Мертвецам не возродить былое

Глава 1

10 число месяца Фиар’Шэсс 290 год

«Даже самую великую империю ждет неизбежное забвение».

Когда-то подобные слова учителя казались Фэнгэю насмешкой. Теперь же жестокой иронией жизни. Будто покрывало судеб Безликой Прядильщицы на четверть свечи угодило в лапы Бомоа, и тот, не сдерживая своей натуры, всласть перепутал все нити. Великая и древняя Империя Вень’Яши, единовластно раскинувшаяся на острове Майдах, погибала подобно могучему древу, охваченному хворью.

И прямо сейчас восток канцейской степи тонул в лязге оружия и криках боли. Когда-то пастухи здесь перегоняли стада ааротов, женщины плели циновки, а последователи лоа собирались для ритуалов. Ныне многочисленный отряд Вень’Яши едва сдерживал натиск чужаков. Пришлых было меньше. Но их проклятая броня не поддавалась ударам обсидиановых и костяных клинков. Краснокожие воины империи заливали своей кровью жесткую землю в яростных попытках не пустить противника дальше. Однако шаг за шагом отступали.

Отчаяние и злоба затопили душу Фэнгэя, стоявшего на холме. Они обязаны были продержаться. Выиграть время, чтобы мирные жители успели пройти реку и добраться до перевала. Там за горным хребтом их ждала плодородная равнина и шанс на жизнь, а здесь остались лишь смерть или рабство.

— Нам больше нельзя медлить, — хриплый голос Фэнгэя омерзительным скрежетом вплелся в общую какофонию звуков. Таких, как он, называли парсахо или же Безмолвные флейтисты. Эти жрецы посвятили свою жизнь жестокому лоа шуток и обмана и большую часть времени хранили молчание.

— Рано, — Охтли, облаченный в костяное одеяние и прячущий лицо за маской, напряженно следил за сражением.

— Потом может быть поздно, — поддержал Фэнгея еще один парсахо по имени Готто.

Их было только трое. Единственные жрецы обладающие силой на несколько лиг вокруг, что оказались поблизости и смогли примкнуть к воинам Вень’Яши. В минувшие времена, когда все лоа были живы, носители силы стерли бы армию чужаков в пыль. А теперь жалкая горсть былого могущества была вынуждена смотреть, как гибнут их люди, и выжидать.

Они составляли странную, гротескную картину. Трое мужчин, чья черная кожа напоминала сердце эбенового дерева. Охтли, окруженный костями на траурном одеянии, наклонился вперед, поглощенный сражением. Маска из людского черепа надежно прятала его эмоции, но взгляд выражал сосредоточенность и напряжение. Фэнгэй и Готто, напротив, казались слишком веселыми. Застывшие улыбки, цветастая и яркая вышивка на черных плащах, широкополые шляпы, украшенные черепами ящериц и мелких птиц. Но при более детальном взгляде становилось заметно: их лица — это изувеченная кожа и застарелые шрамы, складывающиеся в вечную и обманчивую гримасу счастья.

— Теперь пора.

Охтли кивнул, резко разворачиваясь и приступая к подготовке ритуала. Он должен был поднять павших и ударить чужакам в спину, пока двое жрецов будут отвлекать их. Фэнгэй и Готто в сопровождении нескольких воинов направились вниз по холму, на ходу доставая флейты, расписанные кровью и пеплом и украшенные при помощи огня и металла.

Когда-то Фэнгэй и Готто были лучшими учениками мудрого Нгои, на счету которого горело целых триста договоров, заключенных между людьми и Бомоа. Теперь они и сами могли похвастаться не меньшим. Фэнгэй был рад, что исполнит ритуал с бывшим соперником. Более достойного человека было не найти во всей Империи. И это возрождало на лице настоящую улыбку,обращая лицо жреца в зловещий оскал.

Ломкая мелодия поначалу робко коснулась сражающихся людей. Постепенно она стала громче и резче, набирая силу. Безмолвные флейтисты славились странной музыкой и дикими танцами, с помощью которых управляли эмоциями и ломали людскую волю. И сейчас Фэнгэй и Готто, исполняя безумные движения, собирались обрушить на ненавистных пришельцев весь свой талант.

Собирались, но не успели. Один из чужаков заприметил их. Он, крикнув товарищам, вскинул тяжелый инструмент, отдаленно напоминающий лук, а затем выстрелил. Непривычно короткая стрела полетела в сторону жрецов и их сопровождения. Она пробила деревянный щит молодого воина и засела глубоко у него в груди. Пока чужак, спрятавшись за спинами товарищей, опускал свое смертоносное оружие и подготавливал его, произошел следующий залп. Одна из стрел угодила Фэнгэю в бедро, и он, неуклюже качнувшись, упал.

Готто бросил на него короткий взгляд и продолжил танец, уверенно приближаясь к врагу в хаотичных движениях. Фэнгэй, зарычав, попытался встать. Он не хотел погибнуть так нелепо и желал продолжить прерванный ритуал. В это время воин, прикрывающий его щитом, закричал:

— Скорее!

Он махнул кому-то рукой и едва успел пригнуться, когда очередная стрела задела край его щита. Несколько щепок упали на землю. Ритуал Готта действовал, и стрелки были уже не столь хороши.

Тем временем от основной массы сражающихся отделились двое Вень’Яши. Они поспешно пересекли расстояние до Фэнгэя и сразу же подхватили его под руки, помогая встать. Жрец, источающий ядовитую злобу, был вынужден признать: теперь от него едва ли есть хоть какая-то польза.

— К реке! — Вскричал все тот же воин. — Мы не можем остаться без Ахор’Хай!

Фэнгэй не стал спорить и мешать. Смерть части пантеона лишила многих жрецов могущества, а потому любой Ахор’Хай, как называл народ людей, отмеченных лао черной кожей, был невероятно важен для племен. Одним, чьи лоа погибли, оставалось хранить и передавать знания, другим, вроде Охтли или Готто, исполнять ритуалы и нести волю богов. Раненный Фэнгэй не мог продолжить ритуал, но и погибать ему было нельзя. Напрасная смерть не принесет его народу пользы.

Пробираясь вдоль холма, они услышали сначала рыдания и смех тех, кто пал жертвой флейты Готто, а после и крики ужаса, когда мертвецы Охтли поднялись.

— Аккуратно, вот так, — воин помог Фэнгэю взобраться на коня и вздрогнул. Со стороны сражения последовала яркая вспышка и музыка Готто резко оборвалась. Остальные переглянулись между собой, спешно подводя лошадей.

— Как тебя зовут? — Жрец морщился от пульсирующей боли, чувствуя, как кровь стекает по ноге. Одежда уже давно пропиталась ею и теперь на серой шерсти коня виднелись алые следы.

— Койотл, парсахо, — в иное время воин был бы удивлен, услышь он голос слуги Бомоа. Теперь же мужчина принял это, как данность.

— Сигналь отступление, Койотл.

Жрецы хоть и надеялись, что их план сработает, не рискнули быть настолько самонадеянными. Накануне они долго и упорно выискивали слабые места, рассуждали, как лучше поступить в той или иной ситуации. И теперь, когда один из них погиб, а другой был ранен, пришла пора воплощать отступление, чтобы спасти тех, кого еще было можно.

— Поднятые перфекоттом дадут вам шанс. Не подведи, — Глаза Фэнгэя недобро сверкнули. — Если никто из вас не вернется, то ты угодишь не за стол Большого Сонхарда, а попадешь прямиком на стол к Великому Пожирателю Ойяну!

Воины вздрогнули, услышав столь ужасающую угрозу. Провести загробную жизнь в постоянном страхе, что следующим, кого схватит Ойян, будешь ты сам! И даже став ужином ненасытного лоа, не угодить в забытье, а выйти из желудка скелетом, чтобы вечно бродить по серой равнине...

— Не подведу, парсахо!

Фэнгэй в последний раз посмотрел на нестихающий хаос сражения, а после направил коня прочь. За ним последовали двое воинов, с тревогой поглядывающих на рану жреца и молящихся всем лоа, дабы кровь не привлекла кого-то страшнее канцейских собак.

***

25 число месяца Орг’Зан 291 год

— Старик Ичтака, а расскажи легенду!

— Да-да, расскажи!

Группа детей, среди которых сильнее всего выделялась чернокожая девочка, сидела прямо на стоптанной траве вокруг древнего мужчины, чье лицо изъедали десятки, если не сотни морщин. Красная кожа его приобрела бронзовый оттенок из-за палящих лучей Куэйо, а скрюченные пальцы с трудом держали длинную трубку.

— Легенду просите? Что-ж, будет вам легенда, — он по-доброму улыбнулся, медленно набивая трубку крупными желтыми листьями.

— О гибели лоа? — Чернокожая девочка с надеждой подняла взгляд практически черных глаз и тут смущенно опустила их, когда остальные дети наперебой загалдели.

— А тебе то зачем, Нкечи?

— Тебя просветят жрецы великих лоа!

— Да-а, тебе то откроют знания...

Кто-то из них говорил с завистью, а кто-то с восторгом. Ей было суждено родиться с черной кожей, и теперь родители должны были отдать ее во служение лоа. Они и так припозднились. Желали посвятить малышку культу Бродячих костей, но единственным жрецом в поселении был молчаливый парсахо, что жил особняком и не подпускал к себе никого, кроме изуродованного Койотла. Они пришли к ним год назад вместе с беженцами Канцейской степи и продолжить путь дальше не смогли. Жрец был ранен и порой впадал в беспамятство. А когда местный знахарь не дал ему уйти во владения Ойяна, парсахо так и остался здесь, узнав, что селение находится без покровительства какого-либо культа. Вместе с ним остались и другие. Не много, поскольку большинство желало уйти как можно дальше от горного хребта. Но достаточно, чтобы у деревни прибавились и лишние рты, и новые рабочие руки.

— Пока мне их откроют... — Нкечи печально опустила плечи.

— Ничего, я не против рассказать вам легенду о гибели лоа, — старик потрепал малышку по лохматой голове, спутав кудрявые волосы еще сильнее. — Ее передавали в моей семьи из поколения в поколение. А теперь я поведаю ее вам.

Ичтака, раскурив трубку, выпустил грязно-желтый дым и начал свой рассказ:

— Когда-то давно, когда храмы были увенчаны золотыми пирамидами, а стены древних городов украшал нефрит, наша империя величественно возвышалась над Майдахом. От моря и до моря. От гор и до гор. Все это было единой землей. И боги здесь были едины. Светлые и темные, добрые и злые, жестокие и милосердные — они жили в гармонии, направляя империю по белому пути процветания. Так продолжалось до тех пор, пока из мира Багровых Туманов не явился Странник. Движимый злобой и жаждой, он принялся творить бесчинства, в безумстве желая уничтожить остров. От его рук лоа гибли один за другим. Канули в лету Сонхард и Ишкун. Оставили народ Малакрас и Оринава. А за ними последовали и другие...

Ничего не видящий взгляд старика был направлен в чернеющее небо, где тускнел свет Куэйо и явственнее становились видны три луны.

— А дальше? — Робкий голос паренька лет семи вывел Ичтаку из задумчивости.

— Дальше? Оставшиеся лоа приложили все силы, дабы остановить Странника. Они разорвали его на части, которые разбросали по всему миру, дабы те никогда не соединились вновь. Шутнику Бомоа пришлось пожертвовать собой, чтобы противник наконец был повержен! Но с тех пор все последователи погибших лоа потеряли свою силу. Их молитвы растворяются в мире, не доходя до богов, а ритуалы не приносят никакого толку. Оставленная без покровительства лоа империя стала медленно тлеть, пока окончательно не потонула в пожаре вражды между племенами.

— Но, Ичтака, а как же наш Фэнгэй? Я слышала, как Койотл говорил с отцом. Парсахо обладает силой! — Нкечи недоуменно смотрела на старика, не в силах понять. Почему же жрец погибшего Бомоа может использовать свою кровавую флейту?

— Ох, дитя... — Ичтака улыбнулся. — Оставшиеся в живых лоа наказали нам чтить их пуще прежнего. Приносить людские жертвы, распевать молитвы и верить. Верить без оглядки! Благодаря этому они смогли вернуть нам Бомоа и Товуайру.

— Тогда почему племена запада бежали к нам, если с ними был могучий лоа-воин? — Спросил один из детей.

— Потому что на нашей земле стали появляться кристаллы, принесшие с собой чужаков из мира Багровых Туманов. Но теперь не лоа будут сражаться с ними, а мы. На наши плечи упало бремя сохранить остатки народа, а на ваши упадет бремя вернуть ему велич...

Ичтака не успел договорить. Остроконечная стрела вонзилась ему в грудь, пригвоздив старика к дому, о который он облокачивался. Фиолетовое оперение едва заметно трепетало на слабом ветру. Недокуренная трубка беззвучно упала на землю. Дети одно мгновение с ужасом смотрели на мудрого Ичтаку, а после вокруг них разверзлось пламя войны.

***

Фэнгэй находился дома, придирчиво оглядывая кривой посох, на котором недавно появились трещины. Ему было наказано не перегружать ногу, чтобы восстановление окончилось успешно. Целый год мужчина мучился с ненавистной палкой, стараясь лишний раз никуда не выходить. Он надеялся вернуться к предназначению парсахо. Кочевать от деревни к деревни, играя на флейте божественную мелодию и исполняя безумные танцы, чтобы после, когда наступит тишина, одурманенные люди заключали с его лоа сделки, способные в одно мгновение изменить их жизни. Но Бомоа не зря прозвали Жестоким Шутником. Сделки и договора с ним никогда не несли счастья. Только хаос и разруху. И лишь сам лоа, да его последователи обретали от них силу. Фэнгэй, перевалив за сорок зим, имел немногим более трехсот договоров. Однако он желал большего. Чтобы отомстить захватчикам нужно уметь ломать их волю одной нотой. А для этого было нужно потерпеть еще немного. Пару месяцев или пол года. Дождаться, когда бедро перестанет ныть после десятка шагов. И тогда он сможет вновь отплясывать сумасшедшие танцы во славу своего лоа.

— Лично отправлю их на стол к Ойяну, — злобно прошипел Фэнгэй сжимая посох.

В это время на улице послышались крики и шум, а дверь в его дом распахнулась. На пороге показался мрачный Койотл с обнаженным мечом.

— Скорее, парсахо! Надо уходить. На деревню напали.

— Кто?!

Фэнгэй вскочил, пораженно смотря на воина. Торгуя с соседними деревнями, они знали: захватчики с запада не двинулись дальше реки. Но кто посмел напасть на них? Размышляя над этим, жрец надел шляпу и накинул на плечи плащ.

— Эти другие, — Койотл напряженно поглядывал на улицу, где в бликах пожара мелькали неясные тени. — Похожи на нас. Но коричневые, — воин запнулся, но после добавил: — цветные. Коричневые, белые и даже желтоватые. Дикие, — он сплюнул.

— На, — Фэнгэй всучил воину небольшую сумку. — Выведи, кого сможешь. Пойдем на север к Хрустальной башне. — После он задержал руку на груди Койотла, смотря на него твердо и решительно. Улыбка из шрамов и злые глаза вселяли страх в сердце воина. — Умри, но спаси девчонку.

Оттолкнув от себя Койотла, Фэнгэй вышел на улицу и извлек флейту. Отчаяние перемешивалось с решимостью. Чем же они прогневали богов так сильно?! А, может, сам того не ведая, Фэнгэй заключил сделку с Бомоа? И поэтому его жизнь катиться по склону вниз с того самого момента, как он пришел в Канцейскую степь? Нет-нет. Такого не могло быть. Он — жрец. Безмолвный флейтист. Орудие в руках Бомоа. Тот, кто находит ему все новых участников цирка уродов, заключая сделки, а в обмен получает власть над людскими эмоциями и душами.

На одно мгновение Фэнгэй подумал о том, чтобы сбежать. Бросить все и всех, да скрыться от людских глаз. Служители Бомоа могли это делать много лучше других, уступая разве что последователям мира Ночных теней. Ведь Фэнгэй отчетливо понимал цену сегодняшнего танца.

Но он тряхнул головой и поднес к губам флейту. Холодный металл привычно оставлял во рту вкус крови и пепла. Набрав в грудь воздуха, жрец стал не торопясь выдыхать. Вместе с дыханием во флейту попадали желание и воля Фэнгэя. Его отчаяние, ярость и ненависть. Ловкие пальцы умело закрывали необходимые отверстия, и в ночь выходила удивительная мелодия, полная силы. Вот она высоко устремилась в небо, а в следующую секунду камнем рухнула вниз, чтобы расплескаться по объятым хаосом улицам. Фэнгэй сделал один шаг, затем второй. Подскочил вверх, приземлился на здоровую ногу и выгнулся в спине. Перескакивая с одной ноги на другую, закружился волчком. Он то раскаленной лавой перетекал из одного положения в другое, то бушующим ураганом метался вокруг, чудом не врезаясь в обезумевших людей. Черный плащ, расшитый яркими узорами, кружился вокруг него, окутывая плотным коконом и вырисовывая гипнотические изображения. Некогда раненая нога давала о себе знать. Порой Фэнгэй, пронзенный вспышкой боли, оступался. И тогда движения приобретали изломанный вид.

Однако это не мешало ритуалу, который разворачивался в пылающей деревне. Мелодия флейты разносилась вокруг безудержным цунами, превращая все вокруг в сцену для Жестокого Шутника. Она проникала через щели досок, просачивалась сквозь трещины глины, поднималась ввысь вместе с искрами огня и опадала гарью на крыши. Охваченные безумием солдаты не замечали фигуру со счастливым лицом и горящим ненавистью взглядом.

Музыка, вылившаяся из кровавой флейты, выворачивала их души наизнанку. Поднимала со дна все то ужасное, постыдное и омерзительное, что люди так усердно прятали. Рисовала перед глазами иллюзии и жестоко разбивала их раз за разом на тысячи блеклых осколков.

Одни бросали оружие, падали на колени и рыдали, пряча перепачканные лица в ладонях. Крупные слезы капали на землю, воины сотрясались всем телом, то и дело всхлипывая.

Часть, оглядевшись по сторонам, сгибалась пополам от хохота. Они задыхались от него, в тщетной попытке вздохнуть. И их громкий, надрывный смех сплетался с окружающим изобилием звуков, становясь его неотъемлемой частью.

Третьи же срывали с себя одежду, набрасываясь на ближайших соратников или врагов. Их тела сплетались в змеином клубке, пока страсть окутывала покрывалом бесстыдства и похоти.

А оставшиеся и вовсе захлебывались в гневе и ярости. Жажда крови застилала глаза, алой вуалью накрывала голову и гнала вперед. Они не разбирали, где свои, а где чужие. Рубили бездумно, стремясь собрать как можно более богатую жатву.

И только Фэнгэй господствовал в окружающем хаосе, безликой улыбающейся тенью скользя меж домов и людей.

Сияние Куэйо наливалось силой. Луны, напротив, растворялись в наступающем рассвете. Мелодия флейты резко оборвалась, и Фэнгэй, танцующий всю ночь, тряпичной куклой упал на колени. Его глотка пересохла, и каждый вздох царапал ее сотнями когтей. Грудная клетка с трудом вздымалась, а лицо исказилось от мук боли. С потрескавшихся губ сорвался стон, когда парсахо опустил онемевшие руки, все еще сжимающие флейту. Жрецу казалось, что все его тело — один лишь сгусток боли. Не в силах удержаться, он завалился на бок, и кровь, заливающая улицы, сразу же пропитала расшитый плащ.

Помутившийся взгляд выхватывал безжизненные тела и догорающие дома. Фэнгэй спас часть жителей этой деревни и погубил немало чужаков. Но сейчас, едва дыша, он понимал, насколько ничтожная песчинка его ночная битва. Она ничего не изменит. Он умрет. А народ его продолжит трусливое бегство. Нужно было бросить их всех, пока была такая возможность...

***

13 число месяца Скар’Грэхт 300 год

Певчий сорокопут с алой грудкой и черными крыльями приземлился на конусовидную крышу хижины из тростника. Та стояла на окраине поселения, одним боком примыкая к белым камням разрушенного храма. Дверь ее была сплетена из тонких прутьев, поверх которых красовалась вываренная шкура аарота. Таких хижин, больших и маленьких, стройных и кривых, круглых и овальных, в округе было около сорока. Но только у этой с крыши свисали черепки животных: ящериц, мышей, птиц и даже обезьян. На тонких веревках кружились разноцветные перья, сменяемые костями и камнями, что, ударяясь, заполняли округу мелодичным стуком.

В хижине находилось двое. Юная девушка с большими практически черными глазами сидела на циновке, раскрашивая тонкой кистью новенькую флейту. Ее кудрявые волосы стягивала в хвост обычная веревка, однако несколько непослушных прядей падали на лицо с нежными чертами. На противоположной стороне расположился пожилой мужчина. С ужасающей улыбкой неконтролируемого счастья он молча смотрел на тлеющие в жаровне угольки. Оба они были чернокожи.

Никто из них не нарушал тишины, царившей в хижине. Фэнгэй, а это был именно он, предавался думам. Говорливая Нкечи училась держать язык за зубами. Для юной девушки это было настоящим испытанием. В ее голове крутилось множество мыслей и вопросов. Хотелось рассказать о старых, местами осыпавшихся, барельефах, расположенных на уцелевших стенах храма. И задать с десяток вопросов о мире, учителе и будущем. Но Нкечи, от усердия наморщив лоб, выводила красные узоры молча. Утром Фэнгэй пообещал проткнуть ей язык иглой, если в течении дня она произнесет хотя бы одно слово без его дозволения. И не было даже капли сомнений, что наставник воплотит угрозу в жизнь.

Благодаря окружающему безмолвию, люди довольно рано услышали шаги. Резкие, уверенные, но тихие, выдающие в идущем не просто гостя, а воина. Фэнгэй поднял взгляд на дверь, со слабой улыбкой ожидая, когда она отворится.

— Парсахо, — на пороге появился Койотл, чья поджарая фигура явственно выделялась при свете дня.

За прошедшее время мужчине минуло тридцать. Он обзавелся новыми шрамами и редкими болями в спине. Последнее являлось напоминанием о тех днях, когда еще молодой Койотл выволок на своих плечах жреца из разрушенного селения. Именно благодаря ему и его людям, выжившие смогли пересечь всю равнину и дойти до саванны. Когда-то они называли эти места мертвыми. А теперь эта суровая земля стала для них домом.

— Бамидел и Кгози собирают совет.

Фэнгэй удивленно приподнял брови, но не стал требовать объяснений. Он посмотрел на смутившуюся Нкечи, еще сильнее склонившуюся над флейтой, и потянулся за посохом. Стукнул его концом девушку по колену, отчего та вздрогнула и подняла взгляд, а после бросилась помогать учителю подняться. Койотл ждал их снаружи.

— Доросла до собственной флейты? — Спросил он, когда жрецы покинули хижину.

Воин пользовался особым расположением Фэнгэя. Он заменил ему погибшего Готто и стал тем, с кем жрец беседовал без оглядки. Остальные же редко когда удостаивались от парсахо хоть пары слов. Койотл же зачастую понимал его по взгляду или движению руки. И хоть позволял себе некоторые вольности, относился к жрецу с безграничным уважением.

Нкечи, идущая немного позади мужчин, счастливо улыбнулась. А когда воин обернулся к ней, то довольно кивнула, пряча взгляд.

— А лицо? — Вновь спросил Койотл, бросая кроткий взгляд на шрамы Фэнгэя.

— Обойдемся пока красками, — хрипло ответил тот.

Жрец не был уверен, что Нкечи готова посвятить себя Бомоа без остатка. Шрамирование же являлось актом полного служения, не только по долгу, но и по велению сердца. Далеко не все парсахо рисовали себе новые лица ритуальными кинжалами, предпочитая краски и кисти. Только те, кто готов был после смерти отдать себя шутливому лоа, наносили нестираемые маски.

Путь до площади в центре поселения занял много времени. Фэнгэй шел медленно, опираясь на посох и подволакивая правую ногу. Но никто не торопил его. Как и не предлагал помощи. Жрец приходил в ярость, если кто-то обращал внимания на его недуг или спрашивал о танце. Он не плясал уже десять лет, и это приносило ему боль сильнее старой раны. Некоторые говорили, что порой из заброшенных руин доносится игра на флейте, пробуждающая в сердце скорбь и печаль. Но никто ни разу не видел, чтобы Фэнгэй подносил к губам инструмент.

— Фэнгэй!

На площади собралось все поселение. Вечерело. А потому присутствовали и те, кто проводил в тяжелой работе на поле весь день. Среди краснокожих Вень’Яши выделялись двое, чья кожа была столь же черна, как и у Фэнгэя. Бамидел и Кгози.

— Мы не хотели тревожить тебя, но твой старый пес настоял, — Бамидел мягко улыбнулся.

— Все чаще нам приносят тревожные вести с юго-востока, — вмешался Кгози.

— Чужаки набирают власть, захватывая племена и заключая сделки с вождями, — Бамидел обвел взглядом собравшихся. — Вопрос времени, когда они окажутся под стенами наших жилищ.

— И нам стоит сделать выбор уже сейчас, — кивнул второй.

— К чему вы клоните? — Койотл мрачно оглядывал говоривших.

Бамидел и Кгози поклонялись мертвому лоа и не имели силы. А потому голос их во время раздора и слабости был не весомее куриного пера. И все таки они не боялись его подавать.

— Мы говорили с Тлалок из Вашакт-Сох, — Бамидел повысил голос. — Чужаки именуют себя культом и поклоняются некоему Бал’Руху. Беря под свое крыло племена, они не требуют предавать лоа и отрекаться от веры.

— А что они делают с теми, кто выбирает свободу? Тлалок рассказал вам об этом? — Койотл презрительно сплюнул. Его поддержали ропотом и остальные.

— Не все лишаются свободы, присоединяясь к ним, — Кгози шагнул вперед. — Они требуют лишь не мешать им, предлагают выгодные условия, готовы торговаться! Мы можем вернуться к прежней жизни, посвятив себя лоа, а не бессмысленной войне!

— Что нас ждет вместе с империей? — Бамидел горько усмехнулся. — Да и где она, эта империя?! Забилась на задворках Майдаха! И пока чужаки процветают, мы совершаем жертвоприношения, убивая друг друга в надежде, что кровь вернет к жизни наших лоа!

— И она вернет, — Фэнгэй вышел вперед. — Как вернула к жизни Бомоа и Товуайра. А вы, — он направил посох на жрецов Ачималя, — не достойны нести бремя служения лоа.

Парсахо ударил посохом о землю, а после обернулся к Койотлу.

— Вы приговорены к смерти за предательство лоа и империи, — произнес воин. — Взять их!

Несколько крепких мужчин схватили жрецов за руки, опуская на колени в пыль.

— Глупцы! — Кгози дернулся, но тут же получил удар по голове.

— Вы погубите всех, — Бамидел выглядел смирившимся со своей участью.

— Учитель, но разве... — Нкечи с ужасом смотрела на разворачивающуюся сцену, где обычные люди собирались казнить избранных лоа.

Фэнгэй перевел на нее взгляд злых глаз и покачал головой, постукивая костлявыми пальцами по своим губам. Девушка сразу же поняла этот жест и испуганно прижала руки ко рту.

Тем временем жрецов закрепили на двух столбах, где обычно привязывали на убой скот, а в редких случаях жертв для дара лоа. Их одеяния разрезали и выбросили в сторону. Лучи раскаленного Куэйо жгли обнаженную кожу. Жители молчали. У большинства из них на лицах виднелось одобрение, но были и те, кто смотрел с осуждением и недовольством. Фэнгэю, как единственному полновластному обладателю силы, вручили изогнутый кинжал.

Ему нужно было вынести ритуальный приговор, содержащий в себе могущество древности. Вновь открыть рот, нарушив тишину. Как часто за последние десятилетия он нарушал собственные обеты? Как часто из глотки вырывались фразы и слова, рушащие саму суть Безмолвного флейтиста? И являлся ли он еще им, лишившись возможности проводить ритуалы из музыки и плясок? Фэнгэй боялся услышать ответ. Оправдывал себя трудными временами и необходимостью. Рядом больше нет жрецов, нет культов, а сама страна давно уже превратилась в руины. В такое время приходится уступать изменяющейся реальности.

— Избранные великими лоа отдают во служение не только свое тело, но и душу.

Хриплый, прячущий в себе ужас бури и царапающий слух тысячами песчинок, голос Фэнгэя разнесся над поселением.

— Изменившие своим лоа караются смертью.

С каждой фразой он подходил все ближе к осужденным, пока не оказался прямо подле них.

— Если кто и предал их, то ты! — Яростно вскричал Кгози, без страха смотря на вечную улыбку парсахо.

— Ваши сердца будут скормлены гиенам. Души никогда не доберутся до Чистилища праведников и не встретят возвращения Ачималя.

— Парсахо без флейты, что жрец без лоа, — Бамидел презрительно скривился.

Койотл сжал рукоять клинка, едва сдерживаясь, чтобы не нарушить казнь своим вмешательством. Уж воин-то помнил жертву Фэнгэя.

— Я исполняю волю Бомоа, а не играю на потеху деревенским шутам, — произнес парсахо и вонзил кинжал в грудь Бамидела.

Фэнгэю приходилось прикладывать немало сил, разрезая плоть. Крики Бамидела, казалось, заполнили собой все пространство. Даже когда с его подбородка потекла кровь, он не умолкал. Скалился и плевался в сторону парсахо, пока злоба не перешла в едва слышные стоны. Тогда Фэнгэй передал посох стоящей рядом Нкечи, освобождая руку, отвел кинжал и погрузил пальцы в грудную клетку Бамидела, безжалостно ломая ребра и освобождая себе путь. Истерзанный жрец слабо дернулся, но жизнь уже практически покинула его. Парсахо сомкнул пальцы вокруг все еще бьющегося сердца и потянул его на себя, помогая кинжалом, перерезая артерии и сухожилия. Вскоре Бамидел безжизненно повис на столбе, а Фэнгэй поднял над головой руку. По черной коже стекала кровь, а на ладони лежало недвижимое сердце.

Кгози, наблюдавший за происходящим с нарастающим ужасом, задергался на столбе, когда Фэнгэй бросил сердце его товарища под ноги толпе.

— Безумец! — Истошно заорал он, что есть силы натягивая веревки в бессмысленной попытке освободиться.

Тогда Койотл ударил его в живот, чтобы Фэнгэю было проще закончить начатое. И через несколько томительных минут, наполненных криками, второе сердце упало в пыль.

— Прибейте их черепа к столбам, — устало произнес Фэнгэй, обводя взглядом лица жителей. — Чтобы каждый видел и помнил этот урок.

Он забрал посох у девушки и похромал в сторону дома. Люди расступались перед ним, провожая взглядами. В них читался страх, благоговение и сомнения. Но Фэнгэй не видел этого. Он мечтал смыть с рук грязь и поскорее покончить с этим. Не смерть предателей Бамидела и Кгози тревожила его душу, а наказание для Нкечи, которое он обязан был воплотить в жизнь.

***

7 число месяца Фиар’Шэсс 303 год

Первый месяц лета выдался неожиданно прохладным, напомнив Фэнгэю Канцейскую степь и Низину. В последнее время он все чаще стал предаваться ностальгии. Вспоминать былое. То ли возраст сказывался, то ли события, окружающие его. Белая расцветка на лице Нкечи воскресила в памяти разбросанные краски под сенью деревьев Края, где они с Готто, вопреки указам наставника, разрисовывали друг другу лица. Мрачный Койотл, не замечающий взглядов юной жрицы, напомнил парсахо человека, с которым Фэнгэй заключил свой первый контракт. Сотни огней, видимых на горизонте и беспокойными светлячками выделяющимися на фоне темнеющего неба, были совсем как в тот день, когда они с Готто и Охтли караулили на холме приближение неприятеля. А перепуганные жители за спиной, стали призраками вечера с последним танцем Фэнгэя.

— Едет.

Койотл стоял рядом. Он не тешил себя напрасными надеждами бегства. Бежать нужно было раньше, когда путешественники говорили о растущей угрозе с востока. Даже когда тройку дней назад торговец Золин не вернулся, еще был шанс скрыться. Но они остались на месте. Лишь единицы покинули хижины и отправились на запад. С ними Койотл и передал сообщение в Мульнифар, единственный сохранившейся город жречества в разрушенной империи, о неспокойных границах.

— Двое, — заметил товарищ Койотла по оружию. Его звали Тенок, и он пытался сдержать свой страх за напускной серьезностью.

Со стороны огней и правда двигались двое. Облаченные в непривычную и странную одежду, они восседали на прекрасных лошадях. Один из них держал в руке факел, другой деревянный тубус. Когда всадники подъехали ближе, Фэнгэй смог разглядеть их лучше. Тот, что держал факел, принадлежал к народу Вень’Яши.

— Предатель, — процедил парсахо.

С тубусом же оказался белокожим, что было заметно лишь по рукам, поскольку лицо его скрывала необычная маска. Их называли жрецами Бал’Руха. Фэнгэй знал это по редким рассказам воинов с пограничья, приезжающих порой в поселение.

Всадники остановились недалеко от собравшихся людей. Они благоразумно не стали подъезжать слишком близко.

— Приветствую вас, народ Майдаха, — произнес белый мужчина на языке Вень’Яши. — Мое имя Август и я являюсь посланником культа Бал’Руха. Неся добрую волю нашего главы, мы даем вам время на раздумья. Станьте частью культа, живите и процветайте вместе с нами. Иначе вас ждет смерть.

Он передал своему спутнику тубус, и тот поскакал к поселению.

— Мы ждем вашего ответа до утра, — добавил Август.

Фэнгэй особенно жадно вглядывался в лицо перебежчика. Он не мог понять: почему? Почему дитя Майдаха перешло на сторону завоевателей? Как мог он предать свою историю и империю? Жрец смотрел ему в глаза и не понимал.

Когда всадник подъехал достаточно близко, он на мгновения колебался. Кровь велела ему спешиться и преклонить колени перед отмеченным лоа. Но воля оказалась сильнее. Он склонился с седла протягивая тубус.

— Что там? — Спросил Койотл, подходя ближе.

— Условия.

— Вас много? — Воин спросил о таких же, как он сам. О тех, кто перешел под власть зверей из мира Багровых Туманов.

— Да.

— Почему? — Забрав тубус, он не спешил отходить. Этот вопрос мучил всех.

Всадник помолчал. Опустил глаза, а затем твердо произнес:

— Мертвецам не возродить былое.

Он дернул поводья, разворачивая коня, и поспешил обратно. Белокожий дождался его, кивнул Фэнгэю в знак уважения, и они поскакали обратно к армии, что безобразным монстром с тысячами глаз-огней притаилась подле селения, готовая поглотить его без остатка.

Когда Койотл вернулся, его окружили обеспокоенные жители. Среди них были воины, землепашцы и скотоводы. Немного ремесленников и собирателей. Но даже если вручить каждому из них оружие, они не смогут удержать поселение. Не против целой армии. Даже присутствие Фэнгэя с ученицей не давало надежды.

— Давайте прочтем!

— Он говорил на нашем языке!

— Что там? Есть ли шанс?

Люди перекрикивали друг друга, возбужденно поглядывая на тубус. Противник мог бы смести их с пути, как горный оползень хлипкое дерево. Сколько сражений между ними было в прошлом! Как отчаянно Вень’Яши не желали отступать на запад! И, по началу, им удавалось удерживать свои позиции, пока некоторые из них, уставшие от войны и смерти, не начали переходить на сторону противника. Лишь несколько лет назад их перестали теснить. И тогда племена вновь погрязли в конфликтах между собой, вместо того, чтобы обратить взор на общего врага. Все они желали возродить империю, но каждый из них видел на троне только себя.

Мерный, требовательный стук заставил людей умолкнуть. Фэнгэй ударял посохом о стену ближайшего дома, привлекая всеобщее внимание. Когда жители обернулись к нему, то увидели, как старый жрец, сжимая в руках флейту, переводит взгляд в сторону центра поселения. Там, на столбах, были прибиты два человеческих черепа. Дождавшись, чтобы каждый из присутствующих увидел их, парсахо направился к своей хижине.

***

Нкечи ворвалась в хижину Койотла, словно та принадлежала ей. Воин, скрупулезно перебирающий стрелы, недоуменно поднял голову, с удивлением разглядывая ученицу Фэнгэя.

Ранее жители не осмелились перечить жрецу и разошлись по своим домам. Кто-то пытался покинуть селение, и их крики, от которых волосы вставали дыбом, слышались на многие мили вокруг. Другие собирались небольшими группами, переговариваясь и с опаской поглядывая по сторонам. И лишь немногие готовили оружие.

— Я ухожу! — Заявила она с порога, замерев.

— Куда?

— Прочь. На запад. К Мульнифару.

— Ты погибнешь, как и те глупцы, — спокойно заметил Койотл, возвращаясь к своему занятию.

Он брал стрелу в руки, поднимал ее перед глазами и придирчиво оглядывал. Затем, недовольно кривясь, выбрасывал в сторону. Вся циновка перед ним была усеяна стрелами.

— Я парсахо. И знаю, как пройти так, чтобы никто не увидел.

— Ну так иди.

Безразличие воина больно ударило по девушке, и она сделала шаг назад. Смотря на его волевое лицо, она думала уйти.

— Идем... идем со мной.

Койотл впервые посмотрел на нее с догадкой и удивлением. Он печально улыбнулся, поднимаясь. Подойдя к завороженной Нкечи, воин мягко коснулся ее щеки.

— Ты справишься и сама.

— Но я не хочу сама. Я хочу с тобой!

— Милая, наивная Нкечи, — Койотл погладил ее обсидиановую кожу. — Я помню тебя маленькой девочкой, что спала у меня на руках, сжав в ладонях черствую лепешку. Как переносил тебя через реку, потому что вода была выше твоего роста. И как помогал твоим родителям строить хижину здесь. Для меня ты всегда будешь черным львенком. Непоседливой сестричкой... Вместо той, что погибла у кристалла пятнадцать лет назад...

— Но я не хочу быть сестренкой, — Нкечи едва сдерживала слезы, хватаясь пальцами за запястье мужчины. Она даже не обратила внимание, что он впервые заговорил о своей семье. Даже Фэнгэй не знал прошлого воина.

— Если можешь уйти, иди. Потом будет поздно.

— А ты?

— А я нужен здесь.

Койотл отступил от девушки, вновь возвращаясь к стрелам. Грудь сдавливало от пустоты. Ему не хотелось отпускать ее одну в темноту, но смерть ждала их в обоих концах пути. Однако там у парсахо хотя бы была надежда.

Всхлипнув, Нкечи упала на колени, порывисто обнимая воина. Но подобная слабость продлилась не дольше минуты. Она отпрянула, в последний раз взглянула на Койотла и вышла из хижины. Мужчина опустил руки, замерев в неудобном положении и прикрыв глаза. По его щекам текли слезы.

***

Близился рассвет. Фэнгэй в одиночестве перебирал разномастные пузырьки из стекла. Красные и черные, прозрачные и молочные, овальные и квадратные.

— Где же эта девчонка? — Не в силах сдержать раздражения, он и не заметил, как заговорил вслух.

Обычно этим занималась ученица, но сегодня она так и не пришла. Жрецу пришлось самому вспоминать, какое предназначение имел каждый сосуд, а после отбирать нужные. Так около него стояло пять бутылочек, предназначенных облегчить боль в ноге и позволить танцевать. Это заняло почти всю ночь, и Фэнгэй так и не сомкнул глаз.

Он выпил их один за другим, морщась и отплевываясь. Затем, взвесив все за и против, добавил еще один, чтобы согнать сон. Фэнгэй берег свои сокровища для важного случая, используя по чуть-чуть, чтобы облегчить страдания. Но, кажется, сегодня этот случай наступил.

Вздохнув полной грудью, жрец, опираясь о посох, надел шляпу с черепами и накинул на плечи цветастый плащ. Наступающее утро встретило его пением птиц и хмурыми лицами селян. Они переглядывались между собой, неохотно шли за ним и молчали. Не пребывай парсахо в задумчивости, то обратил бы внимание, что за ночь жители так и не подготовились к встречи с захватчиками.

Со стороны армии навстречу им уже выехал небольшой отряд. Фиолетовое знамя гордо трепетало на ветру, вызывая в груди Фэнгэя злорадную усмешку. Знаменосец падет первым. Он накажет их за самонадеянность и высокомерие. Отомстить за изувеченную ногу и сломанную судьбу. Возвысит лоа и обрушит их гнев на головы чужакам, посмевшим вторгнуться на Майдах.

Фэнгэй, выжидая и смакуя мгновения до долгожданного танца, поднес флейту к губам. Привычный привкус крови и пепла опалил рот. И в этом же миг послышался свист стрелы. Что-то ударило Фэнгэя в спину, отчего жрец покачнулся. Он обернулся в недоумении и успел заметить полет еще одной стрелы. Следующая вонзилась в шею, пробив горло насквозь и лишая жреца сил. Он выронил флейту и упал в пыль бесформенной грудой. На его лице сквозь вечную улыбку из шрамов проступало выражение удивления и обиды.

— Прости меня, парсахо...

Койотл опустил одеревеневшие руки и на несгибающихся ногах направился к отряду, что был уже близок. Мертвецам не возродить былое.