Мертворожденный: Изнанка бытия

I

Нередкие мигрени выворачивали наизнанку события произошедшие, с событиями теми, что возникали лишь в моем чересчур восприимчивом сознании. Предки лишь смотрели с укоризной. Сестра вбрасывала гнет про наследственный недуг матери (на тот момент, моей снобистской тетки, как я полагал), но даже это не ставилось, как предлог для терапии.

Запрокинув голову, я падаю с лестницы вниз. В свете из окна не было видно лиц. Гогочущие, воркуя на каком-то далеком и невнятном языке, блеклые фигуры... А их плотное кольцо длинных рук все сужалось...

Нужно было бежать куда угодно. Я даже забыл, где находится мой класс и потерянный мотался из стороны в сторону, лавируя меж толпами тянущихся в ряд людей. Не имею и малейшего осознания, как мне удалось вырваться. Среди стоящего гула шаги, вторящие сердцу, стремительно приближались. Намного больше, чем их должно быть. Казалось, я слышал это в голове. Однако за спиной никого не было. Я на ходу щупал пульс. Недоуменные лица сливались одно с другим. Стены пропитались мрачным голубоватым сиянием, отсеивая грязные разводы чернил. Затаив дыхание, я задумался, мельком застыв на месте, затем рывком спрятался за угол.

Эхо сердечных выстрелов разорвал невменяемый рокот. Я выждал. Кто-то вышел с другой стороны. Обошел меня. Средь толпы я неосознанно вжался в стену и отвел взгляд, словно бы видел дурной сон... Тот, когда ты не понимаешь ни того, кто тебя преследует, ни зачем. Надо бежать, вот только не знаешь, в какой момент. Это так будоражило, что я был готов наброситься на любого, кто ко мне приблизится. Мои глаза разбежались по коридору. Я кивал, кивал, а потом внезапно оборвал кого-то, сорвался с места, расторопно извинившись. С кем я говорил? В глазах застывали формулы, ползающие по стенам. Не те, что накануне заучивал по учебнику, а спонтанно геометрические величины, расчеты... Мой взгляд цеплялся за углы и стыки в стенах. Они сходились, словно ухищренный элемент мозаики. Коридор преображался. Ничто было не в силах этому воспрепятствовать. Поверх соскоблившейся краски... Полет тела в пространстве. Время... Время... Сходящиеся углы. Пуля. Вылетающая пуля. Одно представление распарывает грудь, словно нечто хочет вырваться из-под кожи...

Впал в бред. Отчего-то мне казалось, что я близок к лучезарному открытию, что возвысит мою голову над всеми остальными. Откровенный бред. Перед глазами застывали хаотично-расставленные вычисления тригонометрических корней и площадь странствующего в невесомой пустоте параллелепипеда, пространно сходного с чертежом школы на плакате, который висит в учительской. Стенд, посвященный правилам пожарной безопасности и безопасности жизнедеятельности. Непостижимые расстояния раскидывались, маняще зазывая... Расстояния за ним и внутри…

Коридоры отсчитали точку вращения. Их как отзеркалило. Глаза как от недосыпа горели, когда стало подташнивать. После произведенного расчета я почувствовал себя никчемным куском мяса, утопшим в трясине болота. Мне не удалось ничего вспомнить, да и было далеко не до этого. По телу расползались щемяще-колющие плети. Навалилась сокрушающая тяжесть...

С чем конкретно мне пришлось столкнуться? Может, на какой-то промежуток времени меня поразил некий душевный недуг? Но даже так у меня были основания полагать, что все это наяву. На день всех святых по телу кровавыми прорезями ползли стигматические узоры запечатленных мною формул, открывающих иные сферы бытия. Но само пребывание в скрытых областях мироздания напрочь выпадало из памяти...

II

Я зарекся вести свой мистический дневник. С тех пор как начал, в нем чаще находили себя переживания обычного человека. Но иногда на страницах встречались и записи, которые я сам в глаза не видел. Конкретное описание вещей, которое может прийти лишь с опытом. Записки на полях. Расчеты фантасмагорических периферий, никак не касающиеся моей жизни. Я испортил ручку, чтобы при письме растекалась паста, и постоянно следил чистотой своих пальцев. Позже и вовсе перестал пользоваться рукописными вариантами конспектов. Перешел на облачное хранение данных. Оставил лишь ту злосчастную тетрадь, которую ношу в сумке и по сей день.

Возможно, что кто-то нашел эту тетрадь и начал переписывать страницы. Возможно, имеет место подмена. С какого-то времени я стал все чаще сомневаться, что я один... Что-то необузданное, с чем я столкнулся в своем прошлом, существует не только внутри меня, но и находит свое воплощение в реальности. То бишь, существует еще кто-то... способный сознательно или бессознательно совершать скоротечные прыжки в пространстве.

31.10|0/152|8:54|

В коридоре было душно. Воздух до тошноты обдавал затхлостью. Длинные дорожки, разветвляющиеся, искажающие восприятие черными дырами, выскабливающими живость и трепещущий поток сил. Внутри этой клоаки за все время не возникло ни единого прозрения о принадлежности к чему-то. Но меня очень обеспокоили провалы в памяти...

Под сокрушительной тяжестью вездесущий гнет стирал отрезки воспоминаний, заставляя блуждать по местам искусственно-сюрреального содержания. Это был продолжительный распад. Деперсонализация. Забытье. Инстинкты атрофировались, но я чувствовал, что нахожусь не там, где обычно. Хотя ландшафты сходны во многих деталях.

Окна обволакивал резкий мертвенно-синий цвет, вытягивающий жизнь. Коридор иного мира заражал ужасом неизбежности. По паркету на плотном слое застойной пыли отпечатались следы, источающие мутные очертания цветов, в моей памяти необузданных серо-болотных и затхлых оттенков. И запахи, от которых давишься. Они будто споры грибов, но несметно далекие от наших реалий. Летающие глаза, пестрящие шипастыми хвостами нервов. Они кричали, посылая колющие вибрации, сообщаясь с моим чувственным диапазоном в пространственно-эмоциональной окраске.

Мой рассудок переживал столкновение с чем-то несоизмеримо величественным. С трудом переставляя ноги, я бродил поглощенный в цвете окон и осматривался, впервые отмечая какие-то различия...

Штукатурка разошлась по трещинам. Краска на стенах расплылась кляксами и бывшие рисунки ваз, тривиальных и безвкусных, нагнетали безобразной формой слабо-пульсирующей массы. За окном что-то наблюдало. Присматривалось, как я открывал для себя по-новому преобразованный мир, лишенный шума, коим разоблачались люди.

Зов из тумана леденящим прикосновением оцепил сознание, едва пересеклись наши взгляды. Облака проплывали очень низко над землей, пожирая внутренний дворик, усеянный разносортными цветами. Ведомый по следу из пыли, что вздымалась и оседала на моем пиджаке и брюках, я уже не помнил себя. По небольшим следам на полу. Все дальше вглубь... Паркет местами был разорван, а из раскрывшейся щели, раздувая ворсинки, сочилось серая прослойка дыма, злостно выдыхающая испарины пыли.

Притаившийся ужас показался наружу. Зацепившая мой взгляд злющая тьма, заслонившая коридор, резко сталась гуще. Плоская фигура с пространным болезненно-человеческим видом, изможденно перебирающая вразвалочку, выпускала блеклый безжизненный пар. Щурясь, я заметил зернящийся серый барьер, следующий, будто тонкая ткань, за спиной...

Разорвал тишину шипящий вой. И тварь затопталась в истерике. За спиной зернящийся поток явился скопом пыли. Болтающиеся изможденные руки сочились спекшейся грязью, разводами цвета темной вишни. Запах мертвечины с гниющими, въевшимися в кожу ногтями и осевшей под ними земляной сажей с отвращением ударил в глаза. Я поморщился.

Моя кожа нестерпимо чесалась, когда из тени вышло это отвратительное создание. Гниющие пальцы ужасающе выступали, на одной из рук плоть и вовсе была срезана. Он вытащил из карманов и надел их, будто наперстки... эти выпирающие матово-желтоватые взбухшие ногти, намертво сросшиеся с лоскутами сухой кожи, посеревшими ошметками мяса...

Я медленно плелся назад. Тягостно впивалось в спину парализующее осязание страха. Подобно шепоту из глубин, прервало мои мучительные попытки к побегу пронесшееся по костям жуткое оцепенение. Покрываясь иссушенным чешуйчатым слоем, осыпалась на пол кожа, рябевшая на глазах. И достигшие пика мысли о потере самого себя тревожно голосили в несоизмеримом напоре преследующей напасти.

Дрожа, я, вслушиваясь в топот, шаги чего-то инородного, мертвого, слонялся по стене, терзаемый от противоречивых эмоций. Падающий взгляд высматривал тень за спиной. Перед глазами обманчиво зрел паркет, зернящийся горошинами. Тело от бессилия рухнуло, затянуло в пол внутренние органы, и ослепила кишмя кишащая испаринами гуща... Ее необъятность приводила в смятение...

Все еще в школе. В ее несколько преобразованном сегменте. Стоило встретить в лицо то, что жило по другую сторону, как проницательным взглядом в мою жалкую сущность перевернуло весь отчужденный мир на уши, затеряв меня в бесконечном пространстве. Падая, на мои хрупкие кости слетались моно-глаза, искрящие своими алыми хвостами. Я отмахнулся. Голосящие вибрации разбивались друг о друга беспорядочно, а точечные импульсы беспощадно впивались в мое тело.

Гуманоид, отлитый в некий резервуар. Его вырезанное, перерожденное в пустоте тело, никчемное безобразное, испещренное тонкими ребрами, явственно выступающими под плотной атласной рубашкой. Разительно превосходящий человеческую форму гнусный скелет с толстыми выпирающими костями, преисполненными энергией, но не жизни, до устрашения непонятный, завораживал и отторгал. Я неожиданно для себя обрел какое-то пространное равновесие. Замешкался, затем развернулся и чуть отступил, будучи снова в коридоре спиной к застывшей в исступлении твари. Но едва встав твердую поверхность, я ринулся вперед. Коридор позволял обойти. Безумие, но того велели чувства. Бежать быстрее, пока ноги не провалились в нескончаемую чернь! Пока сияние извне не коснулось меня вновь...

Блуждающая в темноте тварь разразилась колющим ревом. Я закрыл глаза в предостережении узреть помутнение рассудка и скрестил перед собою руки. Удалось проскользнуть беспрепятственно. На глубокой стадии забвения мое тело шелохнулось от бессилия... Я держался, как пробитый корабль, который волны, расшибаясь о борта, с треском по морю бросали. Иногда перекидываясь со стены на стену, я почти ковылял, лишь бы не падать. В погребенное под гнетом ужаса сознание возвратилось жуткое исступление, сдавливающее глотку в животрепещущем экстазе. Двойственно... Чуждо... Бездна обращала все, что было создано до нее деградирующим на составные части! И говоря о ней, я хочу написать про то, что неосязаемо нашим «заземленным» восприятием... О том нечто, поселившемся в каждом из нас, но в разной степени жизни проявляющемся...

Эта глубинная сущность осязает себя, когда осязает нас. Но ты можешь стать ее частью только когда сам непроизвольно теряешься. Когда ты не существуешь «там», но чувствуешь, что уже «там» и не можешь вернуться обратно...

Узнав, однажды ты окажешься в состоянии дезориентированной потерянности (за учетом неврожденного топографического кретинизма). Ощущая прошибающий пот до необъяснимых панических импульсов, бессознательных реакций при столкновении с диаметрально противоречивыми, кажущимися тебе, «мистическими» ситуациями (искл. невротические расстройства), ты ощутишь его величие и могущество сидящего напротив. За хитросплетением диаметральной темной сердцевины. Ты можешь утверждать, что это исключение или у тебя просто болит голова. Переутомление, измождение... придумывать различные причины лишь бы не верить этому. Бежать. Но это затрагивает каждого из нас. Это нечто влияет на все сущее, распространяя свое несоизмеримое могущество...

Оказавшись в туалете, я трижды вымывал руки (кожа трескалась и будто бы растиралась в пыль), обтер лицо, украдкой поглядывая на ветхую дверь. Плитки отчужденно сияли, покрытые неприкасаемой горкой затхлого пепла. Прошел внутрь к кабинкам. Глаза пали на неравномерный угол справа. Впадающее прямоугольное отверстие. Край потолка слева шел по наклонной и сливался с подоконником.

Я произвел расчет. Плитки гротескно сияли пробирающим серым отблеском подавленного отчаяния. Резиновый мячик в кармане. Взял вычисления с него. Бросок под углом. Легкая боль. По коже высечены знаки. Следы стигматов горели жаром, который, распространяясь, обволакивал кости. Кровавые потеки показались из-за отметин на шее...

Искусственное тельце бросилось обратно, столкнувшись с углом впадины. Предметы не проходили насквозь.

Когда дверь выбило с петель, я моментально прилип к стене, наблюдая, как продолжает прыгать по полу неугомонный мяч. Стоял ужасный грохот. Кожа слезала лоскутами. Невольно представилось, что у вломившейся твари сустав раздробило. Я спрятался за дверью кабинки.

Многое было упущено из моего повествования. Я не обратил должного внимания на произошедшие события. В то время, когда вещам еще не придавалось сильного значения, в той безвременной полярности изощренных перипетий, где мне случилось пропасть с концами, имелись свои правила, действующие одинаково на все: будь то ты человеком или необузданным упырем, блуждающим в исступлении за неведомой целью.

III

Я чаще видел сны о далеких путешествиях – перелетах через дальние края, пустыни. Очертания незнакомых мест. Триангуляционные разбивки зданий, коридоров невыразимой длины... Двери меж и на перепутье известных нам плоскостей. Прямоугольные платформы со спусками вниз. Уходящие вглубь треугольные проемы, ромбообразные коридоры, уходящие в стены, словно бы пчелиные соты. И все это отдавало явно нечеловеческим пребыванием, а смутной тревогой перед неизбежно раскрывающим себя существом. Завеса мистической ауры приоткрывалась нередкими ночными прогулками, где моим спутником иногда являлся парящий в воздухе многогранник со сверкающим изумрудным оком.

Проснувшись в один из дней, охваченный тревогой, я подорвался с постели, заслышав рев музыкального плеера за стеной. Из коридора кухни и неторопливо приближались шаги. Я сразу представил, как он напившийся, заходит ко мне вразвалочку и поспешно заперся.

Дверь застонала под глухими ударами снаружи. Щеколду почти тотчас выбило. Разорвался истошный деревянный скрип и солнечный свет озарил повисшую в воздухе пыль. Невменяемый ужас отразился на моем лице. Я сперва оглох, а в моем мозгу спешно закрутился калейдоскоп из мыслей. Это выбило из колеи. Когда открыл глаза, то моему взору предстало опустошенное серое помещение с затемненной мебелью, шкафами и слепящим белым светом от окна. Мимолетное видение стремительно поблекло, когда из безжизненной серой пустоши я вновь переместился в свою комнату, ощутив шок и унижение.

Отец схватил меня за копну волос, заставив сгорбиться и спешно следовать за ним. Бросал и пинал. Измывался, как мог, гневно выказывал всю ненависть и запрятанное в глубине сердца отвращение. От ужаса внезапной напасти захотелось расправиться с ним. Но я вырвался. Пришлось бежать из квартиры в окутанный стойким зимним холодом коридор подъезда. Он рванулся за мной, но застыл на пороге, когда я вырвался во второй раз, хлопнув парадной дверью из огромного листа темной стали.

Прежде чем осознать стремительность развернувшихся событий, ноги ослабли и шаги замельтешили... Мне было некуда идти.

Я застыл перед чугунной дверью с магнитным замком, нервно дрожа от преисполнявшего мою душу негодования. Стиснул зубы и развернулся обратно, но поплелся выше... На второй, а затем и на третий этаж. Сердце уходило в пятки, когда кто-либо открывал и закрывал дверь. Казалось, по моим следам ступает этот огромный черный силуэт, давно утративший все человеческое. Лишенный любви и ласки сдерживающих ножен, рассекающий все и вся огромный и беспощадный меч с клеймом подавленного гнева. Я остался с ним в одного и был больше не в силах терпеть его неистовый гнет...

Я сел в темноте на площадке перед соседями, медленно коченея от холода. Чуть прикрыл стеклянную дверь в холл, чтобы едва проникал свет. На мне была только домашняя одежда. Я ждал. Не знаю, чего ждал.

Наверное, я ждал очередной напасти, когда отчетливо сознавал с каждой секундой, вдыхая в грудь раскаленный отчужденный холод, что больше не могу оставаться наедине с ним. Тени сужались на моих глазах, готовя меня к ней, человеческой напасти. Одинокий и пересиливающий дрожь от промозглого холода, отрезанный от всего мира снежной тюрьмой, в своем ожидании тая боль, я созерцал будущее и боялся его. Но мое тело как приковало к одному месту.

В какой-то момент я поднялся, заслышав, что кто-то скребется. Прикрыл стеклянную дверцу и засеменил в шерстяных носках по ступенькам. Мне хотелось взмыть, как летал во снах. Преодолеть барьер между реальным и чем-то необузданно мистическим, будоражащим своей доподлинной откровенностью. Но в скоропостижных попытках достичь самого верха лишь выдохся. И по-прежнему сопровождал меня вид из однообразных оконец. Безоблачное неприкосновенное небо над суетой серых непричастных к этому виду улиц, мертвых бабочек и воскресающих ради хлебной крошки долгожителей-гусениц.

Наконец, я просочился в холл седьмого этажа через двухстворчатые двери. Солнце врывалось на площадку перед лифтом. Лестница на крышу была заблокирована люком. По своей сути, недостижима.

Я расставил руки и уперся лбом в окно, подавляя приступ истерического смеха. Во рту застоялся соленый привкус. В углу, как раз там, где тянулась мусоропроводная труба, на полу лежал обломок кресла. Перед тем, как сесть, я сжалился над собой и прильнул к батарее, сняв носки.

Коробило от ощущения, будто бы я потерял все. Невозможно. Но калейдоскоп мыслей раскрутился, заставив нервно стиснуть виски. Мне с трудом было сдерживать крик. Хотелось убежать на край света. Даже думал, насколько больно умирать от воспаления легких. Каково задыхаться от боли? Самые безумные и однозначные вопросы, в которых мой разум выискивал противоречия, проводил сравнения… приходили на ум. Гнусно. Мысли об отце. Сестра покончила с собой. Социально-активный и самый жизнерадостный человек… Все это не укладывалось в голове. Я отогревал ноги, а вместе с тем выветривались мои мечты. Что если все так и продолжится? Представляешь себя бездомным, обреченным. Перебиваешься объедками и живешь будто бы крыса, слоняющаяся по канавам. Лишь бы никто тебя не увидел таким.

Что если я так и проживу бродягой? Моя сестра не заслуживала, чтобы ее после смерти чтили наркоманкой. Почему бесполезной дурой называют самого важного в моей жизни человека? Только она понимала все, что случилось, когда я сам был никчемно-мелким... И старалась отгородить меня от холодного гнета семьи.

Я провел возле лифта порядка шести часов. Отец в это время заснул, заперев двери на замки. Ничего не оставалось, кроме как позвонить матери от соседей. Но к ней обращаться... Так тошно было.

Тогда мне пришло в голову немыслимое. Я размышлял над этим, медленно спускаясь в самый низ. Звякнул раздражающий гудок. Вытолкнул дверь. Стискивая зубы от холода, я бежал по грязному снегу прочь. Мне следовало бы ринуться в центр и просить помощи. Но отчего-то в моей голове рациональное решение сложилось – как проигрыш самому себе.

Что-то пыталось меня остановить. Отчетливо бесновалось в груди… Когда я влетел в супермаркет, то сразу же отошел к стене. Приник. Обдумывал, что же делать дальше. Нахлынула паника. Ноги дрожали.

Вернись, пока не поздно, Джеймс!

Я слышал голос отца в голове. От него слезы вырывались из глаз… Пройти внутрь и погулять меж стеллажей, переждав, пока согреются ноги, я не решался. Можно было дойти до школы и взять сменку. У меня было назрел план. Но хоть бы немного согреться.

Женщины с детьми косо поглядывали. Голосистые компании отворачивались, будто не видя. Автоматические двери то и дело срабатывали, окидывая меня жгучим холодом с улицы. Музыка раздражающе нагнетала. Магазин был через дорогу. Почти перед домом. Каждой клеточкой своего тела я чувствовал, будто за мной следят. Необузданное рвение несло обратно. Не терпеть весь этот ужас. Опять… Но я твердо решил. Не дамся. Нельзя. Не позволю унижать себя. Уйду куда угодно лишь бы не видеть Его и не слышать назойливый голос матери, тошнотворные давящие тона и срывающиеся с приторно-алых губ гадости… Я один в этом мире и больше никого не хочу видеть. Нельзя полагаться на чужих.

Со мной неожиданно попытались заговорить. Я опустил взгляд, чуть прикрыв глаза, и сказал, что уже иду. Мне пора. Девочка посмотрела любопытно и отчужденно, как на какого-нибудь зверя. Я действительно ощущал себя зверем.

Ее мамаша не успела сообразить, как я уже выбежал. Дышать было больно, будто всю глотку исполосовало иголками. Отчаяние завладело мной. Что если она знала мою мать?

Глаза параноика, стынущие от жара в холодном воздухе… На лбу проступила испарина. Никого не хотел знать. Не хотел знать никогда и ничего. Просто исчезнуть и забыть себя. Так же, как исчезла из памяти моя никчемная сестра.

Я был влюблен. Какой стыд... Был влюблен в каждую частичку ее тела. Ласкал ее светлый лучистый образ в осознанных снах и в ужасе просыпался из-за острого возбуждения. Одиночество и тоска. Слезы по ночам и под горячим душем после очередного сна... Зрел подавленно ужас реальности, открывшейся мне после церемониального погребения ее останков.

Ее бренные зачахшие кости. Посиневшее тело. Безжизненная гримаса лица застывшая в обманчивой иллюзии сна бесконечного и безвозвратного. День нашей последней встречи перед церковным исповеданием сплетается из сумбурных картинок подсознания, попадая в область власти подавленного задушенного сознания…

Мое телосложение изменилось от постоянного голода. Из-за недостатка витаминов. Тогда я был не тот, что прежде. Но ужасно хотел вернуться. Для этого не находилось причины. Я скользил по голому льду, а пальцев не чувствовал. Мне хотелось доказать всем, что я не такое же ничтожество. И моя сестра несметно хотела того же, но не смогла! Ее воля сломилась под натиском одиночества. Непонимание сжало глотку, как мне стиснул шею мороз, впиваясь иголками… Она задыхалась в этой стране. Среди людей, что убили ее.

Добрался до перекрестка. Кинулся на красный, пока машины стояли. Ноги уже сворачивались от раскаленного жара, словно иглы вылезали обратно и впивались… впивались…

Преодолеть улицу наперекос. Бежать быстрее. Стоило забыться, пройтись… так я и рухнул бы наземь. Дыхание сражалось с волей. Шаг в шаг, но я все равно на шаг впереди. Набережная улица, Сверюга… В глаза попадали блики окон. На ресницах застывшие капли… Добежав до края Набережной, я загибаюсь. Шерстяные носки разорвало по пяткам. Снег резал кожу. В моем голосе топится свирепый рык… Я хрипло поднял голову чуть выше и ускорился, смотря под ноги. Дорога, забор, детский сад. Дорога. Увидев отгороженную территорию школы, я замешкался, тяжело дыша. Бежал в легком ритме. Кулак плотно прижат к груди.

Преодолев тропу, я влез на ступеньки. Когда вошел, охранник усомнился в моем виде. Я назвал имя руководителя и попросил открыть раздевалку. Он позвонил ей, убедился, что я не лгал.

Из ящика для обуви достал сменку. Она по-прежнему осталась там. Не хватало лишь куртки для полного счастья. Когда охранник передал телефон, я отстранился. Не хотел говорить обо всем. Но учитывая «то происшествие с сестрой», руководитель пообещала приехать.

Я думал, как быстро согреться. Сел на батарею, снял носки. Охранник дал мне куртку, пытался заговорить несколько раз. Но я отвечал честно и его это ошеломляло. Выглядело все так, словно мне до алмазной пизды, что произошло или должно произойти. Мы говорили, чтобы заполнить повисшую тишину. Меня это утомило. Тогда я сказал, что схожу в туалет. Он поднапрягся. Ожидаемо, решил пройтись со мной.

Когда мы стояли за одну стенку, я внезапно вспомнил тот случай. Охранник уже помочился и ждал, пока распахнется моя дверь. Спустя какое-то время он все же вышел. Стоял снаружи, где разделялись туалеты.

Я думал о том, а многое ли изменилось за четыре года. Когда ее не стало, я перестал говорить. Даже на уроках. И все относились ко мне с какой-то отчужденной жалостью, а то и с завистливым пренебрежением. Особенно меня разозлило высказывание одной мадонны элитарных кровей. Но приходило ли сознание ошибки? Ни разу не усомнился в том, что сделал.

IV

После смерти моей сестры, Холи Норингтон, когда от одиннадцатого сентября сто сорок восьмого моя жизнь стремительно покатилась в пропасть, и я потерял самообладание… Мое прошлое, мои воспоминания запечатало подальше от греха. Такова функция мозга. Что-то неизбежно забывается. Но я неизменно чувствовал Холи. И отвергал это всем сердцем. Знал, что не смогу иначе. По какой-то причине мне было не за что держаться. Мать не переживала ее страдания так тревожно. Отец пришел на третий день после похорон. Словно один я знал о существовании Холи. Будто ее больше никто не любил.

Наша мать работала горничной в отеле для влюбленных. Убирала, стирала. Занималась весьма грязной и отвратительной работой. Я не знаю, почему. Но я не повел бровью, когда эта форменная дура со своею кастой светских львиц, изрыгнула на свет божий столько дьявольских мыслей:

- …когда его мать обрюхатили, она драила простыни после тяжелого потного дня в той дрочильне за пару кварталов, вы знали?

Бедный убогий Джеймс.

- …он так ужасно воняет! Вы не сидели с ним за одной партой, чтобы знать, как это мерзко по-настоящему! Его дома видать вообще не любят. Да ты посмотри на этот костюм только. Ну и зашквар же! Ему дезодорант подарили как-то, так он его выкинул! Джеймс, твои родители такие же животные? Я слышала, твоего папу опять откачивали? Еще одно животное. Джимми так весь в отца пошел. Уже на людей кидаться начал. Девочки-и, я бы держалась от него подальше.

Так я о чем, у него же сестра курила, как бешеная!..

Подорвавшись с места, я впился в нее острым взглядом, источающим презрение и ненависть. Мерцало перед глазами. Ее сварливым голосом раздавалось что-то невнятное. Нащупавшие накал, ее подружки, как замороженные уставились на меня. Эти дрянные притворщицы в сладких юбочках. Непременно оголенные ножки в колготочках, тонкие бледные ручки, измученные множественным подбором самых различных диет. Застывший от страха, изумления, сквернословящий язык. Грязь. Грязь. Образ духовной чистоты, напрочь затоптанный в грязь…

Доску беззаботно стирала переросток-староста в плотных брючках. От пробравшей дрожи ее пальцы выпустили тряпку. Медленно. Невозмутимо. Охваченная ужасом, она нагнулась. Я никогда не ждал от нее помощи. Но когда остро-режущий взгляд моих глаз ненароком впился ей в спину, я устыдился себе. Тому, что хотел сделать на волне охватившей меня ярости.

Под неуместный треп я вышел из класса, стискивая кулаки. Пальцы охладели, скользили по влажным ладоням, сопровождаемые слабым хрустом. Пройдя в ближайший туалет, я там заперся. В той же кабинке, что и четырьмя годами позже. Я уперся в сковывающие стенки, оказывая давление. Чтобы болью в локтях заглушить стыд и отвращение.

Гул беспорядочных визгливых и басистых голосов, невзирая на отторжение, застоялся в голове. Казалось, он навсегда отпечатался внутри. Как гимн бесстрастного одиночки, оставшегося на задворках социальной жизни. Лишенный голоса, противный, мерзкий, зловонный Джеймс Норингтон. Пустота в груди раскручивалась, будто адское колесо с цепями. Дыша обрывисто, я слушал. С длинными, как смерть, ноготками; сумасбродным ростом в сто шестьдесят девять сантиметров, не по возрасту развитыми грудями, мышцами ягодиц; фальшивое никчемное отродье, кичась, сидело в кабинке за стеной, злословя о моей никчемной покойной сестре с не менее язвительным отвращением. Я слышал каждое слово, эхом доносящееся из вентиляционных путей, а в моих глазах вырисовывалась мимика лица... Перекачанное наркотой тело, подвешенное за горло в раздевалке. С хрустом. По самый локоть. Ладонь, врываясь в небритую грязную промежность, нещадно разрывает ее гнилые кишки через задницу. А она не может кричать. Лицевые мышцы изможденные, подавленные внутривенно растекшимся ядом.

«Пятнадцать лет жизни отнимается от ста» - зреет в памяти омерзительный голос сварливой ведьмы. Гнетущие, выжимающие душу пятьдесят минут, в которых было обуздано отвращение к самому себе. Через урок. Через мимику презрительной мины морщинистой деловитой жабы, искрящей своим многогранно устрашающим психологическим напором. Закрытые позы, резкие давящие ответы и насмешливые упреки.

Я чувствовал несуразное, ужасающее наваждение, словно бы на уроках безопасности нас учили высасывать из другого человека жизнь. И сам я – один, замкнутый в глубине себя – как-то обуздал эту технику, осознал, будто бы это давало какое-то разрушительное преимущество. Едва мне вспомнился сон… из глубин подсознания вытянулись, разверзлись… калейдоскопом переливающиеся формулы и расчеты. Мне открылись грани познания и суть того, что наш мир проецирует, как реальное...

Иллюзорная и непостижимая чушь! Именуемое трансцендентностью явление лишь скрытый мотив консервативного дегенеративного общества, не желающего и поистине остерегающегося понять, что оно есть на самом деле. Что есть геном и плотская оболочка? Чем является реальность, в которой она живет? Вечные вопросы, неутихающие столетиями, коими я сам был далеко не в силах задаться, внезапно раскрылись мне, передавая ужас сущего знания.

Меня постигло озарение, словно бы моя истинная сущность пробудилась от комы и только начинала слышать доселе неведомые ей чуждые голоса и звуки. Все, что было до этого – неминуемо ошибочное. Глаза, преобразующие фотоны в электрические сигналы. Органы слуха, преобразующие колебания звука в электрические сигналы. Давление, погода… все физические явления, улавливаемые нашим мозгом, происходят только внутри него, запертого в тюрьме черепа! Они делятся друг между другом, создавая общую валюту. Импульс. Электрические сигналы!

Что есть человек? Его мозг является проводником в сущее, когда как его существо запредельно. Оно запредельно далеко от всего, что мы только знали!

То, что я почувствовал, было общей суммой всех производных электрических сигналов, происходящих внутри моего мозга. Все явления тотчас растеряли свою глубину. Я больше не обладал поверхностным знанием об их природе. Расчеты отдельных единиц соединились в одной общей сумме. Теперь я знал все числа, которые характеризуют меня! Каждое из этих чисел являлось только МОИМ восприятием и больше никто не обладал идентичным складом ума! Никто не чувствовал так же, как чувствовал я!

Я мог решить уравнение, которое изменит все. Единое число электрохимической валюты позволяло мне путешествовать за рамки реальности в поисках сущности ее действительности и постижения тайны «иных» реалий. Я с трепетом разглядывал перед глазами расчет, выявляя, нет ли где ошибки. Даже когда я определенно знал, что ее нет!

И глаза мои были объяты пламенем, испещренные линиями кровеносных сосудов. Я не моргал уже порядка трех минут, когда звонок оповестил о начале урока. Это навело на меня отрезвляющее смятение. Когда все значения стали известны – их суммарная единица словно выстрелила в меня, прошила насквозь! И я стал проводником электричества. Нет… я всегда им был, но осознал впервые!

Сложилось ощущение, будто бы чего-то не хватает. Мне показалось не целесообразным это замешательство, учитывая ряд сомнений, что едва не переубедили меня остановиться.

Когда я вышел из кабинки, то дверца хлопнула с задержкой. Я даже успел обернуться, прежде чем вздрогнуть от проникновенного откровения. Более того, положение ручки изменилось. Я подавил внезапный позыв рвоты. Гадкий привкус так и застаивался в горле. Те же самые симптомы, что и день назад. Даже звуки, казалось, были перестроены некоего рода инверсией. Слова доносились до меня задом наперед.

Ввергнутый в трепет собственной решимостью, я вышел, попутно собирая косяки. Дело в том, что угол обзора инвертировался лишь моим восприятием, когда как все прочие предметы по-прежнему оставались на своих местах. Мне приходилось заново учиться ходить. Видеть. Левая ладонь оказалась справа и наоборот. Мои глаза разгорелись, словно бы в лицо плеснули кипятком.

Я и догадаться не мог, что для полного погружения необходимо учесть данные тела. Ведь суммарная валюта импульсов всегда заперта внутри него. В темнице черепа…

Мне и самому не представлялось, что надо увидеть. Пройдя вглубь дамской комнаты, сопровождаемый рявканьем, хрустом и стонущими завываниями, я, тяжело дыша, застыл перед инвертированной ручкой той самой кабинки… (все кабинки теперь значились слева)

Мне впервые удалось сознательно перенести свое тело из рамок обычного мира в некое космическое пространство по ту сторону. Моя фантазия извращенно вырисовывала образ – шепчущее во тьме чудовище, с невыразимым отвращением разносящее свой оскал… Отчего в мозгу с такой отчетливостью всплывали эти образы?.. Взгляд с непринужденностью цеплялся за темно-лиловое марево, которое разливалось по полу незнакомым отчужденным светом (с правой стороны на выходе, где коридоры разветвлялись уже слева), когда уперся впритык, и я ошеломленно склонился над подоконником.

Как можно было не заметить блуждающих во тьме созданий? Я цеплялся за свет, даже не догадываясь, что целенаправленно зрел в саму сущность иного бытия. Их гнилостная свалявшаяся плоть передавала ужас страдания в его непостижимой первозданности…

...я открыл кабинку, не увидев ровным счетом ничего, но отчетливо зная о надвигающейся напасти. Шепот из тьмы ликовал... Я осязал всем своим естеством их шлепающие шаги. Плечи сковал сонный паралич. Я ведь спал? В этой объятой хаосом чужестранной бездне, где блуждающие мертвецы тащили на себе бремя нескончаемой пытки, не могло быть «существа» или жизни. Я был ничтожно мал в сравнении с теми тварями и сознавал это, словно бы узрел частицу бога.

Вогнанному в душещипательную тревогу, мне с трудом пришлось вырывать из закоулков памяти способы вычислений – какие-то жалкие цифры... В них уже напрочь отсутствовало то, что ранее я счел естественным, словно бы я перестал сознавать себя, соединившись с язвительной тишиной щепетильного страха, всасывающего жизнь...

Мои руки исхудали. По желтоватой коже расползлись вены. Ногти пальцев размякли и взбухли. Стоило дотронуться, они гнулись и даже выпадали.

Я посмотрел в зеркало, осторожно дотрагиваясь до своего лица. Ощупывая пальцы, я столь же естественно снял подушечку, дернув цепляющийся за нее ноготь... Ужас, прокатившийся по ребрам, казалось, не успел послать электрические импульсы к моему мозгу. Не проронив ни слова, я сунул гниющий наперсток в карман...

Сквозь томящееся от тревоги дыхание в горле разразилось некое шипение. Воздух сник в душащей тяжести. Может, он был старше меня на вкус? И прежде чем его пропустило ко мне в легкие, прошел слишком много чужих…

Лоскутами отпадала кожа. Я наблюдал, как стремительное разложение охватывает части тела. Страшное бессилие. Даже не разорвать рубашку. Оно въедалось под кожу, словно бы внутри уже рассыпались в пыль кости. И напасть все приближалась... А дверь по-прежнему стыла в ожидании... Кафельная плитка зеленела, местами сверкая от черканных надписей. Потолок гнетуще давил, выжженный прилипшими спичками, следами чернеющей гари...

Шатаясь к стенам, я дошел до двери и выбил ее, злобно рыча, словно готовый на убийство. Несоизмеримая тревога обрушилась снова. Я рассек бровь о дверную раму, падая на заплетающихся ногах. Шипение отражалось от стен, мелькали невнятные потусторонние образы. Мои руки менялись местами прямо на глазах, ввергая в неистовый шок от безрассудства происходящего.

Оно скользило прочь. Это нечто, не дающее выбраться. Я неестественно сжимал кулаки. Так, что от них веяло клубами пыли. Мышцы, повергнутые в дрожь... По груди плотная трещина... Раскол...

Помню, как иду к раздевалке. Не замечаю ничего. Бродячие твари подавались в мою сторону. Это были явно не они... Их потусторонний блеск глаз проникновенно западал внутрь, словно бы зарываясь... Но я шел целенаправленно в пустоту. К раздевалке.

Когда одна из них коснулась меня, я развернулся, явственно чувствуя рвение в груди. Оно уходило все дальше. Подобно нити, хрупкая... привязанная к моим внутренностям... А шаги раздавались все ближе. Шлепающие лужи. Грязь...

Оторвавшись, я нашел себя в раздевалке. Резкий запах духов пронизал легкие, словно бы горло вяжет мгновенно действующий яд... Мои ноги ослабли. Тело изможденно сникло. Везде так пусто. Это была еще детская раздевалка. Как только меня осенило, я ринулся в куртки и подорвался прочь.

Босоножки шоркали, шоркали... Почему я следил за ней? Почему это произошло так незаметно? Я преследовал одноклассницу и теперь бежал, минув перегородку, кое-как дыша... В глазах двоилось. Никакого понятия о том, что было. Чувственное восприятие притупилось. Сработал первородный страх... И странные видения оказались позабыты.

Урок я провел в библиотеке. Никогда раньше не пропускал, но мне так понравилось то время. Я не мог никому рассказать, поэтому забывался, вгрызаясь в книги... Только они могли все объяснить...

Поначалу не везло. Попадалось нечто отдаленное. С половину урока я шерстил боевую фантастику, пытаясь найти в аннотациях что-нибудь лично мне подходящее.

Не помогло. Пришлось обратиться к библиотекарше. Никогда не захаживал, но встречали здесь по-доброму. Казалось, будто бы им все равно, кем ты был.

Мы мило беседовали, и она посоветовала мне нужные книжки. Некоторых не было в этой читальне, но она подсказала, где их можно найти. Нужно было заиметь билет в городском облачном хранилище. За все время она не поинтересовалась, почему я не на уроке. Это внушило мне, что нужно скорейше убираться восвояси. То бишь, свезло.

Но ни с того, ни с сего, библиотекарша меня позвала. Я обернулся уже на выходе. Так вышло, что она отдала мне свой билет. Пластиковая карточка, поблескивающая золотым плетением рамки с индивидуальным номером, именем и фамилией. В серебрящейся гравировке. Нацарапав ручкой записку, подписавшись, она также вручила ее мне. В записке значились необходимые книги.

Я спросил, почему она это делает. По-глупому, невежда совсем. А она ответила, что у меня очень выразительный взгляд. Солгала. Впрочем, я тоже солгал, поэтому не обиделся. Нельзя было шастать по библиотекам во время занятий.

Идти на уроки совсем не хотелось. Я был взбудоражен открывшейся возможностью посетить читальню «не для всех». Но библиотекарша наставила идти после уроков, а после оставить пропуск у хранителя.

Отчитался, что весь урок провел в туалете. Оставшуюся часть дня терпел косые взгляды и наблюдал. Для всех ничего не изменилось, но внутри меня клубилось нечто отторгающее. Нечто, вызывающее приступ неистового страха. Непонимание изнуряло меня...

По адресу в записке я нашел величественное здание внутри кольца кирпичных многоэтажек. Это была аллея горящих книг, воздвигнутая в дань памяти об историческом упадке страны. Пройдя в центр по одной из тянущихся дорожек, я протолкнулся в дверь.

В рубке сидел хранитель. Предъявив пластиковую карту и показав записку, я уже стоял внутри, окруженный белыми лестницами и сияющими гранитными полками. То, что мне нужно, отмечалось знаком: испещренной корой мозга. В рядах на полке размещались сотни тонких пластиковых планшетов.

Раскрыв книгу Иглмена, я вычитал интересный эксперимент: Человеку надели очки, в которых он видел зеркальное отражение того, что есть на самом деле. Это повергло меня в дрожь, но я списал все на любознательный трепет.

В моих глазах словно бы зародилась искра. Как далекое воспоминание. Чувство, некогда испытанное. Я зачитался, но об этом мало что было написано. Эксперимент показал, что люди способны приспосабливаться к изменениям реальности. Однако самое важное, что реальность – та, что мы видим – может быть не той, что есть на самом деле. И это задело меня, еще больше искушая неудовлетворенный интерес…

Я расспросил хранителей. Оказались очень начитанные люди. Погружение в память захватывает кольцом шока. Как тогда, равно и сейчас кажется, что эти люди словно бы живут в другом, далеком от нас мире.

Они были очень любезны, хоть и выглядели несколько устрашающе. Копотливые запыленные плащи, испещренные заклепками, в подвесках. В небеса стремглав цилиндрические задымленные шляпы. Словно существа из иного мира, эти проводники в мир живописи, искусства. Посвящали меня во всех красках о жизни авторов, о последних открытиях и достижениях науки. Несмотря на рациональный взгляд, они очень побаивались вездесущего бога. Довольно суеверные. Тогда я думал: «Каким образом столько противоборствующих друг с другом сторон могут существовать?»

Чем больше я оставался с ними, тем сильнее подкреплялось мое желание узнать больше. Знания буквально сыпались, ласкали меня в своем непоколебимо сияющем солнечном луче. Я провел там весь день до закрытия, слушая завораживающие лекции об умерших и новорожденных философских направлениях, об изменении общепринятых суждений. Мне раскрылось множество имен людей, сделавших несоизмеримый вклад в развитие истории. С какого-то момента я непроизвольно записывал имена, подсказки, непонятные высказывания и даже цитаты – все, что уместилось в моей крохотной памяти. Казалось, эти люди открыли для меня совершенно иной мир – не алгоритмический. Казалось, мои цифры очень далеки от того, что по-настоящему значит реальность. Я впервые ощущал такую живость. Непременно, живость ума, насыщающую мой слабый исторический опыт.

Я даже не вспомнил о своих книгах. Мне вдруг захотелось приходить сюда снова и снова... Но оказалось, что в этой читальне стоят книжки исключительно серьезные. И я еще больше восхитился значимостью открытого мною исторического места.

Билет стоило оформить, но у меня не было денег. Хранители с горечью сказали, что мне нужно достичь возраста пубертатной зрелости, и тогда я смогу бывать здесь чаще – сделать собственный билет, на который будут записываться взятые книжки.

Когда я оставил билет своей библиотекарши в рубке, мною с горечью вновь овладело уныние, но все же ненадолго.

Началась моя страстная любовь к учебе. Я засиживался в школьной библиотеке до темноты. Дома я больше не был желанным гостем, как мне казалось. И само слово «дом» уже перестало иметь какое-то значение.

Мною явственнее ощущалась отстраненность от происходящего, будто бы я с трепетом познавал нечто сокрытое от моих глаз ранее. В какой-то момент мне снизошло озарение неизбежности этой ситуации:

«Когда закончатся книги, я должен взять новые».

Иначе процесс остановится, и я снова останусь наедине с собой.

Впервые мне открылась полная свобода. Я перестал делать то, что от меня требовали под давлением. Я перестал думать о том, как на меня смотрят и начал больше придавать значения наблюдению за происходящим вокруг меня. За отношениями между людьми. С каждым днем прежняя часть меня зарывалась все глубже.

Библиотекарша, став часто меня замечать, предложила брать книги по пропуску. У меня появилась реальная возможность набираться опыта из надежных источников. Я оставлял ей записки о тех или иных вещах, которые мне интересны, а уже в конце месяца получал те книги, что были необходимы. За тридцать дней требовалось тщательно изучить весь материал. Вначале это порядка 1-2 книг. Когда я вымуштровался читать быстрее, открылся барьер в 3-4 книги. И я постоянно убеждался, что это далеко не предел.

Время пролетало незаметно. Однажды я закрыл книгу, с задумчивостью уставившись в пустоту, и увидел за окном порхающие снежные хлопья. Ужесточались холода. За все время мы никогда не называли друг друга по имени, но когда я бывал у нее, то неизменно становилось тепло от господствующей симфонии запахов.

Библиотекарша предложила мне чай. В блаженном аромате цитрусовых, который пробивался вскользь с запахом пожелтевших страниц, мы, совершенно одни, наблюдали за чарующим рисунком погоды, за ежегодным ее перевоплощением.

Я как раз закончил учение Сартра и был преисполнен впечатлениями, перековавшими «платоническое» восприятие человека в нечто более глобальное и трансцендентное. Воодушевленный, я хотел создать что-то могущественное по своей значимости. То, что смогло бы возвысить меня над людьми. Сделать богом своей жизни. И богом в лице остальных.

У нас завелся разговор о научном и философском обосновании мира. Те книжки, что были прочитаны мной, меня заинтересовали, но по-настоящему не утолили безудержного интереса. Мысли других людей лишь подточили меня, дали пищу для своих размышлений, чтобы составить цель – мнимую модель своего субъективного мира, которую я захотел бы проецировать в мире объективном. Дальше моей целью было именно познание физических законов – блоков, ограничений. Чтобы понять механизм действия реальности и как она формируется в моей голове.

У Мери сложилась иная точка зрения на события. Я прочел ее имя на карточке, где также указывались ее год, месяц и день рождения. Нас по какой-то причине устраивало то, что мы не знаем друг друга. Даже подозреваю, Мери специально давала мне свои книжки по психоанализу. Чтобы было проще ее понять.

Она не волновалась и не трепетала перед научными описаниями. Ее мысли занимала художественная литература, отправляющая сознание путешествовать по иным реальностям – подальше от безрадостного никчемного мира. Я сам никогда не обладал таким желанием.

- Вы когда-нибудь думали о существовании другого мира? Чем-то похожий на тот, что мы видим, слышим… То же эхо голосов из коридора. Те же предметы, вернее… они на своих местах. Но обитает в нем нечто другое. Может, существа, которые прячутся. Совсем, как мы, люди. Неспособные найти выход из одиночества, тоски…

Она спросила, по чем я тоскую. И на глаза навернулись слезы. Я усмехнулся, подавившись чаем. Мери хорошо расслышала этот всхлип. Никогда не чувствовал себя столь одиноко, как мне казалось на тот момент.

- …иные миры существуют. – позже ответила Мери – Мы ведь… путешествуем по ним.

Мне нужно бросить школу. Когда я вышел из кабинки, то уже смирился с выбранным решением. В моих руках была только сменная обувь, какая-то домашняя одежда. Никакие профилактические беседы не убедили бы изменить выбор. Я только не знал, как мне забрать свой аттестат.

Охранник беспокойно ждал. За дверью. Мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Больше некуда идти.

О пропаже знали только двое, без отца. С полминуты я смотрел на окоченевшие кулаки, по которым разливалось смутное ощущение тепла – обманчивое, как сама жизнь. Казалось, мои руки разобьются вдребезги. По коже расходились белые дорожки.

Я выдохнул. Горло раздирало саднящими от мороза иголками. Словно далекий сон… Голос из другой жизни вырвал меня реальности. Криками. Безостановочные крики смешивались во всеобщем укоре. Упреке… Зеленеющая керамическая плитка. Прямоугольная арка в потолке. Грохот передвигающихся стен, выдвижных проемов. Дыхание бездны обдало устоявшейся затхлостью. Болотные оттенки цветов один за одним вспыхивали лучом подавленных воспоминаний.

Нечто копошилось совсем близко. Я обернулся. Упырь, застыв над раковиной, уставился в отражение, едва касаясь впалых щек. Глаз, испещренных линиями морщин. Выбравшись из туалета, я хлопнул дверью. Застыл в оцепенении.

«Он здесь.»

Закрыл глаза, пронизанный чутьем. Сложил руки в молитвенной позе. Вокруг них собирались ряды сплошных переменных. Я не видел… Лишь чутье тревожилось, мешая какому исконно незнакомому ритуалу, что повторялся внутри моей черепной коробки.

Плоскость этого места изменяема, податлива как воск. В ней невыносимо дышать. Преодолеть слабости, невежества страх... Лишь так можно вернуться. Во что бы то ни стало, открыть глаза.

Я произнес мысли вслух, и слова вывернуло наизнанку. В руинах кишащего челядью улья, как от тысячелетней дремы я нашелся и призрачным взглядом окидывал обиталище фантомного неведомого края, где само время оборачивалось вспять. Сама материя гнулась и видоизменялась согласно негласному закону бытия. Рукой бога, чья жизнь была заключена в этих местах. Но бога нечеловеческого. Сущности иноземной, посторонней, ничего с земным восприятием бога даже в общих чертах не имеющей.

Мое тело, не привыкшее к нагрузке, разрушалось под гнетущей затхлостью разложения. Свалявшаяся кожа задубела. Нащупывая нить, пока белки глаз расходились трещинами от аномального холода, я производил сознательные расчеты каждого своего действия, пристально вглядываясь в собственные конечности.

Избыток возрожденных из чертогов подсознания эмоций захлестнул сознание и растерзал. Но собирая по осколкам части паззла из костей, органов чувств и частей тела, я вновь стался единым потоком сущего и потустороннего – лучом света, что выдыхая сгустками пыли, отражал феномен и ноумен в их непостижимом единстве и сообщении между собой. Материя переплеталась в распростертой бесконечности космоса, иной стороне бытия – четвертом измерении.

Искаженные края сходящихся в углу стен пропустили стремительный луч в далекое путешествие. Космические вихри звезд, астероидные дожди... Пролетая над черными дырами, в непостижимости познать след протяженности полета, в страхе и в ужасе от сущности, что постепенно открылась мне... я падал в глубины космоса к отражениям многочисленных звезд, что тянулись подобно мне – в беспросветную пустоту. Эфемериды параллельных миров, мириады трансцендентных существ сообщались со мной и друг с другом, посылая электрические сигналы сквозь мириады световых лет, плотно вплетенные в сверхсветовое движение. Их могущество на деле оказывалось несоизмеримо выше всего, что я видел дотоле. Многие цивилизации бесчисленно много раз умирали и возрождались из пыли вновь, научившись явственно блюсти ошибки прошлого.

Мы были едины. И от нарушенной симфонии одиночества мною завладел тихий ужас. Все из той же оболочки пыли и газа, но являли друг другу беспрецедентное любопытство, неудержимую жажду познания... Казалось, моя память, родственные корни передаются посредством непостижимой связи.

Они считывали геном. Цепь эволюций в результате иного течения времени обгоняла нас на тысячу пятьсот семьдесят семь лет. Я чувствовал на себе тяжкий груз пережитых эмоций, плотно вплетенных в их астральные тела или блуждающие умы. Не имея должных знаний, чтобы узреть их истины, историю и несоизмеримо далекие от нас научные достижения... (Да даже их облик!) я был близок, чтобы окончательно затеряться в фрустрации, статься поглощенным в их манящие сети... величественных разумов.

Сущности ноуменов, представшие мне световой пылью в безбрежном вакууме космоса. Неспособный ее узреть, я поддался соблазняющему наваждению древней расы и неосознанно передавал свой немощный поток знаний их лидерам. Существа, коим ничего не стоило из интереса похитить меня, закупорить в баночке и пропустить сквозь свои инородные приспособления, словно бы человеческий ребенок, выжигающий муравьев при солнцепеке. Они изучали, что для моего тела значит боль, которую чувствовали сами – что есть боль та, которую чувствовал я или же другие представители моего родства. Они уже искали подопытных образчиков по моему следу. Они уже переписали записи моих воспоминаний и с филигранным умением научились воспроизводить некоторые слова... Модель моего голоса.

V

Когда я вернул самообладание, до меня донеслась отдаленная ругань. Охранник смотрел на меня бешеными глазами, в перманентном ужасе разинув рот и опустив дрожащую руку в карман штанов за скрученной сигареткой. Я оглянулся через плечо. Зияющие углы бетонных стен сочились треснувшей краской. Живот скрутило резкими позывами рвоты.

Он увидел нечто за гранью понимания, спровоцировавшее в мозге стремительную жажду забвения, – как бы, вырваться ото сна. Снова оказаться на посту, собраться с духом. Узколобый сутулый мужчина с болтающимися по бокам руками, исхудавший от бедности, изуродованный ее стигматами, раб вредных привычек, ведомый неодолимой страстью к саморазрушению, впал в бессознательный транс, вытащив из-под уродливой белой маечки православный крест, целуя тыльную его сторону и захлебываясь от вымученных псалмов. В кармане не нашлось, чем прикурить, и прогнулась под бременем непостижимого знания вся его никчемная потребительская сущность.

Опустошенный коридор. Воздух саднил тактильным соприкосновением с неизбежностью. И оттого, что я начал подходить ближе, охранник послал к черту свой крест. Мозг, привыкший выключаться за рыбалкой, когда все сбережения уже спущены в ближайшем баре, задыхался от наводняющейпараноидальной мании.

Мистер Генри Штрапсберн. В рост его плоская фигура возвышалась надо мной, хотя наш вес был практически идентичен (с погрешностью в полдюжины килограмм). Впервые за 4-5 лет после случившегося во мне мелькнул образ давешне утраченный. Он же бунтарский Джеймс Норингтон. Да, тот парень, что бросался на помощь в пылу жесточайшей драки. А как он выстоял против шайки хулиганья с тремя надежными ребятами из Бронкса! (Когда их выслеживали и разминали, нещадно растрачивая импульсные патроны, жандармы в маскарадных шляпах). И этот Джеймс, возродившись из закоулков памяти, шагал рядом по тому же коридору, усмехнувшись уязвленной флегматичной роже Джеймса Холи Норингтона, увязшего в рутине убийств и мучительных скитаниях разума.

Я был уличен в бесчестии; даже не заметил, как с губ как сорвался озлобленный рев…

«уже не тот Джеймс» – подумал я, когда сжались раскаленные кулаки. Джеймс Холи Норингтон... То, что заперто глубоко внутри – прочь от глаз чужих... Твое зверье, ругань... Весь твой неодолимый пыл!.. Вновь былые чувства разверзлись штормом, разрубая штиль.

«Кем ты стал, Джеймс?!»

Отец в пылу очередной пьяни часто меня спрашивал с суровым яростным ревом. И несомненно, видел во мне слабака, тоскующего по сестринской юбке, как он сам говорил. И оскорблял ее при мне очень много раз... Видя, что я ничего ему за это не сделаю.

В очередной раз разошлись трещинами все мои амбиции. Но неожиданно Мистер Генри Штрапсберн укрепил во мне убеждение, что я не сошел с ума. Мое тело, странствующее по иным мирам, под натиском боли, пронизывающего страха, и погребенное в миазменных потоках разложения и гнили, среди ужасающих монстров, порождений инфернального мрака и беспросветной бездны... Я увидел, как мое странствующее тело преодолевает стены, услышал блуждающий одинокий ветер, что по ту сторону заражает веянием всепоглощающего страха. Когда я выдохнул, меня свело судорогами. От неожиданности я даже потерял равновесие. Засопевший возле двери школьный охранник, Генри Штрапсберн, резко пришел в себя, увидев мое тело, распластавшееся на полу.

Я точно не сошел с ума... Это произошло в реальности... Но я естественно продолжаю сомневаться. Никто не видел того, что видел я. Никто не видел, как я смог, не открывая двери, пройти через нее... облететь пространство вокруг школы через стены... Это все было... Но лишь в моей голове...

Мистер Штрапсберн помог мне подняться, спросил о самочувствии. Я ничего не смог внятно ответить. Мне лишь оставалось пойти с ним в наш класс, и дождаться руководителя. Она должна приехать сюда, несмотря на выходной. Но мне не хочется ее видеть. Не хочется никого видеть...

Я все еще провожаю взглядом углы и стыки стен, борясь с будоражащим страхом, что все вновь преобразится. Страх постепенно сводит меня с ума... Если я не найду подтверждения своим действиям, то я просто не смогу с этим жить...

Нужно как-то избавиться от них. Мистер Штрапсберн и руководитель Сюзанна Флауэрс... Мне не нужна их помощь. Но я не должен никого убивать. Все, что мне нужно... это... Дневник! Нужно проверить записи...

«Готов ли ты пойти на двойное убийство, Джеймс?»

Нет, так нельзя!.. Это ничего не докажет. И мало того... Это разрушит все! Я неспособен на убийство... Мои моральные принципы просто исключают такой вариант...

«Они мешают»

Нужно... Заставить их забыть обо мне... Еще отец...

«Не думай о нем»

Да... Нужно просто заставить их забыть обо мне... Значит, нужно сотрудничать. Она проведет со мной беседу, позвонит родителям... Матери... Это допустимо. Я должен отстаивать свое право на выбор. Я должен отстаивать право на свою жизнь...

«Что будет дальше?»

Я... заберу аттестат. Даже если я его не получу, напишу заявление... Или просто перестану посещать школу.

«Ты лишишься всего»

Невозможно лишиться всего, когда у тебя ничего нет. Моя жизнь пуста. Все, что я делаю — просто следую чужим указаниям. Мне не нужна такая жизнь. Лучше сдохнуть в канаве, но свободным... Нежели проживать эту ужасную жизнь по чьей-то указке...

«Твое образование будет аннулировано»

Что?.. Что это значит? Я не понимаю! Это не мои мысли!

Я ощутил пространное наваждение. Постепенно все мое тело поразила неконтролируемая дрожь... Я поддался панике, когда воздух снова стал тяжелее... Неужели все это начинается... само по себе?..

«Восстанови дыхание»

Я вздохнул. Глубоко и размеренно. Стараясь дышать как можно реже, затем и вовсе не дышать как можно дольше... Голос в моей голове звучал очень пугающе, но и уверенно донельзя. Я почему-то знал заранее, что мне нужно делать, как говорить и как себя вести... Все это мгновенно вспыхивало в моей голове... Расчет на каждое действие... Словно сценарий, который я неоднократно прокручивал на задворках сознания... в памяти воспроизводился уже заранее переработанный с учетом всех совершенных мною ошибок план действий... И оставалось лишь следовать ему...

Кабинет нашего класса всегда оставался непорочно чист. Возле окон, как и обычно, распускались цветы. Все слишком отстраненное и ужасно отторгающее. Я старался не вглядываться в бездну, чтобы она не затянула меня... Все углы и стыки стен словно погрузились во тьму. Мистер Штрапсберн ушел на пост. Долгое время его нет, а я пытаюсь совладать с тревожной тишиной. Меня постоянно беспокоят навязчивые мысли. Неприятные запахи пробуждают навязчивые воспоминания. Я считаю каждый вдох и выдох, как-то отвлекаю свои мысли. Пытаюсь держать фокус на дыхании, чтобы перед глазами на всплывали эти бесчисленные... безумственные расчеты... логарифмы и уравнения... Чтобы в мой разум не пробрались эти ужасающие воспоминания из потустороннего... Сейчас это совершенно не те эмоции, на которые я хочу ориентироваться...

Я слышу знакомые шаги. Словно пронизывающие иглы, впивающиеся под кожу... Удары, раздирающие плоть... Цветы оживились. Они словно говорят со мной... Прошло не больше часа, хотя казалось, я преодолел вечность.