Дмитрий Васильев

Механический Соловей Царьградский

Глава 1: Искра огненная

Пролог: Свиток тайный

Во лето 7154 от сотворения мира, когда Русь-матушка под скипетром Государя Алексея Михайловича крепла, случилась история дивная, коей ныне поведаю вам, любезные читатели.

В древлехранилище Кремлёвском, средь свитков пыльных да манускриптов ветхих, хранился чертеж дивный, из Царьграда привезенный ещё до падения великого града под натиском басурманским. Чертеж сей изображал птицу механическую, соловьем именуемую, коя не токмо петь могла гласом сладким, но и мудростью неземной обладала.

И было сказано в приписке к чертежу сему: "Когда воспоет соловей механический гласом чистым, пробудятся силы древние, и тот, кто сотворил сие чудо, встанет на распутье меж стариной и грядущим".

Глава 1: Искра огненная

Василиса Игнатьевна, прозванная во граде Устюжине Премудрою, стояла у наковальни отцовской. Тонкие персты ее, не по-девичьи крепкие, сжимали молот малый, коим она выбивала узоры дивные на пластине медной. Волосы русые, в косу толстую заплетенные, змеились по спине, а глаза голубые, что васильки во ржи, смотрели зорко и внимательно.

— Василисушка, полно тебе с железками возиться! — донесся из горницы голос матушки. — Сваты от Прокопа-купца пожаловали!

— Маменька, дайте закончить работу! — отвечала девица, не отрываясь от дела. — Нет мне дела до свата Прокопова! И до иных сватов также!

Кузнец Игнат Трофимыч, отец Василисы, только кряхтел да бороду поглаживал, на дочь единственную поглядывая. Не девичье сие дело — ковать да паять, но не было в Устюжине мастера искуснее юной Василисы. Даже сам воевода местный заказывал у нее украшения для храма нового.

Сие утро было особенным. Василиса достала из тайника под половицей свиток пожелтевший, что привез ей в дарование странник заморский за излечение раны глубокой. Свиток сей содержал чертежи и письмена на греческом языке, кои с великим трудом перевел для нее дьяк из приказной избы.

— Соловей механический... — шептала Василиса, разглядывая чертежи. — Птица поющая, мыслящая... Неужто возможно такое сотворить?

Три года тайно собирала она части для творения своего: пружины тончайшие заказывала у немца-часовщика, жившего в слободе Немецкой в Москве, куда ездила с отцом по делам торговым; медь особую выплавляла сама, по рецепту древнему; а камни самоцветные выменивала у купцов восточных на украшения своей работы.

Нынче наступил день, когда все части были готовы. Отец отбыл на ярмарку в Вологду, матушка у родни гостила — и Василиса могла без опаски завершить творение тайное.

Взяв пинцет тонкий, встроила она последнюю пружинку в грудь соловьиную. Птица была величиной с ладонь, из меди кованной, с перьями из пластин тончайших. Глаза — два рубина малых, клюв — из серебра чеканенного.

— Гой еси, соловушка! — прошептала Василиса, поворачивая ключик золотой на спине птицы механической. — Оживи, создание моё!

Пружины внутри заскрипели, шестерёнки закрутились — и вдруг... Глаза-рубины вспыхнули алым светом. Крылья дрогнули. А потом... потом разлилась по кузнице песнь соловьиная, столь сладкая, столь чистая, что слезы навернулись на глаза девицы-мастерицы.

Но не успела песнь закончиться, как распахнулась дверь кузнечная, и на пороге предстал человек в кафтане богатом, с перстнями на перстах и цепью золотой на вые.

— Воевода... — прошептала Василиса, поспешно накрывая платком творение своё.

— Слыхал я, Игнатьевна, что мастерица ты знатная, — промолвил воевода, прищурив глаз. — Но не ведал, что колдовством балуешься. Что за птица поющая у тебя тут затаилась?

— Не колдовство сие, господине, а механика тонкая, — отвечала Василиса, стараясь говорить спокойно. — Игрушка малая, токмо и всего.

— Игрушка, говоришь? — Воевода шагнул ближе, и тень его, словно крыло вороново, накрыла девицу. — А я слыхал, что царь-батюшка Алексей Михайлович любитель вещиц диковинных. И что награждает щедро тех, кто ему такие диковинки доставляет...

Сердце Василисы ёкнуло. Не к добру был визит сей нежданный.

— Собирайся, мастерица, — молвил воевода, ухмыляясь в бороду. — Завтра с обозом в Москву отправишься. Царю-батюшке птицу свою покажешь... А я уже отписал в Посольский приказ о находке дивной.

Когда затворилась дверь за воеводой, Василиса опустилась на лавку, дрожа всем телом. Соловей механический, словно чувствуя тревогу создательницы своей, запел тихо и печально.

— Что же я содеяла, соловушка? — прошептала девица. — Что же будет с нами в белокаменной?

А в сторонке, за окном кузницы, притаилась фигура в одеянии тёмном, с лицом маской чёрной прикрытым. Наблюдал незнакомец за Василисой и соловьем ее, а потом исчез в тенях вечерних, бесшумный, яко призрак.

Глава 2: Дорога к белокаменной

Утро выдалось хмурым. Тучи, аки стада овец серых, ползли по небу, грозя пролиться дождем. Обоз купеческий, с коим Василисе предстояло отправиться в Москву, готовился к отъезду. Возницы проверяли упряжь, купцы пересчитывали товары, стражники проверяли оружие.

Василиса, закутанная в плащ дорожный, прижимала к груди котомку малую, где покоился соловей механический, тщательно обмотанный тканью мягкой. Отец стоял рядом, хмурясь и теребя бороду.

— Не нравится мне всё сие, дщерь моя, — проговорил Игнат Трофимыч. — Негоже девице одной в столицу ехать.

— Не одна я, батюшка, — отвечала Василиса, стараясь улыбнуться. — С обозом купеческим, под охраной. И дядька Силантий, что в слободе Кузнецкой в Москве живет, встретит меня у заставы.

— Всё равно неспокойно на сердце, — вздохнул кузнец. — Береги себя, Василисушка. И... штуковину свою береги. Чую, не просто так она у тебя получилась.

Прощание было недолгим. Василиса обняла отца, а потом заняла место в телеге, что определил ей старший в обозе. Рядом села женщина средних лет, супруга купца суконного.

— Впервой в Москву-то? — участливо спросила она, разглядывая Василису.

— Не впервой, — покачала головой девица. — Бывала с батюшкой по делам торговым.

— А ныне почто путь держишь?

Василиса замялась, не зная, что ответить, но тут раздался гул странный — и над обозом пронеслась тень огромная.

— Свят-свят-свят! — закрестилась купчиха. — Что за навьи чары?!

В небе, разрезая тучи, летело нечто невиданное — змей не змей, птица не птица. Тело длинное, покрытое чешуей блестящей, крылья перепончатые, а на спине... на спине восседал человек в одеянии черном, с маской на лице.

— Ёрю-мототоро! — донеслось сверху. — Икари каяманэ!

Крики в обозе, ржание лошадей испуганных... А потом существо сие странное спикировало вниз, и всадник его, ловко соскочив, приземлился прямо перед телегой Василисы.

— Девица-мастерица, — проговорил он на русском языке, но с акцентом странным. — Отдай соловья, и никто не пострадает.

Стражники обоза, оправившись от испуга первого, обнажили мечи и окружили незнакомца. Тот лишь рассмеялся и, сделав жест рукою, бросил под ноги шарик малый. Вспышка ослепительная, дым едкий — и стражники попадали на землю, кашляя и протирая глаза.

— Отдай соловья, — повторил незнакомец, приблизившись к телеге.

Василиса, сощурив глаза от дыма, крепче прижала котомку к груди.

— Нет, — отвечала она твердо. — Не отдам.

Незнакомец протянул руку, затянутую в перчатку чёрную, но вдруг... Свист! И стрела вонзилась в землю прямо возле ног его.

— Прочь, басурманин! — раздался голос громкий.

На пригорке стоял стрелец в кафтане алом. Лицо наполовину скрыто повязкой, а в руках — лук натянутый. Но странное дело — глаз его правый сиял синим светом, словно самоцвет волшебный.

— Тагэ-сама не обрадуется твоему вмешательству, Ярополк, — процедил сквозь маску незнакомец.

— А мне плевать на твоего Тагэ, — отвечал стрелец, натягивая новую стрелу. — Уходи, пока цел.

Существо крылатое заревело с неба, словно призывая всадника своего. Незнакомец подпрыгнул — неестественно высоко для человека обычного — и, ухватившись за лапу чудища, унесся прочь.

Стрелец спустился с пригорка и подошел к телеге Василисы.

— Цела, девица? — спросил он, всматриваясь в лицо ее.

— Цела, — кивнула Василиса, всё ещё прижимая котомку с соловьем к груди. — Кто сей человек? И кто... ты?

— Ярополк из Стрелецкого полка Бутурлина, — отвечал воин, снимая повязку с лица. Шрам глубокий пересекал щёку его, а глаз правый... глаз был не человеческий, но словно из стекла синего сделанный, с рунами странными внутри. — А тот, кто напал на обоз, — из братства "Чёрное Перо". Чужеземные колдуны-воины, что прибыли в Русь с целями тёмными.

— Откуда знаешь ты про соловья моего? — насторожилась Василиса.

— О птице твоей механической многие уже прослышали, — усмехнулся Ярополк. — Я послан... другом, чтобы сопроводить тебя в Москву безопасно.

— Каким ещё другом?

Стрелец понизил голос:

— Узнаешь, когда прибудем в белокаменную. А теперь давай поспешим. "Чёрное Перо" не оставит попыток заполучить твоего соловья.

Обоз, оправившись от нападения, продолжил путь. Теперь рядом с Василисой ехал Ярополк, молчаливый и внимательный. Глаз его странный временами вспыхивал синим светом, словно выискивая что-то в дали.

— Что с глазом твоим приключилось? — не выдержала наконец Василиса.

— Потерял свой в битве, — кратко отвечал стрелец. — А сей... подарок от друга, о коем я говорил. Позволяет видеть то, что обычному взору недоступно.

Соловей в котомке вдруг зашевелился и запел тихонько. Ярополк напрягся и положил руку на рукоять сабли.

— Не бойся, — успокоила его Василиса. — Он так... приветствует.

— Дивное творение, — покачал головой стрелец. — Но опасное. Знаешь ли ты, что соловей твой — ключ к силе древней? К знаниям, что скрыты были со времен царствия Византийского?

— Мне ведомо лишь то, что создала я его по чертежам старым, — отвечала девица. — А что за силы такие — о том не знаю.

— Скоро узнаешь, — загадочно промолвил Ярополк. — Скорее, чем хотелось бы...

Дорога в Москву обещала быть долгой и полной опасностей. Но Василиса, странным образом, чувствовала не страх, а... волнение. Словно соловей её механический пробудил в ней что-то, дремавшее доселе. Что-то, что заставляло сердце биться чаще при мысли о приключениях грядущих.

Глава 3: Тайны белокаменной

Москва встретила путников колокольным звоном и гамом торговым. Василиса, несмотря на бывальщину свою в столице, всё равно замирала от восхищения, глядя на маковки церквей златоглавых, на стены Кремля белокаменного, на палаты боярские узорчатые.

Но сильнее поразило девицу иное: средь построек привычных возвышались тут и там сооружения чудные — мельницы огромные с крыльями вертящимися, в виде теремов резных устроенные; водокачки хитроумные, что без людского участия воду из реки в трубы подавали; и даже дивная башня у Спасских ворот, где фигуры резные двигались, показывая не токмо время, но и расположение звезд на небе.

— Диво дивное, — прошептала Василиса. — Не такой я Москву помню.

— Многое изменилось за последние годы, — отвечал Ярополк. — Царь-батюшка весьма жалует механикусов да изобретателей всяческих. Особливо после того, как немец Фальк представил ему "вечный двигатель" малый.

— А ты... где твой друг, о коем говорил? — спросила Василиса, озираясь.

— Терпение, девица, — усмехнулся стрелец. — Сначала надобно тебе у родича твоего остановиться. Потом уж и с другом моим свидишься.

Дядька Силантий, брат отца Василисы, жил в слободе Кузнецкой, где исстари селились мастера кузнечного дела. Дом его был не велик, но крепок, с кузницей просторной во дворе.

— Племянница дорогая! — возгласил Силантий, обнимая Василису. Мужчина он был огромный, с бородой рыжей, как огонь, и руками, что могли подкову гнуть играючи. — А я уже извещение от брата получил! Готовы покои для тебя! А это кто? — нахмурился он, глядя на Ярополка.

— Провожатый мой, — отвечала Василиса. — Спас меня в пути от лиходеев.

— Что ж, заходи и ты, служивый, — кивнул Силантий. — Отобедаешь с нами.

В горнице тетка Василисы, Аграфена Никитична, уже накрывала на стол. А за столом сидел... боярский сын! Кафтан богатый, сапоги сафьяновые, но лицо странное — словно вырезанное из камня, с глазами раскосыми и скулами высокими.

— Святомир Мстиславич, — представил его Силантий. — Сын боярина Мстислава Ильича, что в Посольском приказе службу правит.

Святомир поднялся и степенно поклонился:

— Рад знакомству, Василиса Игнатьевна.

Ярополк при виде боярского сына застыл, но потом поклонился низко:

— Здравия желаю, господине.

— И тебе не хворать, Ярополк, — кивнул Святомир. — Вижу, добрался без приключений?

Василиса переводила взгляд с одного на другого:

— Вы знакомы?

— Знакомы, — подтвердил Святомир. — Я и есть тот друг, о коем говорил тебе стрелец.

Обед прошел в молчании. Лишь после того, как тетка Аграфена удалилась, а дядька Силантий отправился в кузницу, Святомир заговорил:

— Слыхал я, девица, что сотворила ты чудо механическое. Соловья поющего, коего сам царь-батюшка желает увидеть.

Василиса насторожилась:

— Откуда ведаешь о том, боярин?

— Не зови меня боярином, — поморщился Святомир. — Не люблю сие звание. А про соловья... Многие уже знают. И многие хотят заполучить его.

— Зачем? — тихо спросила Василиса. — Что в нём такого?

Святомир переглянулся с Ярополком, а потом закатал рукав кафтана. На предплечье его открылись знаки странные, словно татуировки, но... движущиеся! Руны и символы перетекали по коже, будто живые.

— Сие — руническое письмо древнее, — пояснил он. — Принесенное на Русь варягами, но забытое потом. Оно хранит знания великие. И соловей твой — один из ключей к сим знаниям.

— Не понимаю...

— Видишь ли, Василиса, — вступил в разговор Ярополк, — давно, ещё во времена Византии, существовал круг мудрецов, что собирали знания всего мира — от Рима древнего до Индий дальних. Знания о механике, о началах естественных, о врачевании... И заключили они сии знания в артефакты разные, дабы сберечь для потомков. Один из таких артефактов — соловей механический, созданный мастером Львом Математиком.

— Ты создала его по чертежам древним, — продолжил Святомир. — И тем самым пробудила силу, дремавшую века. Но не только мы ищем сии артефакты. Есть и другие. Братство "Чёрное Перо" — тайный орден из земель восточных, что желает использовать знания древние для силы и власти.

Василиса потрясённо молчала. Потом достала из котомки соловья и поставила на стол. Птица механическая повернула головку, словно прислушиваясь.

— Что же мне делать? — спросила наконец девица.

— Для начала — предстать пред царём, — отвечал Святомир. — Он ждёт тебя завтра. А после... после нужно найти остальные артефакты, прежде чем их найдёт "Чёрное Перо".

Несколько дней миновало с тех пор. Василиса, представ пред очами царя Алексея Михайловича, удивила и восхитила его своим соловьем. Государь долго разглядывал птицу механическую, слушал пение ее дивное, а потом молвил:

— Воистину чудо невиданное сотворила ты, девица! Останешься при дворе моем мастерицей царской. Покои для тебя отведут в палатах Кремлевских, жалованье положу щедрое.

Василиса поклонилась низко:

— Благодарствую, царь-батюшка, за милость великую. Токмо позволь мне у дядюшки моего Силантия остановиться. Привычнее мне подле кузницы быть, да и работа моя требует снастей особых.

Царь нахмурился было, но боярин Мстислав Ильич, отец Святомира, шепнул ему что-то на ухо, и государь милостиво кивнул:

— Быть по-твоему. Но соловья оставь пока у меня. Полюбоваться хочу диковинкой сей.

Сердце Василисы ёкнуло — не хотелось ей расставаться с творением своим. Но перечить царю не смела. Поклонившись, она отступила.

Вернувшись в дом дядюшки Силантия, Василиса застала там Ярополка и Святомира, склонившихся над чертежами странными.

— Без соловья вернулась? — сразу понял Святомир, увидев пустые руки девицы.

— Царь оставил его у себя, — вздохнула Василиса. — Что теперь будет?

— Не тревожься, — промолвил Ярополк. — В палатах царских соловей в безопасности. Воеводы да стрельцы охраняют. «Чёрное Перо» не осмелится туда проникнуть.

— А теперь, — Святомир развернул свиток большой, — самое время раскрыть тебе, Василиса Игнатьевна, тайну великую.

На свитке была начертана карта Московии, и не только — земли от морей северных до Царьграда были изображены. А на карту нанесены символы разные — крест, круг, треугольник и иные фигуры.

— Вот смотри, — указал Святомир на символ птицы. — Сие место, где соловей твой был создан по чертежам древним. А вот здесь, — палец его скользнул к символу книги на берегах Волги, — хранится манускрипт Калинников, второй артефакт круга мудрецов Византийских.

— А сей символ что означает? — спросила Василиса, указывая на знак странный близ Новгорода.

Святомир и Ярополк переглянулись.

— О том пока говорить рано, — отвечал стрелец. — Когда время придет, узнаешь.

Вдруг дверь горницы распахнулась, и на пороге появился дядюшка Силантий — бледный, с лицом перепуганным.

— Беда, племянница! — воскликнул он. — Во дворце переполох! Соловей твой пропал!

— Как пропал? — вскочила Василиса. — Государь же сам...

— Стража царская найдена без чувств, — продолжал Силантий. — А птицы и след простыл. Гонец прискакал, тебя требуют немедля во дворец.

Ярополк выругался не по-христиански, а Святомир сжал кулаки.

— «Чёрное Перо», — процедил он. — Как же они проникли?

— Нет времени гадать, — отрезал Ярополк. — Нужно идти во дворец, иначе Василису заподозрят в сговоре.

— Постойте, — Василиса подняла руку. — Я же создала соловья. Я знаю все пружины и шестеренки его. И я вплела в него нить своих волос... Я могу найти его.

— Как? — удивился Святомир.

Василиса улыбнулась и достала из-за пазухи медальон маленький.

— Вот сим. Его бабка моя, травница деревенская, мне оставила. Говорила, что может указать путь к крови родной. Волос в соловье — часть меня.

Святомир восхищенно покачал головой:

— Воистину, девица, ты полна сюрпризов. Но поспешим сначала во дворец, успокоим царя-батюшку. А затем... затем отправимся на поиски соловья твоего.

Когда они покидали дом Силантия, на улице уже смеркалось. Тени длинные ложились на мостовую, а над крышами высился силуэт Кремля, освещаемый последними лучами заходящего солнца. Где-то вдали слышался колокольный звон, созывающий верных к вечерне.

Василиса крепко сжимала медальон, чувствуя, как тот теплеет в ладони. Соловей был где-то там, в сумрачных улочках Москвы. И она непременно найдет его. Чего бы это ни стоило.

В темноте московской вечерней, среди теней и шорохов, безшумной тенью скользила фигура в одеянии чёрном, бережно неся шкатулку с поющей птицей. Глаза незнакомца светились нечеловеческим блеском, а на плече его сидело существо маленькое и странное, похожее на ящерицу крылатую.

— Скоро, господин Тагэ, — шептал он на языке чужестранном. — Скоро мы обретём ключ к силе древней. И тогда... тогда всё изменится.

Глава 4: Тени прошлого

Московские переулки, что паутиной тёмной опутали град, вели Василису и спутников её сквозь сумрак ночной. Медальон в девичьей руке теплился, словно угольек в пепле, указую путь. Ярополк впереди шагал, око синее, яко самоцвет, выхватывало из тьмы следы — клочья ткани чёрной, капли масла, знаки тайные на стенах начертанные. Святомир же, держа в длани компас диковинный, бормотал слова древние, от коих руны на теле его вспыхивали, будто звёзды падучие.

— Здеся, — молвила Василиса, остановясь у дома ветхого, что к реке притулился. Окна досками забиты, дверь ржавым замком скована. Медальон жаром в ладони впился. — Соловей внутри.

Ярополк перст к устам поднёс, клинок из-за пояса выхватил — лезвие рунами иссечённое. Святомир же дланью над замком повёл — железо заскрежетало, сдавшись напору чар, и дверь со стоном распахнулась.

Внутри воздух пропах сыростью да маслом. На столе, покрытом полотнищем со змеями вышитыми, стояла шкатулка царская. Василиса узрела в ней соловья своего — очи-рубины потускнели, крылья цепью чёрной опутаны.

— Западня, — шепнул Святомир, но поздно было. Стены затряслись, решётка железная с потолка рухнула, выход отрезав. Из теней вышли трое в масках чёрных, одеяния их шелестели, словно крылья нетопырей.

— Отдайте артефакт, — прогремел голос, знакомый Василисе по нападению в пути. Человек в маске с прорезями узкими шагнул вперёд. На плече его сидела ящерка крылатая, чешуя коей блестела, яко клинки. — Иль смерть примите.

Ярополк бросился вперёд, клинок его с кинжалом врага скрестился, искры посыпались. Святомир возглас чародейный изрёк — руны на теле вспыхнули, ослепляя супостатов. Василиса же, дрожащими перстами, цепь на соловье исследуючи, нащупала механизм тайный.

— Помоги, соловушка, — шепнула она. Птица вздрогнула — клюв серебряный раскрылся, стрельнув иглой малой. Та в цепь вонзилась, и звенья рассыпались прахом. Рубины вспыхнули, крылья взметнулись — и песнь разлилась не сладкая, а пронзительная, от коей воины в масках уши зажали.

— Бежим! — крикнул Святомир, решётку силою чар разорвав.

Вырвались они на улицу, а за спинами их крики лихие раздавались — «Чёрное Перо» не отставало. Соловей же, кружа над Василисой, свернул в переулок узкий, к реке ведущий. Там, под мостом, лодка качалась, а в ней — фигура в плаще с капюшоном.

— Потрудитесь разместиться, — молвил незнакомец, и Василиса узнала голос дьяка из приказной избы, что помогал ей с письменами греческими. — Служу я не царю, а хранителям знаний древних.

Лодка отчалила, скользя по водам тёмным. Дьяк, назвавшийся Григорием, поведал: состоит он в братстве «Белый Свиток», что противоборствует «Чёрному Перу».

— Соловей твой — ключ первый, — молвил он, разворачивая пергамент с тремя символами: птицей, книгой и мечом. — Манускрипт Калинников сокрыт в Нижнем Новгороде, но уже ищут его. Надобно опередить.

Глава 5: Река времени

Путь до Нижнего Новгорода занял недели. В дороге Василиса изучала записи Льва Математика, что в шкатулке обрела. Открылось ей: соловей не токмо петь может, но и врата в места тайные открывает. Да токмо «песнь времени» нужна — мелодия, рунами византийскими записанная.

— Не поспеть нам сухим путём, — молвил Святомир, когда достигли они волжских берегов. — «Чёрное Перо» уж здесь.

Василиса, вспомнив, как волос её в механизм птицы вплетён, прядь новую добавила. Соловей взмыл ввысь, песнь его с шумом речным слилась — и в воздухе портал замерцал, яко дверь в иной мир.

— Вперёд! — крикнул Ярополк, и шагнули они в сияние...

Очнулись в пещере, стены коей голограммами древних битв покрыты были. В центре же пьедестал стоял, а на нём — книга в коже драконьей завёрнутая. Манускрипт Калинников. Но едва руку Василиса протянула, как из тьмы вышли трое: сам Тагэ, вождь «Чёрного Пера», лик под маской серебряной скрывший, и двое приспешников с когтями железными вместо дланей.

— Опоздала, девица, — прозвучал глас Тагэ, и воздух наполнился искрами статики. — Знания моими будут.

Святомир шар ледяной, руной скованный, метнул, но Тагэ взмахом руки его рассеял. Ярополк же с воинами механическими схватился, клинок против когтей сверкал. Василиса, прижав соловья к груди, к пьедесталу подбежала. Книга сопротивлялась, молнии испуская, но персты её, к металлу привыкшие, замок тайный отыскали. Манускрипт раскрылся — страницы засветились, карту проецируя с отметиной третьего артефакта: меча, под руинами Царьграда сокрытого.

— Наследница Льва, — прошипел Тагэ, возникнув за спиной её. Пальцы железные горло сжали. — Умрёшь, как и он.

Выстрел грянул. Пуля, выпущенная Григорием из пистоля с шестернями вместо курка, маску Тагэ пробила. Вождь «Чёрного Пера» отступил, лик его мелькнул — кожа с вживлёнными механизмами, очи без зрачков. Портал за спиной Василисы его поглотил, яко трясина.

— Бежим! — воззвал Святомир, книгу схватив.

Выскочили они из пещеры, коя обрушилась вслед. На берегу ждал Григорий с кораблём диковинным — паруса шёлковые, да двигатель паровой.

— Куда ныне? — спросила Василиса, на карту в манускрипте взирая.

— В Царьград, — молвил Ярополк, клинок о плащ обтирая. — Но сперва — к царю. Ведать должен он, что «союзники» его из «Чёрного Пера» давно в доверие втерлись.

Соловей, на плече девицы сидя, запел тихо, и в песне той тревога слышалась. Где-то вдали, средь руин Византии, ждал ключ последний. И битва, что судьбы мира решит.

Глава 6: Дворцовые змеи

Возвращение в Москву обернулось грозою. Царь Алексей Михайлович восседал на троне, лик его, яко туча перед ливнем, сумрачен был. По сторонам — бояре в парчовых кафтанах, да стрельцы с бердышами. Святомир, Василиса и Ярополк пали ниц, но государев глас прогремел, яко гром:

— Обманом втерлись вы в доверие наше! Соловей пропал, а вы с беглым дьяком да стрельцом-калекой вольности творите!

— Царь-батюшка, — смело подняла очи Василиса, — «Чёрное Перо» хитростями своими...

— Молчи! — вскочил с места боярин Молчанов, отец коего в Посольском приказе служил. — Самолично видел, как стрелец твой, — кивнул он на Ярополка, — с басурманами в слободе Немецкой снюхивался!

Сердце Василисы упало. Ярополк же, не проронив слова, снял повязку с ока синего. Руны в стекле зажглись, и луч света ударил в боярина. Тот вскрикнул — на лице его проступили знаки, яко змеи чёрные, те самые, что на воинах «Чёрного Пера» видели.

— Колдун! — завопил Молчанов, но царь жезлом по полу ударил:

— Довольно!

Тишина повисла, яко нож на верёвке. Святомир шагнул вперёд, рукав закатав: руны на длани его засветились, сплетаясь в образ соловья механического.

— Государь, — молвил он, — ежели велишь, явлю правду.

Царь кивнул. Руны оторвались от кожи, превратившись в дымчатое видение: в палатах царских, под покровом ночи, Молчанов передавал шкатулку с соловьем человеку в массе серебряной — самому Тагэ.

— Изменник! — прогремел Алексей Михайлович. — В темницу его!

Стрельцы схватили боярина, но тот, вырвавшись, крикнул:

— Не остановите грядущее! Тьма уже у ворот!

Изо рта его хлынула чёрная жижа, тело распалось, яко пепел. В зале смрад воцарился.

— Суд Божий, — перекрестился царь, бледнея. — Говорите, что делать надлежит.

На рассвете, когда туманы, яко пологи, окутали Москву-реку, Василиса стояла на палубе корабля Григория. Паруса, сотканные из шёлка заморского, ловили ветер, а колёса с лопастями, паром вращаемые, взбивали пену.

— До Царьграда — три недели, — молвил Святомир, разворачивая карту с меткой меча. — Но «Чёрное Перо» упредит.

— Не упредит, — Ярополк указал на соловья, что на мачте сидел. — Птица путь сократит.

Василиса достала свиток Льва Математика. В нём значилось: «Песнь времени» спета будет у врат Софии Константинопольской, где меч Артаксеркса в земле покоится. Но строки дальше расплылись, яко чернила под дождём.

— Не хватает чего-то, — вздохнула девица.

— Крови, — неожиданно проговорил Григорий, показывая на руну в виде капли на краю свитка. — Крови наследницы мастера.

Святомир и Ярополк переглянулись. Василиса же, не колеблясь, иглой палец уколола. Капля алая коснулась пергамента — и буквы проступили вновь, складываясь в ноты.

— Теперь поймёшь, — кивнул Григорий, но взгляд его был печален.

Ночью, когда звёзды, яко гвозди серебряные, в небе вбиты были, Василиса услышала голос. Соловей пел у её изголовья, а в песне той слова слышались:

— Помни, чадо. Меч пробудится, лишь когда жертва принесена будет.

Сон прервал крик матроса: «Корабли на горизонте! Басурманские флаги!»

На палубу высыпали все. В лунном свете виднелись три судна с парусами кроваво-красными. На флагштоках — знамя «Чёрного Пера»: перо, пронзённое кинжалом.

— К бою! — скомандовал Григорий, но Василиса схватила соловья.

— Нет. Спой! — приказала она птице.

Песнь разлилась, яко колокол медный. Вода вспенилась, и из глубин поднялись существа — русалки с лицами из коралла и водорослями вместо волос. Они обрушились на вражеские корабли, мачты ломая, паруса рвя.

— Древние духи морей, — прошептал Святомир. — Лев Математик их когда-то укротил...

Когда последний вражеский корабль скрылся под волной, Ярополк обернулся к Василисе:

— Скоро узнаешь цену своей крови, девица.

Вдали, на краю горизонта, показались купола Царьграда. Но не золотом сияли они, а ржавчиной. Город мёртвых ждал. А в сердце его — меч, что мог и спасти мир, и погубить.

Глава 7: Сердце империи

Царьград встретил путников молчанием. Купола Софии, некогда златом сиявшие, ныне ржавчиной покрылись, словно раны старые. Улицы, мощеные плитами византийскими, поросли плющом ядовитым, а из развалин дворцов глядели лики мозаичные — глаза их, из смальты слепленные, будто слезы каменные лили.

— Здесь, — указал Святомир на карту, где руна меча сливалась с очертаниями храма. — Под алтарём.

Ярополк шёл впереди, клинок наготове. Глаз его синий, словно фонарь, пробивал тьму. Василиса же сжимала соловья, чьи перья дрожали, будто чуя беду. Григорий, оставшийся на корабле, предупредил: «Стены здесь помнят кровь. Не доверяйте теням».

У врат Софии их ждал Тагэ. Маска серебряная треснула, обнажив лицо — половина плоти была заменена шестернями и проволоками, а в глазу, лишённом зрачка, мерцал огонёк синий, как у Ярополка.

— Наследница Льва, — прошипел он, и голос его звенел, будто колокол разбитый. — Меч пробудится лишь с твоей жизнью.

— Врешь! — крикнул Святомир, но Тагэ взмахнул рукой. Из-под земли выползли твари — скелеты в доспехах византийских, кости их скрежетали, мечи ржавые в ручищах сжимая.

Ярополк бросился в бой, клинок его рубил костяки, но те срастались вновь. Святомир, руны с руки сорвав, сплел сеть огненную, да твари прорвались. Василиса же, прижав соловья к груди, запела — мелодию из свитка Льва. Стены храма задрожали, плиты под ногами разошлись, открыв лестницу в бездну.

— Вниз! — крикнула она, кидаясь в провал.

Склеп. Воздух густой, словно смола. В центре — каменный гроб, а на нём — меч. Лезвие его, чёрное как ночь, испещрено рунами, а эфес украшен крыльями соловья. Но вокруг гроба вились змеи каменные, глаза их — изумруды мертвые.

— Ловушка последняя, — прошептал Святомир. — Льва Математика рука чувствую...

Тагэ, спустившийся следом, рассмеялся:

— Жертва нужна. Твоя кровь или его.

Он указал на Ярополка. Стрелец, не колеблясь, шагнул вперёд:

— Бери мою.

— Нет! — Василиса вскрикнула, но Святомир схватил её за руку.

— Меч выберет сам, — молвил он, и в глазах его блеснуло знание страшное.

Ярополк прикоснулся к эфесу. Руны вспыхнули, змеи ожили — и обвили его, впиваясь клыками в плоть. Кровь алая хлынула на лезвие, меч загудел, яко улей разорённый.

— Нет-нет-нет! — закричала Василиса, но было поздно. Ярополк рухнул на колени, а меч, насытившись, взмыл в воздух, направляясь к её руке.

Тагэ, увидев это, взревел. Его механическая половина затрещала, выпуская когти и лезвия.

— Ты не уйдёшь!

Святомир бросился на него, сплетая руны в кнут огненный. Василиса же, схватив меч, почувствовала, как сила древняя вливается в жилы. Соловей на плече её запел, и стены склепа рухнули, открыв небо.

На руинах Софии, под взглядом мёртвых мозаик, она встретила удар Тагэ. Меч парировал сам, будто вёл руку. Лезвие чёрное рассекло серебряную маску — и то, что скрывалось под ней, рассыпалось в прах.

Тишина.

Ярополк лежал у гроба, дыхание прерывистое. Святомир, истекая кровью, подполз к нему:

— Прости...

— Не время, — стрелец усмехнулся, вынимая из-за пазухи механизм — тот самый, что заменял ему глаз. — Вставь в меч.

Василиса, рыдая, вложила шестерни в рукоять. Меч вспыхнул, и силуэт Льва Математика возник в воздухе:

— Кровь и железо. Жизнь и смерть. Теперь ты — хранительница.

Когда рассвет окрасил руины в багрянец, они покинули Царьград. Ярополк, привязанный к носилкам, шутил сквозь боль:

— Глаз новый выковать придётся...

А меч на спине Василисы пел. Пел о битвах грядущих. О тьме, что ждала у порога. И о девице, что стала мостом меж миром живых и тайнами мёртвых.

Глава 8: Тени грядущего

Возврат в Москву белокаменную был долгим. Корабль Григория скользил по волнам, яко лебедь раненый, паруса его порванные ветром трепались. На палубе, под навесом парусиновым, лежал Ярополк, рана его, змеями нанесённая, гноилась, несмотря на травы, что Василиса прикладывала.

— Не уберегла я тебя, стрелец, — шептала девица, омывая раны воина.

— Выбора не было, --- отвечал он слабо. — Судьбу не перепишешь, аки пергамент.

Святомир, стоя у мачты, вглядывался вдаль, руны на руке его мерцали, словно звёзды. Меч Артаксеркса, что на спине Василисы покоился, тихо гудел, будто пчела в цветке.

— Шестеро кораблей «Чёрного Пера» за нами следуют, — молвил он, не оборачиваясь. — Тагэ пал, но братство его не сдалось.

Василиса поднялась, ладонь её машинально легла на рукоять меча.

— Море не хочу я более кровью окрашивать, --- промолвила она твёрдо. — Соловей мой, --- обратилась к птице механической, что на плече её сидела, — спой песнь туманную.

Соловей запел, и мелодия его, окутав корабль дымкой белёсой, скрыла судно от глаз вражеских.

— Помнишь ли, что Лев Математик молвил в склепе подземном? — спросил вдруг Ярополк, глаз его единственный лихорадочно блестел. — Что тьма у порога ждёт?

— Помню, — кивнула Василиса. — Тьма, что из будущего в прошлое глядит.

— Истинно так, — подтвердил Святомир, подходя ближе. — «Чёрное Перо» — лишь слуги господина большего. Древнее зло пробуждается.

Глаза Василисы расширились:

— Не ужели?..

— Не говори имя его, — предостерёг Святомир. — Имена силу имеют. Называют его Вечным Механикусом. В землях эллинских родился он, при дворе царя Филиппа служил, а потом — при сыне его Александре. Бессмертия возжелал и обрёл его, плоть свою с механизмами соединив. Ныне пробуждается он, и первым шагом — возвращение трёх ключей: соловья, манускрипта и меча.

— Не для того ли Тагэ охотился за артефактами? — спросила Василиса.

— Служил он Механикусу, яко пёс хозяину, — кивнул Святомир. — И многие в землях русских, под личинами честными, ему же служат.

Григорий, подошедший неслышно, прокашлялся:

— Опередить нужно тьму сию. В Кремле, под башней Спасской, есть проход в палаты тайные. Там хранится узилище Механикуса — шкатулка рубиновая.

— Откуда ведаешь о том? --- подозрительно спросил Святомир.

— Хранители знаний повсюду, — отвечал Григорий. — И я — один из них.

Взгляд его остановился на мече Василисы:

— Но для сражения с Механикусом нужно оружие единое сотворить из трёх ключей.

Ночью, когда луна, словно щит серебряный, по небу плыла, Василиса проснулась от песни. Соловей её, сидя на крае сундука, пел, и в песне той слова древние звучали, на языке, что мёртв был со времён Вавилонских:

— Плоть от плоти твоей, кровь от крови твоей, Мастер создал меня, чтобы защитить мир от теней. Но цена велика — жизнь за жизнь отдана, Коли жить будешь ты, не минёт тебя в жертву черёд.

— О чём поёшь ты, соловушка? — спросила Василиса, но птица замолкла.

Утром Москва показалась на горизонте — белокаменная, с церквями златоглавыми и стенами, облитыми розовым светом восхода. Но не радостью, а тревогой веяло от града.

— Поздно, — прошептал Святомир, глядя на дым, что вился над Кремлём.

Пристав к берегу, они увидали зрелище страшное: стрельцы против стрельцов стояли, мечи обнажив. Народ в страхе прятался по домам, а на стенах Кремля развевались стяги чёрные — перо, пронзённое кинжалом.

— «Чёрное Перо» захватило палаты царские! — воскликнул Григорий. — Нужно торопиться!

Оставив Ярополка на попечение лекаря из слободы, трое — Василиса, Святомир и Григорий — пробирались к Кремлю через подземные ходы. Соловей летел впереди, освещая путь рубиновыми глазами.

— Что стало с царём-батюшкой? — шептала Василиса, сжимая в руке рукоять меча.

— Жив, но в темнице, — отвечал Григорий. — Воевода Мирон Тутыгин, что «Чёрному Перу» служит, объявил себя местоблюстителем. Якобы царь разумом повредился.

— И народ поверил? — не верила Василиса.

— Народ видит, что показывают, — пожал плечами Святомир. — А показывают чудеса механические — крылатых змиев над Москвой, да воинов, что раны свои заговаривают.

Василиса вспомнила змея летучего, что в пути на них напал, и содрогнулась.

— Слуги Механикуса готовят его приход, — продолжил Святомир. — Врата меж мирами приоткрыли, и создания его уже проникают в мир живых.

— Как остановить? — спросила Василиса, но ответом был грохот обвала. Потолок хода осыпался, и из пыли возникла фигура человеческая... или не совсем. Воевода Тутыгин, но изменившийся: лицо его серебряной маской сокрыто, а из спины торчали механические крылья.

— Наследница Льва, — прохрипел он голосом, от которого стыла кровь. — Господин мой ждёт тебя.

Глава 9: Огонь и сталь

Битва в подземном ходе была краткой, но яростной. Воевода Тутыгин, чьё тело Механикус изменил, обрушился на путников с силой нечеловеческой. Крылья его, из стали кованные, рассекали воздух с визгом, а из перстов выдвигались когти, длиною в ладонь.

Святомир встретил его, рунами воздух рассекая. Огненные плети извивались вокруг воеводы, но плоть его, с механизмами сращённая, пламени не боялась. Григорий, выхватив из-за пазухи приспособление странное — пистоль с колбами стеклянными вместо ствола, — выстрелил жидкостью зелёной. Жижа сия, попав на крыло Тутыгина, шипела и плавила металл.

Василиса же, сжимая меч, чувствовала, как сила древняя в жилах её бурлит. Соловей вился над головой, выводя мелодию громкую, от коей своды дрожали. И в какой-то миг меч сам повёл руку девицы — вонзился в грудь воеводы, меж пластин бронзовых, что рёбра заменяли. Тутыгин вскрикнул — но не гласом человеческим, а словно паром из котла выпущенным. А потом рухнул, и тело его рассыпалось прахом, шестерёнки медные да пружины стальные на полу блестели в свете факелов.

— Твой меч может убить их, — выдохнул Святомир, утирая кровь с лица. — Разрушает связь меж плотью и металлом.

— Но не всех, — Григорий мрачно указал вперёд, где свод туннеля обрушился, преграждая путь. — А время на исходе. Полнолуние сегодня. Механикус готовится ступить в мир сей.

— Есть иной путь, — молвила Василиса, извлекая из-за пазухи медальон-компас. — Дядюшка Силантий сказывал, что все подземные ходы Кремля соединены. Коли не напрямик, так в обход пробраться можно.

Путь их был извилист, сквозь склепы древние и хранилища заброшенные, где пылились свитки обветшалые да оружие заржавевшее. Миновали они и залу странную, где в колбах стеклянных плавали существа диковинные — полулюди-полумеханизмы, глаза их закрыты были, будто во сне.

— Творения Механикуса, — прошептал Григорий. — Для армии его готовятся.

Наконец вышли они к лестнице спиральной, что ввысь уходила. Подъём был долог и труден, а наверху ждала дверь железная, рунами исписанная.

— Башня Спасская, — выдохнул Святомир. — А за дверью сей — палата тайная, где часы судьбы хранятся.

Когда дверь отворилась, открылось взору их помещение круглое. Стены его — сплошь шестерёнки да колёса зубчатые, медь старинная да бронза чеканная. А в центре — шкатулка, на постаменте из малахита покоящаяся.

— Вот оно, узилище Механикуса, — молвил Григорий, но едва сделал шаг к шкатулке, как воздух задрожал. Шестерёнки на стенах закрутились, набирая скорость, искры посыпались, а потом...

В центре залы возник силуэт человеческий. Тёмный плащ, сотканный будто из теней самих, скрывал фигуру, а из капюшона глядели глаза — не человеческие, но из стали полированной, с рунами вместо зрачков.

— Дети малые, — прозвучал голос, в коем металл с плотью смешался, — решили против Вечности восстать? Против Александра-Механикуса, что века пережил?

— Самозванец! — бросил Святомир. — Александр Великий давно почил!

— Плоть его — да, — ответствовал Механикус. — Но дух, с механизмами сращённый, живёт вечно. И ныне, когда планеты сошлись, а ключи три собраны воедино, время пришло мне вернуться в мир живых. И царство моё будет простираться от морей западных до восточных!

Он взмахнул рукой — из рукава хлынули языки огня зелёного. Григорий бросился вперёд, закрывая Василису, и пламя объяло его. Крик человеческий, переходящий в скрежет металлический — и тело дьяка рассыпалось пеплом.

— Нет! — вскрикнула Василиса. Святомир метнул в Механикуса шар ледяной, но тот рассмеялся, поймав его в ладонь механическую.

— Дитя, — обратился он к Василисе, —ты слишком важна, чтобы погибнуть бездумно. В жилах твоих течёт кровь Льва Математика, ученика моего любимого... и предателя. Ты — последняя из рода его, и лишь кровь твоя может открыть шкатулку, в коей заключена частица сущности моей.

Механикус выбросил руку вперёд — пальцы его, словно змеи механические, вытянулись, обвиваясь вокруг шеи Василисы.

— Отдай ключи, дитя, или умрёшь в мучениях.

— Не отдам, — прохрипела девица, чувствуя, как сжимается хватка. Соловей, что на плече её сидел, вдруг запел — песнь пронзительную, от которой задрожали стёкла в оконцах башенных и закачались шестерёнки на стенах.

Механикус отступил, лицо его под капюшоном исказилось.

— Проклятая птица! Замолчи!

Но соловей продолжал петь, а Василиса, воспользовавшись заминкой, выхватила меч. Лезвие чёрное взвилось, рассекая тени, но прошло сквозь фигуру Механикуса, не причинив вреда.

— Глупое дитя, — рассмеялся он. — Ещё не время телесного воплощения моего. Я — лишь призрак пока, но скоро, очень скоро... Как только кровь твоя прольётся на шкатулку!

Глава 10: Колесо судьбы

В то время как Механикус простирал длани свои к Василисе, Святомир бросился к шкатулке малахитовой. Руны на руках его вспыхнули, словно угли раскалённые, когда схватил он сокровищницу тёмную.

— Не посмеешь! — взревел Механикус, обрушивая на боярского сына волны силы потусторонней. Василиса, слыша, как хрустят кости Святомира под натиском невидимым, поняла вдруг: соединить нужно три ключа. Соловей, меч и манускрипт — вместе они образуют оружие против древнего зла.

Медленно, борясь с давлением, что вжимало её в пол каменный, девица извлекла из-за пазухи манускрипт Калинников. Страницы его засветились, слова древние проступили, складываясь в узор сложный. Меч в руке её завибрировал, откликаясь на зов книги. А соловей, что за шею Механикуса уцепился, клевал глаза его стальные, мешая сосредоточиться.

— Святомир! — крикнула Василиса. — Брось шкатулку в середину залы!

Боярский сын, собрав остатки сил своих, швырнул сокровищницу малахитовую в центр комнаты. Шкатулка раскрылась, явив содержимое — сердце, но не плотяное, а из металла искусно выкованное, с рубинами вместо клапанов и трубками хрустальными вместо вен.

Механикус закричал — глас его сотряс башню до основания:

— Нет! Не трогай! Не готово ещё!

Но поздно было. Соловей, словно поняв замысел создательницы своей, спикировал к шкатулке. В тот же миг Василиса вогнала меч в манускрипт раскрытый. Вспышка света, что ярче тысячи свечей — и оружие в руках девицы преобразилось: эфес-соловей, лезвие-свиток, а сталь — чернее ночи.

— Умри же, тварь нечистая! — воскликнула Василиса, обрушивая меч на сердце механическое.

Лезвие вошло в металл, словно в воск разогретый. Сердце треснуло, рубины выкатились, а из трещины хлынул свет зелёный — то душа Механикуса, веками заточённая, вырвалась на свободу.

Вой, что из уст его исторгся, был так страшен, что Василиса зажала уши. Тело призрачное Механикуса затряслось, рассыпаясь на части, словно статуя песчаная под ветром пустынным.

— Проклинаю тебя, дитя Льва! — прошипел он, оседая пеплом на пол каменный. — Проклинаю род твой на века! Не будет тебе покоя, не будет детям твоим счастья! Вечные скитальцы, вечные искатели... пока не явится последний из рода, кто выбор сделает — жизнь или смерть!

И с тем растворился он во тьме, лишь эхо слов его ещё витало под сводами башенными.

Святомир, едва держась на ногах, подошёл к Василисе:

— Свершилось. Механикус повержен, но надолго ли?

— Что значит — надолго ли? — прошептала девица, всё ещё сжимая меч преображённый.

— Он бессмертен истинно, — отвечал Святомир. — Мы лишь сущность его развеяли, но придёт время, и соберётся она вновь. Может, через год, может, через век...

В дверь вдруг забарабанили. Голоса послышались — то стрельцы царские пробивались.

— Государь освобождён! — донеслось снаружи. — «Чёрное Перо» бежит!

— Ты победила, наследница Льва, — с лёгкой улыбкой молвил Святомир. — Время торжествовать.

Но Василиса не чувствовала радости. Слова Механикуса жгли сердце, словно уголь раскалённый. Проклятие... На неё и на детей её, коих ещё и не было.

— Уйдём отсюда, — прошептала она. — Не хочу более в Москве оставаться.

— Куда же направишься? — спросил Святомир.

— К отцу вернусь. А потом... потом, может, к немцам подамся, в земли заморские. Мастерство своё совершенствовать.

Когда стрельцы ворвались в залу, Василиса уже исчезла. Лишь перо соловьиное, блестящее медью в свете свечном, да обрывок свитка на полу остались.

Эпилог: Наследие крови

Лето 7155 от сотворения мира. Устюжина, дом кузнеца Игната. Во дворе, под навесом дубовым, Василиса склонялась над верстаком, выковывая деталь хитроумную. Соловей, что на жердочке сидел, наблюдал за работой создательницы своей, изредка выводя трели тихие.

— Когда уезжаешь, дщерь моя? — спросил отец, входя в кузницу.

— Как снега первые лягут, — отвечала Василиса. — Корабль немецкий меня в Любек доставит, а оттуда в Нюрнберг направлюсь, к часовщикам тамошним. Приглашение получила.

Игнат вздохнул, поглаживая бороду:

— Не держу тебя, знаю — судьба твоя иная, нежели у девиц прочих. Но сердце родительское болит за чадо единственное.

Василиса оставила работу, обняла отца:

— Полно, батюшка. Будут письма мои прилетать, аки голуби. А со временем и сама вернусь — но уже мастерицей великой.

Кузнец кивнул, а потом, помявшись, протянул свёрток:

— Вот, передал тебе Ярополк. Сказал — время пришло.

Василиса развернула ткань. Внутри лежал глаз механический — точь-в-точь как у стрельца был, но меньше размером и из серебра выкован.

— Просил он передать: коли наследник у тебя будет, кому мастерство своё передашь, вручи ему сей дар. Видеть сможет то, что обычным очам недоступно.

Василиса задумчиво погладила соловья:

— Стало быть, род мой продолжится...

— А кто ж сомневался? — улыбнулся Игнат. — Проклятия проклятиями, но кровь мастеров не прервётся — пока хоть одно сердце любовью к ремеслу горит.

Василиса вложила глаз механический в шкатулку, где хранила инструменты самые ценные. Будущее было неясным, яко туман над рекой. Но одно она знала твёрдо: что бы ни сулил рок, руки её всегда будут творить чудеса.

А у берегов далёких, где волны разбивались о скалы Константинопольские, в пещере тёмной лежал прах Механикуса. И ежели приложить ухо к земле сырой, можно было услышать тиканье тихое — словно часы отсчитывали время до возрождения древнего.

Но сие уже совсем иная история...

Спасибо за чтение

Вернуться к книге