Мемуары имени меня

I. Девочка и ворона

Маленькая девочка играла с мёртвой вороной.

Ворона была гладкая, блестящая и ещё тёплая.

Её большие крылья величаво скользили по мягкому ветру, но голова была поникшей.

— Ты, наверное, устала и хочешь пить? — спросила маленькая девочка звенящим голосом. Не дождавшись ответа, она приземлила ворону и та стала клювом чертить круги на луже.

Серое небо отражалось в красных резиновых сапожках. Пахло мокрой травой и колючими шерстяными штанами.

Испив, ворона снова взлетела. Её полёт был завораживающим. Топча ножками поляну спящих одуванчиков, девочка видела, как летит сама. Прохладный ветер гладит ей перья. Она может улететь отсюда. Сейчас. Далеко-далеко. Хоть куда. И не нужно спрашивать разрешения.

«Вот огромная скала медленно проплывает далеко внизу». Маленькая девочка перешагнула камень. «Вот широкая, бурная река, твердо течёт в своём направлении». Маленькая девочка плюхнула ножкой ручеёк. «А вот громадный кровожадный змей ползёт в поисках своей новой жертвы… и случайно падает в реку». Маленькая девочка брезгливо толкнула червяка в воду.

«Никого не боюсь! Смотрите, как я высоко!»

Вытянутые, как мечи, руки крутили над головой мёртвую птицу. Капли дождя лениво били в лицо.

Очерчивая знак бесконечности шажочками, маленькая девочка чувствовала лёгкость, свободу и счастье. Скользкая трава пыталась остановить ножки, но это было ей не под силу. Разве может трава остановить полёт?

Холодеющая ворона всё кружилась в бесконечном танце. Маленькие ножки всё вытаптывали знак бесконечности. Пока небо и земля не слились воедино, пока затекшие руки не распахнулись, крепко держа крылья.

Ворона потеряла былую высоту, но с новым порывом ветра взлетела ещё выше. Маленькие ножки засеменили. Шажок, шажок, ещё шажок, но сапожок не нащупал земли. Дыхание затаилось. Трава, скользкая и мокрая, поплыла вниз, становясь зелёным морем. Капли дождя повисли стеклянными бусинами. Мурашки пробежали по телу и спрятались в волосах.

Земля окончательно отпустила её, и холодный восторг невесомости вытеснил из лёгких последний вздох: «Смотрите, как я высоко!»

Маленькая девочка летела над землёй. Летела прочь отсюда. Далеко-далеко. Хоть куда. Лёгкая, свободная и счастливая.

А дождь продолжал стучать по всему на свете, стирая границы между небом и землёй. Между полётом и падением. Между маленькой девочкой в красных сапожках и мёртвой вороной в её руках.

II. Кот, зонт и закрытая дверь

Солнце нежно отражалось от закрытых век, даря розовый свет безмятежного утра, когда брезгливые звуки вырывающихся из Шерхана комков шерсти вторглись в мой сон. Часы томно отмеряли проходящую жизнь. Половина шестого. Десять минут до будильника. Немного обидно. Кофе. Сперва кофе, затем время уборки. Холодный пол, недовольный халат, тракторное жужжание медленно просыпающейся кофемашины. Этот день обещал быть таким же одинаковым, как и предыдущие.

Закончив утренние ритуалы, я побрела искать продукты жизнедеятельности моего рыжего товарища, уже погрузившегося в солнечную медитацию. Опять наелся перьев оконных голубей. Хищник. Воин.

Разглядывая сквозь стекло блуждающих людей, мне было сложно определиться с выбором оболочки для тела. Соседка в шапке и с зонтом явно знает что-то недоступное тому парню в белой футболке и шортах. Выбрав нечто среднее между осенью и летом, я ворвалась в мир в дырявой джинсовке, черных лосинах и футболке КиШ. Надо бы завести разговор о повышении зарплаты. Мой испытательный срок подошел к концу на прошлой неделе, но Ира так и не подписала со мной контракт.

Линии воздушных облаков тянулись далеко за горизонт. Ледяной ветер впился в глаза. Теплая куртка не была бы лишней. Возвращаться – плохая примета, не пойду. Запрыгнув в начавший движение автобус, я увидела свою первую шапку. У каждого бывают дни, когда невесть откуда взявшиеся попадаются на пути головные уборы. Первая шапка была вязаная, синяя, она лежала посреди проезжей части. Машины вяло объезжали её, как достойное этого манёвра препятствие. Второй головной убор я встретила по дороге к цветочному павильону имени Марины Цветаевой, это была ковбойская шляпа. Перейти дорогу и взять с собой? Нет, не думаю. Ну вот я и на месте. Дверь закрыта. Ключи мне пока не доверяют, и павильон каждое утро открывает Ира, но сегодня, видимо, она запоздала. Устроившись на деревянных ступеньках павильона поудобней, я стала ожидать начала этого дня. Утро начинало становиться резиновым. Время неспешно растягивало секунды, пока я пыталась укутаться теплее в джинсовку, но дырявая броня не могла противостоять стихии и беспристрастно раздувала свои декоративные отверстия при каждом порыве ветра, пуская ледяные иглы к моему телу. Через сорок минут я решила всё же позвонить Ире. Могла бы и предупредить, что задержится.

Долгие, противные гудки резали ухо, но уху хотя бы становилось тепло. Вспомнила свою первую шапку. Надо было брать. Вторая, ковбойская шляпа не спасет ситуацию, но первая реально бы пригодилась. Представила, как синие сплетения шерсти греют уши, как ощущается тяжесть бубона на макушке и как глупо я в ней выгляжу. Холодно, очень холодно, руки коченеют. Как бы не свалиться завтра с простудой.

- Ирина! Ну наконец-то! Я уже почти час стою под дверью, очень замерзла, Вы скоро? ........ Как вторник? Какой вторник?........ Но я уже здесь, что мне делать?

Наверное, я бы тоже бросила трубку, если бы мой выходной сон прервали таким звонком. Кто придумал выходной во вторник? Тот же, кто и название этому чертовому магазину...

Вернуться домой? Растянуться в горячей ванной с закрытыми глазами под незамысловатые произведения современных певцов? Хлопок раскрывающегося зонта отвлек от размышлений и заставил вздрогнуть, я повернулась, испуганно улыбаясь. Марина Ивановна, которую я видела утром в окно, беззаботно брела по дороге. Никогда со мной не здоровается, как будто мы не знакомы, а ведь я училась у неё физике в школе. Дождя не было, ветер пытался вырвать зонт экс-учительницы. Она посмотрела на меня, вытянула руку, заканчивающуюся тощим указательным пальцем, направленным в мою сторону, неестественно выпрямилась и медленно стала приближаться. На её губах расползалась пугающая улыбка. По спине пробежали мурашки, но не от холода. На меня стал накатывать ужас. Горло тяжело пропускало ледяной воздух. Она пришла ко мне. Она знала, что я здесь и что сегодня вторник. Порыв ветра понёс мимо вязанный шарф. Старушка медленно проводила его взглядом. «БЕГИ», - раздался эхом мой внутренний голос. «Бежим», - отозвалась я шепотом и побежала против ветра. Абсурдность ситуации нагнала меня не сразу. Я не поздоровалась. Что я делаю? Я сменила бег на шаг и обернулась. Слезы и дорожная пыль в глазах мешали видеть четко. Старушка продолжала приближаться, её неспешные шаги резали расстояние, разделяющее нас очень быстро. Слишком быстро для шагов иссохшей старушки. Я остановилась, протерла глаза. Это не реально. Это не может быть реальностью. «БЕГИ». И я побежала, больше не оборачиваясь. Ветер резко ударил в лицо. С улиц пропали все люди и автомобили - заметила я, вбегая в парк. Голубь, не успев понять происходящее, взлетел мне в лицо, сбив с ритма. Я обернулась. Старушка стояла за мной, на расстоянии вытянутой руки, ровно дыша и улыбаясь. Бежать.

Плитка парковой дорожки сменилась тропинкой, я бежала, не смотря на препятствия. Деревья в конце тропинки стали отражать тусклое свечение разноцветных огней. Когда успело так стемнеть? Сколько я бегу? Я посмотрела на небо, но неба не было. Было полотно зонта старушки и его гигантские спицы. Воздух становился густым. Я вязла в мире. Мир, как клестер сковывал мне ноги. Бег замедлился, я отчаянно пыталась ощутить твердую опору под ногами. Бульон воздуха дрожал от моих движений, бег сменился тяжелым шагом. Я шла на свет, боясь обернуться. Из кустов донесся непонятный визг и отчетливый звук ломающихся веток. На новую порцию страха у меня не было сил. Адреналин вырывался изнутри, причиняя боль грудной клетке. Третья шапка. Бейсболка New Balance. Интересно, сколько за неё отвалили. Я взвизгнула. Шерхан! На тропе мой Шерхан! И его недовольная, рыжая морда лица, ясно просящая еды. Нашел время! Не разбираясь в вопросе, попыталась на ходу взять его на руки и спасти от этого кошмара, но у меня не получилось даже сдвинуть с места этого пухлого обормота. Я споткнулась об него рукой и упала. Мой рыжик был неимоверно тяжелым, бесконечно мягким и сладостно теплым. Он громко мурлыкал и смотрел на меня, как всегда, с презрением. Лежа в позе выброшенных штанов, я почувствовала, как ветер внезапно стих. Густой клейстер пространства переставал давить. Послышалось отдаленное стрекотание сверчков. Я рискнула обернуться. Парковая аллея была пуста. Только небо оставалось тёмным и фиолетовым, обнимая нежным светом. Сердце ещё колотилось, но уже не от ужаса, а от облегчения. Я села на тропу, принимая позу человека и попыталась собрать в кучу свой рассудок. Мой пушистый страж мягко поддался на ласки, потёрся о согнутые ноги и громко замурлыкал. Его нежное мурчание заполонило пространство. Я попробовала взять его на руки, но попытка оказалась тщетной. Мой компаньон весил тонну, не меньше. Бейсболка. Дотянулась, надела на себя. Дыхание успокоилось. Я встала, и мы неспешно побрели к мягкому свечению. Нежно шелестели листья деревьев. В воздухе чувствовалась безопасность. Шерхан смело вел меня по тропе, гордо подняв свой рыжий хвост. Мягкое свечение преобразилось в разноцветную вывеску магазина, я узнала в ней свой павильон. С неба спускались капли теплого киселя. Я шла с Шерханом. С моим защитником. Я знаю, куда идти. Вывеска буквально горела. Разноцветные язычки пламени бегали по буквам, не разрушая их. У входа меня встретила та самая старушка с зонтом, которую я видела этим утром, она не вызывала ни ужаса, ни страха. Шерхан, не останавливаясь, вбежал в темный павильон.

- Не стой на пороге, дорогая, проходи. Прости, что напугала тебя. Порой нужно немного подтолкнуть реальность, чтобы человек смог увидеть нужную дверь. Твой испытательный срок закончен. Ирина Леонидовна не подписала с тобой контракт, потому что это не её компетенция, эта компетенция моя, – эхом отозвался скрипучий голос владелицы павильона.

Вторник. День, когда павильон имени Марины Цветаевой торговал не розами и тюльпанами.

Я переступила порог. Витрины постепенно стали зажигаться, даря глазам бесконечно прекрасное наслаждение. Дверь со скрипом закрылась за спиной.

«Заходи скорее! Твой рабочий день начинается!»

III. Узоры

— Мамочка, я тебя люблю.

— И я тебя люблю, моё солнышко.

Шепот таял в тишине наступающей ночи, сумерки слегка освещали комнату.

— Ты моя солнышка, мой цветочек, моя девочка на свете.

— И ты мой цветочек. Успокаивай ножки.

Пяточки беспокойно копошились под одеялом, то ли пиная, то ли танцуя. Прикосновение больших тёплых ладоней остановило их. Тут же взмыли в воздух ручки, описали круг и стали искать неровности на лице, то дёргая, то ковыряя все выпуклые места.

Шуршание асфальта доносилось с улицы через приоткрытое окно.

— Я тебя так люблю, я куплю тебе такую помаду, и такую резиночку, и такую не знаю, что это.

— Закрывай глазки.

Мягкие губы прикоснулись к векам, заставляя их закрыться. Пушистые ресницы часто замахали, охлаждая тепло от поцелуя.

— Мама, мне совсем не больно вот здесь.

— Хорошо.

— Можешь мне погладить, у меня чешется палец.

Стемнело. Лёгкий холодок начал бегать по коже. Пахло тёплым молоком, лилиями и детским шампунем.

— Чешется, значит, заживает. Всё. Тшш...

— Я его давно не чешу.

— Тшшш… — в воздухе замерла нотка раздражения, и шепот стих.

Обиженное сопение звучало с каждым разом всё реже и расслабленнее, пока не стало мягким и глубоким. Девочка погрузилась в сон. Её губы всё ещё были напряжены и надуты, но было абсолютно ясно, что маленький цветочек спит.

Женщина встала, распахнула окно и стала вглядываться в густое небо. Её седеющие пряди едва колыхались от ночной свежести, прохладные струйки воздуха полились к босым ногам. Ночные краски стали набирать цвет.

Пахло тишиной и свободой.

Свет луны, выплывающей из-за туч, рисовал истории на стене. Женщина вытянула руки. Закрыла глаза. Глубокий вдох вобрал в себя всю ночь. Тело само начало двигаться в такт ветру, а пальцы — чертить в воздухе тайные знаки. Всё быстрее и быстрее, пока разноцветные нити лунного света не стали тянуться к ней, наматываясь на запястья. Руки парили в лунной пыли, сплетая невидимый узор, вытягивая из ночного светила дары для своего чада. Воздух наполнился ароматом горной реки, первого снега и остывающих углей. Мягкий свет струился с рук.

Взяв горсть сверкающей пряжи, она медленно пошла к кроватке, вдохнула тёплый запах детских мечтаний и стала опускать нити к спящей девочке. Как паутинки, они струились с рук и впитывались в кожу, оставляя мягкое свечение.

Оранжевая искорка, пахнущая мандаринами, дёрнулась и юркнула в носик, от которого исходило лёгкое посапывание. Кожа на переносице подсветилась тёплым закатным заревом.

Руки женщины кружили над спящим чадом.

Серебристо-жемчужная нить осторожно прикоснулась к коже на шее, подсветив память о первой встрече с океаном. Кожа засияла раскатами лазури, и в воздухе пропел крик чайки.

Женщина продолжала чертить круги над кроваткой. Нить за нитью с её рук сыпались разноцветные ручейки, сплетая из пережитых мгновений обереги. Одни вспыхивали радужными переливами, оставляя узоры на теле девочки, другие ложились едва видимой тенью.

Следующая, тяжёлая и дымчато-багровая, встретила сопротивление. Она наткнулась на громкую ярость. Горячую, удушающую, несправедливую. Нить замерла, вибрируя, не в силах ни войти, ни исчезнуть. Женщина взяла новую — серебряную, холодную и прочную, — и аккуратно обвила ею багровый клубок детского гнева.

Тело девочки вздрогнуло. Она нахмурила бровки и тихо стала всхлипывать.

Золотая и тёплая нить коснулась уголков губ, всё ещё поджатых от обиды, отыскала на щёчках следы звонкого смеха и обвила их.

Лунные пряди мягко светились под кожей девочки. Женщина поймала последнюю, крошечную бирюзовую ниточку и пошептала ей: «Укрась её сны».

Нить тут же юркнула под веко спящей, и на лице девочки расцвела счастливая улыбка. Раздался тихий хохоток.

Ветер стих. Луна освещала комнату через открытое окно. Кот зашуршал в миске, возвращая в привычный мир. Женщина закончила свой ежедневный ритуал, закрыла проход холодному воздуху и задернула шторы. Пространство стало наполняться запахом тёплого молока, лилий и детского шампуня.

Переливающееся свечение мягко гасло на коже малышки. Узор души расправлялся, обретая постоянную форму.

IV. Погружение

Я погружалась.

Камнем летела на дно, не успевая разглядеть красоты недоступного мира. Морские жители с ужасом расступались передо мной, но совсем скоро я перестала различать и это. Тьма нарастала. Боль в голове и глазах рассеивала рассудок.

Я стала терять сознание, когда камень, привязанный к ногам, нащупал дно. Последний вдох пролетел перед глазами.

Я устала.

Потоки воды колыхали моё тело, я уже не чувствовала рук. Глубинный гул звучал тишиной в моей голове. Я перестала чувствовать боль, страх. Говорят, что перед смертью пролетает вся жизнь перед глазами, но я не хотела её вспоминать. Я хотела и чувствовала безразличие. В голове была полная, безграничная ясность. И в тишине моей последней медитации я услышала нечеловеческий, всеобъемлющий голос.

— Она своим малым весом нарушает покой веков!

Голос звучал всюду, но не в ушах, он звучал в моей голове. Эхо моей сжатой давлением черепной коробки отражало его. Я и не думала, что в ней так много места.

Уйди из моей головы…

Отпуская своё тело навсегда, я сделала глубокий вдох. Лёгкие отозвались жгучей болью, но я осталась в сознании.

— Злость... Я помню её вкус. Он был на губах, когда миры были юны и ещё не обрели свою тяжесть. Это чувство... стерлось.

Сомнение, удивление, непонимание. Я тонула в догадках, а не в воде.

— Кто это? — спросила я молча.

— Я — дно. Я — прах, на который падают солнца. Я — первое сомнение, посетившее Творца. И мое одиночество — плата за замысел, который оказался Ему не по плечу.

— Не понимаю, — подумала я, не желая понимать.

Поверхность подо мной сдвинулась, из-за грязи и мусорных отходов я не могла ничего разглядеть.

— Ты принесла мне свой жалкий шум — гул вывернул меня изнутри, и я почувствовала, как сдвигаются тектонические пласты под ногами. — Он жужжит в моих ребрах, как комар.

— Мой шум был слишком громкий. Я не могу его остановить. Я очень хотела.

— Она приняла разрушение за решение. Решила, что, потушив свой ничтожный огонёк, увидит темноту. Но она не знала, что уже находится в её чреве.

Среди оседающей взвеси, поднимаемой моим падением, проступило нечто. Скальные плиты, бесконечные, уходящие в темноту. Они медленно смещались, рождая подводные обвалы. Поодаль то вспыхивали, то гасли два красных огня.

— Тишину не завоевывают разрушением. Её принимают. Как неизбежность...

И я попыталась не «шуметь»: я стала вслушиваться в гул, в шорох.

— Я не слышу тишины.

— Она пытается услышать тишину ушами, созданными для шума. Глупец. Её видят глазами, которые привыкли к тьме. Её вкушают кожей, что помнит давление глубин. Она — не отсутствие звука. Она — иной способ бытия.

Подо мной снова зашевелилось. Плиты сместились, и этот сдвиг вызвал медленное, гравитационное движение ила. Я наконец поняла, что вижу. Чешую. Непередаваемого размера, возраста и происхождения.

Красные огни вдали следили за мной.

Я отпустила слух. Я позволила гулу заполнить меня.

— Я смотрю на тебя. Я слушаю твои движения. Я ощущаю веревку на ногах. Я осязаю запах ила. Я чувствую вкус соли. Я здесь. Я сейчас. Я на дне.

И тогда это случилось. Мой внутренний монолог, тот самый неумолкающий поток тревог, самоосуждения и боли… он стих.

Я не исчезла. Я появилась.

Данные текли через меня, не оставляя места шуму. Колебания магнитного поля, температура и состав воды, акустический импульс кита с координатами 73.8 градусов северной широты, 42.1 градуса западной долготы.

Я стала частью тишины. И наконец услышала. Я услышала все. Весь океан сразу. И в этом всем не было места для моей маленькой, надрывной истории.

Голос заговорил снова, и теперь я поняла, что он всегда был со мной.

— Её сосуд разбит. Её свет угас. Теперь её ждёт вечность слушания. Пока её жалкий лепет не сольётся с моим молчанием, и она не станет ещё одной нотой в великой симфонии забвения.

Я посмотрела вверх, в то место, где должен был быть мир. Его больше не существовало. Была только бесконечно глубокая, вечная вода.

А дома сейчас утро. Воздушные потоки несут с булочной запах свежей выпечки. Вода капает с крана. Возможно, кот вернулся с прогулки и ждёт пока я открою дверь. Недописанная мной картина выгорает под лучами солнца. Но я этого уже никогда не увижу. Я от этого слишком далеко.

— Я не хочу забывать. Я не хочу становиться частью вечной тишины. Я хочу снова шуметь.

Красные глаза загорелись. Раздалось нечто, похожее на хохот. Этот звук, низкий и всесокрушающий, ударил меня по телу физической волной. Он вдавил меня в ил, заставив кости трещать.

Я пришла в сознание, когда камень, привязанный к ногам нащупал дно. Последний вдох пролетел перед глазами.

Адреналин ударил в виски. Воздух. Мне нужен воздух. Я рванулась к ногам, пальцы онемели, не слушались, скользили по веревке. Паника. Я стала рвать верёвку бесчувственными ногтями, грызть её зубами, пока волокна не поддались. Камень отделился от меня. Я оттолкнулась. От него. От вечности. От покоя. Вверх.

Путь наверх длился целую жизнь и мгновение одновременно. Легкие горели огнем, требуя невозможного. В голове не было мыслей, был только животный, первобытный зов: «Плыви. Жить. Плыви. Жить».

Света не было. Была только тьма, все такая же непроглядная. Я могла ошибаться. Я могла плыть в сторону или по кругу. Воздуха могло не хватить. Я умирала по-настоящему сейчас, и это было в тысячу раз страшнее, потому что я хотела жить. Спазм свел горло. Соленая вода, горькая, как желчь, попала в носоглотку. Это уже не было больно. Это был сигнал: конец. И тогда я увидела его. Смутный, размытый силуэт. Лодка. Моя лодка. Последним судорожным усилием я рванулась к ней, простирая руки, словно могла схватить её уже сейчас, за десятки метров.

Сознание гасило себя. Последней искрой в нем была не мысль, а взрыв инстинкта, чистая, животная ярость против небытия. «НЕТ».

Этот звук, рожденный в каждой клетке, вытолкнул меня к поверхности и мир взорвался болью. Ледяной воздух ударил в гортань, как раскаленное лезвие. Он рвал альвеолы, впивался в мозг, вытеснял воду из легких огненным вихрем. Это не было дыхание. Это была агония, за которую я цеплялась, как за единственное доказательство того, что я выбралась. В мгновение картина поплыла и распалась. Обманутое светом сознание вернулось туда, где оно и было. Во тьму. Слишком поздно. Судорожный спазм, который я приняла за вдох, открыл путь ледяной воде. Лёгкие стали наполняться.

Моё тело, иссечённое холодом и болью, больше не слушалось. Силы покинули меня. Животный ужас сменился ледяным, абсолютным пониманием. Лодка была на расстоянии вытянутой руки, когда лёгкие, наконец, наполнились по-настоящему. Мир взорвался тишиной. Боль ушла. Я больше не боролась.

Моё тело, лёгкое и безжизненное, медленно развернулось и стало опускаться на дно. Лучи солнца отражались от моего лица. Где-то внизу, в глубине, зажглись и медленно погасли два красных огня. Хорошо бы убрать картину в тень…— мелькнуло где-то на краю угасающего сознания. Тишина приняла меня.

Я погружалась.

V. Танец на углях

Я танцевала на углях, подняв руки навстречу луне.

Мир был благосклонен. С закрытыми глазами я улавливала малейшие дуновения ветра, и моё тело развивало и кружило в танце с ним. Жар костра грел колени. Звуки бубнов наполняли вибрирующий воздух смыслом, который невозможно было выразить словами. Волхвы качали головами в унисон гулу земли, на который отзывались наши тела. Через закрытые глаза я видела разноцветные вспышки света: энергию, которая кружила вокруг меня и агрессивно заполняла секторы пространства, вытесняя из жизни ненужные мысли и чувства. Я видела мир, мир видел меня. Такую маленькую и хрупкую. Такую слабую и израненную. Запах углей, молока и свежего мяса действовал пьяняще. Тени людей вокруг подхватывали ритм бубна и двигались, образуя большой хоровод. Не договариваясь друг с другом, не зная, какие движения правильны. Мы дышали одним дыханием, и биение одного сердца глухо отдавалось в другом.

Соколиный крик разрезал эйфорию.

Пляска углей сменилась мерной, неумолимой поступью. Бубны затихли, и на смену им пришёл низкий, бархатный гул большого барабана. Его ритм был похож на биение сердца самой планеты, что просыпалась под нашими босыми ногами. Я остановилась и открыла глаза. Пьянящий дурман ещё не покинул сознание, и казалось, что мир продолжает танцевать.

Волхв, старик с лицом, испещрённым рунами, вышел из круга теней. В его руках была тяжёлая чаша, украшенная личинами неизвестных мне богов.

Мы сошли с тёплых углей и сели на колени вокруг костра. От чаши исходил запах куркумы, бадьяна и каких-то сладких специй. Зелье пошло по рукам. Каждый прислонялся к нему сухими губами, мерцающая жидкость текла по подбородкам. В глазах сидящих плясали отражения костра, но взгляды были устремлены внутрь. Их не было здесь; они были в своих мирах. До меня доносилось сдержанное покашливание и тяжелые вздохи. Тела просыпались от дурмана, чтобы вновь в него погрузиться. Когда тяжёлая чаша оказалась в моих руках, запах ударил в голову – миндаль, корица и… озон, как после грозы. Я отпила глоток. Вкус был похож на расплавленную лакрицу.

Горько-сладкая жидкость растеклась по языку, обожгла горло, а затем пролилась в самое нутро тёплой, тяжёлой волной. Мир заколебался, поплыл, и края моего сознания начали тлеть и истончаться, как пелена дыма. Я отдала чашу и поднялась, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а ритм большого барабана бьётся не снаружи, а где-то глубоко в костях, в самой сердцевине моего существа.

Ноги сами понесли меня, уже не по углям, а по мягкой, прохладной траве за пределами круга. Танцующие тени остались позади, их движения замедлились до тягучего, почти застывшего потока. А передо мной простиралась ночь — бескрайняя, живая и вдруг ставшая невероятно близкой.

И тогда из чащи вышло нечто.

Его шкура была соткана из теней и лунного света, а поступь не производила ни звука. Это был огромный зверь, похожий на барса, но не барс. Он двигался с безмятежной, холодной грацией, и в его глазах, мерцавших, как два бледных спутника, плескалась тихая, бездонная пустота. Он подошёл так близко, что я почувствовала исходящий от него морозный дух. Маленькие разряды тока пробежали по запястьям и позвоночнику. Зверь коснулся мокрым носом моей ладони, и в груди у меня что-то перевернулось и застыло — странное, остекленевшее чувство, которого я не знала и не могла назвать. Оно было огромным и безмолвным, как он.

Первый зверь отступил в тень, и его место сразу же занял Второй. Он возник из клубов дыма костра, приняв форму могучего зубра с рогами, сплетёнными из корней вековых дубов. От него исходил запах нагретой земли, грибницы и железа. Он фыркнул, и из его ноздрей вырвалось облако искр. Он не прикоснулся ко мне, а лишь прошёл рядом, и от его мощной поступи задрожала земля. Волна жара и неукротимой, слепой силы прокатилась по моей коже, заставив кровь бежать быстрее. Это было жгучее, всесокрушающее ощущение, от которого перехватило дыхание, закружилась голова, а зубы сжались со скрипом.

Я замерла, пытаясь осмыслить этот нахлынувший вихрь, но тут воздух взволновался трепетом тысяч крыльев. С неба, пронзая лунный диск, спикировало нечто лёгкое и невесомое. Третий дух парил в воздухе, подобно гигантской бабочке или райской птице, чьи крылья переливались всеми цветами, которых нет в природе. Она закружилась вокруг меня, и с каждым кругом в голове рождались ослепительные, быстрые, как молния, образы — вершины неприступных гор, вспышки далёких звёзд, смех, которого я никогда не слышала. Птица продолжала кружить, когда из-под земли выполз Четвёртый. Длинное, гибкое тело, покрытое чешуёй, чёрной, как смоль.

Две силы сошлись во мне. Меня разрывало на части. Я металась между ними, как маятник. Я смеялась, или плакала, или кричала — я уже не понимала. Меня тянуло в бесконечную глубину падения, но перед глазами ещё были образы прекрасных миров. Руки стали неметь. Я не в силах была выдержать это одновременное притяжение к небу и бездне. Лишь тогда, в центре этого хаоса, мой взгляд зацепился за стоящего в тени Первого зверя. Он был неподвижен, и его бездонные, пустые глаза наблюдали за битвой, происходившей во мне, с холодным, неумолимым спокойствием.

Они приходили и уходили, эти духи-звери, олицетворения незнакомых мне миров внутри меня самой. Они касались меня, смотрели на меня, проходили сквозь меня. И с каждым прикосновением во мне просыпалось что-то новое, дикое и необузданное, рвалось наружу, ломая все заслоны и запреты, что я годами выстраивала внутри.

Я стояла посреди поля одна, но уже не была одинока. Во мне бушевала чужая, незнакомая вселенная. Я боялась пошевелиться, чтобы не выпустить её наружу. Она была чудовищной и прекрасной, и я не знала, что с ней делать.

Далеко, у костра, сапфировые глаза Волхва ощупывали новую, рождающуюся форму моей души.

Словно пульс самого мира, бился барабан, призывая меня назад.

Я сделала шаг и почувствовала, как под тонкой кожей земли бьётся огромное сердце. Его удары с болью отозвались в груди, сковывая моё собственное биение в единый ритм.

И это было страшно.

VI Сквозь ладони

Я смотрела на солнце через ладони. Красная кровь бежала под кожей. Розовый свет касался сетчатки. Я видела мир теплым и мягким.

Я крутила на пальцы пряди волос. Они гладили нежно, быстро, приятно. Глаза закрывались в тумане покоя. Я чувствовала мир таким настоящим.

Я играла Вивальди с болью в суставах. Каждая нота – осколком от сердца. Хочу быть художником, большим и великим. Но ты ведь мечтала играть на рояле.

Я жала губы к холодным коленям. Они были гладкими и пахли слезами. Я прятала в них осколки надежды. Мир молча смотрел ничего не касаясь.

Я чуяла запах мерзкого пепла. Дым сигарет проникал через щели. Солнце неспешно шло за холмами. Опять будут крики. Опять виновата.

Я втягивала голову в узкие плечи. Ком подступал, мешая дышать. Я спряталась в кокон. Мой мир – моя крепость, в которую не просочатся слова.

Я замирала. Дышала нечасто. Чтобы меня никто не увидел. Я смотрела на небо, оно было мрачным. Ты звала пустым местом, и я подчинялась.

Не больно, не страшно, не ври и спрячь слёзы. Я научусь, я буду покорной. Ничего не болит, мне не страшно, не плачу. Мир дал пятилистник мне на удачу.

Сквозь закрытые веки, с любовью на сердце, очень хочу быть достойной немножко. Но чтобы не делала, как ни старалась, недостаточно этого. Не буду хорошей.

Я смотрела на время. Время быстро менялось. Я для себя всё равно невидимка. Не играю Вивальди, так уж сложилось. Но и художником я, увы, не являюсь.

Ты прятала губы в сухие колени. Опять строишь жертву, но мне безразлично. Я заслужила горсть уваженья… удобным молчаньем. И ты никогда ничего не спросила.

Я пыталась свой круг сделать твоим квадратом. Мне было непросто, но я безупречно справлялась. Теперь я не вижу боли и страха. И радости тоже, как ты и мечтала.

Я смотрю на закат сквозь большие ладони. Я настоящая. Я чувствую горечь. Я склею разбитую душу собою. Ты хочешь быть другом, но ты опоздала.

Я себя выбираю. Это тихо и странно. Мир греет меня, обнимает любовью. Любых слов от тебя, любого желания – всегда будет мало.

Как бы ты ни старалась.

VII Ненаписанная история

Мы шли вдвоём по пустой улице. Огромная луна бросала завораживающий, теплый свет на дорогу.

- А что ты помнишь? – спросила она шепотом.

- Я почти ничего не помню. Я помню, как меня позвали в ту комнату, но, возможно, мне это приснилось.

Ветер грозно шептал истории своих путешествий. В кустах прятались тени.

- Но ты же была там.

- Была, – ответила я. – Но мне сказали, что я просто испугалась.

- Может, тебе не нужно это вспоминать?

Я остановилась. Асфальт под ногами стих. Фонарный столб чуть поодаль скрипел: «Осторожно, осторожно».

– Мое тело помнит, – сказала я, глядя на луну, которая смотрела на меня, как огромное бледное око. – Оно кричит по ночам. В горле встаёт ком, хотя я не плачу. Я боюсь темных комнат и громких шагов. Я как книга, из которой вырвали главу, и теперь история не сходится. Героиня боится теней, но не знает, откуда они пришли. Она избегает определённых дорог, но забыла, почему. Вспомнить – это значит найти потерянную страницу и вставить её на место. Чтобы история, наконец, имела смысл.

Она потянулась и взяла меня за руку. Её ладонь была маленькой и тёплой.

– А я помню, – прошептала она, и её голос был похож на шелест опавших листьев. – Я помню запах пыли и красный ковёр. Помню как он смеялся и мама ругалась где-то далеко. Он сказал, что её не надо звать, она занята. И помню крик. Твой крик. Он до сих пор живёт во мне.

С ветки старого тополя слетел ворон. Он устроился на плече бронзовой статуи в сквере и крикнул отрывисто и резко. «Правда, правда».

– Мама говорит, что ничего не было, – выдавила я, чувствуя, как горло стало сдавливать. – Говорит, что я всё придумала.

– Мама солгала, – просто сказала девочка. – Она испугалась. Взрослые так делают. Они думают, что если не говорить, то этого и не случилось. Но я устала быть одна, – её голосок прозвучал печально, – Я заперта в этой комнате. Я всё ещё там кричу, а ты, большая и сильная, делаешь вид, что не слышишь. Ты должна прийти туда. Ты должна услышать мой крик. Ты должна вывести меня из той комнаты.

Она отпустила мою руку и подбежала к луже, в которой купался лунный свет.

– Смотри, – сказала она, касаясь носками воды. – Луна в воде разбилась на тысячу кусочков. Но она всё ещё светит.

Её слова коснулись тишины и мир стал меняться. Словно невидимая пелена спала с моих глаз. Из-под каждого куста, из каждой трещинки в асфальте полился серебристый стрекот. Музыка сверчков была неземной – она звучала как хор крошечных колокольчиков, мелодия заставляла вибрировать саму душу. Из темноты, отовсюду, потянулись бархатные мотыльки, их синие крылья переливались перламутром, а тельца излучали фиолетовое свечение. Мотыльки кружились в танце, описывая круги в воздухе, их мерцание рисовало причудливые узоры, превращая пустую улицу в бальный зал фей.

Ком в горле начал таять, я становилась частью музыки, впитывая кожей каждую секунду прожитого мгновения. Всё вокруг дышало, пело и сияло тихой, волшебной жизнью. Это была сказка, спрятанная в самом сердце ночи, и мы были её частью.

Я смотрела на дрожащие серебряные осколки в тёмной луже. И вдруг почувствовала странную, щемящую нежность. К этой девочке, что знала мою боль. К этому ветру, что пытался её унести. К этой волшебной ночи, что хранила разбитый свет и собирала его в новые, дивные узоры.

– А что бы изменилось, если бы она сказала правду? – спросила девочка, поднимая в ладошке мотылька.

– Я… я не знаю.

– Тайна, о которой все молчат, становится монстром, – сказала она, и мотылёк на её руке вспыхнул ярче. – Она растёт в темноте невысказанного и питается страхом. Она прорастает сквозь тебя корнями стыда и вины, которых на самом деле нет. Вспомнить и назвать всё своими именами – значит включить свет в моей комнате. Монстр, оказавшийся тенью от старого пальто, сразу исчезнет. Боль останется. Но чудовище – нет.

– Значит, это правда? – спросила я, и голос мой дрогнул.

Она кивнула, не отрывая взгляда от воды, где мотыльки водили хоровод с лунными бликами.

– Да. Но теперь мы несём это вместе. И от этого оно не такое тяжёлое.

И мы пошли дальше, под взглядом большой лунной улики, в мире, который продолжал с нами разговаривать, рассказывая истории, которые больше никто не хотел слышать. Но мы слушали. И в этом была наша тихая, горькая правда.

VIII Пустыня пепла

Дракон расправил крылья и ринулся вниз со скалы. Горный ветер выл в его ноздрях. Закат мерцал на чешуе, как бензиновая плёнка на воде. Красные глаза, привыкшие к полётам, не моргали.

Мощный и величественный, он скользил по небу над огромными заснеженными сопками. Белые вершины сменялись сочными лесами и безлюдными пустынями. Когда внизу показалась выжженная до тла земля, дракон стал очерчивать огромные круги в небе, медленно снижаясь.

Остаточный жар колыхал воздух, пепел замер в невесомости. Дракон опустился ниже, его когти глухо стукнули о чёрную, стеклянную корку. Красные глаза изучали местность, выхватывая из темноты детали. Из пепла торчали оплавленные части забытых кукол, обломки детской мебели, обгоревшие обложки книг. Дракон фыркнул, и из ноздрей вырвался клубок дыма. Он склонил голову и разворошил мордой кучку углей. В её сердцевине показался яркий, не задетый пламенем плюшевый щенок. Дракон издал звук, похожий на чихание и из его рта вылетел крошечный огонёк. Щенок обратился пеплом.

Дракон продолжил путь, оставляя глубокие следы на рыхлой почве. Его миссия была ясна и привычна: найти и уничтожить. С глухим рычанием он прижал лапой хрупкий, наглый зелёный росток, пробивавшийся сквозь чёрное стекло. Послышался слабый хруст. Жизнь здесь была кощунством.

Лёгкий ветер ударил тревогой. Здесь не бывает ветра. Воздух, обычно мёртвый и неподвижный, вибрировал новым звуком.

«Стой», – прошептал ветер.

Дракон замер, насторожившись. Это был обман. Ловушка.

«Ты видишь эту девочку?» — сказал голос. Он был спокоен, как гладь озера. «Что ты чувствуешь к ней?»

Из ноздрей повалил дым. Угроза. Жгучая необходимость стереть это в порошок. На небе стали сгущаться тучи и прохладные капли дождя одиноко и редко падали на землю, поднимая в воздух пепел.

Лапу кольнуло. В том месте, где был раздавлен росток, вырывался новый. Тонкий, но невероятно упругий. Он впился в чешую на лапе дракона, обвился вокруг и тянулся вверх. Дракон взревел от ярости и попытался стряхнуть его, затем сжечь — но стебель лишь темнел от дыма, продолжая виться и тянутья к небу, вопреки всем законам этой выжженной земли.

Небо почернело. Редкие капли превратились в сплошную стену воды. Дождь забарабанил по спине дракона, смывая пепел с его чешуи, обнажая первозданный блеск. Ветер взревел, и в его рёве было одно-единственное слово:

— Стой!

Дракон замер. Стебель размеренно и плавно выпустил бутон. Он был хрупким и совершенным, кристально-белым в мутном свете бури. Дракон смотрел на него, и в его красных глазах отразилось недоумение, смешанное с чем-то, что он не мог назвать.

И сквозь шум дождя и ветра он услышал голос. Тихий и ясный.

– Я теперь всегда буду с тобой. Я люблю тебя.

Лапа, готовая раздавить стебель, повисла в воздухе. Дракон смотрел на бутон, на то, как дождь омывает его лепестки, и не видел угрозы. Он видел лишь хрупкую жизнь, пробивающуюся сквозь его выжженный мир. Медленно, он опустил лапу, убрав когти. Глубокий вздох, и пламя в горле погасло. Он расправил крылья, укрыв бутон от струй дождя. Взглянул вверх, на уходящую грозу, и мощно оттолкнулся от земли. Его тень скользнула по оживающей пустоши, уступая место новой силе.

Дождь лил, смывая пепел и обнажая черную, плодородную почву.

Я открыла глаза.

– Теперь можете посмотреть на себя в зеркало.

Моё отражение ожило, а на щеках, словно отсвет далекого пламени, пылал румянец. Под кожей чувствовалась несокрушимая сила, тепло древней чешуи. Мой дракон дышал во мне. И в этой тишине после бури я поняла — мой путь начался.

IX Сон, который не вспомнить

Ветер ласкал плечи. Мир наполнялся цветами с каждым новым лучом рождающегося солнца. Мелодия жизни лилась через тело, заставляя кожу петь. Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Свежесть прошла через лёгкие, коснувшись сердца, биение которого участилось. Шелест, взмахи крыльев, стрекот невидимок, шум автострады, лай, топот копыт. Сонная долина дышала, жила, наблюдала.

Она была частью этого дыхания. Каждая клеточка её кожи отзывалась на прикосновение ветра, каждый нерв звенел в унисон со стрекотом невидимок. Она чувствовала, как тепло земли под босыми ногами медленно поднимается вверх, по щиколоткам, коленям, наполняя живот спокойной силой. Это было счастье, простое и цельное, как глоток родниковой воды. И из её руки, отзывчивой и живой, тянулась тонкая, шелковая ниточка, на конце которой, поймав первый по-настоящему золотой луч, танцевал малиновый шарик. Он был легче пуха, послушнее мысли. Он был её смехом, вырвавшимся на свободу и принявшим идеальную, круглую форму.

День раскатился по долине. Девочка смеялась. Её смех был чистым и летучим, как пушинки одуванчика, сорвавшиеся в полет. Из-под куста ракиты к ней вышел лисёнок. Его шерсть отливала медью, каждый волосок звенел отдельным солнечным зайчиком, а глаза были двумя капельками живой, умной темноты. Он подошёл, как гость из параллельного мира, где доверие рождается в одно мгновение, а дружба не требует слов. Мир подарил девочке волшебство, и она приняла его, не усомнившись ни на миг. Её сердце забилось в унисон с легким топотом лисьих лап, наполняясь горячим восторгом, тем самым, что стирает границы между «я» и «всем вокруг».

Они играли до тех пор, пока девочка не растворилась в этом хрустальном моменте, выпав из потока часов. И только когда длинные тени сплелись в синий ковёр, а первый порыв ветра стал колючим и чужим, она очнулась. Пора домой. Она обернулась, но поляна за спиной казалась уже немного другой. Знакомые тропинки куда-то подевались. Деревья стояли, как сгустки непроглядной темноты, их края были резкими и непроницаемыми. Воздух загустел, не пропуская ни звука, ни луча. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Она не сразу поняла, что потерялась.

Ночь длилась вечность. Все дорожки вели в никуда, водя по кругу, забирая силы. Шарик то и дело цеплялся за острые ветки, но девочка держала его нить со всех сил. Когда рассвет стал разрывать тьму, мир начал растворяться. Зелёные пятна плыли в сизой дымке, стволы таяли, как сахар в воде. Небо и земля смешались в единую блеклую акварель.

Она вышла на знакомую поляну. Там девочку ждало её маленькое чудо. Лисёнок. Тот же самый. Но совсем другой. Он смотрел пустыми глазами, отражающими размытую муть. Чудо с него осыпалось, как поблекшая позолота. Его шерсть больше не звенела рыжим. Девочка гладила своего маленького друга, не понимая, что именно изменилось. Её пальцы ощущали под шерстью странную влажную липкость — тогда она увидела, как на спинку лисёнка упала очередная капля. Бурая и густая.

Только сейчас девочка почувствовала жгучую боль в ладони. Она разжала пальцы и увидела, что шелковая нить вросла в кожу, почернела, стала жилистым, колким корнем, тянущимся из неё самой куда-то вглубь. На его конце тяжело висело её хрустальное сердце. Алый, радостный цвет потемнел. Из трещины в его хрустальной плоти, медленно, с мерзким спокойствием, сочилась бурая, вязкая жидкость. Она тянулась вниз длинной нитью, чтобы упасть на спину лисёнка, на траву, на весь этот бледный, ненастоящий мир.

-----------------------------------------

Она живёт в Акварельном Лесу. Воздух там густой и зыбкий, как сон, который нельзя вспомнить. Зелень растворяется в синеве, а пятна солнечного света обжигают, как чужие прикосновения. В этом лесу нет ни верха, ни низа, только вечная взвесь, и она в ней парит, не чувствуя земли под ногами.

Она — холодное ядро этого мира, сшитое из куска неба и наполненное туманом.

Она смотрит сквозь мир, туда, где смыкаются размытые линии горизонта, в самую густую пустоту. Там нет ни прошлого, ни будущего. Там только вечное, тикающее сейчас, отмеряемое падающими каплями.

Она — хранитель своей протекающей небесной клетки.

А лес вокруг медленно дышит, меняя оттенки, и в его дыхании нет ни жалости, ни ожидания. Только бесконечная, безразличная текучесть.