую столешницу изготовили из тёмно-серого камня, отполированного до зеркальной гладкости и расчерченного серебристыми линиями какой-то схемы. На пересечениях линий так же серебром блестели непонятные значки, и горело в небольших чашах… нет, не масло — оно бы коптило и чадило, наполняя воздух ароматами кухни. Что-то вроде гномьего перегона, очевидно, если судить по синеватому и почти бездымному пламени.

Завидев наследника баронства, сир Рихард и Дромар дружно поклонились, а сира Вероника сделала книксен — короткий и довольно неловкий, потому что в руках она держала очередной шар и как раз собиралась установить его в центре своей схемы. Причём так, чтобы не обжечь при этом руки открытым пламенем в чашах (рукава у неё, словно у крестьянки, были засучены по локоть).

— Это уже третий? — подозрительно спросил Гилберт, едва дождавшись, чтобы Генрих ответил на приветствия.

— Третий, — признала магичка. — Но раз мы едем завтра, сегодня я могу выложиться хоть до мигрени.

— И с мигренью отправляться в дорогу?

Она только головой мотнула, положила шар, придержала его ладонью, чтобы не пытался укатиться, и протянула руки над ним.

— Всё, — заявила сира Вероника, — меня здесь нет.

Наверное, она хотела сказать, чтобы её не отвлекали, но что разговоры мужчин меж собой ей не помешают, однако никто ни слова не произнёс, пока она не закончила читать заклинание. И что оно далось ей откровенно через силу, видел даже Генрих. Всё-таки его отцу служила не только Фрида Ледышка, но и её ученик, которому тоже иной раз приходилось магические силы выцеживать чуть ли не из костного мозга. Да и на какое умертвие бывает временами похожа тётушка Фелиция, Генрих тоже видел не раз и не два.

— Куда вы едете? — спросил он, пока Гилберт, безнадёжно вздыхая, лазал в шкаф за чайником и заваркой.

— В Озёрный, — ответил Меллер, наливая в чайник воду из здоровенного кувшина.

— Контракт надо не просто подписать, — пояснила сира Вероника и, не дожидаясь чая, полезла в неизменную расписную жестянку за печеньем. — Его надо заверить у главы отделения нашей гильдии. И выплатить хотя бы первый взнос в счёт гильдейской пятой части.

Генрих нахмурился. Мысль, что отцовский, а вернее, уже его, в сущности, вассал связан обязательствами ещё и с Гильдией наёмников, ему не нравилась. Понятно, что у него на службе сира Вероника в жизни с долгами не рассчитается, и всё равно…

— А я вам предлагал заплатить и вашу пятую часть тоже, — то ли упрекнул её, то ли просто напомнил Гилберт. Он поднёс к фитилю горелки серебряную шпильку, что ли, с бледно-красным камушком на конце и буркнул: — Игнис. — Огонёк послушно загорелся, а Генрих вспомнил, что дяде Ламберту его супруга дарила что-то в этом роде. Хм, полезная штука. Интересно, эти огнива колдовские только Меллерам и Феррам по карману? Ему бы тоже не помешало такое. Можно даже не серебряное и с камушком попроще.

— А это ещё полгода работы на вас, — возразила Меллеру сира Вероника.

— И что? Жить вам всё равно негде.

— Моё предложение по-прежнему в силе, — влез гном.

— Ещё один ошейник сроком на пять-шесть лет, — проворчала магичка. Она вытряхнула печенье в серебряную миску, наверное, из будущего набора праздничной посуды и сказала: — Угощайтесь, господа. Единственная вещь, в которой мне нравится корица.

Генрих посмотрел на брусочки теста, густо этой самой корицей обсыпанного, и спросил, нет ли чего-нибудь по… нормальной, в общем, еды, не печенья. Сыра хотя бы или там грудинки копчёной? Стихийные маги вроде бы должны мясо есть? Отто, наколдовавшись до обморока, обычно налегал не на сладости, а на печёнку, да и сира Фрида от куска-другого окорока или ветчины не отказывалась при всей своей любви к сладкому. Гилберт кивнул и открыл неприметный железный ящик в углу, в каких обычно держат деньги и важные бумаги. У Меллера там однако стояли бутылки и лежала закуска. И судя по запотевшему стеклу бутылки, которую он поставил на письменный стол, ящик был зачарован так же, как замковые и россовские кладовые. Нашлись уже в обычном, простом шкафу и бокалы, и тарелки, и нож, чтобы нарезать сыр, так что Гилберт привычным движением откупорил бутылку и разлил вино.

— А вы тут, я смотрю, от супруги прячетесь? Надо бы тоже что-нибудь такое устроить в библиотеке, — усмехнулся Генрих, взяв бокал упоительно-холодного вина: в комнате было душновато из-за солнца, заливавшего её сквозь здоровенное окно, и слабенькое, кисленькое винцо оказалось очень кстати. Дромар и сир Рихард охотно поддержали Генриха, только сира Вероника помотала головой и взялась заваривать чай, да Гилберт для себя тоже достал чашку, а не бокал.

— Сир Генрих, — спросил меж тем Дромар, деликатно цепляя кончиком ножа кусочек сыра с тарелки (тоже серебряной и тоже, видимо, из парадного набора), — а у людей сюзерен имеет право приказать вассалу построить башню, хотя бы сторожевую? Иначе как тот собирается охранять свои владения — без крепости и даже без башенки сторожевой?

Генрих озадаченно посмотрел на него, соображая, имеет ли он в самом деле такое право. Приказать сире Веронике, чтобы пошла с ним на орков — это мог, ещё как. Но построиться? Тут никому не надо было отдавать таких приказов. Вон сир Рихард сразу затеял ставить стену в горловине своего ущелья, хоть и влез при этом в такие долги, что ещё его детям наверняка придётся остатки выплачивать.

— Никак не собираюсь, — буркнула, пока он раздумывал, сира Вероника. — Сторожевую ставит господин Меллер, ему гораздо нужнее.

— На вашей земле? — удивился Генрих.

Вероника отмахнулась с таким видом, словно не сильно-то ей и нужен был этот лен. Генрих даже обиделся, но в разговор влез Меллер.

— Вы, мастер Дромар, — усмехнулся он, — не прямого приказа сюзерена просите, а просто подготовьте для бесценной сиры Вероники смету и график погашения долгов. И заодно сумму налогов, процентов на них, не выплаченных вовремя, а также штрафы за неиспользованные земли и проценты уже на них…

— Хватит-хватит, — Генрих даже головой помотал: вся эта заумная цифирь, когда долги непонятным образом росли, словно снежный ком, ужасала его до столбняка и полной неспособности соображать. И как это люди, женщины особенно, могут во всём таком разбираться? Когда Ланс приносил ему ежемесячный отчёт для ознакомления и подписания, у Генриха, честно сказать, голова просто отказывалась работать. Он тупо смотрел на стройные столбцы букв и цифр, безнадёжно вздыхал, подписывал, а про себя надеялся только на то, что вот приедет к Белой Дороге ещё одна просто-таки бесценная госпожа и уж её-то помощник управляющего вряд ли сумеет хоть на медяк обсчитать.

В общем, они поболтали о разных не очень важных и срочных делах под вино или чай, потом сира Вероника прибрала рабочее место, а Дромар увёл куда-то сира Рихарда. Гилберт же спросил, не желает ли сир Генрих взглянуть на второй этаж. Генриха, честно сказать, слегка развезло от обманчиво лёгонькой кислятины, и куда-то идти, тем более наверх, ему было лень, но он всё же кивнул: зря, что ли, он сюда пришёл? Захотел осмотреть будущую крепость, так и надо осматривать.

Яркий свет полился на лестницу сплошным потоком ещё до того, как она обогнула широкую колонну. А дальше пришлось подниматься, закрываясь рукой от солнца, затопившего будущие владения сиры Аларики: стекло, стекло, стекло прямо, направо, налево и сверху, в хитром переплетении узорчатых металлических рам, а между двумя стенами сплошного стекла — ряды пустых покамест ящиков. Духоты, против ожидания не было. Наоборот, по коридору тянуло ощутимым таким сквозняком.

— Вас сира Катриона не обвиняла в том, что вы не выполнили условия контракта? — спросил Генрих, щурясь от солнца, пляшущего по всем этим стеклянным стенам. — Ваша семья обязалась построить крепость, а не… вот это всё.

— А что вы считаете крепостью? — возразил Меллер. — Мрачное, тесное, всегда тёмное и холодное строение с бойницами вместо окон? А зачем? Жилая часть вполне может быть и удобной, и даже красивой; при этом стены вы видели, башни и ворота — тоже. Разбойникам ни стены, ни ворота не по зубам, дриады не захватывают человеческие крепости даже там, где они с людьми на ножах, а если орки каким-то чудом сюда доберутся… — Гилберт, как обычно, пожал плечами. — Загнать всех своих людей и соседей заодно за стену, закрыть ворота и ждать, пока оркам не надоест стучать головами об каменную кладку и стальные листы. Места хватит на всех, вода есть, припасов хватит надолго, а дриадам и гномам очень не понравятся перебои в поставках. Да в конце концов, всегда можно откупиться. Той же мукой, или что там орки хватают в первую очередь при налётах?

— Зерно, муку, горох, сыр, — припомнил Генрих. Давненько всё же оркам не удавалось пограбить западный берег Гремучей, детали начинали забываться понемногу. — Хлеб уже выпеченный гребли в любом виде, хоть сухари, хоть корки горелые. Скотину, кстати, не трогали. То ли мяса своего хватало, то ли брали еду, которую в горах не вырастишь: спины-то даже у орков не железные, больше мешка в один приём не унести. А может, заботились о том, чтобы люди выжили после налёта и не ушли из этих краёв, иначе грабить станет некого.

Он заново окинул взглядом уже готовую теплицу и представил себе заросли огурцов и душистых трав в пустующих пока рядах ящиков.

— Целый зимний сад, — заметил он. — Не удивлюсь, если сира Аларика не только укроп и майоран посадит, но и лимонные деревья какие-нибудь.

— Для лимонов зимой там будет холодно, но томаты, баклажаны и прочих южных неженок уже будущим летом можно попробовать вырастить, — согласился Гилберт.

Томаты Генрих пробовал в гостях у всё той же тётушки Елены, про баклажаны только слышал, но тоже бы не отказался узнать, на что они похожи. И вообще… не один же овёс с капустой есть.

Меж тем за разговором они шагали себе да шагали неторопливо, а теплица как-то незаметно перешла в будущую столовую. Видимо, предполагалось, что сидящие за столом смогут во время еды любоваться свежей зеленью за стеклянной перегородкой. Стол, кстати, уже стоял. Длинный, почти как в замке. Вернее, не сплошной длинный стол, а составленный из обычных, примерно в сажень длиной. Только не деревянных, а таких же, как в «штабе» — из полированных каменных плит, уложенных встык на металлические рамы. Только камень на них пошёл понаряднее, голубовато-серый с яркими цветными крупинками, и всё равно к такому столу так и хотелось поставить те самые хитрые гномьи табуреты, которые можно подкрутить по своему росту.

— Вот, — сказал Гилберт, объясняя очевидное, — столовая. В том конце, — он указал на очередной проём без дверей, — подъёмник, чтобы еду доставлять сюда, а грязную посуду отправлять на кухню, не бегая с нею по лестнице.

— А с той стороны теплицы?

— Гостиная для дам, чтобы рукодельничали в хорошо освещённой комнате с видом на огурцы и петрушку. Ещё на этом этаже будут кабинеты моей супруги и мой, библиотека, рядом с нею классная комната, дальше вторая гостиная, чтобы мужчины могли поболтать в своей компании, не особенно выбирая выражения… А наверху будут спальни, гостевые, детская, две умывальные — но там ещё работы не закончены. Дромар говорит, что жилую часть мог бы сдать уже этой осенью, но котельную, прачечную, жильё для прислуги до зимы вряд ли успеет доделать.

— А без всего этого переезжать смысла нет, — кивнул Генрих.

Он подумал, не пойти ли взглянуть на будущие гостиные и классные (Меллер, похоже, не гувернантку уже собирался нанять, а настоящих учителей?), но поленился. На что там пока смотреть? На голые стены и огромные окна? Вот переедет сира Катриона в новую крепость, будет праздновать новоселье — тогда и осмотреть всё, что можно и нельзя. Генрих представил себе толпу любопытных соседей и родственников, которые ринутся совать носы во все щели, и только хмыкнул. Как-то нелюдимая сира Катриона переживёт этакое нашествие? На имянаречении что сира Вениамина-младшего, что её детей улыбка вязовской сеньоры выглядела откровенно вымученной и больше походила на оскал. И это ещё на имянаречениях неприлично было задерживаться в гостях. С новоселья гостей через три-четыре часа не выставишь, придётся весь день терпеть их в своём доме.

— Впору сире Катрионе позавидовать, — сказал Генрих. — Может, мне своего сына тоже женить на девице из Меллеров или Веберов? С условием, что её отец построит новый замок в Волчьей Пуще?

О братской любви

Матушка ожидаемо всплакнула, обнимая непутёвого сыночка. Отец похмурился и даже тростью погрозил, но Алан только лукаво улыбнулся и нагнулся так, чтобы удобнее было треснуть его хоть поперёк спины, хоть пониже, и бить его никто, понятно, не стал. А нет, дядя Макс всё же дал ему разок по шее, но понятно, что даже не вполсилы, а так, душу отвести.

Генрих стоял чуть в сторонке, пока родители, дяди и Лиза трясли и вертели Алана. Амелия с Луизой тоже прибежали посмотреть на блудного деверя, а уж про детей нечего и говорить. Дочерей (сыновья и племянник были пока слишком малы, чтобы интересоваться новым дядюшкой), впрочем, больше занимала здоровенная жестяная банка, которую вручил им Алан и которую бабушка и мать, увлечённые расспросами, не сообразили вовремя отобрать. Крышка у новенькой жестянки была слишком тугая, но Селена наконец отогнала путающихся под ногами-руками помощниц и, раскрасневшись от натуги, пыхтя и временами шипя от боли в ободранных пальцах, понемногу стаскивала крышку с банки. Генриху очень хотелось отобрать жестянку и открыть её самому, но любопытно было, попросит дочь помощи, сдавшись, или всё же попытается справиться самостоятельно. Кажется, сдаваться Селена не собиралась, и это радовало и тревожило разом: какой-то будет семейная жизнь у девицы с таким характером?

А отец наконец призвал семейство к порядку и спросил Алана, каким ветром его занесло. Генриху так и послышался им самим не заданный вслух вопрос: «Ты как? Набегался или просто повидаться?»

— Да я соскучился, конечно, — сказал Алан, — но наверное не рискнул бы дома показаться, если бы не Дина.

— А что с Диной? — тут же вскинулась матушка, пока отец ворчал под нос про «не рискнул бы»: вообще-то, братца, как бы там ни возмущался жрец-наставник, никто и не подумал отлучать от семьи или хотя бы просто выгонять, не лишая при этом родового имени — не он первый, не он последний, кто решил попытать счастья в Гильдии наёмников. — Это из-за наследства сиры Эрнестины?

— Ну да, — кивнул Алан. — Графиня нынешняя попыталась оспорить завещание графини вдовствующей, но та, к её безмерному огорчению, приложила к завещанию заверенные нотариусом результаты обследования у трёх разных целителей, жреца Сармендеса и экзорциста ордена Пути. А из них ясно следует, что сира Эрнестина в момент составления завещания находилась в здравом уме и твёрдой памяти и не подвергалась воздействию ни зелий, ни магии. Её сиятельство однако пытается выцарапать у Дины хотя бы шкатулку с украшениями в обмен на отказ от претензий в отношении прочего наследства.

— А что там ещё наследовать? — не понял дядя Макс. — Деньги? Так старая графиня вроде бы широко жила, половину содержания в сундучок точно не откладывала. Вряд ли после неё много осталось.

— Рыбные Пруды, — пояснил Алан. — Её приданое. Она оставила их Андреасу…

— А ему всего восемь, — пробормотал Генрих. — За девять лет его отец либо проиграет владение, либо эти пруды отберут за долги.

Брат кивнул:

— Графиня поэтому и требовала уступить садки с форелью и карповые пруды ей: дескать, всё равно семья ублюдка… простите, дамы, графского бастарда их не получит, а чем отдавать кому-то чужому, пусть лучше остаются во владении графов Озёрного.

Матушка поджала губы: ну да, именно она настаивала на этом браке. Отец-то сперва сомневался, отдавать ли свою старшенькую за ублюдка, пусть и из семьи графа. Впрочем, и он особо с матушкой не спорил, так что Генрих к тётушке Елене обратился втихомолку, у отца за спиной. И она не подвела, прислав пакет под магической печатью, противозаконно заклятой на кровь владетелей Волчьей Пущи — это с понимающей такой усмешечкой отметила Фелиция (видимо, кузина Лаванда нацедила ложку-другую своей волчьей крови, чтобы маг, нанятый её матерью, смог запечатать пакет). Каттен и сняла печать, воспользовавшись кровью Генриха, так что тот невольно подумал, а чего ещё он не знает о талантах простого полкового лекаря? Во вскрытом пакете ожидаемо нашлись бумаги, бумаги, бумаги — целые стопки листов с историями от наблюдателей и просто очевидцев-сплетников, и хорошего о сире Йоргене там было очень немного. Только вот к тому времени, как пришёл пакет, отец и сам уже размечтался о внуках — общих с будущим главой графства, так что помолвка была только делом времени. Генриха, пытавшегося указать на гнилой душок женишка, ни он, ни матушка слушать не стали. Да и Дине возможный переезд в Озёрный вскружил головку, чего уж там.

— Так вот, — сказал Алан, — я тут сбился с мысли немного. Словом, я конечно сам до смерти рад со всеми повидаться, но заодно привёз письмецо от Дины. Почтой она его посылать не захотела.

Генрих вслед за родителями понятливо кивнул. Дина с родными переписывалась, конечно, и по почте, но там в письмах были сплошные отчёты о том, как растут близнецы, да приветы друзьям-подругам. Письма о том, что её действительно волновало и тревожило, привозили или тётушка Елена, или Герта. Например, о том, что граф отказался выкупать имение из залога (впрочем, его можно понять, он и так уже дважды это делал), и что поэтому Дина с детьми по-человечески может поесть только в гостях у сиры Эрнестины: денег из-за долгов Йоргена еле хватает на дрова, свечи и хоть сколько-то приличную одежду. На еде уже приходится отчаянно экономить, так что впору ездить из столицы в имение и на кроликов там охотиться, чтобы сеньоре — мясо, крестьянам — избавление от вредителей, разоряющих поля.

О Дине Алан и заговорил, когда позвал Генриха прогуляться. «Почесать ностальгию», как он выразился.

— У тебя напарник не маг случайно? — с понимающим смешком спросил Генрих и коротко глянул в окно, чтобы оценить погоду — с утра небо хмурилось, но к вечеру тучи вроде бы собрались расходиться. — Словечек у кого-то нахватался…

— Маг, — усмехнувшись, кивнул Алан. — Только не напарник, пятеро нас. Команда Виверны — может, слышал?

— Откуда бы? Я в Озёрном-то бываю раз в три года.

— Так у вас ведь, если не врут, целое село уже набралось из отставных наёмников, — удивился Алан. — Никто из них ни разу Виверну не помянул? — Его это, кажется, задело. Видно, привык, что их компанию знают и ценят, а тут на́ тебе, никто старшему брату не рассказывал, как хорош и известен его младшенький.

— Может, и поминали, — подумав, отозвался Генрих. — Но ваших отставников слушать… Не на три, а на тридцать три всё услышанное делить надо.

— А то и на триста тридцать три, — хохотнул Алан.

Они вышли во двор, и он зачем-то полез на стену, как малолетний сын какого-нибудь старицкого или подкаменевского сеньора, который (сын, понятно, не сеньор) пришёл в восторг от настоящего замка с башнями и стеной и захотел забраться повыше. И только уже оглядывая окрестности с высоты полутора саженей, Генрих сообразил, что подслушивать их здесь некому, потому что давно уже владетели Волчьей Пущи обходятся одним дозорным на башне, а держать стрелков на стене или пускать по ней патрули так же давно нет нужды, да и денег на лишних бойцов нет.

— Ты как, вернулся или ещё побегаешь? — спросил Генрих, пока брат разглядывал лужок под стеной и овец на лужку. Причём разглядывал так, будто прикидывал, как сам бы он стал замок штурмовать. Наёмник, одно слово.

Наёмник, да, против воли признал Генрих, откровенно рассматривая Алана. Больше не баронский сынок из захолустья, а боец солидной гильдии, много где побывавший и много чего повидавший. А ещё явно удачливый и состоятельный, хотя из обители сбежал в чём был и потому первое время должен был обходиться гильдейскими средней паршивости оружием и бронёй. Но у матушки денег частенько оказывалось больше, чем Генрих с отцом могли ей выделить, и это точно не Роланд подкидывал ей понемногу — не тот характер у самого младшего, чтобы в чём-то себя ущемлять хотя бы ради родной матери. К графскому сюрко, знаете ли, и оружие требуется соответствующее, и прочее снаряжение тоже. Спасибо, что хоть сам у матери не клянчит.

— Ты прямо как про дурного кобеля. — Алан ухмыльнулся, но ухмылка вышла принуждённой, и Генрих ответил на неё неприкрытой усмешкой:

— А ты себя волком считаешь? Нет, братец, для настоящего волка самое главное — это его стая.

— А меня стая выставила вон, сплавив в обитель Аррунга и не спросив, чего я сам-то хочу, — огрызнулся тот.

— Вот-вот, я и говорю, что для тебя важнее твои хотелки, чем семья. Герта вон пошла в орден Пути и слова не сказала.

— Бастард-бесприданница? — хмыкнул Алан. — Конечно, пошла. Паладин Пути — это, знаешь ли, статус, какого наша семья никогда бы ей не дала. Сколько бы тётушка Елена ни выделила приданого для ублюдка своего мужа, Герта так бы и осталась дочкой младшего брата барона и смазливой мельничихи, пусть и с вкладом в Доме Халната. А происхождение паладина Пути вообще никого не волнует. Ладно, — он тряхнул непривычно длинными волосами, заплетёнными чуть ли не на орочий манер, чтобы не мешали. — Не о том говорим. Я вообще-то по делу.

— А я надеялся, что ты соскучился и приехал повидаться, — сказал Генрих, стараясь, чтобы слова прозвучали насмешливо, но в душе признавая, что да, надеялся. Потому что и сам скучал по непутёвому братцу. И тревожился, чего уж там. Нет, понятно, что жизнь в здешних краях ничуть не легче и не безопаснее службы в наёмничьей гильдии, но тут-то, случись что, рядом будут родные и друзья, и просто люди, которых баронская семья защищает и которые это понимают и ценят. А не напуганные или разочарованные твоим ранением наниматели и не равнодушные храмовые сиделки.

— Соскучился, — неожиданно легко признал Алан. — Очень хотел увидеть родителей с дядюшками и тебя, и Криса с Лизой, даже если бы получил по шее от каждого из вас, не только от дядюшки Макса. — И он шею эту потёр, хотя дядя Макс треснул по ней вовсе не всерьёз, а так… выразить отношение, как Людо сказал бы. — Но, видишь ли, я в Озёрном очень серьёзно говорил с Диной, поэтому и приехал сам, не рискнул отправить письмо даже с тётушкой Еленой.

— И до чего договорились, — чувствуя неприятный холодок в животе, спросил Генрих. Ну да, Дина давно уже не была той деревенской простушкой, за которую её до сих пор держали в столице. Вон как ловко пролезла в любимицы к вдовствующей графине! А потом ещё и графиню нынешнюю обошла в гонке за наследством.

— Сдаётся мне, — оскалился в ухмылке Алан, — сестричка наша вот-вот овдовеет. Её супругу, видишь ли, наскучили дворцовые курочки. Он завёл привычку шляться по дешёвым заведениям, чтобы нервишки пощекотать. С охраной, конечно, не как покойный тётушкин консорт, но кабаки и бордели в Нижнем городе — не те места, где графскому сынку стоит появляться даже в полдень, не то что после заката.

Генрих немного помолчал. Прибить вечно пьяное ничтожество, спускающее деньги в игорных притонах и борделях, пока его семья чуть ли не голодает, у него самого рука не дрогнула бы, но идти из-за этого дерьма на каторгу? Много чести.

— У тётушки Елены есть выход на Ночную Семью, — сказал он, опять в открытую разглядывая брата. — Ты через неё договаривался?

— У Гильдии наёмников свои выходы на Ночных, — с непонятной (и неприятной, чего уж там) улыбочкой ответил Алан. — Зачем впутывать в семейные дела женщину, которая не единожды говорила, что останется Ферр, сколько бы раз ни вышла замуж? Так что не беспокойтесь, сир, я сам всё уладил. Урод, который вот-вот оставит нищими мою сестру и моих племянников, сдохнет там, где этого и заслуживает — в грязном кабаке среди пьяных шлюх и воров. После этого господину графу сложно будет отобрать у Дины детей: своего-то сыночка он воспитать должным образом не сумел.

— Я смотрю, ты всё продумал, — заметил Генрих, с опозданием сообразивший, что граф в самом деле непременно попытается отобрать детей — и наследство заодно — у вдовы под предлогом, что та не справится с воспитанием двух мальчишек. Как будто у неё ни отца, ни братьев нет! Тут он даже головой помотал, придерживая себя: Йорген покамест жив-здоров, а он уже готов спорить с главой графства о том, где будут расти мальчишки.

— Конечно, — подтвердил Алан. — Я тут у вас погощу недельку-другую, а потом ты поедешь со мной в Озёрный — и меня проводить, и сестру-племянников забрать, чтобы отвезти в Волчью Пущу.

— Ну да, — согласился с его планом Генрих. — Совру, что отец совсем плох… да по правде-то говоря, — прибавил он хмуро, — не очень и совру. Не нравится мне, с каким видом Фелиция выходит от него после осмотра.

Алан замедленно кивнул, как-то слишком легко принимая объяснение.

— Всё правда так плохо? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Ну… отец дальше храма теперь и не бывает, — сказал Генрих. Сам он отца видел почти каждый день и особых изменений в нём не замечал, но с каким трудом удержала лицо Герта, когда приезжала в последний раз, даже ему было ясно, а он, что ни говори, никогда не считал, будто хорошо понимает женщин.

Алан задумчиво покивал, сказал: «В общем, ты собирайся этак не торопясь, вместе потом и уедем», — и они надолго замолчали, рассеянно разглядывая окрестности.

— А! — проговорил он вдруг, словно чуть не забыл. — К вам сюда белошвейка аж из Озёрного должна была приехать. Я-то на своей лошади, а они с мужем в почтовой карете — раньше меня должны были добраться.

— Приехала, — подтвердил Генрих. — В Ведьминой Плотине она. А что?

— У Бирюка? — удивился братец. — Я думал, матушка её наняла, чтобы Лизу к свадьбе приодеть.

— Не знаю, — озадаченно отозвался Генрих. — А у неё хватит денег на мастерицу аж из столицы графства? Та ведь небось за простую рубашку десяток марок сдерёт, а уж за непростую… — он не договорил, потому что понятия не имел, сколько стоят сорочки, как у кузины Лаванды — слишком короткие для Елизаветы, слишком тесные для Амелии и Луизы (это жёнушка бурчала, что даже делиться не заставишь: и ростом, и сложением Лаванда пошла в ферровскую породу, не в отца). Лезть в бабские разборки из-за тряпок Генриху не хотелось до тошноты, так что он только трусливо порадовался тому, насколько его кузина мелкая и плоская, только Селене с Анорой вещички после неё пока что и годятся. Но уже года через три-четыре они наверняка на старшенькой затрещат по всем швам, потому что та уж точно была сира Селена из Волчьей Пущи. Прямо хоть тоже в какие-нибудь Дочери Аррунга девицу отдавай, с её-то нравом и статью.

— Давай-ка я сам бабёнку найму, — сказал меж тем Алан. — Да простят меня и матушка, и сестрица, и невестки, только ни денег, ни даже векселей я им дать не рискну. И друг с другом перессорятся, и ещё решат, будто гильдейскому подмастерью по расценкам её гильдии платить слишком жирно будет — и готов скандал с судебным разбирательством.

Генрих только одобрительно кивнул, представив себе, какая война разгорелась бы из-за этих денег. Впрочем, если нанятая Аланом горожаночка обошьёт только Лизу, то супруга с невесткой выклюют ему и Крису все мозги: дескать, они-то чем хуже? Придётся, видно, и для них выцарапать хоть десяток-другой марок. Взять, что ли, у Людо его десятину — ну или хоть часть её — сейчас, а не к Белой Дороге? У него с гномами вроде бы очень неплохо дела пошли.

— Матушка и правда решит, что столичные расценки только в столице графства и действуют, — заметил он, спохватившись, что Алан не только о семейных дрязгах беспокоился. — Но чтобы в суд на баронессу из-за панталон и рубашек подавать… Вряд ли швея эта посмеет. Вот репутацию она нам может испортить всерьёз и надолго, не поспоришь.

Алан только посмеялся.

— А ты фаворита своего спроси, как он звание подмастерья получал, — предложил он. — Там ведь натурально надо ворота рогами выносить, робким и застенчивым лучше даже не соваться. А у сударыни Сторк ещё и муж — судейский чиновник. Так что вони будет до небес. Словом, говорю же, сам найму, сам расплачусь. Я-то знаю, что такое гильдии. С нашей вон даже короли не связываются.

Фавориты и просто приятели

— Как съездил? — Спросил Людо. — Неудачно? — Выглядел Генрих посвежее обычного (видно, отдохнул в Озёрном, пока вынужденно сидел без дела), но вид имел не то чтобы хмурый, а какой-то не в меру задумчивый.

Генрих поскрёб ложкой по дну тарелки, собирая последние капли супа.

— Да, в общем, неплохо, — рассеянно ответил он, и Людо отобрал у него тарелку, чтобы заменить другой, с мясом «по-имперски».

Ужинали они прямо в кухне и с минимумом сервировки, потому что Генриха после проживания в доме госпожи Ферр особенно сильно тошнило от застольного этикета. Двое мальчишек за рабочим столом выбирали косточки из рыбы, отваренной для завтрашних пирожков, ещё трое делали уборку, но наследнику баронства, разумеется, не мешало ничьё присутствие. Он, надо думать, с рождения привычен был к тому, что рядом всегда отирается кто-нибудь из прислуги.

— Неплохо съездил, — повторил он, той же суповой ложкой расковыряв корочку из сыра с зеленью над брусочками запечённого мяса. — Дину с мальчишками привёз и даже с её уродом-муженьком почти не поругался, когда он заявил, будто она может оставаться в своей волчьей норе до самых похорон отца, матери и старшего брата.

— Подожди, — оторопел Людо. — Я правильно понял? Он сире Дианоре не разрешение дал навестить отца, а фактически отправил её обратно к родителям, когда она ни малейшего повода к тому не давала? Ты его вызвал на поединок за оскорбление? — Никаких ранений, даже самых мелких, у Генриха вроде бы не имелось, ну так ему, с его-то боевым опытом, графский бастард был на ползуба. Смахнул бы мечом, едва заметив, что против него кто-то вообще выходил.

— Нет, — с сожалением ответил Генрих. — То есть вызывал, но его сиятельство аж лично заявился в дом к тётушке Елене и долго объяснял, что я, тупой пограничный житель, неправильно понял его сыночка. Это Йорген, оказывается, долгих лет жизни пожелал нам таким занятным манером. А моей сестре позволил погостить подольше, чтобы как следует навидалась с родными, а мальчишки вспомнили что у них есть кузены-кузины и с материнской стороны. Заставил Йоргена принести извинения за то, что выразился так по-хамски и тем ввёл меня в заблуждение, а меня очень настойчиво попросил извинения эти принять.

— Понятно, — хмыкнул Людо, выкладывая из корзинки на тарелку не распроданные пирожки. Их осталось больше десятка — кажется, с несладкой выпечкой на продажу пора было заканчивать, потому что в Вязах уже нашлись работники для новой пекарни; на пирожные и печенье они не замахивались, но вот покупателей простых пирогов перехватывали только так. С другой стороны, подумал Людо, с середины лета и почти до Белой Дороги плита и без того топится практически круглосуточно: варенье, нуга, пастила, яблочные и тыквенные цукаты, сливочные тянучки, орешки и семечки в меду… И это не считая выпечки сладкой. Не придётся тратить время и силы на пирожки — больше удастся сделать именно как кондитеру. Так что завтра-послезавтра потратить уже приготовленные начинки и больше за рыбники и капустники не браться вообще.

Ему пришлось отойти на минутку от стола, чтобы достать из посудного шкафа кружки — обыкновенные, из толстой глазурованной глины, раз уж Генрих так решительно восстал против дорогой нарядной посуды. А молоко и без того налито было в обыкновенную крынку, не в хрустальный кувшинчик и даже не в молочник блюмовского фарфора.

— В общем, — продолжил Генрих, презрев столовый нож и ложкой растерзав мясо и сыр на неопрятные ошмётки, — пока граф объяснял, что хотел сказать его ублюдок, я подсунул Йоргену контракт с толковым управляющим для Рыбных Прудов. Тот подмахнул вместе с разрешением для Дины, только проку от этого? Хоть кто делами будет заниматься, а Йоргену достаточно приказать, чтобы управляющий выплатил очередной его карточный долг. Пока Йорген жив… — он вдруг запнулся.

— С его образом жизни это вполне поправимо, — утешил Людо и схлопотал подозрительный взгляд от своего покровителя.

— Ты с Аланом говорил? — спросил тот неожиданно жёстко. Ого, похоже, братцы всерьёз решили заняться исправлением несчастливой судьбы сиры Дианоры.

— Он меня расспрашивал про Линду Рденрант, — усмехнулся Людо. — Вроде тут ваших крестьянок полно, а в Излучине Светлой у него настоящая фаворитка имеется, и всё равно он прикидывал, как к порядочной замужней женщине подкатить. — У Генриха достало совести смутиться. — А про «поправимо»… Генрих, я ведь сын стражника, я от отцовых приятелей таких историй наслушался не то что досыта — до тошноты. Про богатеньких придурков, которым скучно и которые от скуки лезут в трущобы нервишки себе пощекотать, — пояснил он. — Обычно ничем хорошим это не кончается, хоть ты десяток наёмников с собой бери. Грабители грабителями, а какой-нибудь пьяный оборванец, недовольный, что по его любимым кабакам шляются всякие знатнюки, может и просто так ножом пырнуть, совершенно бескорыстно. Исключительно потому, что эта лощёная самодовольная рожа его бесит.

Генрих прищурил глаза, тоже усмехнулся и кивнул. Ну, точно, будет сира Дианора сидеть в Волчьей Пуще до самых похорон. Только не отцовских, а мужниных. Ещё и припомнит графу слова дорогого супруга, когда на похороны эти приедет.

— А ты почему такой… — Генрих сделал ложкой сложное движение, подбирая слова. Так и не подобрал, вместо этого спросил: — Из-за Вероники? Она правда согласилась выйти замуж за бакалейщика?

— Заключить брак, — натянуто улыбаясь поправил Людо. — С очень богатым бакалейщиком, внуком главы всего клана Меллеров. Который обещал оплатить ей обучение в академии. Одно к одному, Генрих: и Веронику потерял, да ещё и Илона отцу написала, что снова выходит замуж. На этот раз за дядиного помощника — была Росс, станет Кросс. Вернее, Серпент-Кросс. Асканио, видишь ли, обещал ученику, что завещает и дом, и лабораторию его детям, если те будут носить фамилию Серпент, и Кросс, не будь дурак, согласился. В общем, я его понимаю: будь его дети хоть полными бездарями, всё равно топить Серпентов на экзаменах мало кому в Гильдии алхимиков в голову придёт.

— Значит, ей разрешили снова выйти замуж? — нахмурился Генрих и даже ложку отложил. — А ты тогда как?

Людо мог бы сказать, что даже отец Илоне больше не указ. И не потому, что он подданный чужого королевства, а потому что в Империи подмастерье Коллегии алхимиков эмансипируется невзирая на пол и возраст. Ей ни у кого не требовалось просить разрешения на брак, это решала она и только она, а она, видимо, решила, что наследники, причём законные, ей всё-таки нужны. Как и Веронике. Но говорить о бывшей жене не хотелось, и он ответил только на второй вопрос:

— А я теперь такое же забавное недоразумение, как Каспар. — Людо пожал плечами и наконец налил себе молока под пирожки. С чем там остались? — Только его жена стала сестрой-пустынницей, а моя вышла замуж в Империи, но всё равно ни он и ни я жениться снова не можем.

— Что-то не везёт тебе с бабами, — пробормотал Генрих, и Людо с той же кривой, натянутой улыбочкой согласился:

— Хронически. Может, попробовать к Халлину подкатить? Лютня, острые ушки, приятный голосок…

— Ожоги в пол-лица, — подсказал Генрих.

— Пф-ф, удивил кухаря ожогами.

Тот нахмурился, вспомнив, кажется, Илону. Как предлагал ей кольцо фаворитки и как она, ни на миг не задумавшись, ему отказала. Спасибо, хоть продемонстрировала ожоговые рубцы, давая наследнику баронства повод считать, будто это ему не нужна девица с уродливыми шрамами, а не его просто и незатейливо послали к оркам в горы.

— А с чего вы вообще расстались с Вероникой? — с обычной своей деликатностью пьяного огра спросил Генрих. — Уж точно не торгашу ей указывать, с кем спать.

— А она, оказывается, очень серьёзно относится к таким вещам, как помолвка. Даже слишком серьёзно для мага.

Людо разломил пирожок, из того свесились полосы нашинкованной капусты, и он рассеянно провёл пальцем вдоль края, подбирая капустную бахрому. Разрыв с Вероникой был неизбежен, он знал это с самого начала, однако слева под ключицей ныло всё равно. Заменять Зиму остроухим бродяжкой он, разумеется, вовсе не собирался, просто дурацкая шуточка сама с языка сорвалась. Но Вероника и правда на удивление серьёзно отнеслась к своему статусу невесты. В присутствии своего сопливого жениха объяснила, что отношения продолжать не может, попросила прощения и подарила ночник, мерцавший мягким хризолитовым светом сквозь грани хрустальных узоров. И разумеется, заверила, что они остаются добрыми приятелями и что Людо может обращаться к ней за помощью в любое время. Кажется, Вероника очень не любила ни с кем ссориться: гораздо более по-женски было бы спровоцировать бывшего любовника на скандал и разорвать с ним всякие отношения на веки вечные. Однако она и Отто на свадьбу подарила морозильный ящик гномьей работы, и сиру Рихарду обещала любую помощь просто по-соседски.

— Может, тогда ты к Рамону лучше подкатишь? — подумав немного, то ли спросил, то ли предложил Генрих. И кажется, даже не шутил при этом. — Тоже маг, тоже стихийный. Характер, правда, у него…

— Интересная мысль, — усмехнулся Людо и откусил от пирожка. — Сир Лотар же как-то терпит столько лет, значит, со своими Рамон ведёт себя поскромнее, и надо только пролезть в свои, — добавил он, прожевав и запив молоком. — Жаль, он не сластёна.

— Боевик же вроде Отто, — возразил наследник баронства, отлично знающий своих людей. — Тоже должен мясо мести только так. Меллер ведь привёз на развод кур этих… как их?.. а, абесинских. Они здоровенные, мяса много, потрохов тоже. Будешь покупать у сиры Катрионы этих птичек и готовить ему печёнку в сливках и зразы с черносливом. Кстати, приготовишь завтра?

— Печёнку в сливках или зразы с черносливом?

— Зразы, — Генрих чуть ли не облизнулся. — Только из курятины, не из баранины.

— Пошлю Уве к вязовской управительнице, чтобы попросил абесинку из тех, которые плохо перенесли дорогу, — кивнул Людо. — Попробуешь заодно, какие они.

— Вкуснее кур?

— Да как сказать? Крупнее и мясистее — это да. А на вкус… пустоваты, как по мне. Но специи, фрукты и орехи легко это поправят.

Сам ли Генрих проболтался, подслушал ли кто-то из мальчишек их разговор (скорее всего, совершенно непреднамеренно), но Рамон заявился прямо на кухню, хотя если что-то из выпечки раньше и покупал, то в трактире у Фила, не у самого Людо.

— Мой напарник надумал жениться, — заявил он, едва поздоровавшись. — Какая-то вдовушка из Старицы, у которой зимой срок траура истекает, желает выйти замуж снова, даже за безземельного сеньора и бездомного наёмника в одном лице. — Людо подумал, не та ли это дамочка, что вешалась на него на празднике Последнего Колоса, но промолчал. — Однако зимой, — продолжил Рамон, — как я понимаю, у вас будут сложности с маслом и яйцами, поэтому я хочу сделать заказ на свадебный торт уже сейчас. И помочь вам с заморозкой продуктов, чтобы они точно сохранились до Излома зимы.

— Сейчас их замораживать не стоит, — возразил Людо. — Продукты, даже хорошенько промороженные, от долгого хранения вкуснее не становятся. Ближе к Солнцевороту подойдите ещё разок, тогда определимся, чего и сколько.

— Как скажете, — согласился Рамон, но уходить не торопился, посматривая на Людо из-под неправдоподобно густых и длинных ресниц. По узким жёстким губам, которые никакой перламутровый блеск не мог смягчить, блуждала непонятная улыбочка, и Людо подумал, что врут всё про Красавчика. В смысле, про его любовь к мужчинам постарше. Вернее, не врут, а заблуждаются, потому что этот лощёный гад развлекается, прикидываясь придурком, который озабочен единственно тряпками и собственной внешностью. — А могу я задать вам очень личный и не вполне пристойный вопрос? — поинтересовался Рамон.

— Про Халлина? Господин Эспада, — подавляя тяжкий вздох, сказал Людо, — это была просто дурацкая шутка. Когда он здесь появился, я собирался этак ненавязчиво сосватать его сире Катрионе, чтобы у Вероники было больше свободного времени. Но господин Меллер нанял его сам, без моих рекомендаций, а с Вероникой мы расстались, как вы уже, несомненно, слышали.

— Слышал, конечно, — подтвердил тот. — И совершенно согласен, что эльфийский четвертушка с лютней вам вовсе не пара. Не сомневаюсь, что ожогами вас не испугать, но у него же ни ума, ни характера — только острые ушки да лютня.

— Именно так, — не удержался Людо. — Но вам-то что от меня нужно кроме свадебного торта для бывшего напарника?

В другое время он был бы аккуратнее в словах, но Вероника с Илоной словно сговорились одновременно попортить ему жизнь. Рамон, впрочем, не только не оскорбился, но и преувеличенно серьёзно сказал, легко коснувшись рукава кухонной куртки и проникновенно глядя в глаза:

— Хочу предложить вам услуги сильного и умелого стихийного мага. Наслышан, знаете ли, про вашу ванну с маслом и мылом от мастера алхимии, а ещё хочу хоть разок-другой в неделю поесть чего-нибудь вкусного. Людо, — лёгкие пальцы скользнули вниз по полотну рукава и легли на запястье, мимолётно огладив его, — вам наследник баронства кольцо фаворита предложил, а вам всё кажется, что сами по себе, без своих эклеров, вы никому не нужны и не интересны? Знаете, я с удовольствием постараюсь вас убедить, что это не так.

Снова дома

Кольцо нагрелось так, что Линда схватилась за палец: полное ощущение было, что там останется ожог. Сдвинув кольцо немного, она потёрла кожу под ним, быстро глянула вниз, но никакой красноты не заметила, хотя палец побаливал до сих пор. Это кто ж её так? Какая-нибудь блюстительница чужой морали, недовольная тем, что молодая замужняя женщина живёт в городе у родителей, в то время как муж мерзавки где-то в приграничной дыре томится одинокий и неухоженный?

Она скосила глаза вправо-влево и даже аккуратно, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, повернула голову назад. За левым плечом, через двух человек от неё, слабо сморкался какой-то прилично одетый господин, и по его платку расплывались красные пятна. Это его так чарами на кольце приложило? Или просто совпало, и какая-нибудь завистливая дура сейчас молчком мается от вдруг накатившей головной боли? «Наверное, так», — решила Линда. Господина этого она знать не знала, а одевался он слишком хорошо, чтобы счесть чересчур дорогими её платье и пуховый палантин на голове и плечах (тёплые плащи, сложенные на скамье у стены, как водится, стерегла служанка, сопровождавшая хозяев в храм). Или это всё-таки очередной деревенский сеньор недоволен тем, что простолюдины могут себе позволить одежду, недоступную половине первого сословия? Тогда какого огра он припёрся именно в тот храм, который обычно посещают не то чтоб прямо богатые, но крепкие такие, довольно состоятельные простолюдины? Выбрал бы что-нибудь вроде часовни в Чистой Слободке и услаждал бы свой взор девицами из хороших семей, сплошь одетыми с благотворительных распродаж.

— Что за кольцо у тебя, дочь моя? — недовольно спросила мать Элеонора, когда Линда подошла за благословением. Почуяла тёмную магию, хотя бы и охранную? Но тогда и попытку то ли проклясть, то ли сглазить всерьёз должна была почуять. Или в том и дело? С такими бедами к жрицам надо бежать, а не самим защищаться? А то ведь денежки не Храм получит, а какой-нибудь малефик, зачаровавший оберег.

— Моей патронессы сиры Вероники с Радужного озера, — сказала Линда, глядя на жрицу большими честными глазами. — Я справлялась в городской страже, мне можно носить серебро, если это кольцо покровителя, а не моё собственное.

— А ты знаешь, что за чары на нём?

— Отец Вернон, служитель Сот Трижды Мудрейшей, сказал, что это защита от сглазов и проклятий, — охотно сообщила Линда. — Что-то не так? Он вообще-то не просто жрец, а бывший экзорцист ордена Пути. Неужели ошибся?

Мать Элеонора недовольно пожевала губами, но «орден Пути», наверное, звучал достаточно внушительно, и она махнула рукой, отпуская Линду с благословением. Линда догнала родителей и Риту, уже накидывавших плащи (за которые Рденрантов наверняка кое-кто из соседей тоже с удовольствием проклял бы), взяла у служанки своих волков, дала ей мелкую монетку, чтобы подошла за благословением, и задержалась со своим старым плащом в руках. Всё же старым он был только на взгляд подмастерья солидной гильдии, а Мила, вернувшись, вполне могла найти вместо него какое-нибудь рваньё: иные прихожане не брезговали воровством даже под святыми сводами храмов. «Замуж надо её выдать, — опять подумала Линда. — Зима с самого начала задалась снежная, на уборку снега чуть ли не каждый день надо подёнщика нанимать, а чем подёнщика, так лучше постоянного работника найти. Женить на Миле, и пусть живут оба при доме, места хватит». Родители, в общем, были с этим согласны. Оставалось подыскать работящего честного парня вон хоть из той же Серой слободы. Напомнить отцу, чтобы поспрашивал…

Снаружи опять мело. Не сильно, но упорно и безостановочно. Цветные фонарики облепило мелким снежком, навощённые столбы стояли, лихо заломив островерхие белые шапки, а старосты наверняка все изворчались, что с этим снегом квартальные кассы очень скоро покажут донца, потому что нанимать работников для уборки площадей и проезжей части улиц тоже приходилось чуть ли не ежедневно. Линда собиралась вообще-то забежать в несколько лавочек, которые в преддверии праздников не закрывались даже в солнечник — когда ещё можно сбыть столько всякого барахла? Она уже открыла рот послать Милу домой одну, чтобы помогла невестке с обедом, но наткнулась взглядом на Риту, а потом и на родителей, которые всё ещё стояли на ступенях и болтали с… ох, как же его? Второй сын колбасника Винтера, он учился на два класса младше Линды и имени его она не помнила, а может, и не знала. Он тоже её заметил и приветственно помахал пухлой ручкой:

— Рденрант, доброго дня.

— Доброго дня, Винтер, — вежливо ответила она. — Только я теперь Рденрант-Сторк.

— Точно, — он по-бабьи хлопнул себя по толстым ляжкам. — Забыл, дурья голова, летом же ещё слышал, что ты замуж вышла. Это… поздравляю. С опозданьем, правда, но уж лучше поздно, чем никак, верно?

Линда кивнула, а про себя подумала, что и в школе, и после неё старалась со всеми троими Винтерами быстренько поздороваться и проскочить дальше: поговорить все трое колбасниковых детей любили — только удирать от них со всех ног, иначе заболтают до полного одурения. Как, в общем, и отец их, и незамужняя тётка. Одна матушка была у них особа молчаливая и вечно хмурая.

— А я тут к вам в гости напросился, — сообщил Винтер и посмотрел на отца Линды, словно требовал подтверждения. — Ради тебя вообще-то. Ты не думай, — заторопился он, потому что брови Линды неудержимо полезли на лоб, — мы с Аглаей придём, чтоб гусей не дразнить. Но я тебя хотел расспросить про эту Волчью Пущу, в которую ты ездила.

— А я тебе говорил, — ухмыльнулся отец, обернувшись к Линде, — чтоб ты шла вечером в «Клевер» и требовала там пиво с желающих сказки послушать. Чтоб, значит, все эти желающие за один вечер и выспросили всё, что знать хотят. А то ведь так и будешь каждому поврозь рассказывать, чего и как.

— Я вина приличного принесу! — возмутился Винтер. — И мне сказки не нужны, у меня деловой интерес.

Линда хотела сразу объяснить, что колбаснику в нищем захолустном баронстве ловить особо нечего, но с башни напротив храма часы пробили десять с четвертью, и все дружно повернули головы убедиться, что так и есть, одиннадцатый час уже. А лавки открыты будут только до полудня.

— Хорошо, вечером приходи, — согласилась она, прикидывая, какой ужасно срочный заказ подождёт уж как-нибудь один-то вечер, тем более вечер солнечника.

Словом, договорились, что Винтер-самый младший с сестрой придут на ужин. Он направился к себе домой, родители — к себе (Риту с Милой уже услали готовить обед), а Линда пошла прикупить мелких подарочков для разных полезных людей и не людей.

Ступать приходилось осторожно, потому что под заносами то и дело прятались ледяные дорожки, накатанные сорванцами везде, где улицы шли под уклон, и совсем было бы некстати, грохнувшись, сломать ногу или ребро, а то и вообще, Сот упаси, руку. Линда, заставляя себя придерживать шаг, шла от лавки к лавке, набирала всякой приятной ерунды и думала, что надо было ещё в Волчьей Пуще накупить у гномов обломков красивых кристаллов и просто цветных камушков. А если бы Вероника или Рамон зарядили бы ей всю эту красоту на «Люкс — Умбра», то вообще было бы замечательно. Может быть, на будущий год получится это сделать? Как можно улестить заносчивого засранца Рамона, чтобы он согласился зачаровать дюжину-другую красивых камушков на свет, раз уж Вероника упорно именует себя магом слабым и бездарным и в самом деле, работая на Меллеров, выматывается иногда до мигрени?

В общем, мечтая о светящихся кристаллах, Линда купила пакет красивых, но совершенно обычных витых разноцветных свечек, посмотрела, что там осталось в кошельке, и решила, что купленного, пожалуй, хватит. В самом крайнем случае есть цукаты, которые она привезла из Волчьей Пущи, есть орехи оттуда же, и есть тёрн и вишня, которые Росс сушил-таки на зиму, как и малину с земляникой. Оставалось наметить, к кому и когда надо будет заглянуть перед праздником, чтобы подарочки эти вручить. Ритина матушка, к примеру, уже не только связала шали для Гарретовых родственниц, но и сама принесла их, заодно и сватью одарила фуфаечкой с ажурными рукавами вроде собственной.

Теперь следовало назначить себе день, чтобы навестить Сторков, причём время как-то бы выбрать такое, чтобы забежать, поздравить, оставить подарки и удрать, попросив прощения, что задержаться хотя бы на часок ну никак не выйдет. Смешно сказать, но получив в подарок два четвертных бочонка варенья и комнатные ботики из обрезков Кулаковых мягких и лёгких овчин, не только золовки, а и сама свекровушка стала смотреть на Линду куда благосклоннее, чем ещё полгода назад. Она даже пригласила Линду выпить бокальчик подогретого вина, когда та, вернувшись из Волчьей Пущи, занесла мужниной родне письмо от Гаррета, которое бы ни в какой конверт не влезло, и почти пятифунтовый полотняный мешочек калёных лесных орехов. Госпожа Сторк, правда, то ли просто похвасталась, то ли хотела всё-таки уязвить нежеланную невестку, когда обронила в разговоре, что Гаррет, такой милый мальчик, такой примерный сын, каждый месяц высылает ей десять марок, хоть и живёт отдельно. Но если она готовилась позлорадствовать, Линда ей всё удовольствие испортила, охотно подхватив, какое Гаррет сокровище и как ей с ним повезло.

Ещё в череде неприятных, но неизбежных визитов её ждала родная Гильдия: следовало отчитаться там о своей поездке, а то уже и так почти неделя прошла с возвращения из Волчьей Пущи. Того гляди, поторопят. Сначала конечно по-хорошему, но зачем ждать даже такого? Надо самой сходить предъявить книгу заказов и официальное подтверждение баронского управляющего, что подмастерье Рденрант-Сторк десятину выплатила полностью и вообще задолженностей перед баронством и его людьми не имеет. Благослови Сот прохиндея Саккара, откровенно ухмыльнувшегося при виде книги, где были подробно перечислены полотенца и салфетки для новой вязовской крепости, но не указана и половина заказов баронской семьи. Собственно, там только бельё под венчальный наряд сиры Елизаветы и было записано — фасоны, материалы, отделка и всё такое. Всё прочее осталось на листочке для внутреннего, так сказать, употребления. Саккар ухмыльнулся, пробежал его глазами и подписал гербовой лист с итогами Линдиной работы в Волчьей Пуще. И взятку не принял, попросил вместо этого замолвить за него словечко перед сирой Вероникой, а то она после уборки и ремонта в замковых кладовых не особенно с ним приветлива, но ему-то совсем не с руки ссориться с морозной чародейкой. В конце концов, он же не для себя старается!

Кстати, о Веронике (Линда понемногу вроде бы привыкла звать покровительницу просто по имени)… На почту же зайти надо, мальчишка оттуда прибегал с записочкой, что г-же Рденрант-Сторк следует получить посылку из Волчьей Пущи, а это, надо думать, от покровительницы, не от барона же. Завтра с утра сходить, получить посылку, а с собой взять хорошей бумаги и гномье перо, чтобы сразу послать ответ с благодарностями.

Ожидая на ужин не кого-нибудь — колбасника, матушка велела Рите капусту пожарить на растительном масле, даже не с шкварками: понятно же, с какими гостинцами придут Винтеры, так что хватит и гарнира под сардельки или печёночные колбаски. Зато уж пирог Рита испекла такой, что и на Солнцеворот можно будет повторить. Собственно, перед праздником невестка и решила попробовать один из тех, которые Линда видела за спиной Фила Пары Монет — когда по слою сдобного сладкого теста в беспорядке разбросаны кучки творога, маковой начинки и цукатов разного цвета, отчего выглядит пирог пёстренько и очень нарядно. Аглая Винтер тут же насела на Риту, требуя точного рецепта, и вообще они почти всё время шушукались, хихикая и не особо интересуясь разговором остальных.

А вот её братец донимал Линду расспросами про Волчью Пущу, причём больше слушал, чем болтал сам, так что отец в конце концов спросил его, не надумал ли и он туда съездить.

— Да думаю вот, — сознался тот. — Берги в своё время вон как на торговле с гномами поднялись, а тут целый гномский Дом, который ещё ни с кем толком не торгует. Ну то есть торгует уже с Меллерами, но это ж Меллеры, они везде пролезут. А где они норку прогрызли, следом бы и мы как-нибудь того… протиснулись со связкой сарделек.

— Россу напиши, — посоветовала Линда, отгоняя слишком яркое и живое видение, в котором Кай Винтер, сопя и зажав в зубах связку сарделек, протискивается в крысиный лаз (крысы, правда, в таком случае ростом должны были быть с хорошего волкодава, наверное). — Но вообще не знаю… Там не так много народу живёт, и всю скотину или птицу, которую они могут гномам продать, местные продают сами, ты им зачем нужен? И гномы, наверное, сами умеют мясо коптить и вялить. Без сиры Вероники с её морозными ларями как-то же они хранили его.

— То-то им Берги окорока и грудинку чуть ли не пудами продают, — возразил Винтер. — Ну, Дому Халната, я хочу сказать. Но в Доме Морр уж едва ли свои колбасники искуснее и больше их, чем у Халната.

— Росс говорил, что для гномов растить еду и готовить её — всё равно что у людей золотарём работать, — признала Линда. — Дураку понятно, что без них никак, но никто на такую работу больно-то не рвётся. И вообще, не мужское это занятие — готовить поесть. Только для баб или для кого-то из самого низкого сословия.

— Ну, я не гордый, — фыркнул Винтер. — Могу не только фартук повязать, а и волосы подобрать под косынку.

Его сестра при слове «косынка» с интересом глянула на Линду, но тут же снова зашепталась с Ритой. А отец хохотнул, видимо, представив себе кругленького, мягонького Кая Винтера в вышитой косыночке. «Кое-кто из наёмников оценил бы», — со смешком подумала Линда.

— Спишись с Россом, — повторила она. — Гномы у него даже сладости берут только так, хотя на гномов посмотришь — в жизни не поверишь, что они сладкое едят. Но при мне как-то гном-рабочий со стройки верных пять фунтов дорогого печенья взял. Понятно, что детям, а не себе…

— А была бы лавка с колбасой, так и себя бы не забыл, — подхватил Винтер.

Линда покачала головой, не зная, как убедить его, что готовить колбасы в Волчьей Пуще особо не из чего. Не держат в бедном захолустном баронстве столько скотины, чтобы ещё и на колбасу хватало. Разве что Винтер охотникам будет платить за оленей и птицу или станет готовить для гномов медвежьи и кабаньи окорока. Едят они такое? Или Под Горой и не такое едят? Не совсем же это сказки — про выращенных на грибах и бросовой крупе крыс?

— А может, тебе к трактирщику в Ведьминой Плотине на месяц-другой напроситься? — предложила она. — Поживёшь, осмотришься, прикинешь что к чему? На кухне поработаешь, чтобы дорогу и жильё окупить, заодно и цены на всё узнаешь, от курятины до древесного угля.

Винтер почесал в затылке и признал, что мысль дельная и надо её с отцом и старшим братом как следует обговорить. Линда поняла так, что и Винтер-самый старший не прочь подняться на торговле с гномами, а раз в Озёрном есть уже Берги, которые к Дому Халната никого добром не подпустят, то почему не попытаться стать первыми, кто возьмётся поставлять колбасы и копчёности Дому Морр? Ну… она могла только пожелать успехов школьному знакомому. Предостережений её он явно слушать не хотел, хотя про само баронство слушал с интересом, причём интересовался, кажется, всем подряд, от количества деревень до задиристости тамошних парней. Не будь за столом Риты с Аглаей, наверное, спросил бы и про то, легко ли молодые вдовушки подолы задирают. Или дорого ли в Фионином флигельке с клиентов берут.

***

Посылка в самом деле пришла от Вероники, и её ящик весь был расписан грозными требованиями соблюдать сугубую аккуратность. Линда покивала надписям и, как водится, взялась проверять, всё ли цело, прямо в почтовом отделении (это только в Волчьей Пуще она не стала упрекать Филова работника, что посылку за неё он получил не проверив, на что похожи вещи внутри мешка — он же вообще не обязан был доставлять её барахло прямо в номер). В родном городе, сама придя на почту, она поставила ящик на скамью для посетителей и вскрыла его, орудуя фомкой так, что почтовый чиновник только неодобрительно крутил головой: разве женщине из хорошей семьи прилично своими руками отдирать дощечки с гвоздями? (Линда подозревала, что сам бы он на её месте позвал какого-нибудь работника на помощь.) Внутри ящик оказался плотно набит настриженной и, кажется, уже даже вычесанной шерстью, и в мягкой набивке лежали, тускло поблёскивая, бронзовые веточки и шары из матового стекла — сира Вероника по своему обыкновению не мелочилась и прислала люстру вроде тех, что висели в замковой библиотеке. Вроде всё приехало целым, не побитым, не поцарапанным, и почтовый чиновник тихонько выдохнул — кажется, вид у Линды с фомкой в руке был тот ещё.

Вместе с люстрой в ящике нашлось письмо, в котором Вероника поздравляла Линду с наступающим праздником и извещала, что приедет в Озёрный где-то к Излому зимы, чтобы познакомиться с родителями жениха и, может быть, даже заключить брак (Линда словно наяву видела, как чародейка при этом кривится и морщится). А ещё Вероника спрашивала, не приютит ли её ненадолго фаворитка, потому что ни в своей гильдии, ни тем более в доме Меллеров ей жить не хочется. Линда задумалась. Можно было, конечно, написать, что да, разумеется, а потом уже уговорить родителей. И всё-таки правильнее казалось сперва спросить, что они-то думают об этом, а потом уже писать ответ. Не очень хотелось тащиться на почту снова, но и приглашать гостей в дом матери, не спросив её согласия, точно не стоило.

Матушка, впрочем, от известия, что к ней может приехать и пожить какое-то время благородная сеньора, пусть даже и ведьма при этом, разволновалась и собралась чуть ли не полностью сменить обстановку в гостевой. Кое-как Линда убедила её, что бывалая наёмница вряд ли будет требовать лебяжьих перин и шёлковых простыней. И вообще, подумала она, патронессе полагалось бы делить постель с фавориткой, вот только Вероника, похоже, более всего ценила в Линде ненавязчивость, но никак не её прелести. Отец к возможности принимать в доме покровительницу дочери отнёсся спокойнее, но тоже не возражал, так что можно было писать ответ с приглашением.

— За такие-то люстры, — хмыкнул он, — она тут год может жить, и мы ещё ей должны останемся.

Ну да, люстр оказалось две — каждая с шестью шарами, крепившимися в гнёздах с листочками, как у настоящих цветков. Отец развесил их в мастерской, и швеи громко восхищались тем, как стало светло (хотя про себя, кажется, сомневались, что Храм одобрит такое освещение). Висели люстры высоко, даже Линде пришлось бы тянуться, вставая на самые-самые носочки, поэтому к ним прилагалась двухфутовая палочка с голубым кристалликом на конце. Ученица теперь прибегала первой, чтобы схватить её и коснуться кончиком каждого шара по очереди, приговаривая: «Люкс, люкс, люкс…» — а после ещё выписать в воздухе какие-то загогулины, видимо воображая себя сказочной феей с волшебной палочкой (вообще-то Линда подозревала, что феи на самом деле те ещё заразы, ничем не лучше дриад, но Дару не разочаровывала — пусть наиграется, успеет ещё узнать, что почём).

Работы перед праздниками, как водится, было столько, что швей без конца приходилось оставлять сверхурочно — и платить им соответственно, а потом отец брал свою палку и фонарь и шёл проводить до дому тех, кого не могли встретить мужья или, как Дару, отец или старший брат. «Даже в „Клевере“ не посидишь», — ворчал он, но отпускать поздним вечером баб бродить в одиночку по не самым спокойным кварталам совесть ему не позволяла. Линда то и дело тоже одевалась и отправлялась вместе с ним развести работниц по домам, а больше-то, честно сказать, пройтись, подышать свежим морозным воздухом и размять сплющенную задницу. Потом, правда, целую неделю отпуска неожиданно получил Михель, и они с отцом поделили подопечных, однако Линда свои вечерние прогулки не оставила, а с Михелем стала увязываться Рита — то ли ревновала и не хотела, чтобы он шлялся где-то с посторонними бабами, то ли тоже искала лишний повод выйти из дому. А то ведь накануне Солнцеворота домашней работы весьма прибавилось: начинать готовить кое-что из праздничного угощения следовало чуть ли не за неделю, а ещё прибраться, переднюю и гостиную украсить, перемыть парадную посуду…

Словом, накануне дня перед Долгой Ночью мать предложила швеям сидеть хоть до полуночи, но закончить все срочные заказы, зато завтра на работу не выходить вообще. Она с утра выдаст заказчикам готовые вещи и закроет мастерскую на… да на неделю, пропади оно всё пропадом. Ну, то есть если кто-то придёт что-то заказывать, заказ-то она примет, но шить начнёт не раньше, чем хорошенько отдохнёт после этой вот каторги.

Идея не выходить на работу даже до полудня всем пришлась по душе, и работницы сидели не разгибаясь, даже перекусить или хоть выпить по глоточку вина для бодрости ни разу не просились, так что к девяти часам уже и шить закончили, и даже прибрали за собой. Мать выдала всем заработанное за неполную, но получившуюся очень уж длинной, если смотреть по часам, неделю, а Линда преподнесла по красивому мешочку, в каждый из которых Рита попросила носатого торговца Мурата отвесить по фунту чернослива, изюма и земляных орехов. Вроде бы все остались довольны, хотя кто-то и буркнул под нос, что лучше бы того… деньгами.

Метели наконец прекратились, подморозило, зато безлунное небо так и сияло россыпями звёзд. Линда с отцом довели до дому Ханну, распрощались с нею, пожелав весёлых праздников, вытерпели довольно слюнявые поцелуи и повернули назад.

— Скучаешь? — спросил вдруг с чего-то отец. Снег надрывно взвизгивал под его сапогами и палкой, и Линда ответила чуть громче, чем следовало:

— Пока не поняла, но когда приду в себя, наверное, буду скучать.

Фонарь мерцал и потрескивал, скрипел снег под ногами, но в остальном было тихо и огни в окнах уже большей частью погасли — народ ложился пораньше, чтобы хватило сил на следующую ночь, Долгую. Линда подняла глаза к тёмно-синему небу и попыталась представить себе, что сейчас творится в Волчьей Пуще. Такой же морозец, а снегу, наверное, уже по пояс? А небо, наверное, ещё выше и чище, потому что дымки из труб редких деревень не заволакивают его? Гаррет, надо думать, вовсю участвует в подготовке праздника: он говорил, что оба Меллера и кое-кто из наёмников хотели разыграть несколько смешных сценок из жизни баронства, так что наверняка он или сам сочинил эту пьеску, или хотя бы красиво и аккуратно записал слова каждого участника. Скучать по нему у неё и правда пока не было никаких сил, но вот отоспится она, отдохнёт и напишет ему длинное-длинное письмо.

А летом обязательно поедет в Волчью Пущу.

Два кухаря. Или три?

Людо постучал пальцем по роскошному, в целый противень, совершенно плоскому сухарю, жёлтому от яиц, и сдержанно поинтересовался:

— Никто мне ничего не хочет сказать?

Никто, разумеется, говорить не хотел. Девочки-мальчики опускали глазки и даже, кажется, уши прижимали, как нашкодившие кошки. Только однорукий бывший егерь помешивал земляные орешки, жарившиеся в здоровенной сковороде без масла, и вид при этом имел такой, будто медитирует на это сухое деловитое «шурх-шурх-шурх». Ну, он мог себе позволить помедитировать, пока остальные мялись и отводили глаза, поскольку к гибели бисквита никакого отношения он определённо не имел.

— Хорошо, — терпеливо и мягко проговорил Людо, — тогда спрашиваю: кто взбивал яйца для бисквита? — Куры только-только начинали нестись, яиц было мало, яйца были дороги, а какой-то ленивый балбес угробил впустую целую дюжину.

Мальчишки-ученики переглянулись и совершенно точно решили молчать, пока их не начнут поджаривать вместе с орехами, но от углового стола, где подальше от кремов и теста разделывалось мясо, неожиданно отозвался Уве:

— Это я виноват, мастер.

— Ты же готовил ужин, — сказал Людо, пристально его разглядывая: прикрывает кого-то? Или опасается, что друзья-неприятели попытаются выставить его виноватым, и решил опередить их?

— Мне почудилось, что из духовки потянуло гарью, — твёрдо глядя ему в глаза, ответил Уве. — Ну, я и сунулся глянуть, что там и как. Ещё и дверцу резко так открыл, напустил разом холодного воздуха. — Он помолчал немного и прибавил безнадёжно: — Я отработаю.

Людо помолчал немного. Он сам признавал, что Уве ходит у него в любимчиках, куда там приёмному сыну. Требовал он с мальчишки, конечно, куда больше, чем с остальных, но за мелкие огрехи, неизбежные на душной тесной кухне, Уве сплошь и рядом получал одни символические подзатыльники, которые никто из здешних мальчишек даже за наказание не считал: ну, отвёл хозяин душу, выказал своё неудовольствие — а то их отцы и дядьки не пороли розгами, вымоченными в солёной воде. Вот штрафы за испорченные продукты и побитую посуду — это да, это как раз повод получить дома тех самых розог, так что некоторые ученики соглашались возместить ущерб, отработав любым способом, хоть всю ночь просидеть, карауля пастилу или цукаты в духовках над еле-еле тлеющими углями. Впрочем, кое-кому, наоборот, проще было получить свои двадцать горячих, зато ни минуты лишней на работе не задерживаться.

— Масла с ледника принеси фунта полтора, — сказал наконец Людо, и Уве, не скрываясь, выдохнул. — Пока масло отходит, натрёшь это убожество на крупной тёрке в крошку и приготовишь лимонный курд. Цедру с одного лимона оставишь на обсыпку.

— Сделать лимонный крем, смешать с крошками, налепить вроде как лимончиков и обвалять их в тёртой цедре с сахаром? — Уве, в общем, не спрашивал. Он и сам всё понял, просто уточнял, правильно ли догадался. — А ещё можно из зелёных цукатин нарезать тоненьких листочков и украсить ими, — предложил он.

— Можно, — дозволил Людо, и Уве унёсся за маслом и лимонами.

А Людо подумал, что как только Люциан Меллер построит дом во владениях Вероники, надо будет сосватать ему мальчишку, потому что Ян помалкивал, конечно, но временами поглядывал на соперника очень уж выразительно: Уве оказался не просто бойким и толковым парнем, у него ещё и открылись неплохие кулинарные способности. А Ян вдруг обнаружил, что ревновать можно не только красивую девочку, которая откровенно предпочитает тебе такого же сопливого, как ты, рекрута, потому что он-то настоящий мужик, а ты каким-то бабьим делом занят; но и смешного нескладёху, который вывернуться наизнанку готов, лишь бы твой приёмный отец научил его ещё чему-нибудь, тоже, оказывается, можно ревновать до белых глаз. «У Вероники мальчишке будет гораздо спокойнее, — решил Людо. — А он будет её кормить уж точно лучше, чем какая-нибудь сестрица тётки Тильды». Подумав об этом, он неловко хмыкнул про себя: со стороны это наверняка будет смотреться подарком на свадьбу бывшей любовнице — уже обученный поварёнок.

— Грозен ты, я гляжу, — фыркнул за спиной подзабытый Винтер. — Я сам чуть под стол не полез.

— Суров и грозен, — с невесёлым смешком согласился Людо. — Так, — он оглядел своих заметно приободрившихся работничков, — заканчивайте и можете идти. Желающие сверхурочно поработать есть?

— Муку пересеять? — живо спросила Сильва. — Я, я согласная. А мукой запло́тите, вашмилсть? Мне бы мукой лучше.

— И я, и я, и мне муки можно, вашмилсть? — наперебой затараторили две подружки, которых пришлось взять к Белой Дороге, потому что их предшественницы повыскакивали замуж. Одна Сильва до сих пор «перебирала женихами», но к следующей осени, очевидно, и её кто-нибудь сменит: желающих поработать в тепле и к еде поближе, да у хозяина, который своих работниц даже не лапает, хватало с избытком.

— Все, кто хочет просеять муку, идёмте, — махнул рукой Людо и нашарил на поясе нужный ключ. — Винтер, тебе тесто ржаное или пшеничное?

— Да так-то без разницы, но ржаное вроде подешевле? Мне же только обмазать мясо сверху.

— Обмазать или завернуть, чтобы мясо запекалось внутри, как начинка пирога?

Пока они по дороге к кладовой выясняли, какое именно тесто нужно Винтеру, чтобы запечь в нём куски оленины, девицы, насторожив любопытные уши, труси́ли следом и, кажется, старались запомнить каждое слово ещё одного приезжего кухаря.

— А сам замесить не можешь? — удивился Людо, выяснив, что тесто нужно самое простое — не заварное даже, пресное, без яиц и почти без масла.

— Да руки у меня не под это заточены, — пояснил колбасник, с любопытством вертя головой по сторонам. — Пятифунтовый кусок вырезки я тебе за пару минут на рулет раскатаю в пласт толщиной полдюйма, хоть линейкой выверяй. А тесто то слишком липкое выходит, то наоборот, чересчур круто замесится… Мы уж дома всегда для этого дела либо матушку звали, либо сестру, либо невестку, сами и не брались. А тут к чужим бабам лезть боязно, ещё чего-нибудь не того навоображают себе. А про тебя я подумал, что тебе эти три-четыре фунта простого теста приготовить — как мне рассол для сала развести: воды налить примерно, соли сыпануть на глазок, специи добавить какие под руку подвернутся… Когда рука набита, сам знаешь, плёвое дело.

— Ой, вашмилсть, а тесто после вы куда деваете? — одна из подружек стрельнула глазками в Винтера, и тот откровенно прошёлся липким взглядом по её шее, по груди под новеньким нарядным фартучком (Рденрант была неисправима с этим её: «Никому не должна!»), по голым до локтя рукам. — Оно ж вкуснючее должно быть, духмяное.

— В городе мы его в часовню отсылали, больным в притворе вместо хлеба, — этак скромненько отозвался Винтер, непонятно с какой радости изображая примерного прихожанина.

— А здесь Фил у тебя его заберёт, на полоски нарежет и к пиву будет подавать, — усмехнулся Людо, подумав, что послушницы наверняка сами съедали пропитанные мясным соком и жиром корки, а до неимущих больных доходили разве что горелые. Он отпер тяжёлую дверь и указал на лежащие горками мешки: — Приступайте, красавицы. С каждого просеянного мешка два фунта ваши. Жучков-червячков тоже можете забрать.

Подружки хихикнули, но Сильва кивнула с самым серьёзным видом: она и правда всё, что оставалось в сите, стряхивала в коробок, чтобы кур накормить долгоносиками и личинками моли — не тараканами же их угощать, пока остальные насекомые спят под просевшим тёмным снегом.

— Просеянную муку пересыпайте в чистые мешки и ставьте их вон на ту решётку, да поодиночке мешки не вздумайте таскать. А то потом я буду виноват, что вы рожать не можете.

Девицы застенчиво захихикали все втроём, а Людо отсыпал ржаной муки в прихваченный с собой таз. Ржи у него было немного, только на хлеб для работников, и если Винтер собирался всерьёз сесть ему на шею со своим тестом, придётся заказать ещё. Хотя, в общем-то, заказывать муку всех видов понадобится всё равно: в этом году гномы для своего праздника потребовали столько «гаек» и «рычагов», что неделя ушла исключительно на выполнение их заказа. Притом что формы для праздничной выпечки пришлось докупить, иначе девчонки не успевали мыть их и просушивать.

— Может, хоть заварное сделать? — спросил он, когда они вернулись на кухню, где мальчишки торопливо доделывали уборку, кроме Уве, сосредоточенно обдиравшего цедру с лимонов.

— А чем оно лучше?

— Мягче, пластичнее… послушнее, — объяснил он, потому что Винтер непонимающе нахмурился. — Вкуснее, но для тебя это, как я понимаю, неважно.

— Мороки, небось, с ним?

— Да нет, плита ещё горячая, а на горелке воду вскипятить — две-три минуты.

— Ну, давай, — в некотором сомнении согласился Винтер. — Тебе, кстати, как платить? Я могу вон мальчонку твоего научить, как на тот же рулет кусок мяса распустить. — Уве заинтересованно вскинулся. — Или как галантин сделать, не какой-нибудь там зельц из копыт и требухи. Заберу у тебя на пару недель, натаскаю по верхам. Ты же сам-то кондитер, кой-чего про мясо наверняка не знаешь.

Людо хмыкнул, зажигая горелку и ставя на неё ковш с водой.

— Очень уж щедро, — сказал он недоверчиво. — Слишком даже для заварного теста. Что взамен?

— С гномами сведёшь и с этими… мавками, — без раздумий отозвался Винтер. — И вообще, ты же самого сира Генриха фаворит, мне так-то без подарочка к тебе и соваться, пожалуй, не стоило.

— Переживу, — заверил Людо.

— Ты-то переживёшь, но неплохо бы и мне… пережить, — натужно пошутил Винтер. — Пожалуешься на меня в сердцах, а его милость за шкварник меня и пинком под зад.

— Ты что-то очень уж плохо о нас обоих думаешь.

— Да людям, знаешь, иной раз голову так вскружит, стоит только чуток повыше залезть. Может, и тебе тоже сло́ва поперёк не скажи, косо не посмотри и вообще дыши через раз.

— Неправда ваша, сударь, — проворчал Уве из-за своего стола. — И ничего мастер не такой. А рулеты эти ваши как делаются? Как из брюшины? Посолить, чесноком рубленым посыпать, свернуть, денёк-другой на холоде подержать и в печь?

— Это дома у тебя так делают? — заинтересовался Винтер, подходя к нему поближе.

— Ну да. С длинного куска брюшины кожу снимают, ладони две-три до края не доходя, и сворачивают так, чтобы оставленная кожа сверху была. Там мясо с салом полосами такими… — мечтательно вздохнул Уве. Но тут же прибавил скучным голосом: — Только обычно мать с тёткой такое на ярмарку увозят, самим и попробовать не всегда случается.

— Ха! — тут же отозвался Винтер. — Думаешь, мы сами много едим из того, что готовим? На продажу — ветчину и буженину, а себе на обед — кровяную колбасу.

Людо усомнился, что колбасники так уж скромно питаются, но лезть с замечаниями не стал. В конце концов и служители Девяти, и стража, и Ночные — все любят вкусно покушать и не любят платить за съеденное. Наверняка колбасникам тоже только так на шею садятся. Он вылил закипевшую воду в таз, быстро перемешал муку с кипятком и поставил таз на плиту, чтобы проварить тесто — плита была ещё вполне горячей для этого. Тесто получалось слишком уж влажным и липким, и он добавил немного пшеничной муки, подумав, что и сам бы не отказался от корки, под которой запекалась оленина — а Винтер наверняка замариновал мясо на сутки-другие со специями подороже чеснока. Он вспомнил, что пообедал чуть ли не на бегу тарелкой супа, и было это в половине двенадцатого, а время уже должно было подходить к семи (мальчишек он отпустил пораньше, потому что начинать какую-то новую работу смысла не было, как и держать их на кухне без дела). «Замесить тесто, — подумал он, — отдать Винтеру и поесть прямо на кухне. Мальчишку тоже накормить, а то ему ещё больше часа возиться».

— Так кто на самом деле испортил бисквит? — спросил он, ставя на свой столик тарелку с пожаренной в кляре рыбой под рассыпчатый рис.

— Да я же, — шмыгнул носом Уве. — Больно мне надо врать.

— Ну, как знаешь, — сдался Людо. Любовь, что ли, у парня приключилась к одной из девиц? Грета всего на два-три года его старше, а в его возрасте и в ровесниц матери, бывает, влюбляются. — Раз времени своего не жалко, отдувайся за чужие грехи.

— Да чего жалеть-то? — изумился мальчишка. — Интересно же.

— У колбасника учиться тоже будет интересно?

— Ну да. Только вы б ему сказали, мастер, чтоб он так на девок не пялился, — серьёзно сказал Уве. — А то ведь поглазел, пошутил, а они и рады, дуры. Сами вешаться начнут, а у той же Греты отец такой — он и до барона, чуть что, дойдёт. Сударь Винтер-то вряд ли на девке деревенской, неграмотной жениться мечтает, а барон ведь заставит, как вон наёмника того заставил… не помню, как его?

— Тоже не помню, как его, но что заставили, помню, — кивнул Людо. Он разломил вилкой очередную хрустящую рыбную полоску, но костей не обнаружил: Уве добросовестно повыбрал их, нарезая рыбу для жарки. Почему-то вспомнилось, что Вероника терпеть не может речную рыбу ни в каком виде, и он спросил: — Пойдёшь поваром к сире Веронике, когда они построятся? Или лучше в замок?

Уве мотнул головой, так что даже рис с ложки просыпал.

— В замок не хочу, если только сир Генрих прикажут. А с вами никак, да? Ян не уймётся? — Так. Похоже, Ян не только зыркал неприязненно. Что-то ещё было, и не мешало бы с этим разобраться.

— Уймётся, если я прикажу, — заверил Людо. — Пакостить по крайней мере я его живо отучу. Но у Вероники ты сам будешь на кухне главным — не хочется?

— Ой, думаете, смогу?

— Когда построятся, — напомнил Людо. — Не завтра и, наверное, даже не через год.

— Тогда точно надо у сударя Винтера поучиться, — загорелся Уве. — Он ведь и правда в мясе больше понимает… — он запнулся.

— Чем я, — закончил за него Людо. — Конечно, он же колбасник.

— Который сам пресного теста не замесит, — хихикнул мальчишка. — Только это… вы её милость-то спрашивали? А то вдруг они из городу настоящего повара привезут? Я им тогда зачем?

— Ну, — сказал Людо, — во-первых, надо ещё найти желающего ехать на границу. А во-вторых, если такой желающий и найдётся, толковый помощник ему всё равно не помешает.

— Так оно, — солидно согласился Уве. — Но я пока больно-то настраиваться не буду. Вы всё-таки с её милостью поговорите сперва, а там видно будет.

Скелеты в чужих шкафах

Внимание! В тексте имеется одно по-настоящему плохое слово, но ради него одного я не стала ставить 18+ на весь сборник

— Простите, ваша милость? — не поняла мать. Отец же, наоборот, ухмыльнулся этак понимающе.

— Дом, — повторила Вероника, мечтательно прикрыв глаза. — Не казарма и не замок, а нормальный дом нормальной семьи. Надеюсь, я вам не сильно буду мешать, — прибавила она чуть ли не смущённо.

— Вообще не помешаете, — заверила её мать, и отец энергично кивнул, подтверждая. Он, наверное, рассчитывал, что вечерами можно будет поболтать с чародейкой-наёмницей о том, где она была и что видела.

Ну-ну. Линда вот ожидала, что её патронесса зароется с головой в свои тетради и чертежи, так что в столовую её придётся волочь едва ли не силой, невзирая на вопли: «Да сейчас, сейчас, вот только эту схему закончу!» Однако, к её безмерному удивлению, Вероника на следующий же день потащила её в кондитерскую к Россову дядьке, чтобы вручить ему от имени племянника три пары очень красивых каменных пластинок в слоистых полупрозрачных разводах и со столбиками закорючек-рун, покрытых цветным лаком: «Это защита от сглазов и проклятий, лучше всего повесьте в лавке. Вот это зачаровано на умеренный холод, а это практически на заморозку. Вот свидетельство от отца Вернона, жреца Сот, что таблички зачарованы исключительно для охраны дома и сохранности продуктов и никакого вреда людям не нанесут». Почтенный кондитер, сражённый заботой племянника, разевал рот, как вытащенный из воды окунь, а его старшенький всё лез к Веронике ручку облобызать, так и норовя сдвинуть рукав повыше, отчего Линде отчаянно хотелось треснуть его по мясистой шее и рявкнуть: «Куда намылился? Это моя покровительница!»

Кстати, пару очень похожих пластинок Вероника вручила и отцу Линды, с нажимом посоветовав повесить их в передней. Вместо картин, да. Ещё она, разумеется, приобрела (опять-таки прихватив с собой Линду для походов по лавкам) гномью горелку из «безопасных», то есть таких, которые не опрокидываются даже от сильного толчка, разве что кто-то намеренно затеял бы её уронить — тяжёлую, приземистую, с массивной решёткой, которая выдержала бы, наверное, полное ведро, вздумай кто-то согреть его не на кухонной плите, а на горелке с горным маслом. Ещё был куплен чайник вроде того, какой имелся у Вероники в столовой новой крепости. И чайник заварочный. И кружка вместимостью почти как пивная. И здоровенная коробка настоящего чая. И жестяная банка в бабочках и цветочках — само собой, не пустая. «Кажется, — подумала Линда, помогая разгрузить и расставить всё это добро, — Рита полюбит мою покровительницу как родную прямо сейчас, а матушка — после отъезда, потому что ничего из купленного Вероника с собой в Волчью Пущу точно не потащит».

А вообще, когда чародейка уже устроилась, её присутствие в доме почти и не ощущалось: она выходила к столу, оставалась поболтать с отцом после ужина (Рита, прихватив вязание или шитьё, садилась рядышком и слушала их разговоры, словно сказки), разок-другой — не очень охотно, откровенно уступая просьбам хозяйки дома, — но составляла-таки компанию матушкиному картёжному «клубу», чтобы Марта Рденрант могла похвастать подругам живущей в её доме настоящей сеньорой, покровительницей дочери. Но в остальное время Вероника, как Линда и предполагала, либо просиживала за столом, без конца считая и чертя, либо валялась с книгой на кровати, довольная и расслабленная.

Пока не приехал из Волчьей Пущи её жених.

Люциан Меллер явился точнёхонько к ужину, извинился, что без предупреждения, и на полуупрёки-полуизвинения, что никого на ужин не ждали и придётся ему есть простой жареный картофель с шкварками, ответил со своей фамильной неотразимой улыбкой:

— Ох, госпожа Рденрант, после трактирной стряпни вы меня вздумали пугать домашней картошечкой на свежем, не прогорклом сале? Да в «Ведьминой плотине» ваша старшая дочь с такой нежностью вспоминала, как готовит её невестка, что я просто не мог устоять перед желанием лично убедиться в кулинарных талантах госпожи Рденрант-младшей.

Он поцеловал ручку матушке, потом полыхающей щеками от комплиментов Рите (Михель, по счастью, был на службе, а то бы приревновал жену, пожалуй), с Линдой, как и с отцом, поздоровался за руку, а Веронике вообще только поклонился. Пришёл он, само собой, не с пустыми руками, и на столе, кроме картошки и солёных огурчиков, встал, красуясь, торт с какой-то непривычно-тёмной, казавшейся почти чёрной глазурью, украшенной завитушками обычного масляного крема.

— Это чоко-атль, новинка из-за Закатного океана, — пояснил Меллер, разливая по спешно протёртым парадным бокалам лёгкое розовое вино «для дам» и чуть зеленоватую жидкость для отца и для «тех, кто дамами себя не считает». Для Линды с Вероникой, в общем. — Осторожно, очень крепко, — предупредил он. — А плоды чоко-атля тамошние жители сушат, толкут в порошок и заваривают кипятком, добавляя соль и перец. Но наши кондитеры решили, что с сахаром и сливками он гораздо вкуснее. Попробуйте, мне понравилось.

Линде торт тоже понравился, особенно лёгкой горчинкой, отбивавшей приторную сладость. И очень крепкая настойка с травяным привкусом понравилась, напомнив бальзамы Серпента. А вот как смотрела на жениха Вероника, не понравилось совершенно.

— Мои родители приехали из Горячего Камня, — сказал он, в упор не замечая её недовольства, — и прямо-таки жаждут наконец познакомиться с вами, Вероника.

— И желательно бы не прямо в храме, а немного раньше, — чуть усмехнувшись, кивнула она. — Разумеется. Когда?

— Да хоть завтра. Линда, — он вслед за сирой Лилией назначил фаворитку своей невесты какой-никакой родственницей и начал звать её просто по имени, — я могу пригласить и вас?

— А я вам зачем? — удивилась она.

Мать глянула на неё так, словно очень хотела треснуть ей по затылку, да при гостях неловко. «Это же Меллеры, дура! — так и читалось на её лице. — Ты должна радостно взвизгнуть и бежать со всех ног, пока они не передумали с тобой знакомиться! Понятно, что одеваться их сын будет, как и раньше, у Ворта и Регис, но ты же побываешь в их доме по их официальному приглашению. Вся „низовая“ часть Гильдии перемрёт от зависти».

— Вы просто благотворно влияете на Веронику, — с самым серьёзным видом пояснил Меллер. — Она стала гораздо спокойнее и терпеливее.

— Да-да, — ехидно откликнулась та. — А до этого я прямо на людей бросалась. Вы бы хоть сначала выяснили, почему я Зима, Люциан, а потом болтали эти благоглупости про спокойнее и терпеливее.

— Разве не потому, что морозная чародейка? — спросил отец, поглядывая на бутылку с зеленоглазой настойкой с видом: «А не повторить ли нам?»

— Нет, — Вероника придвинула к жениху и свой бокал, и Линды, а отцовский Меллер и сам сообразил переставить поближе. — Потому что рыбина мороженая — вежливая аж до оскомины и хрен поймёшь, в каком я нынче настроении.

— Это кто вас так? — изумилась Рита. Вообще-то она сидела мышкой и в разговоры не лезла, но тут возмутилась. Очень ей нравились и чай, и орешки в сахаре, и подаренная подвеска с красивым зелёным камушком, и даже, кажется, сама сира Вероника, ничуть не заносившаяся со своим титулом прямого вассала барона Волчьей Пущи.

— Неважно. Главное, что он не одинок в этом мнении.

— Ну да, — признала Линда, слышавшая про Зиму и такое. И не такое тоже. Она перевела взгляд на Меллера, разливавшего настойку, а потом и вино для матери с Ритой, и спросила, как обычно сделав лёгкое усилие, чтобы назвать его просто по имени: — Люциан, а вы уверены, что ваши родители захотят меня видеть?

— Матушка особо настаивала, — ответил он серьёзно, на этот раз действительно серьёзно. — Я так понимаю, отец вцепится в Веронику и начнёт выяснять, что ещё может придумать морозный маг для лучшего сбережения муки и круп, поэтому матушке придётся пытать вас.

— Щипцами для завивки, — фыркнула Вероника, и все засмеялись.

И кажется, только Линда заметила, что у чародейки с языка так и рвётся какая-то гадость, но на то Вероника и звалась Зимой, чтобы заморозить всё, что угодно. Собственный язык в том числе.

Дом у Меллеров оказался богатый, но вовсе не роскошный. Тёплый, светлый, удобный, обставленный в излюбленном стиле Линды «Практично и основательно» и даже не особенно большой. Ну… как небольшой? Обычный для Купеческого предместья. Так же, с виду скромно, хоть и очень недёшево, одевались и родители Люциана, и его дядя с тётей, и кузены-кузины, и только тётин супруг (Вебер же!) щеголял в наряде, чуточку слишком смелом для его лет и сложения, да сам Люциан не отставал от старшего родственника. Так что матушка зря металась от шкафа к кровати, на которой были разложены почти все имеющиеся у дочери платья, словно это Линде, а не её покровительнице предстояло знакомиться с роднёй жениха. Линда настояла на своём выборе и не ошиблась: платье на госпоже Меллер оказалось в такую же косую полоску и почти того же фасона, что у неё. И вообще, Линда натравила мать на Веронику, которая, кажется, собралась одеться как наёмница. Услышав про штаны и саржевую рубаху, матушка бросила перебирать дочкины платья и убежала уговаривать её милость одеться как полагается хорошо воспитанной девице. В штанах она пусть в собственной гильдии ходит, а из одного приличного дома в другой приличный дом ехать следует прилично одетой!

В общем, после первых минут неловкости и смущения Линда почувствовала себя довольно свободно, потому что никто ей указать на её место не пытался, даже сира Мелисса, приёмная дочь младшего баронского брата, и никто не подчёркивал разницу в статусе и благосостоянии. Наоборот, ей показалось, что её степень подмастерья Меллеры и Веберы вполне оценили, как и манеру одеваться, и вообще манеры.

С Вероникой было… сложнее. Она, ещё выходя из присланной за нею кареты, на глазах превратилась в ту самую мороженую рыбину, по которой хрен поймёшь, в каком она нынче настроении. В общем, матери Люциана она точно не понравилась, да и отец его явно ждал кого-то вроде сиры Клементины, нищей дворяночки с вот таким гонором, но с потаённым желанием получить за свой титул мешок денег и как всем показать!.. а нарвался на ведьму ледяную, которой не нужны ни наряды, ни украшения, ни прочие приметы богатства, а только книги, книги, книги и наставники, которые научат в книгах этих разбираться. Линда-то её отлично понимала, сама всю жизнь норовила ухватить ещё хоть щепотку знаний, научиться ещё хоть чему-нибудь в своём ремесле; в неполные двадцать захотела стать подмастерьем и мечтала в тридцать — ну а вдруг? — получить звание мастера. Но у старшего Меллера видимо, не было в семье девушек, которые требовали разрешения стать хотя бы вольнослушателями, как сира Лилия, и на Веронику он смотрел, чуть ли не хмурясь. Нет, лицо он держать конечно умел и вообще… Меллер же с фамильными меллеровскими талантами. Но даже Линда видела, как между его бровями всё пытается залечь тревожная морщинка.

Они расположились в маленькой полукруглой гостиной, и сира Мелисса завела с Линдой разговор о Волчьей Пуще, в которой давненько уже не бывала… надо бы съездить, пожалуй, детей познакомить с кузинами-кузенами. Похоже, сир Ламберт немного времени проводил с детьми, тем более приёмными, потому что сира Мелисса скорее была Мелиссой Ферр, в матушку свою. Они с Линдой очень мило поболтали, особенно когда сира Мелисса рассказала байку-другую времён своего детства, немалой частью проведённого в дедовских цехах. Линде, разумеется, тоже было что рассказать, и через четверть часа они общались уже как не очень близкие, но вполне друг другу интересные и приятные знакомые.

Вероника однако приятельствовать ни с кем не собиралась. Она сидела в кресле, не опираясь ни на спинку, ни на подлокотники, и с вежливо-равнодушным видом очень коротко отвечала на вопросы. Только отвечала на вопросы, так что старший Меллер в конце концов спросил, ободряюще улыбаясь:

— Неужели вы настолько нелюбопытны, сира? Вам совсем ничего не хочется узнать о своём будущем муже?

— Консорте, — поправила она, и госпожа Меллер, не сдержавшись, поморщилась. — Ну, кое-что я и правда хотела бы знать. Люциан, когда вы собирались рассказать мне о сыне?

Тот удержал лицо, хотя на лице этом мелькнул совершенно ясный ответ: «Никогда. Вот вообще не собирался».

— А что вам за дело до моих детей? — легко, внешне легкомысленно даже спросил он. — Вам их не растить, вы их, собственно, никогда и не увидите.

— А если лет через пять Гирион заморозит надоевшую овсянку? — Ого, она даже имя узнала? Впрочем, Гильдия наёмников вроде бы состояла в неплохих отношениях с Ночными, так что Ночные наверняка собрали для Зимы во-от такую папку со сведениями о любовницах Люциана Меллера.

— Тогда я обращусь к своему кузену в ордене Пути, — ответил старший Меллер.

— А! — с досадой отозвалась Вероника. — Простите, про экзорцистов я не подумала.

— Не люблю, когда мне врут, — сказала она, без видимой нужды постукивая посохом по мёрзлым булыжникам, едва прикрытым тонким слоем снега — штрафы за не почищенные улицы ещё подросли, и старосты, нанимая подёнщиков, заставляли их соскабливать снег до самой мостовой. Возвращались они пешком, потому что сире Веронике определённо требовалось сбросить напряжение и раздражение после вежливого допроса и не случившегося скандала. Линда тоже была не против пройтись по редкому для конца зимы лёгкому морозцу при ясном небе. Ей мороженую рыбину изображать не приходилось, но она отсидела себе всё, что ниже поясницы, и потому охотно поддержала покровительницу, когда та отказалась от кареты, хоть и далеконько пришлось возвращаться, из предместья-то.

— Молчание обычно враньём не считается, — аккуратно отозвалась Линда. Ей тоже не очень понравилось, что младший Меллер не удосужился сообщить невесте о сыне с левой руки. Но, с другой стороны, не обратись Вероника к Ночным, она бы о мальчишке вообще не знала. Мать этого Гириона или родители Люциана растили бы бастарда на деньги Меллеров, и никакого ущерба Радужному озеру он бы не причинил. Разве что лет через пятнадцать прикатил бы туда почти уже взрослым и сказал: «Добрый день, сира. А я сын вашего консорта и единокровный брат ваших детей». Впрочем, на Радужное озеро он в любом случае никаких прав не имеет.

Вероника непонятно хмыкнула.

— А знаете, что самое смешное? — сказала она, хотя Линда ничего смешного в этой истории не видела вообще. — Эта девушка отказалась признать отцовство Люциана, раз уж он отказался на ней жениться. Теперь у Меллеров — какой скандал! — растёт не приличный признанный бастард, а просто ублюдок. Подозреваю, что это одна из причин, почему Люциан Меллер уехал из Горячего Камня на задворки королевства.

Линда в изумлении чуть не прозевала накатанную-таки сорванцами на почти голых камнях ледяную дорожку, в последний момент шагнула в сторону.

— И кто она? Единственная наследница отцовских капиталов?

— Художница, от которой родня официально отреклась, — фыркнула Вероника. — Сами понимаете, художники же все сплошь развратники. Даже если рисуют розочки и котят на почтовых карточках.

— А она рисует почтовые карточки?

— Это верный заработок, — пояснила сира Вероника. — Платят за карточки не так много, но берут всё, что нарисуешь. Если хорошо нарисовано, конечно. Это не пейзажи или натюрморты пытаться продать, и тем более не парадный портрет, от которого отказался заказчик. А ещё она мечтает стать когда-нибудь второй Летицией Хорн и время от времени посылает в издательства иллюстрации к уже изданным книгам. Пока безрезультатно. Вообще, — задумчиво проговорила она, — рисует Хайбренн действительно неплохо. Слащаво немного, но к романам Оливии Мелиссы слишком реалистичные картинки и не подойдут. Да и привычка рисовать котят наверняка сказывается.

— И на эти деньги она живёт с маленьким сыном? — Эта художница была конечно дура упрямая, но Линде стало её жаль. Хотя сестёр до третьего колена жалела она сильнее — наверняка Хайбренн своим уходом в художницы втоптала их репутацию в такую грязь, что не скоро отмоются.

— Ей открыли в Доме Халната счёт для Гириона, она какое-то время гордо пыталась его не трогать, однако маленьким детям нужно хорошо кушать и тепло одеваться, а ещё они частенько болеют, так что бедная Хайбренн бесится, но то и дело снимает деньги со счёта.

— А, — с облегчением сказала Линда, — тогда другое дело. Всё-таки Меллеры мальчишку не бросили.

— Я так понимаю, ей без конца повторяют предложение не маяться дурью и признать Люциана его отцом. Пока она держится. Пока, — с кривой улыбочкой уточнила Вероника, — на улице её сына не начали дразнить ублюдком. Вот станет постарше, держаться будет труднее.

— А зачем ей вообще держаться? — не поняла Линда.

Чародейка улыбнулась совсем уж вымученно.

— В Академии почти всем приезжим предлагают покровительство, — каким-то странным тоном проговорила она. — Двое-трое детей для Почтенных или Высокочтимых — и тебя официально примут в семью, а это статус, это безопасность, это фамильные библиотеки и ещё много других сладких плюшек. Вот только на своих детей ты не имеешь никаких прав. Это не твои дети, это имущество семьи, и распоряжаться им будет глава. Мне повезло, я слабенький маг и в плане свежей крови никого не интересовала. Меллеры в Срединных Землях такая же Старая семья, разве что не магическая. Как только Хайбренн даст согласие на то, чтобы её сын носил фамилию Меллер, сына она потеряет.

— Думаете, отберут? — усомнилась Линда.

— Ну зачем же так грубо? Просто художница, рисующая почтовые карточки, в жизни не даст сыну такого образования, какое могут себе позволить Меллеры. Она же не враг мальчику? Почему он должен лишаться возможностей, которые может предоставить ему отцовская семья? Ведь с хорошим образованием устроиться в жизни куда легче, правда?

— Ну… да, — пришлось признать Линде. — А разве она не фаворитка, которой можно просто приказать?

— Нет, от кольца она тоже отказалась. Бедная дурочка вообще не в меру принципиальна: или несите браслеты, или подите вон. Видимо, ей кажется, что если отец позволил ей оставить фамилию, то она всё ещё состоит в прежнем круге. А что её не принимают ни в одном из прежних домов, так это она сама, вольный творец, не желает общаться с убогими мещанами.

Линда покачала головой, вспомнив сына сиры Клементины — ей ведь без вариантов придётся отдать мальчишку отцу, и как-то его примет законная супруга сира Кристиана? Гириону будет чуть легче — даже Озёрный от Горячего Камня далеко, не то что Волчья Пуща. Но всё равно наверняка найдутся желающие ткнуть его носом в не ту сторону простыни. А если он унаследует материн нрав и гонор не по карману… Интересно, на что рассчитывала Хайбренн, когда рожала не то что без брака, но даже без кольца на пальце? Всерьёз надеялась, что парень из богатой, известной и влиятельной семьи на ней женится? На художнице, официально изгнанной отцом? Очень смешно. Даже Летиция Хорн, при всей её известности и собственных деньгах, всего лишь фаворитка Алекса Меллера, а не жена.

А кольцо на пальце было знатным геморроем. Престиж, конечно, и всё такое, но ради него вечно приходилось выслушивать то, что молодые должны были бы сказать друг другу, но почему-то вываливали на Линду.

Это Люциан Меллер пригласил её в кондитерскую на «поговорить». Очень приличное место, без всяких отдельных кабинетов и комнат наверху, но Линда вздохнула, деликатно потыкав ложечкой что-то студенисто-дрожащее в сахарных розочках:

— Люциан, когда в следующий раз захотите пожаловаться мне на свою невесту, пригласите меня лучше в «Четырёхлистный клевер», а? Выпьем пива, закусим рыбой в кляре… Все уже знают, что мой муж работает на вашего кузена, так что мало ли какие у нас могут поводы для беседы? Вдруг как раз о муже моём?

Он со смущённым смешком мотнул головой.

— Пиво и рыба в кляре… Линда, я вас обожаю, честно. И как бы Вероника ни фыркала, с вами она и правда стала гораздо спокойнее. Она может сколько угодно изображать мороженую форель, но перед её отъездом мне без конца чудился иней на полу, а теперь она в самом деле спокойна и довольна жизнью.

— Не напоминайте про иней, — попросила Линда. — В жизни так не пугалась, даже когда ко мне двенадцатилетней взрослый мужик вечером пристал. Там я так разозлилась, что и бояться забыла, меня дома только догнало и затрясло. А когда видишь, что маг у тебя на глазах выходит из себя, и знаешь, что ничего ты против сделать не сможешь… — Она зябко повела плечами. — Вы правда хотите себе такую супругу? Зачем? Долговым контрактом вы её повяжете ничуть не хуже. Пусть отучится, вернётся и работает на вас, а вы себе найдёте какую-нибудь сеньору в штопаных чулках, которая счастлива будет получить, — она ухмыльнулась, вспомнив Росса, — свои собственные три куста смородины и пару шёлковых чулок в придачу.

— Но ведь и вы ей своё кольцо не возвращаете, хоть как испугались прорыва её стихии, — возразил Меллер, ничего, как ни странно, не сказав про всего лишь пару чулок. — Не ради же чая с цукатами вы её терпите. Тем более что к сладкому вполне равнодушны.

— Она хорошая, — вздохнула Линда и отковырнула сахарную розочку. — Только какая-то неприкаянная. Будто не верит, что её могут любить и что вообще она кому-то нужна не как чародейка, а сама по себе. А тут вы ещё, — укорила она, — сперва задвигаете речи про напарников, которые общее дело делают вместе, а потом она получает вот такую стопку бумаги от Ночных, а там про вашего сына, которому уже третий год и про которого вы ей ни полсловечка. Вы уж или ведите себя как свой, или не лезьте в свои, а то некрасиво получается.

Теперь вздохнул Меллер.

— Это я уже понял, — сказал он, расковыривая свой десерт, внутри которого оказался творог с ягодами. Люциан выколупывал их оттуда и раскладывал вокруг желейного холма, и Линда отстранённо подумала, что кто-то из судомоек, кажется, побалует сегодня своих детей угощением, которое детям судомойки вообще-то не по карману. — Но когда обычно имеешь дело с людьми, которые любят тебя исключительно за твой большой и толстый кошелёк, и находишь вдруг такое вот чудо, очень хочется удержать его любой ценой, — прибавил он, отложив ненужную ложку. — Я думал рассказать ей о Гирионе уже после бракосочетания, когда назад пути не будет.

— Ну, — справедливости ради заметила Линда, — она на этот брак тоже согласилась исключительно ради вашего толстого кошелька. Не предложи вы ей оплату учёбы, она бы отказала вам не глядя. — Так и хотелось передать не в меру настойчивому жениху слова Вероники: «Да как он не понимает, что это „Ты меня купил!“ будет до смерти стоять между нами? И что его я буду ненавидеть даже больше, чем себя — именно за то, что не устояла перед соблазном?» Следовало, да, сказать это Люциану: всё-таки ведьма ледяная, мало ли, когда, почему и как она сорвётся на жениха, которого уже тихо ненавидит. Но ведь других желающих вступить с нею в брак, а не просто переспать или припахать к заморозке своих кладовок, как тот же Росс, может и не найтись. И останется она одна… нет уж, лучше помалкивать.

— Так в том-то и дело, что ценой была оплата учёбы, — возразил он. — Не тряпки, не побрякушки, не крепость даже, а знания. Я ведь смотрю, как она работает, и чувствую себя дикарём, которому в руки дали… не знаю… подзорную трубу, скажем. Вон та козявка на горизонте — это, оказывается, жена возвращается от родника. Как это возможно? Ничего не понятно, но восхитительно же! Настоящее колдовство. А Вероника кладёт на стол стеклянный шар ценой в пару децимов — и превращает его в светильник, загорающийся по кодовому слову. И ты только и можешь, что стоять и восторженно глазеть на это. И чтобы моя глупость и неосторожность лишили меня возможности завладеть таким сокровищем? Торговец я или кто?

Линде очень хотелось съязвить про редкую зверушку в золочёной клетке, но она накрепко прикусила язык. Вернее, высказалась всё же, но и вполовину не так ядовито:

— А почему вы всё это говорите мне, а не ей?

— Потому что она поморщится и скажет: «Люциан, мы с вами заключаем сделку. Не надо мне тут нести всякий бред про бриллиант в куче битого стекла».

— А это не бред?

— Нет, — сказал он почти тоскливо. — Это не бред. Она алмаз, который остался не до конца огранённым, а я могу заплатить за полноценную огранку и хочу сделать это даже не из выгоды для семьи, а просто потому, что могу и хочу. Потому что она этого заслуживает. Вы знаете, у неё в Вязах есть ещё один такой пылкий поклонник, который так же восхищён её умом и магическими талантами… я прямо-таки всерьёз опасаюсь, что в один прекрасный день он действительно её похитит и посадит в очень, очень комфортную темницу. Гилберт говорил, что он грозился уже и, кажется, не очень-то шутил при этом.

— Этот гном… как его?.. Громор? Дромус?

— Дромар Азуилкартушерандс.

Линда в восхищении помотала головой и попросила:

— Повторите, а? Только по слогам.

Он польщённо засмеялся и почти расслабленно откинулся на спинку полукресла.

— Поделите его фамилию на две-три части, так будет гораздо проще, — посоветовал он. — Кстати, он и вами интересовался. Вы ведь приедете летом?

— Когда вы вот так спрашиваете, то я прямо начинаю бояться ехать. Вдруг он и меня решит украсть, чтобы Веронике не было скучно?

— И десяток смазливых парней в придачу, — подхватил он, — чтобы у вас обеих не было спазмов и мигреней.

Оба посмеялись, потом Меллер опять вздохнул и сказал:

— Я не прошу вас защищать меня в разговоре с Вероникой.

— Потому что так я сделаю только хуже, — согласилась Линда.

— Я просто хочу, чтобы вы были на моей стороне, — кивнул он. — Понимаете, она смотрит на вас, на вашу семью, видит хороших людей, которые привыкли заботиться друг о друге, и понимает, что для вас семья — вот это. А не двое чужаков, которых обряд в храме вынудил делить кров, стол и постель. Я хочу заботиться о ней, я буду любить наших детей, я хочу настоящую семью, понимаете? Дом, куда можно вернуться. Пожалуйста, Линда, верьте мне. Потому что если будете верить вы, то поверит и она.

— А Гириона вы любите? — всё-таки не удержалась Линда.

Меллер сжал губы в бесцветную полоску, долго молчал, зачем-то опять взял ложку и наконец проговорил, бесцельно терзая десерт:

— Я готов был его любить, но я ведь даже видеться с ним не могу. Когда я приходил в пансион, меня не пускали дальше холла. Мне следовало силой вламываться в комнаты девушки, которая мне никто, вообще никто? Чтобы она послала за стражей? Подняла крик, перепугала мальчика? Я забочусь о нём, я стараюсь, чтобы Хайбренн с Гирионом не нуждались ни в чём, но невозможно привязаться к тому, кого толком и не видел.

— А если она в один прекрасный день признает вас его отцом, вы ведь его просто отберёте? Для его же блага?

Он прикрыл глаза и опять надолго замолчал.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Скорее это сделает мой дед как глава семьи. Ни один Меллер не может жить в дешёвом пансионе. Ей конечно позволят видеться с ним, но жить он будет в нашем доме, и жить будет так же, как любой ребёнок нашей семьи: четыре дня в неделю учёба, два — работа. В цехах, складах, конторах, чтобы знал, как зерно и масло превращаются в деньги. Или, по-вашему, терпеть насмешки лучше? Вы бы что выбрали?

— Я? — фыркнула Линда. — Выйти сначала замуж, а потом уже рожать, чтобы моего ребёнка не звали выблядком. В конце-то концов, зелье бесплодия обходится гораздо дешевле, чем даже одежда, из которой дети вырастают быстрее, чем ты успеваешь её шить.

— Я, видимо, был недостаточно осторожен, — с редкой для мужчин самокритичностью признал Меллер. И в отличие от Гаррета, даже бровью не шевельнул, услышав от неё грязное «выблядок» вместо приличного «бастард». А, ну да — склады, мельницы и конторы. От тамошних работников и не такое услышишь.

— Или госпожа Хайбренн разорилась на зелье плодородия, чтобы ваши меры предосторожности не сработали, — проворчала Линда. — Раз уж она заявила это своё «или браслеты, или пошёл вон», значит, всерьёз рассчитывала, что может стать вашей женой. Кто её отец?

— Владелец шорной мастерской. Из тех шорников, которые сами уже не только уздечку смастерить не возьмутся, но даже закупку материалов поручат управляющему. На фамильные гранаты ещё не заработали, но янтарь и опалы уже носят.

— А-а, — протянула Линда, помимо воли тронув подаренные сирой Вероникой серёжки с голубыми топазами, наверняка тоже зачарованные на что-нибудь полезное.

Выходило, что семейка этой Хайбренн была позажиточнее, чем у неё. Отец небось сам и нанял дочке учителей и музыки, и рисования, и что там ещё полагается знать девице из хорошей семьи? Для внуков — приличных, законных внуков — теперь запретит, наверное, нанимать, чтобы не забивали головы всякой дурью и не сбега́ли потом из дома пиликать на скрипочке или рисовать котят.

— Ладно, — сказала она, — Девятеро с нею, с Хайбренн. У меня к вам просьба, Люциан.

— Да? — Судя по его лицу, он готов был прямо тут же выписать ей вексель на любую сумму, даже если та откровенно выйдет за пределы разумной.

— Посажённым отцом Вероники будет ведь кто-то из баронской семьи?

— Сир Генрих приехал, остановился у тётушки Елены, — подтвердил он. — А что?

— Пригласите меня на бракосочетание вместе с родителями.

— Но вы же и так обязаны присутствовать как её фаворитка, — удивился он.

— Я — да. А вы именно родителей моих пригласите и брата с сестрой. Хотя бы церемонию в храме отстоять не в общей толпе, а среди гостей.

Он потянулся через стол, взял её руку и поцеловал. Всерьёз, прижимаясь губами к пальцам, и Линда, хоть и была непривычна к подобному, руку выдирать не стала, понимая, что Меллеру надо как-то выразить благодарность и… понимание, что ли.

— Я не знаю, кому из нас повезло больше, — сказал он, — мне или Веронике. Но что нам обоим сказочно повезло с вами, не сомневаюсь ни минуты.

Платья и шляпки

— Госпожа Меллер, — Вероника против обыкновения даже не старалась скрыть, что раздражена, — я ведь не настаиваю на этом браке. Давайте расторгнем помолвку, я не думаю, что ваша репутация от этого особенно пострадает. Мне кажется, наоборот, ваши знакомые и родственники скажут: «Хвала Девяти, мальчик одумался». Или решат, что дядя-экзорцист снял с него мой приворот. Я их, правда, не умею накладывать, привороты эти, но кого интересуют подобные мелочи?

Госпожа Меллер зачем-то помешала давно остывший чай, аккуратно положила ложечку на блюдце и сказала, не скрывая неприязни:

— Если бы это зависело от меня, так оно и было бы, сира. К сожалению, решения принимаю не я.

— Тем не менее вы с чего-то решили, будто можете указывать мне, во что одеваться и как причёсываться.

То ли в раздражении Вероника начала терять контроль над своим льдом, то ли как раз-таки хотела напомнить бакалейщице, с кем та разговаривает, но в гостиной ощутимо похолодало. Иней на пол и на стол не лёг, но в лёгких платьях стало зябко.

— Я не указываю, — возразила госпожа Меллер, не дрогнув. — Я всего лишь предложила вам съездить к портному, который достойно оденет вас к церемонии бракосочетания — важнейшей в жизни каждой женщины.

— Важнейшая церемония в жизни мага — это вручение ему свидетельства об окончании Академии Магии, — ответила на это Вероника. — И только ради него я согласилась на этот брак. А заключение этого брака — для меня просто подписание очередного контракта, и я не вижу никакого смысла обставлять обычную юридическую процедуру с такой помпой.

Госпожа Меллер, кажется, поражённая в самое сердце, смотрела на неё в изумлении и от негодования просто не находила слов. А Вероника прибавила, добивая будущую свекровь:

— Позвольте напомнить, что это не я вхожу в вашу семью. Это ваш сын становится моим консортом. Он может думать о своём статусе всё, что ему угодно, но всё же главой семьи буду я, и вы мне, главе семьи вашего сына, берётесь диктовать условия? Госпожа Меллер, я не девочка в штопаных чулках, которой лен достался по наследству от отца или брата. Я боевой маг Гильдии наёмников, и всё, что у меня есть, я заработала сама. И решения, как мне жить и что делать, принимаю я, только я. Побеседуйте с сиром Генрихом, когда он приедет. Он с удовольствием расскажет вам, какая упрямая и самонадеянная особа свалилась на его бедную голову.

— Да ведь я всего только хочу, чтобы вы хорошо выглядели на собственном бракосочетании!

Ну да, смешно сказать, весь этот сыр-бор разгорелся из-за платья: госпожа Меллер желала, чтобы будущая невестка оделась у Ворта; Вероника считала непростительной глупостью тратиться на пафосные тряпки; а Линда, исполняя свой долг фаворитки, сидела меж двумя злющими бабами и гадала, как их растащить, пока они не вцепились друг дружке в волосы. Чайные чашки стояли нетронутыми, печенье в вазочке — тоже, и Линда рассеянно подумала, что чай можно будет слить из чашек, подогреть и предложить швеям в пять часов, когда им полагается небольшой перерыв. Кто-то, чтобы взбодриться, выпивал рюмочку наливки, кто-то — кружку кипрейного чая, а сегодня будет настоящая «Грозовая ночь» (да, Линда научилась немножко разбираться в чае), правда, слегка перестоявшая. Притом что «Грозовую ночь» не во всяком замке пьют — в Волчьей Пуще вон разве что сира Лаванда может её себе позволить. Кстати, о замке… вернее, о баронах.

— Госпожа Меллер, — озабоченно сказала Линда, — я тут по поводу одежды вспомнила кое-что.

— Да? — та глянула на неё почти так же неприязненно, как на её патронессу.

— Посажённым отцом Вероники будет сир Генрих, наследник баронства, — объяснила Линда. — А он очень небогат, и на свадьбу наверняка наденет проклёпанную кожанку или какой-нибудь дедов камзол с серебряными пряжками. И его жена будет в платье, сшитом служанками. — И хорошо, если сшитом, а не перешитом. Этого Линда говорить не стала, потому что госпожа Меллер и без того поразилась:

— В самом деле? Всё настолько плохо?

— Гористая местность с бедной почвой, — взялась перечислять Линда, — на маленьких полях выращивают рожь и ячмень, которых кое-как хватает на хлеб, кашу и пиво. Можно добывать меха, но на тамошней ярмарке много за них не дают, а куда-то ещё везти… сначала надо найти, куда. Да и не станет же каждый охотник ездить в Озёрный, чтобы продать дюжину шкурок скорняку, дорога съест всю прибыль. А самое главное — защищаться от разбойников, хищных зверей и монстров тамошним жителям приходится самим. Представьте, сколько стоит для начала обучить и снарядить бойцов, а потом кормить, одевать и лечить их. И какой это ущерб для хозяйства — молодые крепкие мужчины, которые не работают ни в поле, ни в мастерских. Если сир Генрих начнёт одеваться сам и одевать жену с детьми по последней моде, на броню для своих людей у него точно денег не хватит.

— Это, безусловно, заслуживает уважения, — пробормотала госпожа Меллер, — однако нужно что-то делать. У вас случайно нет его мерок?

— На него нет. Я шила на его сестру, мать, жену и невестку, так что мерки сиры Амелии у меня записаны. Но сир Генрих очень похож сложением на моего брата. Мне кажется, нужно заранее заказать одежду для него и его супруги по этим меркам. Пока скроить и сметать, а когда они приедут, подогнать по фигуре. Он светлый шатен с голубовато-серыми глазами, а у неё каштановые волосы и очень красивые глаза орехового оттенка. Ткани подобрать несложно.

Вероника глянула на Линду с удивлением. Кажется, она вообще не замечала, какого цвета глаза у сиры Амелии. Ну, или заметила, что карие, но не вдаваясь в подробности. В отличие от фаворитки, которая такие вещи привыкла оценивать с детства.

— Только, — прибавила Линда, — не стоит шить ни сюртук, ни платье, какие носят в этом сезоне. Думаю, для пограничных сеньоров скорее подойдёт что-нибудь слегка старомодное. Такое, знаете, дорогое, качественное и комфортное без изысков. Простое.

Госпожа Меллер задумалась, потом энергично кивнула:

— Скорее вне моды, чем старомодное, да? Прекрасная мысль.

Очевидно, они обе слишком ярко представили себе пограничных владетелей, одетых по канонам этого сезона. Нет-нет, посажённый отец невесты не должен выглядеть принарядившейся деревенщиной!

Госпожа Меллер посмотрела на Линду так, словно жалела, что Люциан женится не на ней, а на её норовистой покровительнице.

— Кстати, простите за нескромность, — сказала она, — а что вы наденете на бракосочетание?

— Ну, — Линда попыталась улыбнуться так, чтобы улыбка была улыбкой, а не отцовской кривой разбойничьей ухмылкой, — услуги господина Ворта нам точно не по карману. Надеюсь, гости-ремесленники, одетые мастером Швейной гильдии и её подмастерьем, не нанесут урона вашей репутации? Впрочем, отец и брат будут в форме графской гвардии, конечно.

Госпоже Меллер достало совести смутиться.

— Нет-нет, — торопливо ответила она. — странно было бы требовать с гостей, чтобы они тратились на чужую свадьбу сверх своих возможностей. — Удержаться от мелкой шпильки было, кажется, всё-таки ей не по силам. — Я просто обратила внимание, что вы со своим рединготом надеваете палантин, хотя тёплый берет подошёл бы гораздо лучше.

— Мне не идут береты, — вздохнула Линда. — И никакие шляпки вообще. Смотришь на болванке: «Какая прелесть!» А примеришь, глянешь в зеркало… М-да, лучше уж палантин.

— Не может быть, — убеждённо возразила госпожа Меллер. — Мелисса всегда заказывает шляпки у госпожи Хенриксон. Я попрошу её, чтобы она взяла вас с собой, когда поедет забирать заказ. Маленькая круглая шапочка без полей или ток вам должны быть к лицу, особенно с ассимметричной отделкой.

— Я попробую, — уклончиво пообещала Линда, отчасти понимая, почему Вероника встала на дыбы, и четверти часа с будущей свекровью не поговорив. Госпоже Меллер явно тесно было в узких домашних рамках, ей бы не бакалейщика, а пограничного барона в мужья: он бы защищал свои земли, неделями гоняясь за ограми и бандитами, а уж она бы развернулась! Всех бы попыталась одеть и накормить по своему усмотрению. И вела бы бесконечные войны с теми, кто и сам знает, как ему одеваться и чем обедать.

В общем, ей были выданы листок с мерками Михеля и ещё один, где имелись не только измерения достоинств сиры Амелии, но и наброски её лица и фигуры, сделанные сирой Лавандой. С ними госпожа Меллер и отправилась к Ворту, кинув напоследок на глупую и упрямую будущую невестку уничтожающий взгляд. Могла бы, впрочем, не тратить пламя души своей понапрасну: вряд ли взглядом можно было пронять ледяную ведьму, даже если бы та готовилась чинно выйти замуж и войти в дом родителей мужа. А уж раз младшим в браке предстояло стать ему, считаться с требованиями будущей свекрови Веронику не заставил бы и магистр ордена Пути, Люцианов дядюшка.

Чуть позже сира Мелисса и правда позвала Веронику в шляпную мастерскую, чтобы подобрать головной убор под платье. Но та с непокрытой головой ходила до самых заморозков, разве что капюшон накидывала по утрам, а суконный берет, отороченный мехом, лежал у неё в сундуке до первого снега. Заказывать шляпку она точно не собиралась.

— Я бы купила, — вздохнула Линда. — Но мне не идут никакие. Только шали и палантины.

— Палантины и шали незаменимы зимой, — возразила сира Мелисса, — чтобы хорошенько укрыть горло и уши. В другое время место платкам — в цехах и мастерских. Как сейчас помню детство в дедовой мануфактуре: фартук до колен, косынка до бровей… Но когда в воздухе висит шерстяная пыль, это необходимо, а теперь такой необходимости нет, и я частенько заглядываю к госпоже Хенриксон за чем-нибудь новеньким. Она поклонница имперской моды, а имперская мода — это удобство и практичность. Мне кажется, вам понравится, госпожа Рденрант-Сторк. Может быть, съездите со мной?

— …Что-нибудь в этом роде, — сказала она, сняв с болванки ток. Очень простой, без цветов, бантиков и пёрышек, только с пряжкой над левым ухом, которая скрепляла складки тонкого сукна, красиво уложенного на жёсткой основе. — Только цвет нужен голубой или серый, в этом я выгляжу словно после тяжёлой болезни. — Зелёный такого оттенка ей и правда совсем не шёл. Как и самой Линде.

Сира Мелисса сняла ток и хотела вернуть его на болванку, но Линда решила примерить очередную «прелесть», заранее настроившись, что выйдет очередное «м-да». К её удивлению, если пренебречь болезненной бледностью, смотрелась она в этом токе совсем не плохо. Особенно если чуть сдвинуть его набок, подчёркивая ассимметричность складок. Похоже было на ту штуку из Пыльных равнин, о которой рассказывала Вероника и которую Линда по рассказам этим пыталась накрутить из отреза муслина: ткань присобирается до нужной ширины, концы разной длины завязываются над правым ухом, короткий свисает на плечо, а длинный над левым ухом прикалывается булавкой или продевается в пряжку; при этом он либо проходит под подбородком, либо закрывает лицо до самых глаз. Линде, в общем, понравилась такая штука, но смотрелась та слишком чуждо. Экзотично, как сказала Вероника. А ток выглядел почти как пыльноравнинный шарф, только без этих вот хвостов, смотревшихся слишком… по-восточному.

Сира Мелисса с хозяйкой взялись перебирать лоскутки от миткаля до бархата и от твида до атласа, выбирая, понятно, те, что легко драпируются. А Линда повертела ток в руках, прикидывая, какого цвета ей заказать шляпку. Платье она шила себе глубокого синего цвета, отдалив эту глубокую синеву от лица большим кремовым воротником (ей совсем не нравились большие плоские воротники, но это было как с полоской — а кто тебя вообще спрашивает, что тебе нравится, если в моде нынче вот такое). Может быть, и ток заказать кремовый? Из того же муслина, что пошёл на воротник? Заодно будет на лето головной убор вроде Стеллиной шляпки из перекрахмаленного ситца. Только в отличие от неё, току не так страшен будет внезапный дождь. И вообще, поверх него можно накинуть капюшон плаща — полей-то у него нет. Не зря же сира Мелисса хвалила имперскую моду за удобство и практичность.

— Нет-нет-нет, — сказала вдруг хозяйка мастерской гораздо громче, чем до сих пор. — Это же не шляпка к амазонке, чтобы шить их одного цвета и даже из одной ткани. Костюм для верховой езды — да, там шляпка считается его частью…

— А! Кстати, — перебила её сира Мелисса. — Хорошо, что напомнили, госпожа Хенриксон. Сколько нужно сукна на простую круглую шляпку с очень узкими полями? Мне нужен новый костюм для верховой езды, и шляпку для него я закажу вам из того же сукна.

— Ох! — та всплеснула руками. — И не боитесь же вы? Ведь только на днях племянница его сиятельства упала с лошади и, если бы не снег, разбилась бы насмерть!

Сира Мелисса пренебрежительно махнула лоскутом, видимо, выбранным из стопки образцов.

— Сколько бы остряки ни проходились на мой счёт, — сказала она, — сколько бы ни рассказывали дурацких баек про мою дикую пограничную родню и про мои такие же пограничные манеры, я носила и буду носить раздвоенные юбки, чтобы ездить в мужском седле. Как мой консорт говорит, хочешь овдоветь — подари супруге дамское седло. А эти изящные идиотки не только собой рискуют, но ещё и лошадей мучают, вися у них на левом боку. Нет, я хочу удобно и надёжно сидеть на спине у лошади, имея возможность хоть привстать на стременах, хоть спрыгнуть в любую сторону.

Линда одобрительно кивнула, хотя сама к лошади на спину полезла бы разве что в какой-то опасной для жизни ситуации и при условии, что на этой лошади уже сидит кто-то опытный и умелый. А ещё она представила себе эту раздвоенную юбку. Хм… а ведь в дороге отличная вещь должна быть. И приличная, в отличие от штанов, словно у какой-нибудь наёмницы. А если сделать глубокие встречные складки спереди и сзади, то нужно будет о-очень внимательно присмотреться, чтобы отличить такую юбку от обычной. На день с нею надевать колет, на раннее утро и поздний вечер сшить редингот, но лёгкий, даже без подкладки. А ещё заказать из того же сукна или твида ток с узкими загнутыми вверх полями и с короткой жёсткой вуалькой, чтобы прикрывала лицо от солнца вместо козырька. Сплетники взвоют от восторга и сотрут языки до крови, порицая выскочку, вздумавшую тянуться за знакомыми из первого сословия или просто за фифами из Верхнего города.

— Вы что-то выбрали? — закончив с сирой Мелиссой, хозяйка обратилась к Линде.

Та объяснила про кремовый муслин. Госпожа Хенриксон усомнилась, что тот ляжет красивыми складками, и предложила незнакомую ткань, очень тонкую и гладкую, хотя вроде бы хлопковую, а не шёлковую.

— Это что-то с Лазурного берега? — спросила Линда, вспомнив газу.

— Да, я не могу выговорить название на их языке, но оно означает «лепесток».

— Смотря чей, — пробормотала Линда. — Но цвет очень близок к моему, да. Ещё бы пряжку с голубым глазком под серьги.

— О, пожалуйста! Взгляните сюда.

Хозяйка выдвинула из стола не ящик, а полочку (одну из полочек, если точнее), обтянутую чёрным сукном, на котором в несколько рядов лежали пряжки, пряжки, пряжки.

Линда с неловким смешком покачала головой и спросила сиру Мелиссу:

— Вы ещё не пожалели, что позвали меня с собой?

— Я? — поразилась та. — Да я вас сейчас заставлю перебрать всю полосу с голубыми стразами, чтобы выбрать самый-самый подходящий.

Линда вынула из уха серёжку и принялась прикладывать её к чёрному сукну рядом с каждой пряжкой. Две почти идеально подходили по цвету, но не нравились формой; одна нравилась, но глазок в ней был скорее зеленоватым. Пришлось госпоже Хенриксон пообещать, что она закажет именно такую, какую хочет госпожа Рденрант-Сторк, подруга сиры Мелиссы, урождённой Ферр (этого она конечно не сказала, но понятно было и так).

А ту зелёную шляпку Линда всё-таки купила. К Ритиным рыжеватым волосам и глазам с прозеленью должно было пойти.

Сёстры

Стелла, выйдя замуж, притихла и подурнела, но поговорить с нею толком Линде никак не удавалось: то срочные заказы к праздникам, то сами эти праздники, когда в гости друг к другу ходят целыми семьями, а какой уж тут разговор, если рядом без конца крутятся то золовка сестрина, то её же свекровь?

Только после Излома зимы, когда уже и Вероника приехала, и Люциан, Линда сцапала сестрицу прямо на храмовых ступенях и объявила слегка охреневшему от такого разбоя сапожному наследнику, что у неё для Стеллы сюрприз. Какой? А вот вернётся из «Лакомки», тогда всё и расскажет. Ничего, разок можно и перебить аппетит перед обедом, и вовсе обед пропустить. Не смертельно. Кажется, общение с Вероникой повлияло на неё сильнее, чем она думала, потому что младший Андерсон лупал на неё глазками в белёсых ресничках, словно не узнавал, но спорить даже не пытался (хотя Линда уже готовилась подкупить дорогого — но вряд ли уж сильно дорогого — зятя, чтобы отпустил с нею Стеллу). Сестрица его, правда, пискнула, что тоже хочет в «Лакомку», но Линда пообещала, что попросит хозяйку упаковать кусочек и для неё, и для её матушки.

А вот Риту они с собой взяли, и девица Андерсон попыталась испепелить её злобным взглядом. Не так, видно, пирожного хотелось, как ушки погреть. А Стелла поскакала чуть ли не вприпрыжку, напомнив себя прежнюю. Похоже, редко её куда-то выпускали кроме храма. И даже родных она навещала непременно в сопровождении то мужа, то его матери или сестры. «Да уж, — хмыкнула Линда про себя, — ради этого конечно стоило выскакивать замуж, едва семнадцать исполнилось — жизни толком не повидав. Чтоб тебя на цепь посадили, а выгуливали на поводке».

— А тут не слишком дорого? — засомневалась Стелла, оглядываясь по сторонам: кондитерская была не слишком велика, но так и сияла белизной потолка и оконных переплётов, хрустела перекрахмаленным столовым бельём, переливалась хрустальными подвесками светильников и вообще напоминала зимний лес.

— Не очень, — заверила Линда. — Видишь, на нас никто не косится. — Одеты они все были для похода в храм, то есть очень прилично. Или хозяйка считала, что деньги есть деньги, кто бы их ни принёс, и такого же отношения к посетителям требовала от прислуги.

— Это сюда тебя господин Меллер приглашал? — спросила Рита.

— Тебя Меллер куда-то приглашал? — поразилась Стелла.

— Я же фаворитка его невесты.

Важный толстый дядька, провожавший их к столику и нацелившийся было на довольно неудобный, мимо которого без конца сновали бы подавальщицы, слегка сбился с шага и, на ходу передумав, повернул к окну. Он принял у Риты и Стеллы их беличьи шубки, а у Линды — её волчий плащ, развесил одежду на серебристых фигурных крючках и пододвинул стулья. Девчонки смущались и робели, Линда терпеливо ждала, когда дядька закончит с ними и можно будет поговорить.

— Чай, — сказала она девице, у которой и фартучек, и крошечная, прямо-таки кукольная косыночка аж топорщились от крахмала. — Без сахара и без сливок, просто чай. И по куску каждого торта, что идут на разрез. — Девица стала перечислять, но Линда отмахнулась: — Я же сказала, от каждого. Восемь так восемь. Поделим как-нибудь.

Подавальщица унеслась выполнять заказ, а Линда достала из поясной сумочки саше из бархатной бумаги и подала его Стелле.

— Что это? — начала было та, но уже выудила оттуда прямоугольник бежевого картона с золотым обрезом и неуверенно, запинаясь, прочитала: — Госпожа и господин Андерсон… а вроде наоборот же должно быть?.. господин и госпожа?.. приглашаются на брако-со-че-тание сиры Вероники, владетельницы Радужного озера, и Люциана Меллера, ка-ко-вое состоится… Канн милосердная! — Кажется, ей очень хотелось взвизгнуть, но чопорная обстановка очень приличной кондитерской смущала её, и Стелла от счастливого визга удержалась-таки. — Меня же свекровь и золовки без соли сожрут: как это — меня пригласили, а их нет?

— Так это же ты моя сестра.

— Ну да. — Несчастной, что и говорить, Стелла не выглядела. Она и это «без соли сожрут» проговорила с злорадным торжеством. — Небось ещё и свёкор попросится хоть у стеночки постоять.

— Не пропустят, — сказала Линда к полному Стеллиному удовлетворению. — Там вход будет только для тех, кто указан в приглашении, иначе половина города заявится. Была бы ты не замужем, пригласили бы только тебя, но замужней женщине неприлично идти одной. Надеюсь, Гаррет приедет всё-таки… — она не договорила, хмурясь, потому что дорогой супруг, похоже, опять оставался в Волчьей Пуще, хотя вроде бы должен был сопровождать нанимателя.

Принесли чай и блюдо с кусками тортов. Девица хотела каждый кусочек разделить натрое, но Линда отослала её, даже чай разлив по чашкам сама, хоть Стелла с Ритой и кривились досадливо: в кои-то веки кто-то прыгал вокруг них на задних лапках, а старшая родственница портила всё удовольствие. Пришлось самим брать лопаточку и перекладывать выбранный кусок себе на блюдце.

— Как у тебя дела? — спросила Линда, осторожно отхлебнув из красивой, но очень уж мелкой чашки. Чай, кстати, был так себе. Вероника лучше заваривала.

— Свёкру бы ручки его потные оторвать, — злобно ответила Стелла, — жить бы стало куда легче.

— Он к тебе пристаёт? — подобралась Линда.

— Ну, не то чтобы прямо пристаёт, — неохотно признала Стелла, — а всё норовит то прижаться будто невзначай, то живот примется щупать, когда-де там внук его долгожданный заведётся, и будто рука у него случайно вниз соскальзывает. Свекровь шипит на обоих, а мне и визг-то поднимать вроде неловко. Он же шу-утит, — ядовито протянула она. — Я отцу разок пожаловалась, а он не понял: ну пошутил мужик, и что? Не чужие ведь. Он и сам Риту то по жопе похлопает, то за щёчку ущипнёт.

— Но… Ральф же как отец, — неуверенно возразила Рита. — Он меня и в детстве так щипал и хлопал. Помнишь, я Р вместо Л говорила, а он меня дразнил Яброчком? Яблоки эти мне всегда в гостинец приносил.

— То-то и оно, что как отец! — с тоскливой злостью сказала Стелла. — Он на тебя и смотрит до сих пор как на дочку приятеля, чуть ли не как на свою дочку. А этот старый козёл, как забеременею, того гляди, под юбку полезет потрогать, как его внук лягается. За… задрали, — торопливо поправилась она. — Венчались всего только на Белую Дорогу, а меня уже спрашивают, не пора ли.

— Так купи зелье плодородия — быстрее отвяжутся, — посоветовала Линда.

— Да кто мне на него денег даст? — изумилась Стелла. — Оно же дорогое.

— Тебе же дают «на булавки», — возразила Линда. Она, правда, лет с тринадцати без собственных денег не жила и плохо представляла себе, как это — не иметь своих денег.

— А одеваться? — возмутилась Стелла. — Ой, а помнишь, ты из газы восточной сорочку шила? Матушка мне потом на рубашку для брачной ночи газу эту по плечам и груди пустила. А старшая золовка выклянчила у меня эту рубашку будто бы подружке на свадьбу надеть разок, а сама так и не вернула.

— Но ведь рубашка по твоим меркам сшита, — удивилась Линда. — Магде и в груди тесна, и коротка.

— Зато дорого и красиво, — буркнула сестрица. — Ну ничего, — прибавила она злорадно, — я тут и там шепнула по секрету, что старшая Андерсонов даже сорочку носит с чужого плеча. Свою, видно, такую сшила, что не хочет перед мужем позориться.

Линда покачала головой. Супруг со свёкром прищемили Стелле хвост, но характер у неё лучше не стал. Вернее, испортился вконец.

— А с мужем ты как? — спросила она.

— Да он на меня внимание обращает меньше, чем на кошку, — пожаловалась та. — Стерлядь-то он хоть иногда за ухом почешет, а на меня… — она осторожно, чтобы ничего на столе не задеть, махнула рукой. — Как закончит работу, уходит в «Клевер» пиво пить. Или к дружку своему — тот картинки неприличные рисует, тем и живёт. Вместе пьют, Андреас его под горячую руку поколачивает… Меня-то не смеет, а я думаю: а вот не будь у меня отца и брата? Вон, храните Девятеро, осталась бы я сиротой, как Рита, когда только мать да сестра-послушница? Меня бы ведь тогда лупил, а не рисовальщика своего! — Жалуясь, она скушала кусок торта из меренги со сливочным кремом и положила себе ещё один, с той самой глазурью из заморского фрукта чоко-атля. — Тебе хорошо, — сказала она Линде. — Ты вон какая.

— Мне хорошо, — насмешливо согласилась та. — Я таран с сиськами, от которого мужики либо шарахаются, либо шутят про кирасу и алебарду. Мне хорошо, я с девяти лет в мастерской. Мне хорошо, я от Высокого солнца до Солнцеворота шила, не поднимая головы. От чего ещё мне хорошо?

Стелла чуть смутилась, но упрямо ответила:

— Замуж вышла за простака, которым вертишь как хочешь. Покровительницу себе нашла из благородных. С Меллерами знакомство свела.

— А ещё с Рутгером Вебером, — фыркнула Линда (это она набралась от Вероники, конечно, с её кошачьими повадками). — Влезла к нему в жопу без мыла, так что он предложил мне ткани у него на складе покупать, минуя лавочников. Верных пятнадцать, а то и двадцать процентов экономии. Мне хорошо, да. Кручусь как гномье веретено механическое, без конца думаю, где ещё заработать — чего уж лучше.

— Зато вон пошла в кондитерскую и ни у кого даже спрашивать не стала, можно ли.

— Так я же таран с сиськами, — ядовито напомнила Линда. — Кого и о чём таран спрашивает?

Они бы, наверное, поругались по старой памяти, но Линда подозвала подавальщицу и спросила, где тут уборная. Не то чтоб ей невмоготу было терпеть, но остыть определённо стоило. А когда она вернулась, Стелла уже болтала с Ритой, хихикая и постреливая глазками по сторонам, так что какой-то важный господин начинал на неё поглядывать с вполне понятным интересом. Кажется, ума у Стеллы так и не прибавилось. Хозяйка ведь вполне могла решить, будто молоденькие бабёнки из ремесленных семей заявились поискать себе богатеньких клиентов, а у неё тут не «Сладкое счастье», знаете ли.

Линда не стала лезть в разговор сестры и невестки, а налила себе заметно остывшего чая, подумав, что Вероника разогрела бы его одним щелчком. Хотя подогретый она не любила. Честно остывший был, по её мнению, лучше.

Торт с чоко-атлем Стелле не понравился: «Да ну, горький какой-то», — и она взяла бисквит с орехами, пропитанный сладкой водичкой с ромом или чем-то вроде него. Линда вот как раз это размокшее тесто не жаловала и взяла себе Стеллин начатый кусок. Под еле тёплый чай она его и съела, по-прежнему не вмешиваясь в разговор девчонок. В её присутствии они вертеться и глазками стрелять перестали, и Линда почувствовала себя суровой и грозной старухой-компаньонкой, один вид которой способен разогнать всех поклонников. Ладно, она просто посидит и отдохнёт, а сестра с невесткой наконец наговорятся досыта. И перестанут при этом напрашиваться на неприятности.

— Ох, — сказала Стелла, выходя из кондитерской под лёгкий редкий снежок, неторопливо летевший из высоких и светлых облаков, — как будто в тюрьме сижу, а тут выпустили на часок во двор прогуляться, но теперь обратно в камеру пора. Надо было тоже, наверное, подмастерьем становиться, чтобы хоть кусок торта съесть когда захочется. — Она легонько тряхнула картонкой, в которую ей уложили два оставшихся куска. — У-у, так и хочется зайти к аптекарю и попросить бисквиты слабительным пропитать. Соврать, что свекровь запорами мается.

Линда тихонько фыркнула. Трижды Мудрейшая! Неужели она в семнадцать лет была такой же дурой? Ой, вряд ли. Она же собиралась не позже двадцати получить звание подмастерья и шла к своей цели, «нагнув башку и выставив рога», как ехидничала Стелла. Которая и своё-то приданое шила по скроенному матерью и старшей сестрой.

— А ты летом опять поедешь в эту свою Волчью Рощу? — спросила она вдруг.

— Ну да, — озадаченно отозвалась Линда. — У меня там муж вообще-то.

— А пришлёшь опять варенья?

— Ладно, — пообещала она, подумав, что Стелла ещё сущее дитя и, кажется, не скоро повзрослеет. Не в доме, где всё за неё решат и где ни за одно решение отвечать ей не придётся.

Обязанности почти уже барона

Меллерам, видно, очень сильно не понравились слухи про сиру Катриону, так погрызенную волками, что ей на люди было стыдно показаться. С чего бы иначе они настояли на проведении брачного обряда именно в Озёрном? Как раз для того, считал Генрих, чтобы об уже второй сеньоре из Волчьей Пущи, входящей в их семью, не болтали всяких глупостей. Хотя болтать будут всё равно, понятно, потому что вступать в брак с ведьмой-наёмницей, будь она хоть графской дочерью — это у неё там позолочено или она опилки в золото превращать умеет?

Вообще-то, Генрих и сам предпочёл бы, чтобы обряд прошёл в Волчьей Пуще, но видимо, молва не зря приписывала Меллерам наличие крови сирен в жилах, потому что они как-то уломали Веронику не просто на бракосочетание в Озёрном, да ещё и в одном из самых крупных храмов. Нет, она почему-то согласилась на целую толпу гостей, хотя Генрих ждал от неё непременного условия, что венчание будет очень кратким и очень скромным, примерно как у сиры Катрионы. Как бакалейщикам это удалось, одни отродья Бездны ведают, а Вероника сидела в карете напротив него с таким лицом, будто и у неё на шее висел амулет вроде того, какой Генриху одолжил на время Алекс Меллер.

Разговор с ним вчера состоялся не особенно приятный, хоть и не по вине Меллера. Тот явился в дом тётушки Елены и попросил Генриха уделить ему четверть часа. А получив согласие, выложил перед ним на стол заверенные нотариусом копии расписок Дины в получении муки, масла и круп на весьма ощутимые, по меркам Волчьей Пущи, суммы. Пять штук. Пять, в Бездну бы их, расписок в получении еды, словно Дина была ключницей приюта.

— В какой срок мы должны их оплатить? — мрачно спросил Генрих, жалея, что проклятый ублюдок сдох слишком легко и быстро, хоть и в таком месте, что грязные сплетни о его смерти как поползли по городу с осени, так и не утихали до сих пор.

Меллер покачал головой.

— Нет, сир, — сказал он, безнадёжно пытаясь подавить приступ кашля, — я вовсе не требую с вас оплаты.

Он раскашлялся-таки, но вытащил из кармана плоский синий флакон, свинтил с него крышку и сделал несколько мелких частых вдохов, подгоняя к себе ладонью лёгкий прозрачный парок, поднявшийся из горлышка. Потом прикрыл глаза, подышал ещё немного просто на счёт и, держа флакон прямо перед лицом, проговорил:

— Простите, нанюхался вчера лака, старый дурак. Сандра в качестве свадебного подарка вырезала мантикору чуть ли не в полный рост, — объяснил он, — а я помогал ей протравить фигурку и покрыть лаком. Так вот о расписках… Считайте, сир, что эти поставки прошли у меня как благотворительность. Или как взятка. Бедная девочка… прошу прощения, сира Дианора пожаловалась Лиссе, что деньги, присланные баронессой на покупку самого необходимого, сир Йорген проиграл и ей просто нечем кормить детей. Я велел отгрузить ей кое-какие товары со склада, полагая, что мешки с мукой и рисом в качестве ставки у сира Йоргена никто не примет.

— И так повторялось не раз и не два, — угрюмо кивнул Генрих, развернув копии расписок веером, словно карты.

— Да, сир. Я вам очень рекомендую взять расписки с собой к графу и спросить у его сиятельства, почему ещё год назад он не интересовался, что было на обед у его внуков и было ли у них вообще хоть что-нибудь на обед. Если уж он так озаботился их благополучием теперь.

— Спрошу непременно, — пообещал Генрих.

В общем-то он и сам догадывался, а тётушка Елена подтвердила и дополнительно объяснила, почему вдруг графа так резко обуяла забота о внуках с левой руки. Его сиятельство заботило не так наследство его матери, как дом. Подаренный когда-то графом любовнице, но переписанный ею, когда она вышла замуж, на сына, дом был не особенно велик и лишился стараниями Йоргена большей части обстановки. Зато он располагался в очень хорошем, спокойном, безопасном и довольно престижном месте, и на него, по слухам, строил некие планы то ли виконт, то ли кто-то из его младших братьев. Как законный опекун, граф мог бы распоряжаться домом до совершеннолетия мальчишек, — как и обоими поместьями, кстати, — но Генрих ни на грош больше не верил никому из этой семейки. Наверное, следовало поинтересоваться у графа, что его величество подумает о попытках отобрать детей у вдовы, имеющей отца, четверых дядюшек и четверых же родных братьев?

— И что вы хотите за вот это всё? — спросил он, похлопывая копиями расписок по ладони. Сколько он успел узнать торгашей, то, что они не просят денег, означало всего-навсего, что им от тебя нужно что-то другое.

Меллер вздохнул, чуть не раскашлялся снова, но опять подышал над горлышком флакона.

— Чтобы вы присмотрели за Лилией, — сказал он. — Девочка (у него, кажется, моложе сорока все были девочками) скорее умрёт, чем покажет, что ей больно, страшно, тяжело и обидно, но полагаю поводов к этому найдётся сколько угодно. Понятно, что вы не станете лично затыкать рты жёнам и дочкам своих вассалов, но хотя бы дайте им понять, что травить залётную галку не позволите.

— Да я за всеми своими… присматриваю, — тоже вздохнул Генрих: лезть в бабские свары он страшно не любил, но одно дело — когда грызутся более-менее равные, а другое — когда этакая стая кротких голубиц начинает клевать чужачек. — А «залётная галка» — это здешние или кто-то уже из моих?

— Из ваших, сир, — чуть помолчав, сказал-таки Меллер. — Имён называть не хочу, но… Гилберт с Люцианом — мужчины, им проще. А Лилия, сколько бы она ни храбрилась, всего лишь молодая женщина, да ещё с приёмной дочкой на шее. Ей не выжить без мужской поддержки.

— Сир Рихард вряд ли кому позволит травить его невесту, — заметил Генрих, как-то подзабыв, что даже обручения ещё не было, одни планы и договорённости на словах. — Но я присмотрю, конечно. И даже без этого, — он махнул расписками. Отродья Бездны! Его сестру и племянников два года до смерти Йоргена практически содержал совершенно посторонний человек. Даже не дальняя родня, а свёкор довольно условной кузины, дядиной приёмной дочери. Позорище. Эх, Дина, что ж ты молчала? Стыдно было сознаваться? — У вас настоящие-то расписки целы? — спросил он. — А то вдруг не удержусь и попытаюсь впихнуть вот эти в глотку его сиятельству, если тот заведёт опять свою песню про слишком скромные возможности пограничных баронов и про возможности его, графа Озёрного, с нашими несравнимые.

Меллер покачал головой и полез за пазуху. Вот только из внутреннего кармана он вынул вовсе не настоящие расписки, а плоский невзрачный кругляш серого камня на медной цепочке и протянул его Генриху.

— Наденьте перед разговором с графом, — посоветовал он. — Только долго не носите, после него страшно болит голова.

— А что это?

— Амулет от мага-менталиста. Наводит прямо-таки ледяное спокойствие и упорядочивает мысли. Вернёте перед отъездом, только не злоупотребляйте. Но перед беседой с графом наденьте обязательно: я помню про ваше право обратиться к королю напрямую, однако в сердцах легко наговорить лет на десять свинцовых рудников. А нам, знаете ли, очень хочется во главе баронства видеть именно вас.

Генрих кивнул и спрятал амулет в такой же потайной карман.

И теперь очень хотел его всё-таки надеть, потому что когда он попробовал застегнуть цепочку на шее, как тут же и правда ледяной волной накатило не спокойствие даже, а какая-то отрешённость. Словно смотришь на едва знакомых людей и стараешься вникнуть в их совершенно для тебя не важные дела. (Правда, и четверти часа такой безмятежности в самом деле хватило на целый вечер тупой и нудной головной боли, от которой не спасли ни тётушкино зелье, ни полосы обжигающе-морозной кузеновой мази на висках и на лбу.) Может, Вероника в самом деле носит что-то похожее, если на собственной свадьбе умудряется изображать мороженую рыбину? Она не отмалчивалась, когда Генрих спрашивал её о планах, но вид у неё был такой, будто построить свою крепостцу и родить наследника для неё — это что-то такое неважное и к самой Зиме не относящееся. Или она зелье какое-нибудь выпила, от которого все чувства отшибает начисто? Но от таких, как предостерегала Фелиция, обычно тупеют и становятся рассеянными.

Они подъехали к храму, и собравшаяся толпа неохотно раздалась перед каретой. До Равноденствия оставались ещё верных три недели, но солнце сияло, снег темнел (где он вообще был, снег этот — в городе его скоблили чуть не до самой земли), а народу на неурочную свадьбу набежало столько, будто молодые пообещали накормить-напоить всех зевак. И вроде как понятно: бесплатное развлечение, тем более что невеста — ведьма-наёмница, когда ещё такое диво увидишь? Но и бесила эта толпа изрядно. Спасибо, безработные почему-либо наёмники в качестве подарка на свадьбу сестре по гильдии организовали оцепление, сквозь которое не могли прорваться ни попрошайки, ни записные сплетницы.

Генрих вышел из тётушкиной кареты сам, подал руку Веронике и повёл её к ступеням храма. Честно сказать, он опасался, что она наденет на собственное бракосочетание замшевую куртку, проклёпанную стальными кольцами, но чародейка в кои-то веки вспомнила, что она не просто Зима, а сира Вероника с Радужного озера, прямой вассал барона Волчьей Пущи, и оделась очень прилично. Не в белое, конечно, а в простое светлое платье из чего-то даже на вид тёплого, но мягкого, поверх которого накинула несерьёзную дамскую штучку из подаренных Рихардом куниц (солнце пригревало, конечно, но не настолько, чтобы расхаживать по улицам или даже ездить в карете в одном платье, хотя бы и тёплом). Только голову ничем не покрыла — в Волчьей Пуще и внимания бы не обратили, а вот в Озёрном на её узел высоко подобранных волос пялились так, будто она сбрила их начисто, словно жрица Хартемгарбес.

Генрих сколько мог старательно не замечал, как половинки рассечённой толпы напирают на цепь наёмников, щедро раздающих тычки и оплеухи, и Вероника вполголоса спросила его:

— Нервничаете, сир?

— Да у меня это первый раз, — неловко отшутился он.

— Зато вы потренируетесь на мне и дочку в храм поведёте уже спокойно и деловито, — утешила она.

Генрих благодарно сжал её пальцы, лежащие в его ладони. Прошлой осенью Лизу вёл к жениху дядя Ламберт, потому что отец не захотел портить впечатление от свадьбы своей хромотой и одышкой, а Генрих радовался, что дядя и намного моложе отца, и тётушка с каждым его приездом в Озёрный устраивает ему принудительное излечение старых ран и болячек у какого-то гранд-мастера Гильдии целителей. Так что дядюшка, милостью Девяти и супруги, ещё долго будет замещать своего старшего брата на всяческих церемониях, к неизменному облегчению племянника, церемонии эти ненавидевшего. Ну понятно, кроме нормальных человеческих праздников вроде Последнего Колоса или Солнцеворота. Но вести к алтарю Веронику дядя Ламберт отказался, заявив, что та не родственница, а вассал, так что давай-ка, племянничек, сам. Тем более что девчонок у тебя аж четыре штуки и не вредно бы потренироваться заранее. Словно сговорились они с Зимой.

Генрих, как и положено старшему родичу, крепко держал её под руку, но Вероника шла рядом легко и ровно, не сбиваясь с шага на длинной лестнице и не путаясь в подоле. Её гильдейские собратья за спиной новобрачной и посажённого отца понемногу отступали к храму, на ходу перестраиваясь из двух линий чуть ли не в каре. Очевидно, они собирались пройти таким манером притвор, а там уже встать в дверях главного зала намертво: всё-таки дураков на свете много, в том числе и таких, кто, молясь, лоб готов разбить от усердия. Решат ещё, что венчание ведьмы именем Сармендеса как-то оскорбляет веру и верующих… Хотя та же госпожа Меллер, матушка Люциана, страшно удивилась сомнениям Амелии, может ли та присутствовать на подобной свадьбе: «Да что вы, сира? Кто вас осудит? Напротив, вы сумели наставить на путь истинный наёмницу. Наёмницу! Мало кто, думаю, сумел бы убедить бродячую чародейку осесть, выйти замуж и посвятить себя семье и своим людям. Вам это, к чести вашей, удалось». Амелия, правду-то сказать, никакого отношения к согласию Вероники осесть и выйти замуж не имела, но спорить с госпожой Меллер не стала.

Госпожа Меллер вообще была женщина такая… Как-то в ней умудрялись сочетаться искренняя почтительность к вышестоящим и непреклонное следование своим целям. Она не только Амелию — самого Генриха убедила сшить на это бракосочетание одежду не чрезмерно модную, но «достойную»: «Но, сир, это же важнейший день в жизни моего сына! Я хочу, чтобы всё было достойно и красиво. Окажите мне такую милость, оденьтесь так, чтобы я могла радоваться каждой мелочи». Он посмотрел на Амелию, которая в лёгком смятении разглядывала себя в зеркале — посвежевшую, похорошевшую, помолодевшую чуть ли не на десяток лет в таком же простом светлом платье, как у невесты… В конце концов сложно, что ли, ему было надеть такой же простой и на удивление удобный сюртук вместо привычного камзола из потёртой замши?

Видимо, благодаря заботам госпожи Меллер о том, чтобы всё было достойно и красиво, храм внутри сиял огнями так, что переход с солнечной площади оказался почти незаметен. По крайней мере после полутёмного притвора он показался Генриху освещённым даже слишком ярко. Гости, допущенные в молельный зал исключительно по приглашениям, сами, без всяких наёмников, выстроились живым коридором. От большинства женщин, да и кое от кого из мужчин духами разило так, что забивало запах благовоний, и Вероника поморщилась. Генриху показалось даже, что она еле удержалась от того, чтобы потереть виски: магия магией, а она и к обычным запахам была, как он заметил, не в меру чувствительна. Он коротко вопросительно глянул на неё, но она лишь выше вздёрнула подбородок: ерунда, потерплю.

Генрих кивнул, скользнул взглядом по двум рядам гостей, мимолётно отметив семью невестиной фаворитки (её отец и брат ростом и статью вполне сошли бы за родню баронов Волчьей Пущи), и немного удивился, заметив почти у самого алтаря Роланда, который вообще-то не был любителем шастать по чужим свадьбам. Решил поговорить о чём-то? «Не на дом ли нацелился? — подумал Генрих, понемногу приближаясь к алтарю под хор, тянувший „Славу молодым“. — Дина с детьми у нас, дом пустует, так почему бы не занять?» Он бы не возражал, да только содержать дом в столице графства, даже небольшой, им было не по карману. Дина вообще написала доверенность, по которой Генриху предстояло разбираться с её наследством со стороны покойного мужа, а чтобы выкупить из залога имение и выплатить долги Йоргена, дом предстояло продать, как и украшения, полученные в наследство от старой графини. Дина только какой-то гардероб… а, нет!.. гарнитур решила оставить себе на память о сире Эрнестине, да Лизе на венчание подарила серьги и кулон. Насмерть при этом рассорившись с невестками и заставив матушку обиженно поджимать губы: та считала, что по паре серёжек Дине следовало бы выделить и племянницам. Но Генрих с сестрой был согласен — сперва долги и залоги, и только потом уже, если что-то останется, подарки.

«Хорошо, что начинается весна, — думал он, подходя к алтарю, — когда разбойники в лесах поневоле не уходят далеко от своих лагерей — а ты уйди-ка далеко по просевшему, раскисшему снегу и опасно подтаявшему льду ручьёв и речек». Можно было оставаться в Озёрном и спокойно заниматься делами, зная, что дядя Макс с Крисом справятся как-нибудь сами. И Амелия отдохнёт от хозяйства и от детей, выпросить уж у тётушки карету, чтобы жена могла поездить по гостям в своё удовольствие. Вроде бы у Ферров в это время года тоже ничего особенно срочного быть не должно, обычные размеренные будни.

Они остановились у здоровенного, с хороший стол, каменного бруса, дальний край которого был сплошь уставлен свечами. Сверху на них строго глядел бронзовый Сармендес, внизу ждали не менее строго глядящий жрец в парадной ризе и Люциан Меллер с отцом. Хор смолк, как раз закончив «Славу», и жрец обратился к жениху с вопросом, хорошо ли тот подумал, вознамерившись вступить в брак? Генрих слышал этот вопрос на каждой свадьбе, включая собственную, и каждый раз хмыкал про себя: «Да нет, вот только что в голову стукнуло!» — но тут вопрос прозвучал так, будто жрец призывает младшего Меллера одуматься. Люциан Меллер одумываться не желал и подтвердил своё желание сочетаться браком с сирой Вероникой, владетельницей Радужного озера, девицей. «Боевым магом Гильдии наёмников», — у алтаря не прозвучало, но жрец и без таких представлений прекрасно понимал, чью руку держит Генрих. «Вот ещё и поэтому, — подумал тот, — лучше было бы венчаться у нас. Мать Клара никаких рож бы не строила и испортить обряд не старалась бы». Веронику тоже спросили, понимает ли она, что такое брак и какие обязанности он налагает. Она равнодушно ответила: «Да», — и подставила руки под браслеты старшего Меллера. Генрих пережил краткий миг паники, когда ему показалось, что свою пару он забыл в ящике стола, но браслеты нашлись в том же внутреннем кармане, где лежал амулет мага-мозголома, и он выдохнул: Аррунг уберёг от позора. Ну, или не Аррунг, а Амелия, дотошно проверившая карманы перед тем, как отправляться в храм.

Ещё он с чего-то вспомнил, как отец Луизы уронил браслет, надевая его на руку Кристиану, и покрепче сжал две полоски гладких тяжёлых звеньев из чернёного серебра.

— Приклад покрепче уприте в плечо, — очень негромко проговорила Вероника, — а вот палец на спуске расслабьте.

Он изумлённо посмотрел на неё, кое-как сдержал нервный смешок и послушно расслабил пальцы.

— А кто вас учил стрелять из арбалета? — тоже чуть ли не шёпотом на ушко спросил он.

— Напарник, — ответила она и разом помрачнела, растеряв свою промороженную холодность.

Старший Меллер меж тем защёлкнул замочки браслетов, отступил чуть назад, и руки протянул Люциан. Генриху хватило ума несколько раз вчера вечером на пробу застегнуть-расстегнуть браслеты, поэтому со своей задачей он справился быстро. В самом деле, не напрягай руку зря, и всё получится. Люциан полюбовался серебряными звеньями на своих запястьях и коротко поклонился Генриху, однако смирения и желания признать себя младшим в браке найти на его круглом лице не получилось бы при всём желании. Не было там ни того, ни другого. Кажется, ждали Веронику те же беды и заботы, что и Катриону.

Если конечно она считает бедой нежелание консорта хранить ей верность. А заботы о крепости она наверняка так даже с удовольствием перекинет на его крепкие, хоть и обманчиво-округлые плечи.

Празднования особо не устраивали, только в западном притворе (запертом с улицы наглухо, понятно) накрыли длинный общий стол, как на городских праздниках. Никакого горячего с наборами тарелок-приборов, сплошные закуски. Гости выпили за здоровье молодых, закусили тем, до чего дотянулись, и разошлись, оставляя почти половину угощения служителям Девяти. Кажется, это немного примирило жреца с фактом бракосочетания юноши из приличной состоятельной семьи и — Девятеро помилуйте! — ведьмы-наёмницы.

А Генриха с Амелией нашёл Роланд.

— Если ты по поводу дома, — сказал Генрих, едва ответив на приветствие брата, — сразу говорю, мы его продаём.

— Зачем? — возмутился братец.

— Чтобы расплатиться с долгами, и добро бы со своими, — буркнул Генрих.

— Но продавать-то зачем? Сдать половину, тогда хватит средств, чтобы содержать вторую.

— А долги?

— Попросить рассрочку, — легкомысленно ответил Роланд. — Дина всё равно у родителей, так что на содержание домов за городом не тратится, а с Рыбных Прудов должен идти неплохой доход. Вот из него и выплачивать долги с процентами.

— С процентами, — сумрачно повторил Генрих.

— Но дорогой, — не очень уверенно проговорила Амелия, — дома́ и особенно земля в Верхнем городе с каждым годом только растут в цене. Мне тоже кажется, что лучше выплачивать проценты за рассрочку долга, но иметь собственное жильё. Сколько можно стеснять госпожу Ферр? И вообще, это дом ваших племянников. Он им самим ещё пригодится.

— Благодарю за поддержку, сестрица, — сказал Роланд и поцеловал руку Амелии, хотя Генриху показалось, что родственников, приехавших в гости, он принимал бы с крайней неохотой, без конца отговариваясь теснотой половины и без того небольшого дома. Разбаловала всё же матушка своего младшенького просто безобразно. Даже с Лизы спрашивала больше, хоть та и самая младшая.

— Сдавать дом — отличная мысль, — кивнул Генрих. — Только я, пожалуй, буду сдавать весь. К чему тебе половина дома? На службе ты в казармах, а в свободное время Тео ведь всегда рад видеть тебя в своём доме.

Роланд совершенно как матушка поджал губы. Теодор, конечно, всегда был рад его видеть, да только жил он в одном доме со своей матерью, а в гости к госпоже Ферр не пригласишь ни актрис, ни сослуживцев. То есть сослуживцев-то можно, но не более трёх-четырёх человек за раз, и это будет очень приличный, тихий и благопристойный вечер в гостях. Совершенно не то, чего хотелось бы брату. Но давать ему возможность досыта нагуляться, пока семья продолжает считать каждый медяк… Нет, братец, извини, такой возможности у баронов Волчьей Пущи нет.

— Надо поговорить с поверенным, — подсказала Амелия. — Госпожа Ферр говорила, что поручала кому-то собрать все документы по обоим имениям, все векселя и всё такое. — Она смутилась и неловко прибавила: — Я ничего в этом не понимаю, но если кого-то наняли разбираться с долгами, наверное, он может дать хороший совет, разве не так?

Генрих посмотрел на жену, которая сама на себя была непохожа в таком платье и с таким выражением на лице. Определённо, ей следовало отдыхать почаще.

И ему самому — тоже бы неплохо.

Поездки, покупки, подарки

Рита, спускаясь в яму за овощами, оступилась на лесенке и подвернула ногу. Ученик целителя Гарта помял распухшую щиколотку, что-то коротко «кастанул», как Вероника выражалась, но всё равно велел, как обычно, первый день прикладывать лёд, а потом держать ногу в тепле и покое. Как минимум два-три дня, а лучше неделю. Остатки мази в баночке тёмного стекла Вероника то ли забыла, то ли просто оставила, зная, что есть кому дотратить — свои больные спины они с отцом, понятное дело, обсудили не по разу и очень подробно, невесело посмеявшись над тем, как похоже оба спины свои сорвали. Ученик целителя мазь эту обнюхал, только что не лизнул, но удовлетворился Линдиным: «Это мастер Серпент изготовил для сорванной спины», — и позволил натирать щиколотку ею.

Тётушку Эмму об этом не извещали, но кто-то из соседей, видно, ей наябедничал, потому что вечером она забежала проведать дочку. Покалеченная бедняжка сидела в отцовском кресле, пристроив обмотанную старым платком ногу на табурет с думочкой, и её мать сказала с якобы неодобрением (на самом деле она конечно не могла не порадоваться за свою кровиночку):

— Балуешь ты её, Ральф, как Йохан, покойничек, не баловал.

Вообще-то, за целителем, хоть как Рита упиралась, что ерунда и само заживёт, послала Линда, а вовсе не отец. Зато отец приказал Рите слушаться лекаря и, раз тот велел неделю сидеть на жопе ровно, то неделю и сидеть со своим вышиванием — золовку, даже старшую, бестолочь могла и не послушать. Так что Линда промолчала. А вот отец хохотнул и сказал:

— А на кой мне сдалась хромая сноха? Даже за пивом не пошлёшь.

Тётушка Эмма безнадёжно махнула рукой: эти ваши солдафонские шуточки! — и склонилась к Рите:

— Что вяжешь?

— Накидку Линде в дорогу, — та расправила на тросике подаренных спиц комок уже связанного полотна с каким-то очень уж сложным узором. — Такую, не сильно тёплую, а чтобы в трактире поверх платья набросить. Прохладно же ещё, наверное, а в уличном всё-таки сидеть в комнате не станешь.

— Ты уже ехать собираешься? — удивилась тётушка Эмма, переводя взгляд на Линду.

— Как только дороги просохнут, — подтвердила та. — Гилберт Меллер просил приехать пораньше, не ждать лета. Предложил даже ехать с их обозом, чтобы на дорогу и охрану не тратиться. Они этим летом в новую крепость переселяются, — пояснила она. — У сиры Катрионы с помощницами времени не будет даже чулки заштопать, не то что детям новые вещи шить, а дети за год порядком подросли.

— И ты поедешь с обозом? В фуре грузовой?

Линда кое-как подавила смешок: скажите, какие мы привередливые! Грузовая фура гномьей работы нам нехороша, лучше в почтовом ящике на колёсах трястись.

— Не знаю ещё, — уклончиво ответила она. — Если ехать в почтовой карете, то придётся охрану нанимать: и неприлично одной, и как случится опять в трактире толпа вольных — даже в будочку на заднем дворе не сбегаешь, обязательно кто-нибудь пристанет.

— Ну… это так, — признала тётушка Эмма. Она отобрала у дочери вязание и принялась придирчиво его разглядывать, спрашивая про какие-то укороченные ряды.

— А кстати, — вдруг спохватилась она, — с вязанием этим вспомнила… Оказывается, это Сторков младшенький со своей границы дорогие подарки родным шлёт. Мне их соседка сказала, что матушка его тут и там хвастает, какой у неё сынок вырос почтительный и заботливый. Я её на смех подняла — будто я не своими руками посылки разбирала и вязала не сама потом! Я-то знаю, кто те подарочки и почтой отправлял, и с собой привёз.

Линда резко выдохнула, смиряя накатившую злость. Была бы чародейкой, тоже бы, наверное, коврик на полу инеем покрылся.

— Ладно, — сказала она, скалясь в принуждённой усмешке, — если Сторки меня осенью спросят про варенье, я большие глаза сделаю и спрошу, а разве Гаррет не прислал?

Гаррет конечно не был виноват в том, что его мать не только хвастает десятью марками в месяц, но ещё и врёт про подарки. Однако он так ни разу за зиму в Озёрном не показался, и на свадьбу покровительницы Линда пошла с отцом и братом, а не с мужем, как следовало бы. Хотя даже Михель отпросился на полдня ради такого случая, а Гаррету и проситься не было нужды — просто приехать вместе с Меллерами. Теперь-то ему, понятно, до города трудно добраться: снег растаял, дороги раскисли — проще дождаться, когда они просохнут, чем лезть от злости и тоски на стенку почтовой кареты, ползущей по ступицу в грязи. Но теперь он тем более останется в Волчьей Пуще, раз его наниматель хочет, чтобы Линда приехала как можно раньше.

— У тебя-то варенье есть ещё? — спросила она, раз уж про варенье зашла речь. — У нас вишнёвого остался почти полный бочонок, возьмёшь горшочек?

— Если не жалко, — чуть замялась тётушка Эмма. — И Ральф, я тебя попросить хотела… Ты не врежешь мне замки в кухонный шкаф?

— Что, — ухмыльнулся отец, — постоялица, как ночью водички попить сойдёт, так и лезет в шкаф краюшку маслицем полить?

— Сама она — не знаю, а вот дочку её я ловила, когда та горсточку сухого тёрна нагребала, — пожаловалась тётушка Эмма. — Мало того, что эта фифа девчонку с собой притащила, хотя ни словом о том не заикалась, когда о цене за комнату сговаривались, так ещё и от этого сорочонка всё под замок прятать нужно. «А вам и жалко горсточку ягод для сиротки!» — передразнила она постоялицу.

Дамочку эту ей сосватала одна из заказчиц: «У вас же дочки разъехались, комната пустует, а молодой вдове в трактире и беспокойно, и неприлично». Молодая вдова приехала в Озёрный жаловаться графу на братьев мужа, которые обошли её с наследством, но к его сиятельству так просто на аудиенцию не попадёшь, вот ей и пришлось искать жильё в городе. Недорогое, но приличное, да. Тётушка Эмма решила, что лишний грошик ей не помешает, а теперь, похоже, молилась всем богам, чтобы граф поскорее принял бедную вдовушку и та вернулась уже либо к родителям, либо к деверю.

— Тогда варенье пусть у нас полежит, пока Ральф замки тебе не поставит, — сказала мать. — Ну, или к нам приходи чай с ним пить. Будешь чай? Поставить?

— Лучше наливочки рюмку с расстройства, — вздохнула та.

Отец охотно согласился сходить за бутылкой, а пока он ходил, мать с тётушкой Эммой ещё перемыли косточки постоялице с её дочкой. Линда с Ритой помалкивали: Рита, кажется, дошла до какого-то сложного места, потому что она хмурилась и без конца пересчитывала петли, перекидывая туда-сюда хвостики цветных ниток; Линда же вдовушку в глаза не видела, а о незнакомых людях она болтать не любила. То есть, конечно, очень зря дамочка позволяет своему ребёнку шарить по чужим шкафам, но Линда прекрасно помнила, как не поверила своим ушам, услышав, сколько просит старицкий гончар за свои кружки. У деревенской сеньоры точно так же глаза должны были на лоб полезть от цен в Озёрном — вот только цены в городе, наоборот, должны были показаться деревенской сеньоре просто заоблачными, а денег у неё с собой имелось наверняка куда меньше, чем у подмастерья Швейной гильдии. Вряд ли она могла баловать свою дочку чем-то вкусненьким, а своего ребёнка, понятно, жальче, чем чужую тётку. У которой, как бы она ни плакалась на грошовую пенсию, водились и сушёный тёрн, и топлёное маслице. (А что ради этого злой и жадной тётке приходится вязать чуть ли не сутками, стирая пальцы до мозолей, так это, понятно, для какой-никакой сеньоры пустяки, не стоящие внимания.)

Отец принёс смородиновой наливки, они выпили понемножку и поболтали часок о том о сём. Потом отец пошёл проводить сватью — глянуть на дверцы шкафа, чтобы прикинуть, какой замок лучше к ним подойдёт. А заодно собрался проведать подёнщицу, нанятую на недельку в помощь Рите — бабёнка была честная и опрятная, очень старательная, но из тех, кто вполне мог уйти на ту же недельку в запой. Бутылки и с простой наливкой, и с привезённым Линдой серпентовским бальзамом следовало убрать подальше, чтобы не искушать её. А то сделает пару глоточков из горла — и всё, ищи другую работницу.

— Я завтра, пожалуй, схожу в ратушу, — сказала Линда матери, прибиравшей рюмки и блюдце с нарезанным сыром. — Прошлогодняя книга выездная исписана больше, чем наполовину; мне её, скорее всего, не хватит. Возьму ещё одну про запас. На рынок зайти на обратном пути? Подёнщица есть подёнщица, что она купит?

— Возьмёшь печёнки? — вместо матери откликнулась Рита. — Я бы пирожков напекла.

— Ну, лепить их и сидя можно, а тесто как ты месить собираешься? — удивилась Линда. — Стоя на одной ноге, как цапля?

— Зайди к Бродерам, возьми фунта три-четыре, — сказала мать. — Пирожков с печёнкой я бы тоже поела.

Ночь стояла ясная, поэтому с утра, понятно, все лужи похрустывали ледком. Линда накинула твидовую мантилью, украшенную по подолу и краю капюшона мелкими помпонами из обрезков беличьего меха. По рынку потом в ней ходить, конечно… «Ладно, найму кого-нибудь покупки нести», — решила Линда. Не заявляться же в ратушу в порядком истаскавшейся за прошлое лето котте и с корзинкой через локоть. Идти, как и к замку, пришлось в горку, в горку, в горку, солнце лезло всё выше, и Линда подумала, что этак к полудню твид с подкладкой покажется слишком тёплым. Нет, возвращаться, конечно, она будет под гору и не так запыхается, но солнце что-то очень уж разошлось. Правда, и ветерок поднимается, причём с севера. Кажется, всё-таки не будет большого тепла.

Совет городских гильдий занимал пристройку к ратуше, терявшуюся за главной башней, но вообще-то ме́ста занимавшую куда больше, чем сам бургомистров змеюшник. Снаружи пристройка смотрелась довольно скромно, чтобы не соперничать с собственно ратушей; разве что скверик во внутреннем дворе летом затмевал вазоны на парадном крыльце своими сиренью, жасмином и шиповником, не говоря уже о клумбах, где цветы сменяли друг друга непрерывно до самых осенних заморозков. Там уже, кстати, возились в земле работницы, судя по их лицах и разговорам, набранные из крестьянок, явившихся поискать лучшей доли в городе — Линда через парадный вход не пошла, не любила она ратушу. Она не поленилась обойти сквер, чтобы войти сразу в холл Совета, украшенный почти невидимым с площади куполом с витражами, изображавшими цеховые эмблемы: катушка с иглой, молот и клещи, мастерок и кисть… Солнечный свет лился сквозь цветные стёкла на пол, выложенный чёрными и белыми плитками, раскрашивая их в самые разные цвета. Можно было прямо из холла подняться на галерею второго этажа по крутой неудобной лестнице с вычурными, но какими-то хлипкими, на Линдин взгляд, перилами, а можно было дойти до поворота коридора и там уже воспользоваться обычной, нормальной лестницей в два пролёта.

Линда свернула направо, в крыло «чистоплюев», как звали кузнецы, плотники и каменщики аптекарей, кондитеров и прочих портных с белошвейками. Народу в холле и коридорах было немного, не Белая Дорога, после которой надо выплачивать налоги королю, графу и Храму, а особенно — долю родной гильдии. Линда с матерью, впрочем, предпочитали вносить платежи частями, каждый квартал, а не выкладывать в конце года разом кругленькую сумму. Казначей «дядюшки» дань как раз собирал поквартально, а раз уж всё и самими посчитано, и дотошно проверено казначеем, то прямой резон с этой суммы выплатить все поборы.

У секретаря тоже было почти пусто, только заполняла какие-то бумаги девица, одетая этак скромненько, но стильненько. Скромненько в том в смысле, что ткани смотрелись откровенно дешёвыми и не очень новыми, но сидела одежда на девице прямо-таки на загляденье. Правда, и фигура у неё была модная — доска два соска, как у Стеллы. Довольно высокая, тощая и плоская — почти недостижимый для большинства человеческих женщин эльфийско-дриадский идеал. Хотя глаза, уши и нижняя челюсть у девицы были самыми обычными, людскими, причём характерными для жителей графства Озёрного. Линда одобрительно кивнула не так самой девице, как её одежде, и двинулась к секретарскому столу.

— Добрый день, господин Файн, — сказала она, поставив перед ним красивое стеклянное ведёрко с расписной крышкой вроде того, в каком Вероника носила мороженое от Росса, только ещё меньше, в полторы пинты всего. Правда, у Линды в нём было не мороженое, а варенье. — Ежевика вашей супруге вроде бы понравилась, а это вишня без косточек. Попробуйте, потом скажете, какого лучше этой осенью привезти.

— О, госпожа Рденрант-Сторк, — тот польщённо улыбнулся, — балуете вы нас, спасибо. Но мы с Розой народ не привередливый, любое привозите, за любое будем благодарны. А вы опять собрались ехать?

— К мужу, — чуть разведя руками, сказала Линда. — У него, видимо, столько работы, что не выбраться никак даже на месяц. А меня зовёт его наниматель — обшивать всю семью. Мне бы книгу заказов новую, а то старой, боюсь, не хватит: пятеро взрослых, четверо детей. И баронесса, наверное, опять захочет воспользоваться тем, что я всё равно уже приехала.

Девица при слове «баронесса» встрепенулась и даже пером скрипеть перестала. Не гусиным, конечно — гильдии давно гусиными не пользовались. Для посетителей, не имеющих собственных наливных перьев, на столах стояли в стаканчиках деревянные палочки со стальными пёрышками на концах. Линда разок забыла своё гномье, повертела в руках два-три таких общественных, плюнула про себя и сказала, что зайдёт завтра. Разбаловалась она, что и говорить, со школы держа в руках одни «кхазад».

— Это про вас, госпожа, говорили, что вы ездили в какую-то ужасную глушь? — живо спросила девица.

— Ничего в ней ужасного нет, — решительно возразила Линда, которой поднадоело выслушивать разные ужасы про её поездку от людей, дальше ярмарки не бывавших. — Я, например, спокойно дошла одна от баронского замка до села, где снимала комнату в трактире, и ни орки, ни волки, ни бандиты мне по дороге не встретились. Волчья Пуща — это просто приграничное баронство. Да, небогатое, но это, скорее всего, вопрос времени, раз уж там поселились трое Меллеров.

— А баронесса, какая она? — жадно спросила девица.

— Ей нелегко приходится, — дипломатично ответила Линда. — Денег в обрез, а семья большая. Приходится экономить на чём только возможно.

Та покивала, очень хорошо, видно, понимая, каково это — пытаться прилично выглядеть на горсть медяков. Заплаточница, наверное. Лицензию пришла продлить или что-нибудь в этом роде.

— А кто вас ей представил, простите за назойливость? — спросила она.

— Никто. — Та изумлённо заломила бровь, и Линда пояснила: — Баронство небольшое, все друг друга знают, а разрешение работать на отцовской земле мне подписывал сир Генрих, старший сын барона. Мой школьный приятель, на которого я шила — его фаворит, так что у меня даже рекомендаций никто не спрашивал. — Про Фиону она, вернувшись, никому ни словечком не обмолвилась (всё равно же ни до чего они не договорились), так что у родни и знакомых сложилось впечатление, будто это Росс её и заманил в Волчью Пущу. Линда с этим не спорила, да ещё и всю зиму с ним переписывалась, не только с мужем и Агнеттой, и почтовые чиновники наверняка сплетничали об этом.

А пока они разговаривали, секретарь достал из несгораемого шкафа чистую книгу заказов, надписал её, указав на обложке, кроме Линды, ещё и Марту Рденрант, мастера Швейной гильдии, и внёс выданную книгу в журнал учёта. Потом с привычной ловкостью прошил её суровой нитью, подклеил концы к задней обложке бумажным квадратиком, поставил на нём дату и подпись, приложил цеховую печать так, чтобы половинка осталась на бумаге, а половинка — на картоне обложки, и подтолкнул книгу к Линде со словами:

— Подождите минутку, дайте чернилам просохнуть. — Разводить чернила не водой, а «Пламенем глубин» в секретариате дураков не водилось. Это же не платёжные документы, бутыль с гномьим перегоном ни в каком несгораемом шкафу от курьеров и дворников не спрячешь (да и от самих служащих, наверное, тоже).

Линда покивала, заплатила, но прежде аккуратно, чтобы не смазать свежую запись, пролистала книгу, убеждаясь, что в типографии ничего не напутали с нумерацией страниц.

— Вы закончили, госпожа Гарднер? — спросил тем временем секретарь куда прохладнее, чем разговаривал с нею. Наверное, госпожа Гарднер считала, что за свою службу он деньги получает, и никаких подарочков ему не принесла.

— Я не очень поняла вот этот пункт.

Файн завёл глаза к потолку и принялся — видимо, не первый раз — объяснять, что, работая по лицензии гильдии, можно конечно кроить новую одежду, а не перелицовывать старую, но расценки на это останутся теми же, что за переделку. Чтобы брать за свою работу хотя бы как подмастерье, надо для начала сдать экзамен на звание подмастерья (тон у него был такой, что и дурак бы понял: даже если какая-то заплаточница наскребёт денег на экзамен, экзамен этот ей в жизни не сдать). Девица Гарднер хмурилась, кусала губы и пыталась возражать. Линда сочувственно глянула на секретаря, — вот ведь пиявка, не отдерёшь! — попрощалась и направилась к выходу, подумав, что большое здание с толстыми каменными стенами прогреется ещё очень не скоро. Она, к примеру, в своей твидовой мантилье ничуть не вспотела, хотя даже не расстёгивалась.

Идти до рынка было далековато, да и времени жаль. Однако ей повезло: кто-то очень кстати подъехал к парадному входу ратуши на старенькой, но любовно ухоженной коляске, и пока та не укатила в поисках новых седоков, Линда помахала рукой мужичку, спросив, отвезёт ли он её на Восточный рынок.

Тот хмуро оглядел её мантилью, ток и плоскую щегольскую сумочку под мышкой. Кажется, он решил, что дамочка желает нанять его заодно и как грузчика.

— С рынка с овощью или с мясом не повезу, — немедленно упёрся он. — Я приличную публику вожу, не надо мне тут грязи.

— Нет, мне только до рынка.

— А, ну тогда дело другое, — тут же уступил он. И даже попытался смягчить впечатление от своей грубости: — Садитесь, вашмилсть. Вам к каким воротам удобнее?

— Носильщики ведь у западных сидят? — припомнила Линда. Нечасто она, если честно, бывала на рынке. Что носильщики — официальные, так сказать, с бляхами и в форменных фартуках — там есть, она знала, главным образом, потому что мать категорически запрещала сперва Стелле, а потом и Рите самим носить поклажу тяжелее, чем полпуда: «Рожать потом не сможете ещё». Линде ничего такого никогда не говорилось, но ей и денег ни на покупки, ни на носильщика не давали. Предполагалось, что у неё свои имеются и на то, и на другое, а заодно и голова на плечах.

Солнце залезло совсем уже высоко, почти в зенит, но ближе к полудню северный ветер, порывистый и ледяной, разыгрался всерьёз. «Зато, — подумала Линда, пряча руки в рукавах, — пара недель такой погоды — и можно будет ехать. Этот ветер грязь высушит вернее всякой жары». Сидеть неподвижно было прямо-таки прохладно, так что из коляски она выбралась с облегчением, надеясь согреться на ходу.

Рынок лежал в котловинке у самых городских ворот, и ветер в ней задувал не так сильно. Зато грязища там была, в низине-то… Возвращаясь домой, придётся, видно, к чистильщику обуви подойти, чтобы не тащить в приличный квартал комья липкой грязи на ботинках. Народу по рядам бродило немного: будний день, время почти обеденное, так что носильщики целой компанией сидели без дела. У них, видимо, имелась своя очередь, потому что Линда присмотрела было худощавого мужичка из тех, что как будто сплетены из пеньковых верёвок — сколько раз убеждалась, что такие если не сильнее, то гораздо выносливее большинства здоровяков. Но встал со скамьи невысокий плотный парень самого деревенского вида.

— Вы, вашмилсть, — довольно развязно спросил он, — корзинку новую купить желаете, или мне с коробом идти?

— Бери короб, — распорядилась Линда. — Ты ведь из деревни? В овощах разбираешься?

— А то! — оживился он, привычно влезая в лямки «козы» с намертво прикрученным к ней большим плетёным коробом. — Ежели вам картофель-моркофель всякий надобен, так у меня аккурат дядька всякого добра привёз целый воз. Вы не думайте, — зачастил он, потому что Линда нахмурилась в сомнении, — у него овощь всякая — прямо хоть к графу на кухню, он её всю зиму в яме с песком держит. Гладенькая, крепкая, как… во! — он сжал кулак, показывая, какая крепкая у его дядьки «овощь». — И морква имеется, и свекла, и брюква, и картофель имперский, который с синими глазка́ми.

— И капуста цветная, — фыркнула Линда.

— Это красная, что ли? — парень покривился. — Да ну её. Как сваришь, до того страшная становится, синяя… Берите лучше простую, вашмилсть. Хорошая капуста, беленькая, сладкая.

Линда попыталась вспомнить, есть ли дома капуста, но в конце концов рассудила, что один кочан, даже если он потянет на дюжину фунтов, лишним не будет. Да хотя бы теста взять с запасом и капустник защипнуть.

В общем, заглянула она на рынок на обратном пути — ага, печёнки для пирожков купить: взяла кочан капусты, десять фунтов картофеля, пару фунтов моркови, три крупные, круглые и гладкие, совсем не дряблые свеколки, лук купила тоже, сухой и чистенький… Стоила вся эта благодать чуть ли не дороже мяса, но овощи бывают дёшевы только от Последнего Колоса до Белой Дороги, особенно в столице графства, где за место на рынке наверняка требуют столько, что в Волчьей Пуще на эти деньги можно небольшое поле на корню скупить. Прямо хоть проси Меллеров, чтобы осенью отвезли родителям не только варенья, но и картофеля-моркофеля по пущинским ценам.

Интересно, чего там сира Аларика посадит в новой теплице, каких баклажанов с томатами? У Фила в трактире наверняка будет что-нибудь понежнее простой, обычной капусты. Хотя бы цветная, настоящая цветная, а не краснокочанная, которую носильщик принял за цветную. А мог бы, пожив в городе, начать разбираться в таких вещах и дядьке посоветовать растить овощи подороже моркови с брюквой — уж в столице графства на патиссоны и зелёную фасоль точно покупатели найдутся. Так Линда и сказала, и дядька задумался не на шутку. Глядишь, и правда рискнёт высадить хоть по грядочке дорогих овощей.

— А тётки у тебя нет, которая потрохами торгует? — со смешком спросила она носильщика, когда расплатилась с его дядькой. — Я вообще-то за печёнкой шла.

— Не, — сказал он с откровенным сожалением, — наши скотины мало держат, только-только для себя.

Мясной ряд смотрелся даже просторнее овощного, — что продавцов, что покупателей было негусто, — но носильщик рынок знал куда лучше, чем Линда, и привёл её прямиком к прилавку с потрохами. Вдовица, брезгливо обнюхивавшая говяжью почку, была Линде смутно знакома, и она на всякий случай коротко поклонилась. Та ответила на поклон с видом: «Не знаю тебя, но поздороваюсь тоже», — и продолжила торговаться. Почки, на взгляд Линды, были вполне свежие, даже влажно блестели (или торговец сбрызгивал их водой, чтобы не заветривались), но вдовица напирала на то, что требуха есть требуха: чуть отвернись, уже с душком. Не лучше ли продать сейчас со скидкой, чем потом собакам бросить? Торговец упирался, уверяя, что скотину сейчас толком никто не режет, так что покупатели на его товар найдутся непременно. Вон, к примеру, за вами уже покупательница стоит. Вдова неласково глянула на Линду, словно это она была виновата, что небогатой женщине упрямый торгаш не желает уступить ни медяка.

А Линда как раз присмотрела почти целую телячью печёнку. Самой с нею возиться будет некогда, конечно, но подёнщице можно пообещать плёнки и протоки за лишнюю работу. Захочет — в каше сварит, захочет — кошке или собаке отдаст. Если есть у неё, конечно, кошка или собака. Сойке-то протоки уже не разжевать, старушке (это Стелла назвала кошку Сойкой в честь книжной красавицы-воровки, и было за что). Её теперь только рубленой печёночкой кормить, хотя мышей она продолжала ловить исправно — ловить и душить, и складывать у порога, гордо посматривая на хозяев. Так что можно было и побаловать кису.

Торговец сбыл наконец вдову, взвесил Линде печёнку, и она собралась уже возвращаться, когда на глаза ей попалась ощипанная и выпотрошенная абесинка. Сразу вспомнились вечера у Росса и специально для сира Генриха готовившиеся зразы из грудки абесинки — нежные, сочные, в остром кисло-сладком соусе…

— Ого, — сказала Линда, восхищённо похлопав птичку по гладкому белому боку, — и почём такая красавица?

Судя по светлому жирку и мягкому мясу, красавице не исполнилось и года, однако и ввысь, и вширь она уверенно догоняла взрослых петухов, лежащих рядом на прилавке. Весёлая толстая тётка ответила, что такой красавице, как её милость, она свою за полцены отдаст. Линда спросила за полцены или за полторы, и они шутливо побранились, кто там чего не так расслышал. Уступать тётка отказалась, — это же абесинка, а не простая курица! — но такой приятной женщине предложила совсем недорого яйца, уже сложенные дюжинами в туески (так себе, кстати, сплетённые, только что-то довольно крупное, но не очень тяжёлое донести: прожив лето в деревне, Линда насмотрелась на те кузовки-коробки́, с которыми пущинские ходили «по ягоды» — в иных воду можно было носить). И ничего не лежалые! — возмутилась тётка на подозрительный вопрос Линды, почему дёшево. Свеженькие яйца, ещё тёплые, считай… ну, были с утра. Просто покупатели вечно носы крючат, а тут пошутить-поболтать можно — ну как такой покупательнице скидку не сделать?

Линда прикинула, что абесинскую курицу можно разделить по крайней мере на три раза: ножки-крылья пустить на жаркое, мясо с грудки срезать и отложить на послезавтра, благо в леднике теперь стараниями Вероники даже требуха спокойно два-три дня пролежит, не то что мясо, а из оставшейся тушки сварить суп. Словом, если поделить цену натрое, то не так дорого и получается.

— Донесёшь? — хмыкнула она, взвесив в руках абесинку, завёрнутую в грубую и толстую серую бумагу. — И правда ведь не простая курица.

Носильщик оскорбился, что он не девка, чай, и не такое утащит, но туесок с яйцами Линда понесла сама. Слишком уж много всего лежало в коробе у парня за спиной, а туесок был хлипкий и без крышки.

— Ещё по дороге зайдём в пекарню за тестом, — сказала она.

— Как знаете, вашмилсть. Время-то идёт, а деньги ваши, — откликнулся он. — По часам ведь заплотите.

Тут он был прав, но к чистильщику Линда всё равно подошла, ответив на предупреждение носильщика, что ему же лучше: время идёт, а он может передохнуть, да ещё деньги за это получит. Нет уж, она лучше заплатит за лишнюю четверть часа, но такой ужас в дом к себе на ботинках не потащит. Парень сказал: «Дело хозяйское», — и с разрешения чистильщика присел на ящик с щётками и ваксой. Он явно настроился получить лишнюю монетку за такую же передышку и в пекарне, но там задерживаться не пришлось, потому что готового теста не было. Бродер, знавший уже, как и все соседи, про охромевшую Риту, пообещал замесить и прислать с внуком.

— Разберёте это сами, ладно, — попросила Линда Риту с Милой, пока носильщик под их ошалелыми взглядами выгружал покупки из своего короба в подставленные корзины. — Я уже не есть, а жрать хочу нестерпимо. Мимо лоточницы с пирожками проходила, чуть слюной не захлебнулась.

— А я думаю, чего это ты так долго, — пробормотала Рита.

— Да ты что, разве это долго? Я в ратуше какую-то четверть часа провела, а могла и часа на два застрять.

Носильщик буркнул что-то согласное. Вряд ли он часто бывал в ратуше, но разок с чинушами свяжешься — надолго запомнишь.

— Я вам живенько накрою, пока переодеваетесь, — пообещала Мила, явно радуясь тому, что ей теперь не скоро придётся тащиться на рынок и пытаться выбрать там не слишком дряблые овощи.

— Давай, — кивнула Линда. Она расплатилась с носильщиком, одарив его монеткой на пинту пива, а то он у Милы водички попросил таким тоном, что очень хотелось закончить: «А то есть хочется, аж переночевать негде». — А! Чуть не забыла, внук Бродера принесёт тесто, так я за него уже вперёд заплатила. Имейте в виду, а то мальчишка ушлый, сам вряд ли это скажет.

— Вот уж точно, — проворчала Рита, понятно, знавшая лавочников и их посыльных гораздо лучше золовки, вечно просиживающей в мастерской. — Слушай, морковка такая… давай я её мелко нарежу, с маслом потушу и яблок сухих с ложкой-другой мёда добавлю, а? Печёнка печёнкой, а сладких пирожков тоже бы неплохо дюжину защипнуть.

— Неплохо, — согласилась Линда. — А яблок и ягод надо будет побольше привезти. Если, конечно, они вообще будут этим летом. А то мало ли какая погода там в предгорьях будет стоять. Вдруг заморозки цвет побьют или дожди зарядят гнилые.

— Сплюнь, — сердито сказала Рита, отбирая самые короткие и толстые морковки для сладких пирожков, пока Мила заливала свёклу водой и ставила её на гномью горелку (плита ещё не остыла, но вода на ней точно бы уже не закипела). — Сама же говорила, что мавки там в лесу по соседству. Начаруют уж чего-нибудь по-своему, если сами сладенькое любят.

— Ну, не знаю, — в сомнении протянула Линда. — Хлебушек они тоже любят, но несколько лет назад озимые и в Волчьей Пуще, и в Рыжей Гриве вымерзли начисто, а дриады даже не почесались. Может, они вовсе и не умеют погодой управлять, пугают только. Ладно, — она тряхнула головой, сама удивляясь, с чего её потянуло спорить на ровном месте, — пойду переоденусь. Мила, ты мне там особо не сервируй. Суповой ложки хватит на всё, пока матушка не видит.

Матушка, разумеется, поднялась в столовую узнать, как дела, укоризненно посмотрела, как Линда ест рагу суповой ложкой, составив тарелки одну в другую, чтобы потом разом всю стопку унести мыть, но сказала только:

— Как это ты ещё на кухне обедать не додумалась?

— А ты, кажется, слишком серьёзно отнеслась к моему знакомству с Меллерами и Веберами, — проворчала Линда. Ноги у неё от долгой ходьбы гудели до сих пор, и она блаженно вытянула их, радуясь, что сидит одна и никто не возмущается, натыкаясь на неё под столом.

— При чём тут Меллеры? — возмутилась мать. — Прилично вести себя за столом надо не ради знакомых. И курицу абесинскую зачем купила дорогую такую? Праздники не скоро, гостей пока не ждём.

— А чем мой отъезд не праздник? — огрызнулась Линда. Вот терпеть она не могла, когда ей указывали, как тратить её собственные деньги. Захотела — и купила. И курицу абесинскую, и овощи как для графского стола.

Мать пристально посмотрела на неё, усмехнулась и сказала:

— Тебе, может, в «Чёрного кота» сходить? А то кусаться скоро начнёшь.

— Разве что в отцовском плаще, — по-отцовски же ухмыльнулась Линда. — А то в женской одежде я ни под каким капюшоном не спрячусь.

— Возьми старый отцовский, — кивнула мать, и невозможно было понять, серьёзно она говорит или шутит.

Линда доскребла ложкой тарелку, взяла стакан с холодным взваром и удовлетворённо откинулась на спинку стула.

— Я знаешь что подумала, — сказала она, сделав хороший глоток.

— Что придётся тебе перебраться в эту дыру насовсем?

— Не-не-не, — Линда даже головой замотала. — Там только летом хорошо, так что не надейся, к Белой Дороге вернусь. В том году, оказывается, в моде было варенье «Каприз».

— Ну… было, — непонимающе нахмурилась мать. — Дорогая уж очень получалась ерунда, потому что клубнику в смородиновом желе можно сварить только тепличную, а это сама понимаешь сколько будет стоить.

— Нет, клубнику можно заморозить, чтобы долежала до смородины, — возразила Линда. — А ещё лучше — землянику лесную. Файн мне сегодня прямыми словами сказал, что ждёт ещё варенья, трутень несчастный. Не привередливый он, — фыркнула она, — любое съест и не поперхнётся. Я хочу Россу подсказать, как он может сварить этот «Каприз», и привезу бочоночек совсем небольшой. А ты закажи красивые горшочки не больше пинты, ладно?

— На презенты? — Мать сощурилась. — Тогда и пинты много, половины хватит. Это же «Каприз», не кот чихнул. На нём же не будет написано, что он вдвое дешевле тебе обошёлся верно?

— Ну да, — признала Линда. — А ещё, когда тётушка Эмма снова придёт, напомни мне, чтобы я заказала ей фуфаечку вроде её домашней, только на мужчину. Этак, знаешь, поскромнее и построже.

— Сторку, что ли, своему?

— Нет, — Линда чуть усмехнулась, — для начала одному типу, который за модой следит ревнивей, чем Люциан Меллер. Упрошу его походить в ней недельку-другую, пока не потеплеет, чтобы вся Волчья Пуща решила, будто в этом сезоне такое и надо носить. Потом, глядишь, Гаррету на осень что-нибудь в том же роде закажу.

— Тебе ещё Михель в дорогу целый список составляет, кому нужны такие потники, какие ты ему и его приятелям привезла.

— Он что-то очень уж размахнулся, — нахмурилась Линда. — У этой тётки дюжина пуховых коз и сколько-то там овец, а её чуть ли не поставщиком гвардии его сиятельства сделать хотят? Ей столько шерсти не настричь и не начесать, чтобы всех желающих одеть. Ещё же наёмники есть, и они гораздо ближе.

— Захочет заработать — что-нибудь придумает, — возразила мать. — Докупит шерсти у соседок, коз побольше заведёт или овец тонкорунных.

Линда в Вероникином духе неопределённо повела плечом: вот деревенских она не учила скотину разводить!

— Я скажу ей, — пообещала она, — но я не баронесса, меня она слушаться не обязана.

А сама подумала, что обязательно пошутит про «поставщика гвардии графа Озёрного». Не жадность, так тщеславие — хоть на что-то тётка Зельда непременно поведётся.

И опять Волчья Пуща

В тексте опять-таки встречается одно нехорошее слово: и Линда — девушка простая, дочь и сестра гвардейцев, и Людо — сын городского стражника, племянник обычного пекаря, поэтому оба выражаются то и дело очень уж конкретно.

— Я вас ещё позавчера ждал, — сказал Саккар. — С почтовой каретой.

— Господин Меллер предложил мне ехать с его обозом, — объяснила Линда. — И сама я подумала, и родители поддержали, что с обозом медленнее, но спокойнее.

Баронов секретарь покивал, а Линда положила перед ним на стол шейный платок из того самого «лепестка», что шляпница пустила ей на летний ток.

— Это хлопок, — сразу предупредила она. — Не знаю, что уж с ним на востоке делают, но от обгоревшего лоскутка пахло жжённой бумагой, а не пером. Таскала в кошельке этот лоскуток, чтобы тыкать в нос жрицам и стражникам, — прибавила она, потому что Саккар в некотором сомнении разгладил тонкую гладкую ткань, очень мало похожую на бязь или даже ситец. Расцветка была, как сама Линда признавала, по-восточному яркой, вполне в духе младшего Меллера, но мог же секретарь его милости позволить себе хоть что-то смелое в своём слишком приличном для юноши костюме.

— Не стоило так тратиться, — для виду упрекнул он. — Я и без того уже все бумаги приготовил, даже попросил барона подписать их ещё до вашего приезда.

— О-о, — отозвалась Линда, приятно удивившись такой предусмотрительности, — спасибо, господин Саккар. Я ваша должница.

Тот сделал ухоженной ручкой небрежный, но изящный жест (у Рамона, что ли, подсмотрел?), дескать, какие пустяки, не о чем говорить.

— Я вас должен предупредить, — сказал он, — что у вас тут завелась конкурентка. Некая Аглая Гарднер. Знаете такую?

— Гарднер? — Линда честно наморщила лоб, пытаясь вспомнить. — Я конечно не помню наизусть состав нашей гильдии, но что-то… Она подмастерье?

— Нет, она предъявила только лицензию Швейной гильдии.

— Заплаточница, стало быть, — с неудержимо прорвавшейся снисходительностью кивнула Линда. — Её госпожа Фиона наняла?

— Нет, госпожа Гарднер предложила свои услуги баронессе.

— И?..

— И сира Аделаида взяла её на испытательный срок личной портнихой.

— А, — сказала Линда как могла нейтрально. А про себя подумала: «Славься Сот Трижды Мудрейшая! Целую марку пожертвую за такую новость: баронесса и её невестки не будут меня дёргать».

Они ещё немного посплетничали под лёгкое винцо и сыр. Точнее, Саккар коротенько рассказал самые важные новости Волчьей Пущи. Например, что сира Дианора остаётся вместе с детьми в отцовском замке, а городской дом, как и дома́ в унаследованных поместьях, сдаёт в аренду до совершеннолетия сыновей. Если верить слухам, граф этим очень недоволен, но поделать ничего не может, так как сир Генрих ему пригрозил, что в случае чего дойдёт до его величества с вопросом, где был заботливый дед, когда его внуков фактически содержал совершенно посторонний человек. А главная новость из местных — это, безусловно, брак сиры Вероники и её переезд из Вязов в трактир «У Ведьминой плотины», где её консорт снял номер из трёх комнат с собственной ванной. А ещё сире Катрионе сразу трое или четверо сеньоров из Рыжей Гривы и Долгого озера предложили помолвку. Не ей самой, понятно, а её племяннице. И если кому-то не понравилось, что никто их сыну-внуку Огров Палец в приданое не преподнесёт, то двое вроде бы согласны отдать мальчишек в консорты. Забавный северо-восток у баронства получается — сплошь женщины в главах семей. Дриады, видно, под боком.

Линда вежливо посмеялась шуточке, но сама подумала, что эти старшие-младшие в браке — ерунда. Кто характером сильнее, тот и будет главой. Или тот супруг, что похитрее, будет вертеть вроде как старшим. Вон взять хоть обоих кузенов Меллеров — консорты, ага.

В общем, она получила у Саккара готовое разрешение на работу в Волчьей Пуще и вышла из кабинета. Теперь следовало посетить часовню Сот, потом заглянуть к Каасу, потом…

В Ведьмину Плотину она не особенно торопилась, решив, что отдохнёт уж один-то вечер. А то опять она взяла с собой работу в дорогу, потому что время от времени, давая отдых лошадям, обоз целый день стоял в каком-нибудь трактире, а читать весь день… ну, она всё-таки была белошвейкой, а не магом. За неделю-другую до отъезда Рита, прокладывая одинаковые ровные ряды, надёргала ниток из сурового небелёного полотна, и Линда пустила его на дорожку и салфетки в как бы деревенском стиле: несложные (по её меркам, конечно) мережки, бахрома по краям и чуть-чуть глади, буквально по букетику. Трактирщик в Перепутье, увидев практически законченный набор, выклянчил его для «чистого» зальчика — было у него в заведении отдельное место для господ путешественников, не желающих сидеть в общем обеденном зале с возчиками, местными крестьянами и прочим быдлом. Его жена долго и придирчиво разглядывала дорожку, Линда ждала уже ворчания, что нет бы большую, хорошую скатерть вышить, но та, оказывается, просто прикидывала, справятся ли её дочки с таким же рукоделием. Линда заверила, что ничего сложного тут нет, просто нитки надо без конца считать, чтобы получалось ровно и аккуратно, и получила первые за эту поездку деньги, даже ещё не добравшись до Волчьей Пущи.

А оставаясь в Волчьей Пуще, она попросила главу обоза отвезти её сундук в трактир «У Ведьминой плотины» и передать записку тамошнему хозяину. В записке она просила Фила, если получится, оставить за нею ту же комнату, что в прошлом году, и туда же переселить Гаррета (если он не перебрался в новую крепость, конечно, а то вроде бы заходила уже речь об этом).

— Понравилось, ещё приехала? — ухмыльнулся Фил и выложил на стойку ключ. — Номер тот же, а помыться к Мие сходи. Сама видишь, сколько у меня нынче народу. Да не вздумай ей выпивку тащить!

Линда заверила, что даже не думала (ну да, не хватало ещё, чтобы с такой-то толпой постояльцев прачка в запой ушла!), и отправилась в прачечную с двумя косынками и фартуком из восточного сатина, от расцветки которого у неё самой рябило в глазах, но Мие вроде бы эти рваные разноцветные полоски должны были понравиться. Вероника, помнится, рассказывала, что степные орчихи за штуку такого сатина отдавали стопку пуховых платков того же веса, а у Мии вряд ли вкус был тоньше орочьего. Ещё Линда взяла фунт овсяного печенья с изюмом для гоблинов. Фил проворчал: «Давай-давай, балуй их больше, чтоб потом без гостинцев сама же не сунулась», — но печенья отвесил, и Линду радостными возгласами встретили не только Мия, но и её мелкие зелёные помощники.

А за Стефой даже посылать не пришлось — видно, кто-то из Старицы был в Волчьей Пуще и, вернувшись, разболтал, что городская мастерица снова приехала. Линда ещё только вещи из сундука выкладывала, сортируя, что куда, а прошлогодняя помощница уже заявилась прямо в номер. Она заметно подросла, и грудь какая-никакая наметилась, так что платье с пионами, наверное, перешло по наследству к младшей сестре, или кто уж там у Стефы имелся, чтобы подхватывать ношеные наряды. Теперь она щеголяла в довольно смелом для деревенской девчонки платье: юбка, один рукав и правая половина верха — голубые в узкую красную полоску, левая половина и второй рукав — просто голубые, но с вышитыми маками («Да сударь Каас отдавал полосатый остаток за полцены, ну я и докупила сколько недоставало просто голубой материи»). Как только старицкая сеньора не отобрала для какой-нибудь из своих внучек? Впрочем, Стефа же не бедная сиротка. У неё отец — Волкобой. И единокровный братец — Вех.

Линда спросила, не выбросил ли Дрого прошлогодний контракт. Тот же был составлен «с возможностью продления», вот и продлить бы его, и к нотариусу ходить не надо. Оказалось, что контракт вместе с сервизом хранится у Густава, и надо только сбегать домой да её милость предупредить, что госпожа Рденрант-Сторк опять нанимает Стефу помогать с заказами. Линда написала и сире Фредерике, и Волкобою (и неважно, что он неграмотный, всё равно пусть письмо и у него будет) просьбу отпустить девочку в Ведьмину Плотину на прежних условиях, и Стефа, чуть передохнув, унеслась сперва к брату за контрактом, а там и домой за вещами.

В общем, номер в трактире Линда заняла тот же самый, а вот место работы пришлось сменить, потому что в столовой вешали люстры и шторы, таскали туда посуду и приборы, будничные и парадные, и вообще там творился такой кавардак, что Линда по совету сиры Аларики отправилась в подземелья.

Вернее, в то, что казалось подземельями из главного зала, а тем более из теплиц. Но сира Лилия не зря хвалила гномов за то, что они могут вписать постройку в любой рельеф. «Подвальная» прачечная смотрела с Орлановой Кручи на восток одним длиннющим, во всю стену, окном. Под нею, ещё ниже, видимо, находилась печь с водогрейным котлом, потому что дальняя часть прачечной была заставлена знакомыми уже стиральными чанами (тоже гоблинов наймут, чтобы бельё в них прокручивали?) и здоровенными, в человеческий рост, лоханями для замачивания и полоскания. К каждой из стены выходили две трубы с барашками синего и красного цветов, и Линда подумала, не поклянчить ли у сиры Катрионы разрешения мыться в прачечной, когда та заработает. А она бы сделала сеньоре Вязов хорошую скидку.

В собственно прачечную проходить следовало через гладильню, просторное помещение с тремя длинными столами, обтянутыми одеяльной байкой. Под каждой столешницей устроена была большая, во весь стол, полка, где уже ждали работниц «козлики» для утюжки рукавов и воротников, щипцы для плоения, формы для складок, бутылки с разбрызгивателями и прочее в том же духе. Линда прикинула, что надо будет освободить полку под тем столом, который поближе к дверям, сложить туда своё добро из не особо ценного (лекала почти наверняка кто-нибудь попробует перерисовать, да и отродья Бездны с ними, лишь бы не порвали и не испачкали). Ткани можно пристроить на стеллаже для поглаженного белья, а вот иголки-ножницы и всякие нитки, тесьму и кружева придётся каждый день таскать туда и обратно, потому что здесь запереть негде. «Надо будет, — подумала она, — спросить у Гаррета, кому он заказывал свой сундучок». Обтянутый кожей, почти плоский, тот на внутренней стороне крышки имел кармашки под всякие мелочи. «А вот для своего, — решила Линда, — попрошу и сам сундучок тоже разбить на отделения, чтобы кружева не путались с пуговицами».

Она ещё побродила по прачечной, суя нос во все щели, благо прищемить его пока было некому. Выходила даже на крытую терраску, где кто-то уже натянул верёвки. Кажется, осенью терраску застеклят, но зимой всё равно будет слишком холодно, чтобы развешивать бельё. Или через неё пойдут трубы с дымом из котельной? У гномов вроде бы ничего не пропадает попусту, особенно тепло.

Одно было плохо — окно выходило на восток, а стало быть, после обеда света для шитья не будет хватать даже летом. Придётся заказать гномам лампу, только самую простую, один стеклянный шар в металлической подставке (а то Вероника с обычной своей беспечной щедростью опять подарит что-нибудь ценой в небольшой сельский домик).

Кстати, о заказах… Линда ещё с Меллером не разговаривала, только с само́й сирой Катрионой, а он ведь опять вполне может сказать: «Шейте так, будто это ваши дети, а о цене не думайте вообще. Я, знаете ли, уверен, что научиться носить дорогие вещи можно только в том случае, если их надевают чаще четырёх раз в год».

Но в одиночку или с помощницей, Линда больше не собиралась так упахиваться, как в прошлом году. И твёрдо это решив, ни разу она в водник не села шить после полудня, а в солнечник неизменно приходила Вероника и звала её побродить по лесу. Сначала — за травами («Я вам потом кипрей правильно засушу, и будете зимой пить кипрейный чай бесплатно»), а там и земляника пошла, и жимолость — то ли дикая, то ли одичавшая, мелкая, отчаянно кислая, но пока не было других ягод, повар в трактире и её охотно брал на «кипучку». Сопровождали их в этих походах всегда двое наёмников, и Стефа живо начала набиваться в компанию. Впрочем, ягодные места она знала, кажется, лучше, чем грядки в своём огороде, и Вероника без возражений брала её с собой.

А вот Гаррета удалось вытащить в лес всего дважды. Во второй раз его кто-то укусил в верхнее веко, так что глаз совсем заплыл, и пока в Ведьминой Плотине не появился Бран, Гаррет так и ходил одноглазым. После этого гулять по лесу он отказывался наотрез.

Ходить с Линдой к Россу он тоже не хотел: «И мне скучно слушать про ваши дела, и вам я мешаю». Честно говоря, не сильно Линда и настаивала. Она только сомневалась, не мешает ли сама Россу с Эспадой — ну, когда у Эспады появлялась возможность приехать из своей Ореховой лощины, причём именно в Кантиритов день. Линда в конце концов, помявшись, спросила об этом напрямик, но ехидная зараза Рамон поднял её на смех. Она обиделась, Росс дал приятелю по шее, и на том дело закончилось. Ей даже показалось, что Рамон Эспада — маг, конечно, то есть, знакомство интересное и очень, очень полезное; но вот просто посидеть и поболтать, выпив немножко, чтобы расслабиться в конце рабочей недели, Росс предпочёл бы с нею одной, с сестрой-подмастерьем. Во всяком случае когда дела не позволяли Рамону покинуть Ореховую лощину вечером водника, Росс не выглядел особенно расстроенным из-за этого.

Словом, всё шло до того хорошо, что оставалось только еженедельно благодарить Сот за милость и просить Трижды Мудрейшую о том, чтобы за эту благодать не пришлось потом расплатиться чем-то совсем уж плохим. Линда даже суеверно думала о том, что согласилась бы на какую-нибудь мелкую досадную помеху вроде прошлогодних заигрываний Хорька. Однако Хорьку Вероника пообещала наложить проклятие Кривых рук, если он не уймётся, а словить проклятие в придачу к перелому двух рёбер он не захотел. Так что не было этим летом ничего, что восстановило бы равновесие хорошего-плохого в глазах Линды.

Разве что отчасти на мелкую досадную неприятность тянул скандал, разгоревшийся из-за того, что сир Генрих приказал одному из своих вассалов стать маршалом у Вероники, а тот то ли не посмел ослушаться наследника баронства, то ли и сам был не прочь перебраться из родного села в место поприличнее или хотя бы просто посытнее. Скандал был знатный, сплетни и слухи по баронству гуляли самые дикие, причём Веронике доставалось не меньше, чем её новоявленному маршалу, но её это, как обычно, волновало не больше, чем погода по ту сторону Хмурого. А вот Линду эта история всё-таки немного беспокоила.

— Ты знаешь, что за тип этот сир Мартин из Трёх Сосен? — спросила она Росса. Ей самой ни новоявленный маршал, ни его семейка не особенно понравились, но — Линда и сама это признавала — она просто не любила всех благородных сеньоров чохом, исключение делая только для Вероники. Из которой, правда, благородная сеньора была та ещё.

— Обычный нищий и безземельный пограничный сеньор. — Росс откупорил уже вторую бутылку (первую он, считай, уговорил в одиночку, но на этом не остановился), разлил вино по бокалам, а Линда кинула под стол колбасную шкурку вертевшимся там котам — никогда она не могла устоять перед умильными усатыми мордами и шкурку с колбасы срезала, захватывая чуть ли не четверть дюйма колбасного фарша. — Племянник тамошнего владетеля без всяких перспектив в жизни, кроме как геройски погибнуть, отражая орочий или бандитский налёт. На удивление терпим к магии и к магам, вроде бы даже в неплохих отношениях со Стрегой, хотя господин малефик прилагает немалые усилия к тому, чтобы рассориться со всеми, до кого дотянется. — Уже выпитое, как водится, на Росса подействовало не как на большинство людей, а ровно наоборот: язык у него не стал заплетаться, а стал выдавать очень громоздкие и сложные сооружения. — А что?

— Меня попросили их обшить, и поскорее. Причём намекнули, что платья для девочек вполне можно провести как сорочки — дескать, кто проверит-то? — пояснила она, ногой распихивая котов, которые не могли поделить три кучки шкурок на троих. — Я напомнила про госпожу Гарднер, которая точно не упустит возможности выслужиться перед гильдейским Советом… да хрен на эту Гарднер, я про сира Мартина хочу знать.

— Да нечего про него знать, — равнодушно отозвался Росс и сделал долгий глоток. — Раз поклялся, будет служить. Боевой опыт у него богатый, Меллер ему справит снаряжение, какое трёхсосенским и не снилось, так что в своём владении Вероника будет в полной безопасности. Ты совершаешь ту же ошибку, Рденрант, что и её консорт — думаешь, будто ей нужны чья-то любовь и забота. А ей ни то, ни другое на хер не сдалось, уж поверь моему опыту. Вероника очень не любит хамить, нарываться и вообще портить отношения, но всё, чего она хочет от окружающих — это: «Будьте добры, отъебитесь от меня. Все. Вот вообще все. Спасибо».

Он залпом допил вино (довольно крепкое, между прочим, не обычный у Серпента ягодный сок), вылил в бокал остатки из бутылки и снова сделал хороший глоток, напрочь игнорируя закуску. «Ни хрена его не отпустило, — подумала Линда, цедя потихоньку вторые полбокала. — Не заменил ему Рамон Красавчик Веронику. При том, что та ни в одном месте не красавица и характер у неё — куда там задаваке Эспаде. Правда что: „Отъебитесь от меня все. Спасибо“. Чем она их всех цепляет? Тем, что ни объездить, ни просто взнуздать не получается?»

— Устал? — сочувственно спросила она Росса, чтобы замять тему с его бывшей любовницей.

— Плохо выгляжу? — усмехнулся он.

— Вообще отвратительно, — честно сказала она. — Самый сезон заготовок, да?

— А впереди ещё яблоки, орехи, тёрн и брусника, — кивнул он.

— Жаль, мужик ты не скандальный, — хмыкнула Линда. — Напился бы как следует и подрался с кем-нибудь. Ты бы кому-то морду набил, тебе бы морду набили — всё бы жить полегче стало. А тебя спьяну только на разговоры тянет.

— Отто расспроси, — опять ухмыльнулся Росс, — он тебе похвастается, как Бран мне выбитый зуб приживлял на место.

— У отца друг был, — неторопливо проговорила Линда, отрезав кружок колбасы и поделив его натрое, потому что из-под скатерти высунулась зеленоглазая морда с белыми щеками и умилительно-розовым носом, а чья-то мягкая лапа вопрошающе легла ей на колено, — отец моей невестки. С виду вообще непрошибаемый мужик. Всё знай себе улыбался да подшучивал. Но я разок видела, как один придурок довёл-таки дядю Йохана прямо до белых глаз. Вот тогда я поняла, почему говорят: «Не злите спокойных людей». Прямо страшно стало, хотя меня он, наверное, не тронул бы даже таким. Хотя… не знаю. Это же как здоровенный камень толкать, толкать к обрыву и столкнуть-таки. Сиру Отто рёбра потом сращивали или головушку пробитую лечили?

— Всего только снимали отёк с заплывшего глаза, — сокрушённо признался Росс. — Я, знаешь ли, даже в драке не забывал, что он маг вообще-то, причём обучавшийся не в академии, а у отставной наёмницы. Аркат знает, как у него с контролем. Вдруг так и не научился держать в узде свою магию?

— Вероника, кстати, всё-таки выпросила у отца Вернона антаровые наручники, — хмуро сказала Линда, подзабыв, что не хотела больше говорить с Россом о Зиме. — Хоть и училась в академии.

— Рамон объяснял, что это прямо-таки классическая картина беременности, когда ребёнок будет сильнее матери, — утешил её Росс. Ну, он, наверное, думал, что утешает. — Она потому и не справляется с магией, что это не её магия. Не только её.

— Ага, — вздохнула Линда, — и родится у неё — от Меллера-то — новый Шторм. Ещё бы Алексом назвали для полного сходства.

Росс помрачнел. Кажется, Меллеров он не любил, как Линда — благородных сеньоров. Люциана — так уж точно, шустрого сопляка, отбившего у него женщину. Любимую или нет, одна Хартемгарбес знает, однако отбил же.

— Ты сама-то как? — спросил он, видимо, тоже желая сменить тему. — Сильно тошнит?

— Да нет, знаешь, терпимо.

— Бран тебе сказал, парень или девчонка?

— Наследница, — ответила Линда, похлопав по животу. — Я Гаррету сразу сказала, что дочь будет носить двойную фамилию, или пусть он сам потом готовит её к званию подмастерья.

— А ты так уверена, что она захочет становиться подмастерьем?

— Так пусть на тётушку родную посмотрит, дурёху бестолковую, — фыркнула Линда, — которой приходится клянчить у мужа или свёкра деньги на новые чулки. А потом на матушку, которая больше законного супруга зарабатывает.

— А она решит, что это ты дурёха бестолковая, раз сутками напролёт с иглой горбатишься, — пьяно усмехнулся Росс. — А вот она, умница, будет мужа обхаживать, чтобы он её одевал красиво и кормил вкусно.

— Ты со мной, что ли, подраться хочешь? — ласково спросила Линда. — Ну давай. Живот только не трогай, а до остального ещё попробуй дотянись.

Она ждала, что Росс оскорбится, но он только головой мотнул.

— Нет, — как-то задумчиво и почти печально сказал он. — Я хочу, чтобы ты заранее признала, что дети не такие, как родители, и даже не такие, как родители хотят, а какие есть. И у твоей дочери вполне могут быть собственные взгляды на жизнь и её место в этой жизни.

— Ну, это так, — признала Линда.

Ей вспомнилось, как Вероника говорила, что они с Россом были бы хорошей парой. В чём-то Зима, пожалуй, была права. Уж понять друг друга им с подмастерьем Россом было гораздо легче и проще, чем с чиновником Сторком.

И в Волчью Пущу стоило приехать хотя бы ради этого.

Долг всякой приличной фаворитки

— Вот, вашмилсть, горяченький ещё.

Тошнило Линду не особенно сильно, но ни каша, ни оладьи с утра ей в рот не лезли, как сказал бы Гаррет, категорически. Завтракала она всё больше огурцами, и Агнетта, всё так же подлизываясь к городскому подмастерью, каждое утро посылала кого-нибудь из прислуги нарвать полдюжины молодых огурчиков — колючих, тугих, холодных, в мелких каплях росы. А Стефа каждое утро бегала к Россу за хлебом: тот пёк для своих работников наполовину ржаной с какими-то семечками, и Линда вместо привычного белого стала есть вот этот грубоватый, с лёгким кислым запахом, тёмный, невероятно вкусный заварной хлеб. Муж смотрел сочувственно: у Сторков белый бывал только по праздникам, и добровольный переход с пшеничного на ржаной был, по его мнению, причудой беременной женщины, вроде слизывания побелки с печки. Ну… может, и так. Но к свеженьким, только с грядки, огурчикам Россов хлеб подходил гораздо лучше, чем пустоватый белый. А к нему ещё метёлочка такого же упругого и мокрого от росы укропа — м-м…

— Куда вы сегодня собрались? — спросил Гаррет, аккуратно разрезая оладью на полоски одинаковой ширины и с ложки поливая их клубничной «кипучкой». Линда посмотрела на мисочку с лёгким, непригодным для долгого хранения вареньем и подумала, что добавит, пожалуй, ложечку-другую в простоквашу и запьёт полученной смесью горбушку.

— Куда? — спросила она Стефу, потому что именно Волкобоева дочка водила их с Вероникой по опушкам и лужайкам.

— На вырубке перед Огровым Пальцем малина должна пойти уже, — живо отозвалась та, старательно подражая мужу «еёшней милости» и терзая оладью туповатым столовым ножом, хотя наверняка Стефе хотелось просто взять её, свернуть трубочкой и макнуть в варенье. — Там солнца много — место высокое, открытое, а рвать больно-то некому, гну… гномы, — на ходу поправилась она, — ягоды с куста вроде как не едят.

— Там уже и людей живёт немало, — заметила Линда. Она напластала половину ковриги длинными ломтями и взялась срезать у огурцов горькую кожуру с тёмного конца. — А у них наверняка дети есть, так что найдётся кому рвать.

— Так оно ж в любом месте так, — заспорила Стефа. — Куда ни сунься, везде кто-то рядом да живёт, есть кому по ягоды пойти.

— Ладно-ладно, — отступила Линда. — Тебе лучше знать. Мне что Огров Палец, что Змеиный овраг — один хрен.

Гаррет поморщился, но сделать ей замечание не успел, потому что вошла Вероника. Одна, как ни странно — так-то вдвоём (или втроём, если со Стефой) их в лес никто не отпускал, хоть чародейка и фыркала над охраной боевого мага и дочки травницы в одном лице. Линда не фыркала. Ей, честно говоря, охрана совсем не казалась лишней, да и Стефа сознавалась втихомолку, что когда рядом два взрослых обученных военному делу мужика, так оно гораздо спокойнее: мало ли на кого в лесу нарвёшься. Не зря ж по ягоды-по грибы обычно целыми ватагами ходят.

— Доброе утро всем, — сказала Вероника, подсаживаясь напротив Линды. — О, как вы вкусно хрустите. Можно и мне огурчик?

Линда кивнула, Вероника взяла огурец с уже срезанной горькой попкой, разделила его вдоль пополам, посолила половинки и отломила четвертушку длинного, во всю ковригу, куска.

— Заварной, — сказала она, потянув носом, словно именно так, по запаху, определила, что хлеб заварной. — Надо попросить у Людо такой, как тётка моя пекла — с мёдом, с солодом, с кориандром и… нет, не помню, что там ещё было. Но Людо и сам придумает.

— Росс придумает, это точно, — проворчала Линда. — Вот как добавит в ржаное тесто изюм или чернослив.

— Ну, вы же едите ржаной хлеб с вареньем.

— Ну… да, — признала Линда. — А где наша охрана?

— Я пришла извиниться, — сказала Вероника. — Аларика сажает садовую землянику на четырёх грядках, по годам. Одну из грядок, с самой старой земляникой, она собирается выполоть начисто и засеять то ли горохом, то ли викой для восстановления плодородности. Я её упросила сначала отдать грядку мне на разграбление, так что в лес я сегодня не иду.

— Но клубника отошла ведь уже, — удивилась Линда.

— Я хочу набрать целый сноп листьев для заварки и заодно — всю мелочь, которая созрела после того, как основную часть ягод собрали.

— А можно с вами? — влезла Стефа. Она перевела взгляд на Линду и затараторила, видно боясь, что её не дослушают и откажут: — Вы мне за полдня нынешних не платите, вашмилсть, или я потом вечерами доберу. Уж больно мне охота поглядеть, как у сиры Аларики в саду всё обустроено.

— Да я ещё и от нанимательницы твоей согласия пойти со мной не слышала, — фыркнула Вероника. Она ухватила последний огурец, так и оставшийся не почищенным, срезала кончик, лизнула срез и поморщилась: горький. Срезала ещё, счистив заодно кожуру до половины, откусила немного и тут же выплюнула. — Проще весь выбросить, — вздохнула она.

Линда кивнула, чуть усмехнувшись огурцу, который предпочёл не достаться никому, придвинула к себе кружку с простоквашей и положила туда две полные ложки варенья. Стефа, чуть ли не подпрыгивая, пялилась на неё в ожидании решения.

— Давайте сходим в сад, — сказала Линда. — Я его тоже только через забор видела, а про сиру Аларику не зря же говорят, будто она с растениями ладит лучше, чем любая жрица Канн.

Гаррет, как обычно, в присутствии ведьмы неодобрительно молчавший, тем временем доел свои оладьи и встал из-за стола.

— Я, скорее всего, до обеда, — предупредил он, и Линда кивнула: водник же, а Меллеры тоже не рвались без крайней нужды платить полуторную ставку.

Сад сиры Катрионы (или скорее уж сиры Аларики) годился для того, чтобы проветриться и размяться, дать отдых глазам и отвлечься от бесконечной работы, ничуть не хуже, чем лес. И был при этом совершенно безопасен — не считая разве что ос и пчёл. Небо в барашках облаков, золотые потоки солнца сквозь зелень листвы, красные ягоды на этом зелёном с золотом… Красота. И грядки высокие, легче нагибаться, чем к самой земле.

Ягод, кстати, под жёсткими шершавыми листьями оказалось не так уж мало. Мелкие, правда, почти как лесные сестрицы, но от этого особенно душистые. Стефа сразу убежала на противоположный конец длиннющей грядки и начала шарить в листьях, бодро кидая что-то в кузовок, повешенный на шею на широкой атласной, чтобы шею не натирала, ленте. А Вероника рвала листья, непонятно как выбирая их среди прочих, и складывала в корзину.

— Зелень и совсем уж мелочь кидайте сюда же, — распорядилась она. — В заварку сойдёт. — И она показала недоразумение ярко-красного цвета, но величиной с горошину. Будешь у такой отрывать хвостик, только размажешь.

— Надо, наверное, сказать сире Аларике, чтобы по остальным трём грядкам кто-нибудь так же прошёлся, — заметила Линда.

— Будут лишние усы остригать, заодно и ягоды соберут, — отмахнулась Вероника.

— А, — только и сказала Линда, понятия не имевшая, как ухаживать за клубникой. То есть садовой земляникой, конечно, но «клубника» была привычнее.

Какое-то время обе молчали, продвигаясь вдоль грядки, сплошь засыпанной старыми опилками, чтобы нежные ягоды не пачкались в земле, и волоча за собой корзину.

— У вас спина не болит? — спросила Линда, глядя, как Вероника, устав наклоняться, приседает бочком. Живот у чародейки был пока что не особенно заметен, но это ведь пока.

— Я так понимаю, всё ещё впереди, — заверила её Вероника и потёрла поясницу. — Дорогой консорт, правда, уже сейчас рвётся ежевечерне мазать меня змеиным ядом от лопаток до колен, но я боюсь, что привыкну к мази и, когда в ней будет настоящая нужда, она перестанет действовать.

— В гильдии у нас болтали о штуковине, которую гранд-мастер Регис сшила для виконтовой фаворитки, — сказала Линда, ссыпав в корзину целую горсть мелочи, чуть розоватой с одного бока (те ягоды, что поспелее, она съедала сразу). — Та вроде бы носит двойню, поэтому госпожа Регис сшила ей что-то вроде корсета, но не для того, чтобы талию затягивать, а для того, чтобы разгрузить спину хоть немного и поддержать живот. Давайте я попробую сшить такую штуку для вас. Есть у меня пара идей, как раз сейчас и опробуем обе. И что окажется удобнее, то и используем для позднего срока.

— Хм, — сказала Вероника. — Давайте попробуем, а то я и правда заранее готовлюсь бродить, скрючившись и опираясь на посох, как на клюку.

***

— …А в ширину где-то полдюйма. Тонкие, как можно тоньше, только чтобы не ломались. И чем-то бы их покрыть таким, чтобы ни мыльной воды, ни пота не боялись, а то ржавые разводы всё испортят.

— Полосы пружинной стали, — мастер Дромар перевёл на свой манер её «чтобы можно было и присесть, и нагнуться», — покрытые защитным лаком… Да, это не сложно. И такая вещь действительно избавит сиру Веронику от болей в спине? — недоверчиво спросил он.

— Не избавит, — мотнула головой Линда. — Но хоть немного будет полегче. В конце беременности, знаете ли, даже у здоровых женщин частенько ноет поясница…

— А эта вещь примет на себя часть нагрузки, — понятливо кивнул гном. Сперва-то он порядком смутился, — наверное, у них не принято было говорить о пошиве белья, тем более для беременных, — но потом заинтересовался.

— Да, — подтвердила Линда. — Я попробую в один такой… ну, пусть будет корсет… вшить полосы из мелких виверновых чешуек, мне этой мелочи опять полведра притащили. — И подумав, она купила эти полведра, потому что как подложка под пуговицы мелкая чешуя была идеальна. — Но стальные будут тоньше, легче, и мороки с ними будет меньше. Только концы обязательно хорошенько скруглите.

— Разумеется. — Дромар над чем-то задумался, и Линда терпеливо ждала, пока он сам вынырнет из своих размышлений: мало ли какие светлые мысли его посетят? Вдруг гномы знают и умеют что-то такое, что поможет сделать бельё ещё удобнее в изготовлении или но́ске? — Я практически ничего не понимаю в шитье, — сказал он наконец, — но я попробую поговорить со своей матерью, может быть, она что-нибудь посоветует. Наши женщины очень неплохо умеют строить чертежи для раскроя самых разных вещей.

Линда кивнула: одет для работы мастер Дромар был просто, но добротно, и его одежда очень неплохо на нём сидела. Наверное, женщины гномов умели считать и чертить не хуже, чем мужчины.

— Вы меня очень обяжете, господин Азуилкартушерандс. — Записав его фамилию на бумажке, Линда твердила её, словно скороговорку, и вызубрила наконец так, чтоб от зубов отскакивало.

— О, поскольку дело касается бесценной госпожи Вероники, я просто счастлив, что вы обратились ко мне.

— А насколько эта пружинная сталь дорога? — вмешался в разговор Гаррет. Ну да, он присутствовал при разговоре его жены с гномом, потому что нарушать правила приличия никто из них не хотел.

— Две полоски, покрытые лаком? — спросил Дромар с таким видом, что Линда приготовилась падать в обморок от изумления: гном что-то отдаст бесплатно? — Хм. Дайте подумать. Девочка, которая на вас работает, умеет вышивать очень милые вещицы. Какого-нибудь полотенца или салфетки для моей матери, думаю, будет достаточно.

— Договорились. — Если он счёл миленькими цветы, вышитые Стефой на платье, то очевидно, что-то такое и следует изготовить для госпожи Азуилкартушерандс. Дорожку на стол вроде той, что купил трактирщик в Перепутье? Суровое полотно, в котором удобно считать нити, рамочка из несложных цветных мережек и в тон им букеты гладью по углам? Или без мережек, просто венок из цветов и трав?

— Я оплачу все материалы, — сказал Люциан, до сих пор молча стоявший у окна, но тут севший напротив Линды к круглому столику, на котором в беспорядке лежали начатая вышивка, смётанная распашонка, распахнутый ларчик с швейными принадлежностями, стопка почтовой бумаги и коробка цветных карандашей. Светло в гостиной, кстати, было так, что только и вышивать — Вероника (а кто ж ещё?) усадила весь потолок огоньками, собранными словно бы в булочки-«цветочки».

— Спросите Стефу, чего она хочет за свою работу, — посоветовала Линда, машинально развернув распашонку и с привычной придирчивостью разглядывая её: на совсем маленького ребёнка, со швами, как полагается, наружу, но скроенная так, что просто руки чесались взять ножницы и поправить. Это сира Оливия приданое своему малышу готовит? Или это в подарок кому-то? — Раз уж мы с господином Азуилкартушерандсом договорились на небольшой подарок для его матери, а изготовить его я поручу Стефе, — пояснила она, снова сложив детскую рубашку и запоздало подумав, что её вообще не следовало трогать.

— Я имел в виду не только стальные полоски, — возразил Люциан. — Составьте список того, что вам понадобится для всех пробных моделей. Образцов, как я понимаю, потребуется много, и не все будут удачными.

— Это да, — признала Линда. — Но на образцы я пущу простое полотно.

— А оно тоже совсем не бесплатно, — возразил Люциан, и Гаррет энергично кивнул.

— Тогда и стальных полосок потребуется не одна пара? — уточнил Дромар.

— Н-ну… пожалуй. Пары три, наверное, будут нужны. — Линда задумчиво потёрла бровь. — И я всё же попробую сделать полосы из мелкой чешуи — вдруг в них будет комфортнее? Всё-таки виверна — живое существо. Двигалась, летала, и чешуя ей не мешала.

У гнома явно имелось своё мнение на этот счёт, но он только спросил:

— Что-то ещё?

Линда хотела было сказать нет, но спохватилась.

— Сира Вероника подарила мой невестке подвеску с зелёным камушком, — припомнила она. — Не знаю, что за камень, простите, я не разбираюсь в них. Она сказала, что госпожа Каттен зачаровала эту подвеску на укрепление здоровья, или как-то так.

— Берилл, — кивнул Дромар. — По словам и сиры Вероники, и госпожи Каттен, он идеально подходит для чар, связанных с здоровьем.

— Из него можно наделать пуговиц? Или он совершенно не годится для мелкой работы?

— Почему это не годится? — гном, кажется, даже обиделся за камень, на который возвели такую напраслину. — Очень даже годится. Сколько вам понадобится пуговиц и каких?

— Вы позволите? — Линда протянула руку к бумаге, и Люциан подтолкнул к ней чистый лист.

Она выбрала карандаш потемнее и лучше заточенный, быстренько нарисовала три вида пуговиц в натуральную величину — плоские, круглые и на ножке: «Ножку не обязательно вытачивать целиком, металлическая тоже сойдёт, и вообще можно для всех трёх видов сделать что-то вроде оправы». Дромар покивал и сунул свёрнутый листок в карман.

— Счёт мне, — опять вмешался Люциан. — Я понимаю, Линда, вы считаете, что позаботиться о здоровье покровительницы — долг всякой приличной фаворитки, но я уж тем более кровно заинтересован в благополучии Вероники.

Гаррет очередным энергичным кивком подтвердил согласие с его словами, и Линда признала:

— Я вас хотела попросить оплатить хотя бы зачарование. Поделочный камень нам, — она в последний миг поправилась на это «нам», хотя с языка рвалось привычное «мне», — ещё по карману, но вот наложение целительских чар — точно нет.

— А сама сира Вероника разве не может их зачаровать? — спросил Гаррет тоном: «И хочется же вам тратить деньги непонятно на что».

— Ей плохо даются лечебные заклинания, — объяснил Люциан, — а их ещё и не на всякий камень можно наложить. Я немного почитал о магических свойствах драгоценных камней… — не договорив, он тряхнул головой, будто пытался прочитанное в ней уложить, но кажется, не получилось. — Не представляю, как всё это можно запомнить.

— Купить книгу об этом и держать её как справочник? — предположила Линда.

Меллер посмотрел на Дромара, Дромар посмотрел на Гаррета, и оба почти враз сказали:

— У вас замечательная жена, господин Сторк.

— Умна, добра и хороша собой, — согласился он и глянул на Линду так, будто всё это было его заслугой.

Заботы Кая Винтера

Колбасу гоблин откровенно обнюхал и здорово при этом походил на пса, который решал, принимать ли подачку от чужака. Колбаса, кстати, была даже слишком хороша для зелёного уродца — не из всякой требухи, а печёночная с кусочками сала, с дорогими привозными специями, чуток подкопчённая… Да только гоблины у Росса с его тестем были наглые и разъевшиеся, так что приходилось прикармливать их не совсем уж деликатесами, понятно, но и не дешёвым зельцем. Ладно, на зельц и такую же недорогую ливерную колбасу хватало покупателей, а вот с ближайшей прислугой мастера-алхимика приходилось ладить, будь они хоть крысолаками.

— Занят хозяин, — буркнул наконец гоблин. И подумав, прибавил: — Оба заняты.

— Да мне бы с Гюнтером потолковать, — примирительно сказал Кай. — Здесь он или уехал куда?

— В складе, — коротко ответил гоблин, развернулся и ушёл, унося колбасу.

А Кай вернулся во двор, чтобы обойти дом снаружи, а не ломиться через кухню, раз уж Росс чем-то так занят, что аж гоблин предупредил об этом. Так-то до ужина, а то и после него Росс всегда был чем-нибудь занят, но никто об этом специально не предупреждал. А тут Каю ясно дали понять, что на кухне он точно будет не к месту, и нарываться он не хотел.

— Гномы у него, — сказал Гюнтер, управитель в серпентовской винокурне. Кай заказал Меллерам бочонок вина и договорился, что привезённое вино постоит до поры в складе у Серпента, где для него (вина, понятно, а не Серпента) имелись наилучшие во всём баронстве условия. — Аж госпожа Таселдуин, сестра Дромара Азуилкартушерандса, пожаловала, — прибавил Гюнтер. — Ты, кстати, если столкнёшься с нею, притворись, будто в упор её не видишь. Чтоб, значит, никто даже помыслить ничего дурного про неё не мог.

— А Росс тогда как с нею разговаривает? — удивился Кай.

— Так она же не одна приехала, а с мужниным то ли дядькой, то ли кузеном каким, — пояснил Гюнтер. — Росс вроде как с ним разговаривает, а она рядом стоит, слушает, а если надо чего спросить, так она через дядьку этого и спрашивает.

— А-а, — озадаченно протянул Кай. — Вон как. Сурово они со своими бабами.

Гюнтер неопределённо мотнул головой и спросил:

— Ты за вином?

— Ну да. — Кай, спохватившись, достал из корзинки кольцо копчёной колбасы. Настоящей свиной, не печёночной даже, потому что серпентовский управитель и кладовщик был человеком очень полезным. — Держи, не побрезгуй.

— О, — сказал очень довольный Гюнтер, — а я как раз думал, не перекусить ли чуток. Пошли выпьем по кружечке.

Кай охотно кивнул, и они пошли в пристроенный прямо к скале за домом флигелёк управителя, чисто прибранный вроде, но всё равно неуютный, откровенно холостяцкий. Даже посуда у небедного мужика была здешняя, старицкая, из простой рыжей глины — видно, ему и в голову не приходило послать кого-нибудь в Волчью Пущу за мисками-чашками поприличнее. Гюнтер разлил по тяжёлым грубоватым кружкам вино, нарезал хлеба и колбасы, сел напротив Кая и сказал:

— Слушай, раз Меллеры тебе простого дешёвого вина привезли, значит, тебе тонкий вкус и богатый букет на хрен не сдались, так?

— Ну… да, — аккуратно признал Кай. — Мне же мясо мариновать, всё такое. Да вечером с парнями выпить с устатку малость, а знатоки и ценители из нас такие себе.

— А давай я тебе вместо привезённого бочонка другой дам, побольше даже, но там вишнёвка прошлогодняя неудавшаяся. — Гюнтер подождал немного, не станет ли Кай возмущаться, но не дождался: тот подумал, что вишнёвку неудавшейся наверняка посчитал сам Серпент, а у них же с Россом всё должно быть прямо безупречным. — Лето было гнилое, холодное, — пояснил Гюнтер. — Вишня кислая удалась, водянистая. Сок, понятно, разбавили как обычно, а всё равно кисло оказалось слишком, вино толком не бродило.

— А водички с сахаром? — удивился Кай. Даже он знал, что слишком кислый сок бродит плохо.

— Да разбавили, ясен день, и сахару добавили, так что и запаха вишнёвого толком не осталось. В общем, такое получилось… Мастер вылить велел и не позориться. — Кай кивнул: ну, как он и думал — Серпент же! — Да я, — продолжил Гюнтер, — попросил оставить для себя, для своих. Ну, и у меня теперь почти полный бочонок так себе вишнёвки стоит. Кислая, кстати, всё равно, но тебе же кислого вроде и надо, чтобы мясо помягче стало? Я-то её как грог всё больше пил: ложка мёду, щепотка перцу, подогреть… зимой продрогнешь, весной ноги промочишь — самое то. Меняемся?

Кай помолчал, прикидывая так и этак.

— Ладно, — сказал он наконец. — Только вина моего ты мне всё-таки отлей бутыль ведёрную, что ли. Пусть будет. А то и сир Рихард ко мне нет-нет захаживает, и вообще…

— Так для гостей я тебе лучше приличного вина дам, — возразил Гюнтер. — Смородины белой возьмёшь? Как не всякий виноград получилась.

В общем, они договорились, что Кай оставляет свой бочонок привозного вина и берёт вместо него ту самую неудавшуюся вишнёвку, а к ней бутыль белой смородины в придачу. Поболтали ещё немного о том и о сём, потом оба спохватились, что время идёт, а работа стоит, и расстались, вполне довольные друг другом. Кай подумал, что с гномами Росс наверняка уже закончил, так что можно и с ним словечком-другим перекинуться.

Как же! Принесло его не вовремя, не поспоришь: у Росса на плите кипел, исходя паром и благоухая смородиной, здоровенный медный таз; один из мальчишек зачерпывал оттуда тёмно-розовую жижу и выливал её в проволочное сито такого размера, что ложилось, не проваливаясь, на другой таз, поменьше; ещё двое мальчишек толкушками протирали сквозь это сито разваренные ягоды, то и дело соскребая с сетки жмых; сам Росс стоял чуть в стороне и что-то объяснял гномам, болтая при этом на Старшей речи точно на родной, Кай аж позавидовал. Та самая госпожа Таселдуин, кстати, и выглядела как молодой гном — ещё безбородый, у которого только усишки пробились да пух на щеках темнел, — и одевалась по-мужски. Богато одевалась, богаче своего старшего спутника, и глядела заносчиво, так что Кай подумал: у неё не только отец и брат, но и муж, видать, из очень непростых. Росс её и правда будто бы в упор не замечал, но Кай всё же поклонился всем троим разом и торопливо сказал кондитеру, который не сильно ему обрадовался:

— Я пока посижу вон там у стенки, ага? Не буду мешать.

И отошёл к столу, на котором неопрятной кучей — это у зануды-то Росса! — валялись какие-то бумаги, исчерканные непонятными линиями и исписанные вроде бы словами из Старшей речи. Кай, сев бочком, сразу же отвернулся, чтобы никто не думал, будто он суёт нос в чужие дела, хоть в рецепты там, хоть в денежные документы. Так что ему очень кстати понадобилось вытащить второй табурет из-под стола, чтобы пристроить на него корзину с подарочками. Почти сразу к столу подошёл Уве, отгрёб бумажки в сторонку, поставил на освободившееся место запотевшую кружку с какой-то розоватой водицей и спросил:

— Вы, наверное, проголодались, пока доехали, господин Винтер? Ужин только начали готовить, но с обеда биточки остались. Будете?

Парень за последний год здорово подрос и заметно раздался в плечах, а чуть рыжеватый, почти бесцветный пух над верхней губой ощутимо потемнел. Болтали, будто он не сильно ладит с приёмным сыном своего хозяина, но болтали вообще много чего. Кай слушал-то всё и всех, но верить слухам не торопился, потому что иные языки без костей мололи и вовсе полный вздор. Вроде того, как именно Уве пролез в Россовы любимчики.

— Буду, — сказал Кай, отхлебнув холодной и кисленькой розовой водицы, отчётливо отдававшей малиной. — Всё буду. Хоть битки, хоть просто кашу ячменную. — Он же под кружку винца только и съел, что кусок хлеба с кружочком колбасы.

Уве улыбнулся с таким видом, что дурак бы понял: простой ячменной кашей здесь даже гоблинов не кормят. Сказал однако почтительно:

— Вы подождите немного, ладно? Плита горячая, я быстренько разогрею. — Кажется, он не прочь был ещё чему-нибудь поучиться у настоящего колбасника из столицы графства.

Кай покивал и от нечего делать тоже уставился на мальчишек, которые наконец протёрли смородину через сито, выжимки покидали в здоровенную миску и залили их водой. А отжатый сок вылили в освободившийся таз и бросили туда смёрзшуюся глыбу ещё каких-то ягод. Кай подумал, что после отъезда сиры Вероники Россу, видать, приходится кланяться его милости Эспаде, чтобы заморозил то и это. Впрочем, они же приятели, а то и не просто приятели…

Госпожа Таселдуин что-то сказала своему родичу, тот повторил сказанное Россу, и они взялись с самым деловым видом о чём-то толковать, но тут как раз Уве затеял сервировать конец стола, будто Кай и попросту, без затей, не поел бы. Парень однако постелил салфетку, поставил на неё пустую тарелку, а справа и слева положил нож и вилку. Потом опять отошёл, а вернулся уже с разогретой едой. Биточки он окружил кусочками баклажанов и патиссонов, кучками цветной капусты и зелёной фасоли, — то ли так и задумывалось, то ли собрал что сумел, — долил Каю в кружку малиновой водицы и начал было нарезать хлеб. Белый, понятно.

— Погоди-ка, — остановил его Кай. — Мне тут Рденрант недавно какой-то заварной нахваливала, с мёдом, с солодом, с анисом вроде бы или с кориандром. Нет такого? Я бы тоже попробовал.

— Кончился, — с сожалением сказал Уве. — За обедом весь подъели: на мастера же, кроме нас, и егеря отставные работают, а их поди-ка прокорми. Завтра утром только будет, но две ковриги сразу возьмёт госпожа Рденрант-Сторк, — в отличие от Кая, он её поименовал полностью. — Очень она его любит. Говорит, в Озёрном ни у кого такого не видела. Я так понимаю, для кого попроще он дороговат, с мёдом-то и с кориандром. А чистая публика наполовину ржаной разве станет есть?

— Не станет, — согласился Кай, принимаясь за еду. Приготовлено было неплохо, но всё-таки, если бы его спросили, кондитер есть кондитер. Не с мясом бы ему работать. — Ладно, ты иди, а то твой хозяин на меня и без того не больно ласково поглядывает.

— Так он боится, что вы чего-нибудь не того при госпоже Таселдуин ляпнете, — фыркнул Уве, не сильно торопясь заняться делом. — Расхлёбывать-то ему потом, а мастеру с гномами ссориться не с руки, сами понимаете. Госпожа гномиха вроде как и без того приличия нарушает, раз сама поехала разбираться, отчего да почему её любимое варенье бочками не варят. Ну вот мастер ей вживую и показывает, какая это морока — Каприз её ненаглядный. Глядишь, муж её придумает какое ни на есть устройство, чтобы само сок из ягод отжимало, само пустые шкурки в сторону откидывало.

Кай недоверчиво посмеялся над такими чудесами, но Уве даже не улыбнулся. Видать, парень крепко верил в сказки про гномьи хитрые устройства, которые всё за тебя сами сделают, только пальцами щёлкни. Хотя… поставил же старший Меллер у реки трепалку для льна, в которую надо было только подсовывать охапку за охапкой, а она сама мяла стебли — только костра во все стороны летела. Сира Катриона (с его голоса, видно) строго наказала своим бабам и девкам, чтобы в юбках и фартуках даже близко не подходили, только в отцовых или мужниных штанах, заправив в них подолы рубах, а ещё в платках, повязанных наглухо. А то водяное колесо так вертело жутковатые зубчатые штуковины, что Кай и сам бы сто раз подумал, не лучше ли вручную справляться.

Пока он ел, Росс закончил разговор с гномами, пошёл их проводить, вернулся и сел напротив, переставив корзинку с табурета на другой конец стола.

— Это вам с тестем, — сказал Кай, кивая на корзину. — Господину Серпенту вроде жирное и копчёное нельзя, так я ему галантин привёз, а вам с его любушкой грудинку. Ты вели мальчишкам убрать на холод, а то я уже порядком по жаре с этой корзиной таскаюсь. Спасибо, господин Эспада кристаллы мне на холод подновил, а то выдохлись уже совсем. Я уж и забыл почти, как это — без морозных-то кристаллов жить и еду хранить.

— К хорошему быстро привыкаешь, — усмехнувшись, кивнул Росс.

Уве принёс ему такой же малиновой водицы, и Росс сделал из кружки долгий глоток. Выглядел он не то что уставшим, а прямо-таки измочаленным, и Кай подумал, что госпожа гномиха, видно, здорово на него наседала, требуя чего-то, на что кондитер ни в какую соглашаться не хотел.

— Я вообще-то приехал заказ свой забрать, — сообщил Кай, потому что Росс глядел на него с усталым недовольством. — Но тут послушал, как ты на Старшей речи чешешь, и подумал, а нет ли книжек таких, чтоб по ним научиться худо-бедно объясняться на чужом языке? Я у Каламуса разорился на словарь, но там же отдельные слова, толку от этого словаря? Кабы там не слова были, а целые куски разговора, другое бы дело.

— Про книги такие не слышал, — признал Росс, — но попробуй попросить Рамона, чтобы записал тебе в тетрадь хотя бы десяток самых ходовых фраз. Что-нибудь вроде: «Доброго дня, уважаемые. Что желаете купить?» Если ты скажешь глубокоуважаемому господину Эспаде, что кому и заняться таким делом, как не ему, сказочно умному и невероятно образованному, он скорее всего снизойдёт до твоей просьбы. Главное, побольше восхищения в голосе и уверений, что ни один из здешних магов не годится в подмётки великолепному Рамону Эспаде. Он тебе, разумеется, не поверит, но послушает с удовольствием.

Кай почесал в затылке. Подольститься к задаваке-Красавчику ему было нетрудно, но сколько колдун запросит за такой список… Даже думать боязно. Однако вещь должна была не раз и не два пригодиться, а там, глядишь, понемногу эти самые фразы запомнятся, как таблица умножения. А к уже заученным словам понемногу подберутся и новые… Нет, Росс определённо — голова. Не зря на него сам наследник баронства колечко своё надел, хотя мужики в постели ему сто лет не сдались.

Кстати, о наследнике баронства…

— Слушай, — сказал Кай малость смущённо, — я тут на соседского маршала поглядел с дочкой его, да и у сира Рихарда свой такой же, и тоже с дочкой… Эти девчонки признанные — они ведь те же крестьянки. Ну разве что мало-мальски читать-писать обучены, а в остальном только воду не таскают с колодца да грядки не пропалывают. Может, кто пойдёт за меня? Мне и приданое без надобности, и даже можно непризнанную байстрючку, лишь бы отец её просто дочкой считал и замуж пристроить хотел.

— Хочешь хоть какую-то родню здесь заиметь? — понятливо спросил Росс.

— Ну да, не шёлковых же подштанников ради. Сир Рихард, понятно, меня прикроет, если что, но я просто на его земле работаю и десятину ему плачу. А тесть есть тесть, сам понимаешь. Ты бы сира Генриха спросил, не подыщет ли он мне такую невесту, а уж я бы отблагодарил и его, и тебя.

Росс помолчал, что-то такое про себя прикидывая.

— Ничего не могу обещать, — сказал он, — но спрошу. Упирать, как я понимаю, следует на «приданого не надо» и «признавать не обязательно»?

— Ну да. И что человек я полезный, добра не забываю и семье всегда помогу. Вон я сколько своим в Озёрный отправляю всякого. Хоть орехов, хоть шерсти чёсаной.

— С Линдой Рденрант наперегонки, — кивнул Росс. — Ладно, я поговорю с Генрихом, но повторюсь, обещать ничего не могу. Многие здешние сеньоры очень недовольны, что пришлых и развелось в избытке, и всё-то они норовят в родню пролезть. Хотя про ту же Веронику лично слышал, что чем торгаша в консорты брать, надо было прилично выйти замуж за кого-нибудь из здешних сеньоров, а лен в приданое отдать.

— Да как всегда, — отмахнулся Кай. — На всех не угодишь, и стараться не стоит. Так что поспрашивай, ладно? Пока мне отец не подыскал какую-нибудь кралю, которая будет меня денно и нощно пилить, что из-за меня пришлось ей, бедной, из целой столицы графства в это захолустье переезжать.

— А тебя это захолустье устраивает?

Кай посмотрел на Росса с удивлением.

— Ну да, — сказал он. — В Озёрном я младший сын и всё такое, а здесь, считай, сам себе хозяин. Плохо ли? И сеньоры здешние помнят ещё, за что им десятину платят. И жена здешняя не будет ныть, что в театр я её не вожу и гости у нас по водникам недостаточно приличные собираются. Да ты и сам обратно в город, я гляжу, не рвёшься.

— Не рвусь, — согласился Росс. — Мне и тут неплохо. Особенно потому, что приезжих становится всё больше и есть с кем поговорить, как Вероника выражается, на одном языке.

А годы летят, наши годы как птицы летят...

— А Роберт у тебя где? Неужели с отцом?

Линда фыркнула:

— Да сейчас же! На Радужном озере есть сир Вильгельм, молодой, красивый, весёлый и зубастый. На мечах рубится, из арбалета стреляет, на лютне играет, а уж как запоёт: «Неслышен её шаг, неведомы черты, таинственен язык», — так и все девочки от пятнадцати до пятидесяти текут и мокнут. А мальчишки вроде моего мечтают, что вырастут и станут такими же.

— Да уж, — ухмыльнулся Росс, — если парень отца видит три-четыре месяца в году, и то всё больше вечерами, а деда — весь остальной год, то понятно, что идеал мужчины у него немного предсказуем. Так ты его на Радужном оставила?

— Оставила, — с невесёлым смешком отозвалась Линда. — Он к коляске шёл с таким видом, будто это повозка с клеткой для висельника. Пусть уж поживёт там, раз егеря не против с ним возиться. Деревянным мечом помашет, по соломенным чучелам постреляет… Арбалет ему по руке, что ли, заказать? Как думаешь, сколько гномы сдерут с меня за учебный арбалет для восьмилетнего мальчишки? Ростом он, правда, на иного десятилетку потянет.

— Понятия не имею, — честно сказал Росс. — Как-то никогда не интересовался. Нож, кочерга, кастрюля с кипятком, сковорода с горячим маслом — у меня и так хватает опасных вещей под рукой.

— А! — вспомнила Линда, раз уж про кухню речь зашла. — Тебе же Уве просил кланяться.

— Как он там?

— Жениться собрался, — улыбнулась она. — Вот как раз тебя спрашивает, не согласишься ли ты быть у него на венчании посажённым отцом. До осени время есть, подумай пока. Родного отца, я так понимаю, он даже видеть не хочет.

— Не могу его за это осуждать, — буркнул Росс. Он разок в компании Линды напился так, что ей пришлось звать раскормленных серпентовских гоблинов, чтобы втроём сгрузить его в койку. А уж сколько Кантиритовых вечеров они просидели хоть вдвоём, хоть втроём-вчетвером — и всякий раз спьяну Росс становился разве что занудно болтлив, но вовсе не драчлив и не злобен. Лупить, набравшись, своих учеников и работников ему и в голову не приходило, а вот отца Уве он, если верить сплетням, избил чуть ли не до сломанных рёбер, когда тот заявился требовать назад своего сына, вздумавшего учиться «бабьему делу». Что тощего и бледного, точно упырь, кондитера-горожанина драться учили стражники из друзей его покойного отца, Франк-Пьянь, видно, не знал, если затеял с ним ссору. И похоже, мужик вообще пропил остатки невеликих мозгов, раз вздумал задираться с фаворитом наследника баронства.

Линда покивала на его ворчание, подошла к окну и взялась за хитрую поворотную ручку. Только сначала котту запахнула поплотнее, потому что ветер снаружи посвистывал совсем не летний. Всё как обычно: Ворота Лета, сады цветут, ветер до костей пробирает…

— Да садись уже к камину, — сказал Росс, досадливо морщась, — только трубу открой, чтобы дым вытягивало сразу. И что вы все вслед за Гланц затеяли курить?

— Так пить мне господин целитель категорически не советует, — вздохнула Линда. Она и правда села в кресло у камина и выудила из поясной сумки трубку и табакерку. — Я наслушалась тогда сестру Марию с этим её «Уж я вижу», — проговорила она, вдохнув горький травяной запах из табакерки — он ей нравился гораздо больше, чем запах табачного дыма, — попросила Брана проверить, что там у меня с печёнкой на самом деле, он мне и… посоветовал пить чаёк травяной.

Она набила трубку табаком, а магическое огниво лежало на каминной полке, Сот знает когда подаренное Вероникой. Росс посмотрел совсем уж неодобрительно, но в отличие от Гаррета, не стал зудеть про кашель и плохую кожу, а поддел:

— А я думал, после рождения сына доверия к словам господина целителя у тебя поубавилось.

Линда хихикнула. Да уж, Бран тогда знатно лопухнулся: кому обещал сына, у той родилась дочь; кому была твёрдо обещана дочь, у той родился сын. Похоже, и правда дриады чего-то наколдовали своего, отводящего глаза. Вот только сплетни об этом по баронству бродили, надо сказать, не больно-то смешные. Нет, Линда бы посмеялась над бреднями, будто мавки подменили ещё не рождённых младенцев — у которых разница была аж в полгода! Если этим бредням верить, получалось, что сама она не случившегося наследника Радужного носила почти полный год, потому, видать, он и родился такой крупный; зато Вероника родила дочь своей фаворитки — шестимесячную, но всё равно нормально развитую и здоровенькую. Ну чушь же, чушь собачья! Однако тупые бабы и их не менее тупые мужья на «подменышей» смотрели с явной опаской. Так и хотелось накостылять Брану по шее за его язык без костей: если бы он помалкивал про то, что́ он там ясно видел (ага, ещё один «Уж я вижу»), то дураки и дуры не болтали бы про детей всякий вздор. Впрочем… Ирида всё равно дочь ведьмы и сама ведьма, а Роберт в пятнадцать лет точно пойдёт проситься в графскую гвардию, и какое ему будет дело до того, что о нём шипят опасливым шепотком где-то в огровой жопе? А белошвейному ремеслу, устало подумала Линда, выдыхая клуб дыма в камин, придётся учить племянниц-близняшек, потому что сын Михеля точно так же удерёт в рекруты, а не останется наследовать мастерскую. Разве что кузена полгодика подождёт, чтобы вместе идти на службу к его сиятельству.

Пока она курила, вошёл Рамон, красный, распаренный, с мокрой головой, в роскошном стёганом халате, накинутом вроде бы на голое тело. Ванну, видно, принимал.

— Ты приехала? — чуть ли не расстроился он.

— Я мешаю? — тут же напряглась Линда. А то может, Рамон в ванне Росса не дождался и пришёл звать его… спинку потереть.

— Да нет же! Просто знал бы, что ты именно сегодня надумаешь вернуться в Ведьмину Плотину, напросился бы с тобой. Чтобы не верхом ехать туда и обратно, а хоть в один конец в коляске как приличный человек, — объяснил он.

— Так послал бы кого-нибудь на Радужное спросить, какие у меня планы.

— Да вот не додумался, — с досадой сказал Рамон.

Он свалился якобы без сил во второе кресло у камина и развесил мокрую гриву по спинке. Красить волосы он, кстати, перестал. И вообще краситься перестал. И в самом деле начал толстеть, как когда-то грозился. Росс, впрочем, тоже набрал почти пуд с первой встречи — выкройки потихоньку приходилось сперва расставлять, потом брать номер побольше, побольше… Впрочем, для кондитера оно и неплохо, а то тощий кондитер — это странно и даже подозрительно.

— Тебе чай заварить? — спросил Росс, но при этом поставил на столик бутылку и три бокала. Столик, кстати, был новый, и Линда в некотором недоумении подумала, что́, собственно, за каких-то десять лет могло случиться со столешницей из полированного камня? Или старый просто отдали кому-то? В замок отослали, чтобы подлизаться немного? Так Росс и без того постоянно посылает баронской семейке что-нибудь вкусненькое. — Или налить половинку бокала просто за компанию? — спросил он, потому что Линда замешкалась с ответом.

— Давай, — ответила она, махнув рукой на предписания Брана. — Я думаю, бокальчик раз в полгода — это не смертельно.

Росс кивнул и налил ей не половинку, как спрашивал, и не бокальчик, как она сказала, а где-то три четверти… Как это Гаррет называл? А, компромисс. Когда «обе стороны недовольны одинаково».

А под смородиновую настойку суровые молчаливые мужчины, само собой, затеяли сплетничать. Сперва про учеников Ренаты Винтерхорст (понятно, из второй уже партии — первая давно была вся пристроена к делу), парочку из которых Вероника с сиром Рихардом начали потихоньку сманивать к себе, в помощь и на подмену настоящим боевым магам. Потом, раз уж о боевых магах заговорили, Рамон сказал:

— Я слышал, Ровена собралась съездить домой.

— Да, дочку хочет показать родне, — кивнула Линда. — И просто повидаться, а то сколько она уже дома не была? Как вернулась с востока, то есть, лет… девять уже? Или сколько? А с Краснолесьем переписываться — даже почтовый портал не сильно помогает. Три-четыре письма в год только и успеешь отправить, пока они дойдут да пока на них ответят.

— Я бы на месте сира Мартина не отпускал их, — заметил Росс и подлил всем настойки, даже Линде.

— Как он может не отпустить Ровену? — удивилась она, и Рамон поддержал её энергичным кивком. — Она ему не жена и даже не фаворитка.

— Я про дочь, — пояснил Росс. — Гланц же не вернётся, а стало быть, и сиру Виолу не вернёт. А уж на признанного бастарда у сира Мартина точно есть все права.

— Поэтому и не вернёт, — ухмыльнулся Рамон. — Людо, солнце моё, я тебя прекрасно понимаю, но сира Виола — маг, а сир Мартин — нет. Лучше ей оставаться с матерью, знаешь ли. Та немножко больше разбирается в том, что нужно маленькой магессе, чем приграничный сеньор.

— Ну да, — ядовито отозвался Росс, — сир Мартин всего-навсего семь лет дочку кормил и одевал, нянек нашёл, сам драться учит. А теперь, когда она уже подросла, на кой хрен он госпоже Гланц сдался? Теперь она и сама разберётся, что её дочке нужнее.

— Её дочке нужно готовиться к учёбе в академии, — возразил Рамон. — На это у сира Мартина денег всё равно нет, так что он вполне может не дать ей разрешения учиться: зачем это ей, сире Виоле с Малиновой горки, дочери маршала Радужного? Помогать очень сводной кузине её и Вероника натаскает, совершенно бесплатно.

— Подеритесь, — лениво посоветовала Линда, потому что соломенный вдовец Людо Росс что-то очень уж завёлся, подозревая совершенно постороннюю бабу в том, что она уедет сама и увезёт с собой дочь мужика, с которым Росс отродясь никакой дружбы не водил. — Кто победит, тот и даст Ровене Гланц бесценный совет, как ей поступать.

— И получит за это её излюбленный Кулак ветра в морду, — хмыкнул Рамон. — В самом деле, Людо, что тебя так разобрало?

Тот сунул в рот здоровенный колбасный хвост и буркнул что-то невнятное. Наверное, и сам бы толком не смог объяснить. В конце концов, его жена сбежала в Империю со своим дедом, а не с Россом-младшим. И иногда, вздохнула про себя Линда, она Илону слишком хорошо понимала. И если бы Ровена Гланц не вернулась из своего краснолесского городка, она бы тоже не сильно удивилась: раз чародейка так и не перестала захаживать к девочкам Фионы, стало быть, любовником сир Мартин как был, так и остался весьма посредственным. Из тех, что прижмут тебя к широкой мужественной груди, разок-другой поцелуют куда придётся, и от этого ты, по их мнению, должна испытать неземное наслаждение. И никого другого ведь при нём не заведёшь, при ведьмином маршале — кто рискнёт с ним поссориться из-за приезжей бабы?

— А! — вспомнил вдруг Росс. Или просто тему решил сменить? — Рденрант, помнишь, ты Рамону фуфайку привозила нарядную такую?

— Только она уже давно вид потеряла, весь пух свалялся, — заметил Рамон. Хорошо же он её поносил, если весь пух свалялся.

— И здорово села после стольких-то стирок, не влезешь теперь, — ехидно подхватила Линда, не забывшая, как он соглашался с таким видом, будто делает ей великое одолжение. Однако Рамон не обиделся на грязные намёки, а сам заржал, и она ответила Россу: — Конечно, помню.

— Это ведь какая-то родственница твоя вяжет? — уточнил он. — Не напишешь мне рекомендацию? Я хочу в Озёрный съездить, пока ягоды-орехи не пошли, заодно заказал бы почтенной женщине красивые и тёплые вещички для себя и для Яна.

— Вы оба поедете? — удивилась она. — А Каспар с кем останется?

— Я хотел распустить своих работничков до возвращения, — объяснил он. — Оставить только двоих, чтобы для него готовили, но Фил попросил не закрываться. Своего повара просит оставить за старшего, чтобы хоть печенье и кексы пеклись.

— И ты согласился? — не поверила ушам Линда: уж она бы свою мастерскую… Впрочем, если бы нашёлся кто-то надёжный, и денежки капали бы потихоньку, пока ты в отъезде, то можно и подписать договор об аренде, что ли.

— Пока думаю, — сказал Росс, — но скорее всего соглашусь. Я тоже дома не был уже… лет пять? Пять ведь, да, Рамон?

— С тех пор, как мы с тобой вместе ездили? Да, пять.

— Ну, — сказала Линда, — вообще тётушка Эмма за любые заказы берётся, но если ты думаешь, что с рекомендацией будет быстрее и аккуратнее, напишу ей… листок-другой. Передашь письмо, заодно и фуфайки закажешь. К моим заглянешь тоже, ладно? Сэкономлю пару монет на почтовых расходах.

Все трое посмеялись над такой экономией, и Росс встал, чтобы принести ещё бутылку. Линда посмотрела, как он вытаскивает пробку, посмотрела на свой пустой уже бокал и опять махнула рукой. Гаррет будет ворчать, конечно, но раз в год потерпит уж как-нибудь, а Роберт всё равно под надёжным присмотром.

Можно и расслабиться немного.