Маяк Птичьего острова

Глава 1

ПРОЛОГ

Плохо, когда океан гневается. В ярости своей Слепая Хозяйка не различает правых и виноватых, почтительных и непокорных, крушит карбаса, разделяя людей уже на дне. Кто-то попадет в свиту владычицы вод, будет вечно с хохотом носиться по волнам среди других холодных ловчих, кто-то сгинет между осклизлых камней, станет пищей неведомых чудовищ, но так или иначе смерти все равно не миновать.

Вот мелькнуло меж волн лицо. Растрепанная борода, белые вымытые водой глаза. Торстейн Браг, взятый океаном три месяца назад! Махнул худой долгопалой рукой, не то маня за собой, не то прочь путь указывая. К гибели? К спасению?

Вебьерн Хласк на секунду сжимает в руке костяной амулет. Ничего, он удачлив. Как и все на «Гагаре». Тех, к кому судьба недостаточно щедра, вообще не берут на карбаса. Будь ты хоть сыном вождя клана, сиди на берегу – в мастерских, где плетут сети, и в коптильнях тоже достаточно дел. Нельзя, чтобы один бесталанный погубил весь корабль.

Мокрый парус рвется из рук, выламывает пальцы. Удержать. Продержаться. Где-то поблизости должен быть Птичий остров, там удобная бухта, вход в которую указывает маяк. Где же он? Почему не горит?

Волна, перекатившись через борт, холодным языком лизнула сапоги. Пробует, примеряется. Отпусти, Гневливая! Нет товара нынче на «Гагаре», нет тебе корысти. Вернемся домой, подарю горсть серебра на ожерелье.

Или не богатство тебе нужно? Нельзя быть слишком удачливым, слишком умным, ловким и смелым. Приглянешься Слепой Хозяйке, точно к себе заберет. Зато остальных корабелов пощадит. Может, и сегодня одного лишь из всех требует? Кого?

Волны смешались с тучами, и между ними напрочь затерялась луна. Мерзкие водянухи, распустив синие косы, пляшут на гребнях волн. Тела их светятся голубоватым сиянием, но только нечисть позволяет оно разглядеть. Тьма вокруг кромешная, туч и волн сражение. Где же маяк?

«Гагара» на секунду задержалась на гребне большой волны, словно вцепившись в воду, и в это время между разбежавшимися тучами вдруг показалась луна.

Вот он, Птичий остров, словно призрак поднялся из океана.

Почему же не горит маяк?

«Гагара» ринулась в узкую горловину ведущего к бухте пролива.

Сумели! Выжили! Вебьерн Хласк благодарно погладил амулет.

Огромный корабль, весь объятый мертвенным белым пламенем, возник перед «Гагарой», заслонив карбасу путь к спасению.

Вебьерн не успел прикоснуться к амулету. Страшно закричал Хрофт-кормщик. «Гагара» неуклюже зарыскала носом, ее повело в сторону. Удар. Грохот. Скрежет.

Вода под ногами. Вода над головой. Вода со всех сторон. Принимай, Слепая Хозяйка, своего избранника.

ГЛАВА 1

– …И вот выкатывается вперед один из этих страховидл неумытых и начинает щит кусать. Берсерк, ты ж мышь! Впавший в боевое безумие. На мороз с голым пузом выйти слабо, а вот щит грызть, это можно. А Снорри Верг смотрит на него и задумчиво так спрашивает: «Вкусно?». И-эх!

Ни уклониться от летящего в ноги палаша, ни выставить блок я уже не успеваю. Приходится прыгать. И тут же разворачиваться, ибо клинков у Свана два, рубится капитан с обеих рук, к ученикам беспощаден, а интересная история вовсе не повод отвлекаться от тренировки.

Милая семейная сцена в доме Къолей. Стоит посреди двора капитан городской стражи Оле Сван, байки травит, двумя палашами помахивает. Мы с Гердой вокруг него носимся. Хельга и Вестри с крыльца за действом наблюдают.

После истории с сектой Ждущих, охотившейся за Гердой, Оле все же пришлось пересмотреть свои взгляды на жизнь и взяться учить девчонку драться. Не думая сделать из нее мастера клинка, Оле хотел хотя бы научить Герду защищаться. Не преуспел. Думаю, здесь не справился бы и сам легендарный Рагнар Хлар, учитель Оле и Хельги. Герда размахивала шпагой, будто палкой ковер выбивала, зажмуривалась, отворачивалась и прикрывала грудь свободной рукой. Но это еще ничего, озадачить противника таким немыслимым стилем боя даже полезно, но вечно в защите не продержишься, иногда нужно переходить в контратаку. Тут-то и наступал конец всему. Герда могла стукнуть кулачком, лягнуть врага или, от большой беды, укусить. Но ткнуть в живого человека острой железякой, которой и убить можно… Такое деяние для милой девушки просто немыслимо.

Через пару недель мучений Оле вздохнул (похоже, с облегчением) и решительно заявил, что лучший прием для девушки – подол в руки и бегом. Однако это тоже надо уметь.

В первый же свободный день мы проснулись, разбуженные доносящимся со двора грохотом. Капитан Сван строил полосу препятствий. Получилась она пожиже и попроще, чем у стражнических казарм, но интересного все равно много. Битый и целый кирпич, камни, горки, канавки, фунс знает что скрывающие сугробы, ледяные катки. И по всему этому надо бегать, прыгать, перекатываться. Герде просто так, мне со шпагой в руке, потому как для меня уроки фехтования продолжаются, и вездесущий Сван не просто наблюдает и рассказывает истории из стражнической жизни, а так и норовит рубануть одним из своих палашей в самый неподходящий момент. Враг – он, дескать, не вежлив, дожидаться, пока в позицию встанешь, не будет. Из каких только невероятных и неудобных положений ни приходится выставлять защитные блоки!

Взбежать по наклоненной железной балке, спрыгнуть вниз, тут же уйти в кувырок, вскинуть руку, подставляя шпагу под летящий сверху клинок Оле, блокировать удар, подняться.

Герда замерла на верхнем конце балки. Жутко прыгать с высоты чуть ли не своего роста.

– Я никого не заставляю, – меланхолично говорит Оле. – Прыгай!!!

Пискнув, Герда прижимает руками подол и сигает вниз.

– Дочь моя, не позорь мои седины!

А Герда у нас теперь правда Герда Сван. Дочь Оле, признанная им перед миром и людьми.

Несколько месяцев назад Оле всерьез озаботился положением Герды в обществе. Город это не пограничный замок, со всеми его людьми клана, наемниками, отбитыми у кочевников пленниками, мимоезжими путниками, попросившими приюта на пару недель, а задержавшимися на три года, и прочими приемышами и приблудами. Это в цитадели никого не интересует, кто и на каких правах обитает в башнях и пристройках, был бы человек хороший. В городе по-другому. Принадлежность к клану здесь значит мало, про незамужнюю девицу, живущую в доме с чужими людьми, не раз подумают и скажут плохое. Даже обрученная невеста должна до свадьбы обретаться в доме родственников.

И вот то ли Сван сам услышал какую-то гадость, то ли кто-то ему таковую пересказал, то ли капитан вдруг подумал и понял, что непорядок. О чем и сообщил нам, прямо и откровенно, согнав на семейный совет.

Я-то готов жениться на Герде хоть сейчас, но старшие уперлись: маленькие, мол, еще, сначала до совершеннолетия дотяните!

Готовность вызвать всякого, кто осмелится говорить о Герде плохое, на честный поединок или же просто набить негодяю морду, одобрения тоже не вызвала.

– Так и до свадьбы не доживешь, – мрачно заявил Оле.

– И как быть со склочными бабами? – добавила сестра. – Не будешь же ты с ними драться? Но слова не сажа, не липнут.

Хельга знает, что говорит. Когда она училась в Университете, единственная девушка на юридическом факультете, и после, когда только начала работать прознатчиком, ее имя трепали на всех углах. Гордая вурдесса не уделяла сплетникам внимания. Теперь хесса Къоль в числе самых уважаемых людей Гехта.

Оле это не убедило. Пыхтел, как каша в горшке. Мир еще не видывал более занудного стражника. А после и Гудрун стала ему подпевать. Наша домоправительница всегда берет сторону Свана. Уважает она капитана за хозяйственность и любовь к порядку.

Хельга предложила отвезти Герду в Къольхейм, пусть поживет до поры в клане, под присмотром наших родителей. Поехали втроем. Через два дня я отправился домой, а сестра решила еще немного задержаться в родовом замке. Скучать по Герде я начал, едва выехал за ворота.

Минуло половина недели. Окончательно ошалев от тоски, я оседлал Скима и двинулся к Къольхейму. Не успел далеко отъехать от города, как встретил караван, с которым обе красавицы возвращались в Гехт. Нет, в цитадели клана Герде было хорошо, и семье она понравилась, но… В общем, тоже соскучилась.

Увидев на пороге вернувшуюся Герду, Оле чуть ус себе не откусил. Минуты три постоял, уперев руки в бока, пристально разглядывал своевольную девицу. А потом ухватил Герду за руку и поволок на улицу. Мы все следом.

В храме Берне, когда наша банда ввалилась в обитель покровителя рождения и детства, только что сам каменный Дракон Рассвета на алтаре не подскочил. Пожилая жрица, обернувшись к дверям, так и застыла с приветливой улыбкой и широко распахнутыми глазами. Две служительницы помоложе порскнули по углам, как мыши от метлы.

А Оле, отодвинул ногой протиснувшегося вперед Вестри, преклонил колено и, сграбастав Герду в охапку, протянул ее Берне, как это испокон веков делали молодые отцы новорожденных.

– Признаю дитя сие, Гердой нареченное, своей дочерью. Благодарю тебя, Рассветный, за ребенка обретенного, рода продолжение.

Странно, но из храма нас не выгнали. Пришедшая в себя жрица сказала только, что удочерение предполагает другой обряд. Но ничего страшного, Благому важны только чистота помыслов и искренность намерений.

Из храма мы уже спокойно пошли в ратушу, дабы оформить все документы на официальное удочерение Герды… Герды… Тут-то и выяснилось, что собственной фамилии у моей радости нет. Не балуют сирот из приюта благого Берне подобной роскошью. Если не сумеешь, выйдя в мир, найти себе службу и скопить денег на наречение, или же войти в какую-нибудь семью, то так и останешься на всю жизнь бродягой безродным.

– Пиши мою, – подумав, велел чиновнику Оле. – Замуж выйдет, сама разберется, а пока что Къолей вон сколько много, а я один в городе Сван.

– Вот и стала я мачехой, – задумчиво произнесла Хельга, когда мы наконец вышли из ратуши. – Оле, храмовых-то зачем так пугать было?

– Знаю я их, – проворчал стражник. – Развели б тягомотину на месяц – то день не тот, то свидетелей недостаточно, то ветер не в ту сторону дует. Так и дело делать расхочется. Пойдемте заодно к Хустри сходим. Ларс, ты ж на моей дочке жениться не передумал?

Я не передумал, но просить руки любимой девушки у новоявленного папаши никак не собирался. А пришлось. Оле вдоволь покуражился, но наконец согласился, тестюшка. В знак чего показал нам с Гердой свой могучий кулак.

– Вы у меня смотрите!

Смотрю. Любуюсь. Волосы Герды, прежде недлинные и гладкие, отросли и завились мелкими тугими кольцами. Глаза изумрудные, ночными сполохами сверкают. Руки, когда с них сошли цыпки и царапины, оказались очень красивыми, белыми, ровными. За минувшие месяцы моя радость вообще захорошела, как кошка в добром сытом доме. Округлилась где надо, гладкая стала, мяконькая. Очень приятно ее обнимать. Обнимать – и не более. Строга. Будешь руки тянуть, куда не следует, сразу по ним ох как получишь.

Ладно, Драконы с ним со всем, а также с вредным папенькой Оле, пересудами соседей и прочим. Главное, на безымянном пальце Герды рядом с бронзовым колечком появилось серебряное и точно такое же ношу на руке я. Мы обручены и через год… Ух!

На этот раз удар снова идет сверху. Принимаю палаш Оле на шпагу, эфес к эфесу. На несколько секунд мы замираем. Ловушка для обоих. Это только на празднике Начала Времен стражники и солдаты, изображая косматых воителей древности, с грозным рычанием топчутся под скрещенными мечами, пытаясь пересилить друг друга. В жизни, если начнешь вот так давить противника или увлечешься сопротивлением, быстро получишь под ребра кинжалом, а то и просто кулаком.

Оле ниже меня ростом, но гораздо сильнее. Отбросить его клинок в сторону, одновременно заставляя стражника раскрыться, вряд ли получится, а вот отскочить, разрывая дистанцию и лишая давящую руку опоры… Не успеваю. Оле со всей мочи толкает меня в грудь.

Под каблуками оказывается лед. Скольжу, неловко наклоняюсь. Тут же получаю по шее тупой стороной палаша. Не больно, но обидно.

– Все, условно убит. Герда, обойдемся без оплакивания и горестных воплей.

Еще одно женское оружие – громкий крик. Оле как-то предложил Герде заорать изо всех сил. Тихая девушка заблажила так, что соседи и стражнический патруль чуть ли не с другого конца улицы примчались, узнать, где горит, кого убивают? Пришлось Оле возвести поклеп на некую ни в чем не повинную мышь. Герда на Свана обиделась, мышей она любит. Вопли сразу были зачислены в достаточные умения. Мне бы Оле хоть раз что-нибудь простил…

– И что это был за кожекрыл взлетающий? – ехидно интересуется Сван. – Падаешь – падай. Сколько времени ты потерял, размахивая конечностями? А как при этом раскрылся, и говорить не буду, страшно. Смотри: завалился правильно и все, достать тебя уже трудно, да и удар у противника сбит. Тут же откатился, тут же встал. Понял? Изобрази. Раз пять для начала. Учишь тебя, учишь… Нет, не видать мне спокойной старости.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Далеко, в такой дали, что и подумать-то чудно, за доспешным поясом пограничных замков, в самом центре земель кочевников лежит озеро. Чистый, белый снег устилает берега его, и такой же – на льду. Ни единого следа вокруг, только чернеет посреди озера круглая ровная полынья. Говорят, что если добраться до того озера, подойти к полынье и посмотреть в студеные темные воды, увидишь всю свою жизнь. Будешь знать, как беды избежать, чем от судьбы откупиться. Только страшно это, не всякий решится, потому как, явив жизнь, покажет колдовская полынья и чью-то неизбежную смерть.

Кто-то идет следом. Шур… Шур… Герда обернулась. Нет, никого, только ее следы, неглубокие овальные ямки, заметает ветер сухим мелким снегом. Одна ты здесь, девочка. Судьбу узнавать толпой не ходят.

Еще три шага, и Герда увидела полынью.

Распахнулась, словно злобный насмешливый глаз притаившегося чудовища, уверенного, что жертва от него не уйдет. Маленькая бездна, заполненная черной непрозрачной водой. И рука Ларса, медленно, обреченно скользящая с ледяного края. Вздох – и нет ничего. Только блеснуло на пальце тонкое серебряное кольцо.

Это сон! Сон! Мерзкий лживый сон! Злые натлинги морочат, пугают, чтобы вдоволь полакомиться отчаянием и страхом. Соскочив с кровати, Герда плеснула на ладонь воды из кружки, умыла лицо, а остаток стряхнула с руки, поворачиваясь по ходу солнца. Плетущие злые сны сырости не любят, сразу разбегаются, унося с собой нехорошие творения.

Чуф, чуф, куда ночь, туда сон, куда сон, туда страх.

Сразу ложиться спать нельзя, нечисть может вернуться. Завернувшись в одеяло, Герда уселась на подоконник.

Час до рассвета, глухое время. Темно на улице, неприглядно. Только фонарь напротив окна горит уютным желтым светом. Как тогда…

Возле фонаря и встретились. Вообще-то она по дневному уговору должна была ждать дома, пока соберется вся семья – милость Драконов, дом, семья! – чтобы решить, как дальше жить и что делать бывшей приютской девчонке, бывшей жрице, особо угодной Девятерым, отринувшей великую честь служения. Сама она, растерянная, испуганная всем случившимся, а особенно как с неба свалившейся славой и почестями, хотела только убежать, спрятаться, чтобы не нашли. Кто не нашел? Все. Но Ларс…

Двадцать раз за два часа подумав и передумав, не усидела дома, выбежала встречать Ларса, а, увидев его в конце улицы, замерла под фонарем, разом растеряв все слова да и решимость их сказать тоже.

А Ларс подошел спокойно, взял ее за руку и отвел в храм Хустри. У Золотистого покровителя любви, семьи и брака вечером тихо, людей нет. Под пристальным взглядом топазовых глаз Дракона вдели друг другу пальцы в бронзовые кольца. Долго стояли молча, обнявшись. Уткнувшись носом Ларсу в грудь, слушая, как бьется его сердце, думала, что сейчас полагалось бы плакать от счастья, но ни одной слезинки нет. Только казалась самой себе расколдованной принцессой из сказки, и таяли, исчезали навсегда сковывающие прежде ледяные цепи. Ни страха, ни тревоги. Жизнь будет хорошая.

Дома их ждали.

А жизнь и вправду была хорошая. Настолько все ладно, что останавливалась иногда, зажмурившись – действительно ли со мной? Не сон ли? Такое счастье – и мне?

Но накатывал иногда страх. Не прежний, за себя. За Ларса.

Судьба хрониста. Хельга рассказала еще в первую зиму, когда ждали своих из Белого Поля. Про хронистов говорят, что они все время ходят под когтями Багряного Дода. Они должны быть свидетелями всему, что могут увидеть. И писать правду, чтобы сохранилась в летописях. Поэтому хронисты погибают. От случайной пули, от клинка захватчика, от заразного воздуха поветрий, от удара ножом в кабацкой драке, от кнута и каленого железа в пыточной подвале.

Редко бывают у хронистов семьи. Какая девушка согласится выйти замуж, зная, что в любой час может овдоветь. И тебя, если захочешь уйти, никто не осудит. В жизни устроиться поможем, не пропадешь. Только уходи сейчас.

Ох, как же она ревела! Не от страха и не от отчаяния, а от жгучей обиды, что Хельга могла подумать, будто она, Герда, способна так предать Ларса.

Хельга, обхватив себя руками за плечи – до чего ж похожа на брата, только волосы и глаза светлее, настоящая Ледяная Дева из сказок, – молча смотрела куда-то в темный угол комнаты, а потом тряхнула головой так, что из волос, заколотых «розой», вылетела шпилька, и сказала, что вот же две дуры, сами себе напридумывают и сами слезы льют. Уже четверть века как король Улаф Мудрый специальным указом запретил хронистам в одиночку разъезжать по Белому Полю и без приглашения лезть в замки вурдов, Гехт – спокойный университетский город, кочевников под стенами которого в последний раз видели во времена Смуты, а свои подснежники хронистов не бьют, почитая тех кем-то вроде юродивых, которых обижать недостойно.

Смеялись над собственной глупостью, а потом полезли под стол искать Хельгину шпильку и стукнулись лбами, и тут уже зашлись в таком хохоте, что Гудрун прибежала выяснить, что случилось, а Вестри не знал, кого из двух сидящих на полу хозяек охранять, и на всякий случай попытался влезть на руки сразу обеим.

И снова жизнь стала хорошая, милая. Вот только снились изредка дурные сны. Да еще вспоминали иногда в семье Торгрима Тильда, учителя Ларса, бывшего хрониста города Гехта. Сгинувшего два года назад.

Глава 2

Глава 2

Всё-таки Оле Сван злыдень, каких мало. И сестрица моя не лучше. Загоняли вчера так, что… Нет, встать могу, просто очень не хочется. А время уже довольно позднее. Хорошо, что часы присутствия хрониста в ратуше точно не оговорены. Могу хоть вообще не появляться, может, я в судебном архиве сижу или чьи-нибудь семейные документы разбираю. Кому понадоблюсь, найдет.

Но подняться и выйти в город все равно придется. Такой сегодня день. Работать надо.

Ой, как спать хочется! Не надо было все-таки вчера за книжку браться. Минут двадцать почитаю и хватит, ага. С другой стороны, совсем не читать – одичаешь. А кроме как ночью и времени нет. Вот имеются же, наверное, у кого-то сестры, чьим мужьям безразлична жизнь жениных родичей? Судьба хрониста, умение выжить… Если в нашем любимом Драконами Гехте меня кто и прикончит, то это сам Оле. Не происходит в университетском городе ничего такого, о чем, жизнью рискуя, нужно сохранить правду. Ничего вообще не происходит. Кроме тех историй, в которые лихо влезает наша семья.

Поеживаясь и поругивая злодея Оле, я как-то сам для себя незаметно поднялся, оделся, спустился вниз, умылся и добрел до кухни.

В доме тихо. Все наши уже разбежались, даже Гудрун, прихватив Вестри, отправилась на рынок или на городскую кхарню за молоком и сливками.

– Утречка, соня!

За столом сидит Герда.

Кого я меньше всего ожидал увидеть, так это ее. Три дня только и разговоров было, что в оранжерее вот-вот расцветет какая-то колючка с непроизносимым названием. Очень полезная, крайне капризная. Два года эта пакость торчала из земли лохматым зеленым кукишем, не торопясь радовать оранжерейных служителей цветами и плодами. Не выкинули ее лишь потому, что покупали на деньги из городской казны, да еще в соседнем Форке целая грядка подобного чуда усердно приносит урожай, обогащая соседей и давая нашим надежду. А потом пришла Герда. И через неделю скукоженное зеленое недоразумение налилось соком, а недавно и белые остроконечные бутоны появились. Которые сегодня должны распуститься. Герда ждала этого дня больше, чем всех праздников года. Почему же сейчас она дома?

– Садись завтракать, а я побежала, – только что моя радость сидела за столом, и вот ее голос доносится уже из прихожей. – Опаздываю – жуть! Гудрун срочно понадобилось на рынок, а она боялась, что ты опять удерешь, не поев.

Гудрун есть Гудрун. Для нее главное в жизни, чтобы подопечные кушали хорошо и регулярно. Даже если Девять Драконов явятся людям, чтобы в очередной раз изменить судьбы Фимбульветер, наша домоправительница никого никуда не отпустит, пока не покормит. Ничего, подождут творцы мира. А лучше пусть разделят трапезу.

Что перед этим дела земные?

– Герда, – окликнул я бушующую в прихожей метелицу. Стук да гром поспешных сборов на секунду стих.

– Герда, а на этот ваш цветочек дивный постороннему человеку взглянуть можно?

– Если интересно, то можно.

– Естественно интересно. Потом еще и в хронику запишу. Что цвел впервые в десятый день осени десятого года правления Хрольва Ясного, а взлелеяла это чудо Герда Сван, за что честь ей и хвала от восхищенных сограждан и благодарных потомков.

Герда фыркнула.

– А Ларсу Къолю от них же недовольство и порицание за то, что летописи неважным засоряет. Значит, придешь посмотреть?

– Приду, конечно.

Цветущая колючка интересует меня не больше, чем Герду пыльные выцветшие документы былых времен. Просто хочется лишний раз посмотреть на мою радость. Выбраться, что ли, сейчас в прихожую, с кружкой отвара камилки в руках, якобы демонстрируя свою честность по отношению к завтраку? Нет, буду мешать, а Герда и без того уже сильно задержалась.

– И почему на службу надо уходить в рань несусветную? Утром люди должны спать.

– А Гудрун говорит: «Кто рано встает, тому Ханделл подает».

– Ошибка. Поддает он, а не подает. Чтобы двигались быстрее, раз встали, а проснуться забыли. Сама подумай, с чего бы это покровитель богатства и торговли кому-то подавал? Он же первейший скряга. Ошиблись раз нерадивые переписчики, и пошло гулять. Поклеп сплошной на Желтого возводят и…

Перестаю нести околесицу, потому что Герда, неслышно подойдя сзади, обняла меня и прильнула щекой к виску.

– До скольки ты вчера читал? Время Кожекрыла? Это же ночь глубокая.

Ну скажите на милость, откуда она, живя через две комнаты, знает, когда я отхожу ко сну?

– Я чувствую, – отвечает Герда, хотя я и не задал вопрос вслух. – Я знаю твое дыхание, как бьется сердце. Я всегда буду знать, что с тобой, где бы ты ни был. Но не всегда могу понять, почему. Ты не спишь, потому что хочется подольше почитать, или читаешь, потому, что не заснуть? Сны плохие снятся?

– Нет, сны… хорошие.

– Утром не проснуться, вечером не успокоиться. Ты ведь камилку пьешь?

– Да, она вкусная.

Почему-то из всей семьи отвар из мелких белых цветочков люблю только я. Остальные считают его пригодным лишь для полоскания больного горла и укрепления волос.

– А ведь она успокаивает.

– Так что, нельзя? – я с сожалением заглядываю в кружку с зеленовато-золотистым отваром.

– Пей на здоровье, только вечером. Тогда уснешь нормально, вовремя. Ладно?

Герда быстро целует меня в висок. Время спустя, вглядываясь в гибельный океанский туман, и прижимаясь лбом к холодным камням проклятой Арахены, и пытаясь вырваться из живого лабиринта Секирного поля, буду я помнить этот поцелуй. Не было и не будет у меня талисмана надежнее.

Хлопнула дверь на улицу, и в кухню, оставив Гудрун в прихожей, радостно влетел Вестри. Чтой-то вы тут делаете? Может, курей едите? Обнимаетесь? Обниматься можно только со мной!

А вот когти нашему песику не мешало бы подстричь.

– Ларс Къоль, не морочь мне голову.

Букинист Магнус Бёрн гневно вздернул на лоб очки и демонстративно уселся в кресло.

– Книга, упомянутая на полях хроники! Справочник по растениям двухсотлетней давности издания. Милостью Драконов валяется где-нибудь в недрах университетской библиотеки. Или, что вероятнее у кого-нибудь в подвале. Только у меня, у тебя да еще нескольких человек в нашем городе при виде старой книги загораются глаза и начинают дрожать руки. Для остальных это хлам, мало чем отличающейся от рваной одежды и сломанной утвари. Ее могли отдать в качестве приданого дочери, вышедшей замуж в другой город, подарить ребенку, чтобы вырезал картинки, продать заезжему купцу на фунтики. Крысы! Ее могли попросту съесть крысы. Откуда ты взял, что такая книга есть в моей лавке?

– Ваша лавка стоит здесь с основания Гехта. Ваш отец был букинистом, и дед…

– И дети мои, окончив Университет, продолжат семейное дело. А муж твоей сестры потомственный стражник. Это ж не значит, что у вас в доме валяются кирасы трех поколений.

– Оле палаш от деда достался.

И чего, в самом деле, мне так загорелось найти этот «Гербариум или Список растений, от ледника в оранжереях сохраненных»? Увидел название, наспех записанное на полях старой хроники, и решил, что Герде такая книга должна понравиться. А с чего подобные выводы? Может, там ни единой картинки, ни одного изображения растения нет, или же это сухое перечисление и без того известных названий. Прав хеск Магнус, зря я третий час извожу уважаемого человека, гоняю его по шкафам и полкам. Выставит он меня с позором и в другой раз на порог не пустит. Удивительно, что до сих пор этого не сделал, особенно после того, как я додумался спросить, точно ли почтенный букинист знает все свои немалые книжные запасы?

Хорошо, что подарок Герде я уже купил. Маленькую, в четверть листа книжицу, украшенный цветными миниатюрами сборник старинных баллад. Моя радость такое любит. И сам потом попрошу книжечку почитать. Может быть, удастся к какой-нибудь балладе музыку на гитаре подобрать.

– И как выглядит эта книга, ты тоже не знаешь?

– Нет. Но она должна быть такая… Такая…

– Должна быть! А еще во время недавней облавы на сектантов, они спрятали у меня в лавке проклятую книгу, которую тоже никто в глаза не видел. Или, может быть, тебе еще фолиант, написанный до прихода ледника найти?

– А до ледника, конечно, книг вообще не писали, сидели в пещерах и одевались в шкуры, как кочевники, – неразумно огрызаюсь я.

Сейчас выгонит.

– Я не настолько стар, чтобы помнить это, – погрозил мне пальцем терпеливейший Магнус Бёрн. – Никто не знает, что было до ледника. Он словно жернов перемолол прошлую жизнь. А то, что осталось, сожгла Смута. Не мне тебе объяснять, зачем Фимбульветер понадобились хронисты. Но хорошо. Если ты так уверен, что этот «Гербариум» существует и что он в моей лавке, сам его и ищи. Найдешь – дам пряник. А если эта книга вообще как-то появится, подарю ее тебе. Согласен?

Я оглядел комнату. Три стены заняты высокими, под потолок стеллажами, от края до края заставленными книгами. И таких комнат в лавке Магнуса Бёрна три. До седой бороды буду книжку искать.

– Можно я начну завтра вечером?

– Стой, хронист!

Окрик ражего доезжачего из свиты вурда-самодура, загнавшей в Белом Поле неугодного правдолюбца. Никак не подходит он ректору Университета. Но именно он, почтенный и ученый, в развевающейся синей мантии летит ко мне от главных ворот.

Хрорику Веръясу любой ветер в спину. Пять лет назад принял он от ушедшего на покой прежнего ректора руководство Университетом, и с тех пор обитель премудростей бурлит и пенится. Сему ученому мужу мало того, что за годы обучения студенты получают положенные знания и умения, он жаждет нового и полезного. От стремительного, трескучего, словно огненная птица Хрорика очень много шума и очень много толка. Ректор не только поощряет идеи университетского люда, но и всячески способствует их воплощению.

– Слушай, Ларс, что я тебе скажу.

Как не слушать, если Хрорик крепко ухватил меня за пуговицу? Привычка у человека. Если кто-то идет от Университета с оторванной застежкой, значит точно пообщался с хеском ректором. Интересно, ученых дам и студенток он тоже так хватает?

– Мы хотим создать энциклопедию Гехта, – рек Хрорик и замолчал почти на пять минут, давая мне возможность проникнуться величием замысла. – Да, энциклопедию. История, география, повседневная жизнь и, конечно же, глава про Университет. Так вот, – еще одна многозначительная пауза. – Собери нам материалы из летописей. Понимаешь, о чем я? Как хронист. Только правду, без вранья и досужих выдумок. О сроках поговорим позже.

Осчастливив меня поручением, хеск ректор умчался прочь. Взлетел по лестнице, обгоняя студентов, и исчез. Пуговица осталась при мне. Так же, как и мнение.

Чтобы добраться от Университета до местного отделения Палаты Истины, надо пересечь двор, снова пройти мимо лавки букиниста и прочих ей подобных, выйти в главные ворота, миновать Квартал Мудрых, свернуть на Поперечную улицу, потом на Доспешную, по которой вернуться ровно на пройденное по Мудрых расстояние. А можно просто рвануть напрямую, мимо хозяйственных построек Университета, несолидно перелезть через две ограды, немного прошагать по проулку между ними и вот он, стражнический плац.

Только я миновал принадлежащие ученой братии флигели и сараи, только ухватился руками за верхний край ограды и оперся сапогом на удобный камень, только подтянулся, собираясь перелезть, как кто-то хвать меня за рукав.

– Ай-ай, достопочтенный хеск хронист, какой пример подаете простым горожанам!

Оле Сван.

– От Хрорика спасаешься? – деловито поинтересовался капитан, оседлывая заграждение.

– От него. Тебя тоже запряг?

– Всё о страже, – кивнул Оле. – От устава до суеверий. Как надо, ученые сами напишут, с меня только сведения. Ох, силен ректор! Всех, кого поймает, к делу приставляет, а сам только следит, чтобы не отлынивали. И смотри ж ты, все удается, и в Университете Хрорика любят. Знаешь, почему?

Я задумался. Только что хеск ректор дал мне задание… Да нет, просто отдал приказ, не поинтересовавшись, ни хочу ли я заниматься сбором материала для энциклопедии, ни есть ли у меня на то время. А я… Я, фунс побери, безмерно рад предложению Хрорика и уже предвкушаю, как в ближайшее время буду не скучно шуршать документами в архиве или пялиться в окно ратуши, а займусь хорошим нужным делом. А что до Оле, так он ни одного новичка не выпустит из когтей прежде, чем ни расскажет ему все о городской страже, да не по одному разу.

– Так в чем причина благоденствия?

– В том, что Хрорик поручает людям только то, что им интересно и что они могут сделать.

– Верно мыслишь, – одобрил Оле. – Слезаем с забора, а то сидим, как два ворона. Ты куда сейчас?

– К Хельге, на «насест».

– И я туда же. Идем.

По поребрику вдоль улицы идти гораздо интереснее, чем по брусчатке. Оле взглянул с одобрением, для стражника узкий каменный брус не забава, а еще одна тренировка. Но сам предпочел мостовую.

– Вот, это хорошо. А будешь в ратуше качаться на стуле, и сам грохнешься, и мебель казенную поломаешь.

– Откуда ты знаешь, что я… – оскальзываюсь на поребрике, но все же умудряюсь удержать равновесие.

– Предположил.

– Скучный ты человек, Оле Сван, ни фантазии у тебя, ни полета мысли.

– Зато у тебя их хоть отбавляй. А в семье должен быть хоть кто-то серьезный и здравомыслящий.

– А Хельгу ты таковой не считаешь?

– А как ей без помощников? С вами, оболтусами? Что ты, что Вестри. Даже дочка моя, и то… Не в меня удалась.

– Оле, Герда ж тебе не родная.

– Ох, Ларс, не знаю. Я в молодости, до Хельги, часто блуд… заблуждался.

А ведь Сван, похоже, не шутит. Дрожите, недоброжелатели капитановой дочки.

– Ты бы хоть песенку ей сочинил или стишок какой, – как ни в чем ни бывало продолжил Оле. – В порядке ухаживания.

– Оле, я не умею.

– Ага, и вообще неграмотный. Я Хельге и то… Подожди-ка.

Сван по стражнической привычке все время оглядывался на ходу, а теперь вовсе развернулся назад и, чуть пригнувшись, внимательно созерцал что-то или кого-то на виднеющейся в просвет меж домами Поперечной улице. Выражение лица у капитана было на редкость довольное.

– Так, идем, – Оле вроде и не побежал, но угнаться за ним было трудно. – В сторонке постоишь, посмотришь, чтоб не говорили потом… Ну здравствуй, Ключарь.

Жертвой Свана оказался совершенно неприметный человечек из тех, с кем десять лет проживешь по соседству, а потом, встретив на улице в другом квартале, не заметишь или не узнаешь. Блеклый балахонистый плащ и шляпа с обвисшими краями скрывали его фигуру и лицо, вовсе лишая всякой индивидуальности. Горожанин неуклюже топтался на крыльце дома. Чего Оле к нему прицепился?

– Что, Ключарь, пришел или уходишь?

– В чем дело, стражник? – неприметный тип сверкнул из-под полей шляпы большими, как колесо прялки, «совиными» очками. – В Гехте человеку нельзя идти к себе домой?

– Здесь, значит, проживаешь? – Сван указал на дверь дома.

– Я проживаю на Осенней улице. На крыльцо поднялся просто чтобы спокойно достать кое-что из кармана. Не останавливаться же посреди улицы, мешая людям.

– Это кое-что не ключ ли будет?

– Ключ. И что?

– Который как раз к этой двери подходит?

– Какое наглое беспочвенное обвинение! – завопил вдруг Ключарь пронзительным склочным голосом. Люди, идущие по улице, заоглядывались, некоторые останавливались. – Даже если я и хозяева этого дома купили замки у одного кузнеца, что с того?

Под взглядами народа Оле стушевался.

– Ну ладно, ладно… – пробормотал он.

– Нет, не ладно! Не ладно! За что город платит вам жалованье, чтобы вы честным людям проходу не давали?

Оле совсем скукожился и низко опустил голову. Зачем он все это терпит? Ну, ошибся, мог бы сейчас просто уйти, не слушать, как этот склочник его перед людьми позорит. Они были одного роста, но Ключарь стоял на ступеньках крыльца, а Сван на земле. Гневно подбоченившись, горожанин нависал над стражником, напоминая в своем широком плаще сову, метящую закогтить добычу.

– Думаете, если у вас есть оружие, вам позволено все? – кипятился Ключарь. – Грязные прожорливые твари! Скоро они будут запросто врываться в наши дома, брать, что заблагорассудится!

И тут Оле поднял голову.

– Научишь, снурок?

Кулак хулителя врезался в запрокинутое лицо капитана.

От неожиданности я зажмурился. Будто сам только что получил в зубы и стою теперь, ошалело трогая языком кровоточащую губу. Невозможно, немыслимо. Чтобы Оле Сван пропустил удар, не уклонился, не закрылся… Сам подставился…

Я снова посмотрел на Свана и горожанина. Ключарь уже не реял гордой птицей, а битой тушкой свисал в захвате Оле.

– Хамить - это ладно, – говорил капитан Сван, стаскивая противника с крыльца. – Нам не обидно. Каждого дурака слушать, это ж сам обалдеешь. А вот бить стражника при исполнении, это уже чревато. Это уже трое суток в каталажке. Извините за шум, хессе, – поклонился собравшимся на улице обывателям. – Топай, чудила.

– Снурок – это самый ничтожный воришка, руки дырявые, – объяснял Оле, твердой рукой направляя Ключаря на путь к узилищу и при этом умудряясь раскланиваться со встречными. – Слово это у подснежников оскорбительным считается, тем более для Ключаря, вора солидного, ловкого. Он, пакость такая, чем промышлял: следит за каким-нибудь домом, все о жильцах узнает. Дождется, пока все уйдут, а хозяйка на рынок отправится, вытащит у нее ключи и, пока почтенная матрона на товар смотрит и языком треплет, спокойно дом потрошит. Берет мелкое, но дорогое – серебро, украшения. Как в дом попадает, тоже интересно. Подойдет, постучит, потом быстро дверь ключом открывает. Соседи, если заметят, не насторожатся. Ну, пришел человек в гости или по делам, постучал, его впустили. Какой вор днем промышляет? Несколько раз его в доме заставали. Ключарь или прятался, выжидал, или прямо на хозяйку бросался. С ног собьет и ходу. Бедная женщина и понять не может, то ли человек ее толкнул, то ли ниссе-домовой вылетел. Были дамочки покрепче, ор поднимали. Только Ключаря на улице хватать бесполезно. Сам кипеш до небес учинял, я, мол, просто мимо шел, а вы, псы кровавые… Ну, ты сам слышал, сегодня он еще разойтись не успел. Приходилось отпускать, что в доме только что был, не докажешь. А уж если успеет, очки снимет, распрямится, так вовсе другой человек. Обыскивать бесполезно. Не знаю, как он хабар скидывал и как потом забирал, но ни разу при нем ничего не нашли. Ларс, открой дверь.

На пороге караулки меня под каким-то тут же забытым предлогом перехватил капрал Освальд Харп. Стражники еще до наступления вечера узнают, как капитан Сван сумел прижать скользкого Ключаря, но зачем ждать, когда можно разведать уже сейчас? Пришлось рассказать, причем раз пять, потому как к концу повествования неизменно подтягивались новые слушатели.

Стражники были довольны.

Когда я, наконец, добрался до «насеста» Хельги, там уже сидел Оле Сван.

– …Тем более что не я его, а он меня стукнул.

– А ты приложил к этому все усилия.

– Хельга, он стражу ругал. Ларс подтвердит.

– Истинная правда.

– Это заговор? – выгнула бровь сестра. – Опять за старое?

В первые годы в Гехте мне часто приходилось драться. Улица вообще жестока к пришлым, а я, потомок знатного рода, живущий не в роскоши, ученик хрониста, ремеслом своим и клятвой всегда говорить правду обреченный на безвременную смерть, и потому непонятный, чужой, был особо притягательной мишенью для каверз и насмешек. «Его родная сестра хронисту продала!» – было самой безобидной из них. А что еще говорили про Хельгу, этого я не повторю и под пытками. Потому после очередного побоища я шел не домой, а в караулку к Оле. Капитан шипел, как пещерный полоз, вытирал мне текущую из носа юшку, помогал замыть пятна крови на куртке, а потом учил, как защищаться и как давать сдачи. Провожал до дома и вдохновенно врал Хельге, что я упал с кхарна, неудачно подставился под деревянный учебный меч, не заметил открывающуюся дверь. Ну что поделаешь, слабый нос, стоит легонько стукнуться, так он тут же кровить начинает. Я молчал, потому что хронисты не лгут. А в дни, когда Оле срывался и от неизбывной тоски по Хельге засиживался в кабаке, выбегал впереди стражника на разведку, чтобы вовремя предупредить, и хесса главный прознатчик не засекла, что капитан Сван явился на службу пьяненький.

Недавно выяснилось, что сестра про все наши сговоры прекрасно знала.

– Хельга, – до этого Оле стоял, опершись руками о стол, но теперь не глядя подтянул табурет и уселся основательно. – Я не знаю, чего ты кочевряжишься, но женщина ты умная, к тому же моя жена, значит понимать должна. Я ведь клятву давал – в этом городе закон и порядок беречь и защищать.

– Закон, Оле, – тихо вставила Хельга.

Сван мотнул медвежьей башкой, словно уздечку сбросил.

– А прежде всего людей беречь. И мерилом всему моя совесть. Если я однажды натворю такое, что мне будет стыдно перед вами, семьей моей. Или перед ребятами из стражи. Полковником Гъерном. Олафом Трюгом, доктором. Торой Хольм. Хеском ректором нашим. Другими хорошими честными людьми. Вот это плохо будет. А еще хуже, если я чего-то могу, но не сделаю. И Ключаря я без доказательств взял, потому что по совести мне так положено. Что ударить себя заставил – не стыдно. Ждать, пока его на краже накроем, по закону? Долго придется. А так хоть на три дня, а одним вором в городе меньше. Я преступника притащил, а под честный суд его ты подводи. Грехов на нем, что сосулек по весне. А ты кружева словесные плести мастерица, на чем-нибудь да поймаешь, припрешь, сознается. А отпустишь на этот раз, снова приволоку. Я Ключаря в каталажку пристрою. Уж как сумею. Только пока я живой, в этом городе порядок будет. А когда подохну…

Оле махнул рукой, завершая разговор, который не хотел больше вести, да и слова для него у стражника кончились. Но даже этот жест вышел у него четким и выверенным. С самой смертью служивый поспорит, если что будет не по нем. Если в крепкую башку Оле явилась какая-нибудь идея, то там она навеки и останется. Когда Сван думает, что прав, спорить с ним бесполезно. А прав капитан стражи, по своему глубокому убеждению, всегда.

– Ох, Оле, Оле, – вздохнула Хельга, – иногда мне самой хочется огреть тебя чем-нибудь тяжелым.

– О, а я все думаю, чего нам не хватает в семейной жизни? Ежедневных драк на главной площади!

– Не дождешься! – рассмеялась Хельга и по-девчачьи показала мужу язык.

Дверной молоток при входе в оранжерею необычный: длинная извилистая плеть, от которой во все стороны торчат разлапистые листья, а внизу чешуйчатая шишка. Именно за нее надо браться, чтобы постучать. С непривычки боязно. От времени бронзовая конструкция позеленела, сделавшись похожей на то живое растение, что вьется по специальным подставкам в стенах оранжереи. Герда говорит, оно называется хмель.

Дверь мне открыл Гуннар Крон, студент механического факультета, подрабатывающий в оранжерее привратником. Технарей, и учащихся, и уже получивших степень магистра, в оранжерее вообще много околачивается. Следят за системой стекол и зеркал, отопления, пневматическими насосами и прочей машинерией, простому человеку не понятной.

Страж к долгим приветствиям не склонен.

– Герду позвать?

– Да.

Гуннар рассеянно кивнул и, не отрываясь от толстой книги с чертежами и схемами, убрел разыскивать мою радость.

Хорошо, когда дежурит Крон. Он вечно погружен в какие-то технические раздумья и изыскания, с посетителями оранжереи трепаться не настроен, главное, чтобы закрывали дверь, холод с улицы не напускали. А вот если при входе сидит Гунилла Свель, внутрь лучше вовсе не заходить. Что она, что булочница Тора Хольм, час будет расхваливать Герду, говорить, как мне повезло, и удивляться, что такая славная девушка вдруг решилась выйти замуж за хрониста, обрекая себя тем самым, быть может, на раннее вдовство.

Я, конечно, рад, что к Герде так хорошо относятся и всех тревожит ее будущее, но что они все прицепились к судьбе хрониста?

У-у-у, этого еще не хватало! Девицы из оранжереи – это ужас. По отдельности вроде как нормальные люди, но стоит собраться хотя бы вдвоем… Пялятся, как овца в зеркало, переглядываются многозначительно, хихикают. А так как больше чем здесь их только в прядильне при городской кхарне, сбиться в стайку проще простого. Щебетуньи. Видел я однажды, как такая же орава синиц гоняла ворона.

Сейчас на галерее, где должна появиться Герда, торчат аж три красотки. Поздороваться или сделать вид, что в упор их не замечаю?

На мое счастье, скоро пришла Герда. Спускалась по лестнице, неся перед собой глиняный горшок с драгоценной колючкой. Такая счастливая. Такая красивая.

– Вот! – Герда протянула мне горшок с растением.

Ничего колючка. Не противная, даже симпатичная. Из земли торчит большой белый шар, будто скатанный из светлой кхарновой шерсти, сквозь которую просвечивает зелень. Белые мелкие цветы с красной сердцевинкой. Редкие длинные шипы неопасно загибаются на концах. Я осторожно потрогал пальцем пушистую «шерсть». Жесткая, но не колется.

– Хорошая, правда? – с надеждой спросила Герда.

– Хорошая. А польза от этого шарика какая?

– Ой, я не помню. Можно у хеска Брума спросить, он с Форкской оранжереей переписывается. Все равно ведь красивая, славная такая.

Ясно. Меня как-то спросили: какая тебе, мол, польза от Вестри? Не охотник, не охранник, был бы хоть породистый, а то дворняга несусветная. Все так. Но ведь лучше моего пса на свете нет.

А ведь Герда наверняка дала своей колючке имя. Я хотел спросить, но любопытные девицы на галерее уже чуть ли не через перила перевешиваются.

Ладно, после.

Мы с Гердой одновременно покосились на ненужных свидетельниц и в голос спросили:

– Я пойду?

– Я зайду за тобой вечером?

– Приходи.

– До вечера.

– До вечера.

Я подошел к двери, здесь никакие любопытствующие особы уже не смогут меня рассмотреть.

– Герда.

Когда она обернулась, я поднял руку и поцеловал серебряное помолвочное кольцо.

Глава 3

Глава 3

Дом и семья это хорошо. Даже когда в родственниках такие фунсы, как Оле Сван. Притащил зачем-то алебарду и кирасу, и целый день сегодня я то скакал по двору ошалевшим горным козлом, уворачиваясь от топора с крюком, то улетал до ближайшего препятствия, когда капитану удавалось меня достать. Иногда успевал ухватиться за длинную железную палку, но Сван обратным рывком тут же бросал меня на колени, а потом просто стряхивал с древка, как воду с ножа. Да еще и вещал противным голосом, что со шпагой на алебарду выходить глупо, шансов никаких, но один все же есть. В конце концов я в полном отчаянии вцепился в алебарду так, что, казалось, пальцы ушли в металл оковки, сколько-то поболтался на ней, словно флаг на ветру, и все-таки не столько дотянулся до Оле в длинном выпаде, сколько просто свалился на него шпагой вперед. После чего был отпущен с миром, и потому смог дожить до вечерних семейных посиделок.

И чего ради? Сейчас одни только стражники с алебардами ходят, а с городской охраной я точно драться не собираюсь.

– Оле, а какой один шанс?

– Пистолет в другой руке.

Ах ты, гад! Бросить бы в него чем-нибудь, но, во-первых, кроме лежащей на коленях книги под рукой ничего нет, а во-вторых все равно поймает.

Ничего, Вестри отомстит за меня. Пес, считающий мебель своей безраздельной собственностью, протиснулся между Оле и спинкой дивана и потихоньку выдавливает Свана. Капитан благодушно почесывает негодника за ушами, но занятых позиций не сдает. Однако и Вестри настойчив.

Герда, оторвавшись от сборника баллад, смотрит на битву за диван и тихонько прыскает в ладошку.

Гудрун, склонив голову над вязанием, ласково улыбается. Она любит, когда все дома.

А завтра целый свободный день.

Вернулась из банного уголка Хельга. Лицо чуть осоловелое, распущенные волосы почти достигают колен. Перекинув тяжелые пряди вперед через плечи, сестра присела на скамеечку перед камином и достала из кармана капота гребень.

Герда мигом подорвалась из своего кресла.

– Хельга, душенька, можно я?

Хельга протянула Герде гребень и откинула голову.

Косы сестры действительно чудо. Бледное золото стекает, струится между зубцами гребня. Кажется, еще длиннее становятся волосы Хельги, вот достигли они пола, сейчас ручейками расплавленного металла потекут, заполняя собой комнату. Как в сказке про красавицу-мастерицу Сигриву, что жила в городе Брогне близ Ночного хребта. На весь свет славилась Сигрива длинными золотыми косами и искусством прядения. Когда подступили к родному городу девушки враги, их предводитель потребовал вдохновенную пряху себе в жены. А иначе быть на месте Брогна засыпанному солью пепелищу. Хорошо, ответила красавица, только дайте прежде работу закончить, из того, что на прялке, нитку до конца скрутить. Заподозрил вражеский предводитель, что мастерица обманет, будут жители города ей тайком шерсть приносить, и никогда работа не закончится. Отвели Сигриву в горы, в тайную пещеру.

Вот последние шерстинки на прялке скрутились в ровную крепкую нитку. Что делать теперь Сигриве, как отсрочить ненавистное замужество? Отрезала тогда мастерица свои длинные косы, стала из них пряжу сучить. Надолго ли хватит? Нет, казалось бы, только косы красавицы за ночь еще длиннее, чем были, отросли.

Так с тех пор и прядет Сигрива. Словно посреди золотого моря сидит она, не стареет, не устает, только косы отрезанные каждый раз вдвое удлиняются, а на веретене ни на виток нитки не прибывает. Прядет Сигрива и не знает, сколько в миру лет прошло.

В детстве я мечтал отыскать пещеру златопряхи. Когда узнал, зачем людям нужны карты, разложил на полу в библиотеке атлас Ночного хребта и целый день ползал на коленях, отыскивая город Брогн. Не было такого ни в горах, ни около, ни вообще во всей земле Фимбульветер. Позже в хрониках так же не удалось найти ни единого о нем упоминания.

А мирные семейные посиделки меж тем идут своим чередом.

– Девчонки, – умилился Оле, глядя на Хельгу и Герду. – Девчонки-печенки, съели поросенка! Мы так в детстве дразнились. Девчонкам полагается обижаться и визжать.

– Почему? – выгнула бровь Хельга.

– Так девчонки же! – развел руками Сван.

– Ах так!

Наши красавицы хищно переглянулись, но ни завизжать, ни учинить другую какую каверзу не успели. Раздался стук в дверь, Вестри с лаем кинулся в прихожую, Гудрун последовала за ним и через несколько минут вернулась, сопровождая высокую крупную женщину в темном плаще и широкополой мужской шляпе. Незнакомка прищурившись, внимательно оглядела всех нас, довольно кивнула.

– Ну, здравствуй, Хельга.

– Астрид! – вскрикнула сестра и, вскочив со скамеечки, бросилась гостье на шею.

Астрид Леглъёф была для нашей семьи кем-то вроде персонального духа-хранителя Хельги. Сестра поминала ее не часто, но всегда добрым словом, а саму легендарную особу никто кроме Хельги и не видел. Но именно благодаря ей студентка Къоль не сбежала из Университета уже через три недели после начала занятий, сохранила веру в людей, а также, по особому мнению Гудрун, не померла от голодухи и запущенности.

Астрид Леглъёф, старшая дочь вожака корабельного клана, была на десять лет старше Хельги по возрасту и на три курса – по учебе. Когда сестра поступила на юридический, корабельщица благополучно получала знания на отделении повитух. Которое и слыло лучшим выбором для желающей учиться девушки. Юридический же факультет издавна считался мужским царством, и появление там Хельги многие восприняли как личное оскорбление. Началась жестокая травля, студенты были готовы убрать нахалку из Университета любой ценой. Хельга ночами плакала в подушку, а днем ходила, сжимая рукоять спрятанного в рукаве мантии стилета. Друзей и заступников у сестры не было, а жаловаться родственникам или ректору ей было стыдно.

В тот день ее снова загнали в коридоре. Вжимаясь спиной в стену, Хельга тоскливо смотрела на преследователей. Что сегодня?

– Зачем мышку обижаете?

Высокая беловолосая девушка спокойно раздвинула плечом будущих юристов, – Отойди-ка, малой! – и встала рядом с Хельгой.

– Значит так, – богатырка не спеша засучила рукава синей с зеленой каймой мантии медицинского факультета, явив миру мускулистые руки, – Будете приставать к ребенку, оторву все в три приема. Вопросы будут? Нет? Тогда брысь!

Хельгиных гонителей как ветром унесло. Про свирепость женщин корабельных кланов – а беловолосая медичка по всему была из них, – ходят легенды по всей Фимбульветер.

– Ты куда сейчас? – обернулась спасительница к Хельге. – Пойдем провожу, дураков, вишь, много.

Сдружились они легко, ни возраст, ни разные факультеты тому помехой не были. Астрид, мужняя жена и мать двоих детей, учила Хельгу, единственную девочку в семье, удравшую от опеки родителей и пяти старших братьев, и как вести в доме хозяйство, и как дать отпор обидчику, наставляла, когда его можно просто игнорировать, а когда нужно «сразу в глаз».

Астрид была одинока в Гехте. Семья ее осталась «при кораблях» в суровой бухте на севере, а в Университете она приживалась трудно. Громогласную порывистую корабельщицу, отнюдь не соответствующую идеалам городской красоты, с непривычными манерами и странным говором многие считали грубой и неотесанной. Чего стоили одни только мощные морские сапоги («Ну не шьют на меня ваших туфель-то!»). Университетский люд сторонился Астрид, а ей, пытливой, искренней, очень доброй и заботливой, хотелось дружить, разговаривать, делиться с кем-то, вместе докапываться до истины.

Это было хорошее время. Была осень со стычками в Университете, и вечерней беготней из дома в дом, с книгами, театром, умными разговорами и девичьей болтовней, песнями и смехом, был барк по кружкам, сладости в вазочке и мешочек с соленой рыбой, и припрятанные к зимнему празднику Нюсне подарки.

А потом был стук в дверь на рассвете, и суровая сумрачная Астрид в дорожном плаще, и ее молчаливые соплеменники верхами, и оседланный кхарн.

– Тато умер, – сказала Астрид. – Мне домой нужно. А ты, дево, учись. Ничего не бойся. Ты справедливая, хорошо закону служить будешь.

Обратно в Университет Астрид уже не вернулась.

И вот Астрид Леглъёф в нашем доме.

– Ну-ка, ну-ка, – приговаривала она, – поворачивая Хельгу перед собой. – Вижу, что из белой мышки с дрожащим хвостиком хорошая крысильда выросла, любому коту жару задать способная. Слышала, мати, все про тебя слышала. Хесса Къоль! А это все твои? Знакомь. И берегись, если они про Астрид не знают.

Наверное, говорить тихо Астрид просто не может. Привыкла перекрывать голосом шум штормового океана, вот и грохочет на весь дом. Они с Хельгой засели в гостиной, мы с Гердой у меня на втором этаже. Что говорит сестра, не слышно, зато Астрид – каждое слово.

– Что тато за волны уйдет, никто и подумать не мог. Сколько раз он так: в бане разогреется и в прибой ныряет. А тут от легочной хвори за неделю сгорел. Не иначе сглазили его. На южном берегу у баб глаза злые. Если уж пришлось к той земле пристать, надо потом весь карбас, от носа до кормы, от правого борта до левого шерстяной метелкой подмести. Так вот, отца схоронили, кому «Белуху» принимать? Братьев у меня нет, Лейф, старший мой, еще маленький был, остальные вообще не в счет. Рагнара бы наши шкипером назвали, но он в ту пору в океане был. Да и как, одной ногой на «Вороне», другой на «Белухе»? А ждать долго нельзя, если карбас за год ни разу вокруг Фимбульветер не обойдет – мертвый корабль. Шкипер я, Хельга. Достоверный дальний шкипер, океаном признанный.

Хельга что-то тихо сказала, Астрид сочно рассмеялась в ответ.

– Да что они, дураки сухопутные, понимали! Шкиперша – это шкиперова женка, сама может всю жизнь на берегу просидеть. Но ничего зазорного в прозвании этом нет, а я ж и вправду и шкипер, и шкиперша, Рагнар мой много дольше меня карбас водит. А про тебя я слышала, хвалят люди. Молодец, мати, и при деле, и при семье. А брат твой…

Дальше выяснилось, что скромностью Астрид не отличается. И предположения у нее…

Мы с Гердой сидели на кровати, сосредоточенно чесали в четыре руки пузо млеющему Вестри и отчаянно краснели, не смея взглянуть друг на друга. Где сейчас Оле? Услышит чего доброго строгий Гердин отец, что про нас люди думают, и такой разгон устроит, что год с лишним, до совершеннолетия и свадьбы, по разным углам сидеть будем.

Уф, мудрость Драконов, Хельга смогла что-то объяснить прямолинейной корабельщице, и старая подруга взялась за обсуждение жизни самой хессы Къоль.

– А что у тебя всего одна дево, да и ту родителям скинула? Дитев надо много. Что говоришь? А как же тогда мы с Рагнаром? По две трети года не видимся, а то и больше, если кто-то на зимовье застрянет. Но вот с тех пор, как «Белуху» вожу, к двум сыновьям еще трое. И хоть бы один белобрыска, мати на радость. Все, паршивцы, чернявые Рагнарсоны. Может, девочку родить, хоть она в меня удастся? А что? В других семьях и того больше. Потому и роду корабельному перевода нет. В океан уходим, а вернемся ли, и ведьма не скажет. Зато когда ждешь долго, потом вдвойне слаще. А у тебя и мужичонко вроде ничего.

Оле – мужичонка?! Да, капитан не вышел ростом, особенно по сравнению с могучей Астрид, но в плечах широк, мускулами крепок, повадкой солиден и никак столь уничижительного прозвания не заслуживает. В Гехте его все уважают.

Дверь распахнулась, и на пороге возник сам обсуждаемый.

– Э, ребята, – Оле обвел комнату и нас ошалелым взглядом. – Можно я тут с вами посижу?

Астрид Леглъёф приехала в Гехт не только для того, чтобы повидать давнюю подругу. Еще прежде незабываемого девичника состоялся другой разговор, серьезный. Сразу после приветствий и представления семьи достоверному шкиперу.

– Вот ты-то мне и нужен, хронист, – Астрид непочтительно ткнула пальцем в хрустального дракончика-чернильницу. – На Птичьем острове погас маяк. Шли ночью по тихой воде, так еле разглядели.

– А… я-то тут причем?

– Так зажечь надо.

Глубиннику, то есть жителю удаленного от океана города, в жизни не понять, что значит для корабельного клана маяк. Как только ни назовут его в береговых песнях – и верным другом, и лучом спасения, и родным светом, и путь указующим, и тьму пронзающим. Почти живое существо. Посему, если погас, нужно помочь – снова зажечь.

По закону о погасшем маяке следует сообщить в столицу, в Океанскую Палату. Оттуда пришлют чиновника, тот отправится к потухшему светочу, разберется, в чем дело, и все исправит. Вот как все славно и разумно. Всего-то несколько недель без маяка поплавать. Поэтому нетерпеливые корабельщики предпочитают справляться сами. Купить большой горючий кристалл, которого надолго хватит, и заменить прогоревший, а также исправить поломку на маяке способен любой шкипер или просто знающий человек из ватаги. Надо только хрониста с собой захватить.

– Так зачем вам хронист?

Я и раньше слышал, что люди корабельных кланов не то чтобы не почитают Девятерых, но успешно делят свою веру между Драконами и множеством всяких духов и морских чудовищ. Может быть, при зажигании маяка нужно провести некий обряд? Все равно, им тогда не хронист нужен, а жрец или местный колдун какой-нибудь. Если только по обряду именно летописца полагается утопить…

– А чтоб засвидетельствовать, – простым объяснением успокоила Астрид. – Вы ж не врете. Если хронист что в летописи записал, то значит так и было. Наш-то Хрофт сейчас где-то у восточного берега с купцами волны считает, не раньше чем через два месяца вернется. Так что… – шкипер развела руками. – Решили звать из Гехта. Заодно и на мышку поглядеть. А то до вас и не доехать.

– Астрид, – мышка, она же главный прознатчик Гехта, внимательно смотрела на подругу. – А чему должен свидетельствовать хронист?

– Честности шкипера! – фыркнула корабельщица. – Мы, сама знаешь, по воде товары возим. Когда свои, когда чужие. Не хочешь, купец, сам несколько месяцев океан уважать – доверься шкиперу. Слепая Хозяйка гневлива, нипочем не угадаешь, когда рассердится, но бывает время поспокойнее, а бывает – и на берегу жутко. Для себя я сроки сама выбираю, но если с купцом сговорюсь, то иду в океан, когда он скажет. Тут уж гляди в оба, примечай, когда лучше подальше от берега уйти, когда прижаться, по маякам править. Если я своей волей в плохое время в плавание отправлюсь и карбас потеряю, то сама дура и есть. А если по купцову настоянию, то гильдия Хандела мне обязана ущерб возместить. А теперь скажи, что мне мешает весь товар на восточном берегу продать, сюда вернуться, карбас о скалы разбить и заявить, что маяк не горел? Ничего не мешает, кроме собственной совести. Да еще того, что шкипер никогда свой корабль не предаст. Если кто на такое решится, ему потом только в изгои, которых и за людей-то никто не считает. Но сухопутным купцам этого не понять. Вот и тягаем с собой хрониста. Свидетелем, что маяк не горел. Завтра с утречка поедем.

Завтра с утречка мы никуда не поехали. Во-первых, восстала Гудрун. От Гехта до Рёнкюста, от берега до Птичьего острова, там еще, потом обратно – это несколько суток. Как ребенка несобранным отправить? Домоправительницу поддержала Хельга. С Астрид она готова отпустить кого, куда и насколько угодно, но лучше все-таки к дороге подготовиться и, желательно, не за одну ночь. Во-вторых, Оле возмутился самоуправством корабельщиков. Как это: погасший маяк следует зажигать в присутствии особого чиновника, а делают это вовсе без всякого представителя власти. Мало ли из-за чего маяки гаснут. Тут нужно разобраться. Подобная законопослушность вышла Свану боком – всего лишь через четверть часа властью, устраивающей всех, был признан сам капитан. И если я могу просто забежать утром в ратушу и сказать, что уезжаю на несколько дней, то предводителю стражи, прежде чем отлучиться, надо уладить множество дел.

Отсрочка устроила всех, особенно Хельгу и Астрид. Старым подругам очень хотелось пообщаться.

Чтобы все успеть, Оле спозаранку отправился готовить стражу и город к своей отлучке на несколько дней. Подруги тоже куда-то ускакали. Мне пришлось в одиночку выдержать бой с Гудрун, доказывая, что хотя я нашу домоправительницу и бывшую няньку люблю и уважаю, но два сундука, один с теплыми вещами, другой с домашней снедью, с собой не потащу. Право свое отстоял, но Гудрун обиделась. Удалилась на кухню с таким видом, что я должен был почувствовать себя по крайней мере притеснителем вдов, отбирающим у них последнее достояние. Ничего, вечером помиримся. А сейчас в городе дела есть.

Герда вышла меня проводить. Что удивительно, когда Гудрун начинает вещать, что, мол, шарф завяжи, застегнись и перчатки не забудь, это раздражает, а когда Герда, то наоборот, приятно.

Домоправительница сердито бубнит на кухне. Все, что скажет, знаю наизусть. Не отличающиеся новизной и изысканностью вариации на тему «Вот помру, тогда живите, как хотите!» и «Вот помру, что делать будете?». Сегодня преобладает вторая.

– Сиротинушками бедными по миру пойдем! – шепчу я, сражаясь с ремнем сумки.

Герда сердито хлопает меня по руке.

– Гудрун из-за тебя беспокоится.

– И что, мне теперь из дому вообще нос высунуть нельзя? Была б дорога опасная, а то по заливу, по льду срежем, а там до самого Рёнкюста тракт наезженный, не успеем засветло добраться, в любой придорожной корчме заночуем.

Пальцы Герды вдруг стиснули мой воротник, который только что заботливо поправляли.

– По заливу? – спросила она со странной тревогой. – А там бывают полыньи?

– Да какие полыньи, Герда? Он же до дна промерз, весь как один кусок льда. Не только всадников, обозы выдерживает.

– Я поеду с вами, – решительно заявила моя радость. – Посмотреть.

– Герда, ну ты что, залива не видела?

– Не видела. И даже не знала, что он есть. Я тоже хочу… нос высунуть.

– А кол… цветочек твой дивный как же?

– Хеск Брум присмотрит. Он еще лучше меня все знает и понимает. Ла-арс, ну пожалуйста!

Два спора за полчаса это уже слишком много. Есть дело поважнее – успеть поцеловать Герду, пока мы одни в прихожей. К тому же, мое мнение относительно путешествия ничего не значит и не решает.

Астрид взять Герду с собой согласилась сразу. Оле как-то многозначительно хмыкнул, но возражать тоже не стал. Гудрун уломали, объединившись.

Наконец-то отправляемся. Открыты ворота, стоят у крыльца оседланные кхарны. Последние наставления перед дорогой, прощание. Вскочить в седло, протянуть руку Герде и…

– А этот хвостатый куда собрался?

Вестри удивленно оглянулся от ворот. Как куда? С вами!

– Э, нет! – Оле решительно шагнул к псу. – Ты – дома. Давай-ка.

Хвост Вестри, поднятый походным знаменем, жалобно поджался. Уши опустились. Заскулив, суетливо заметался он среди людей и кхарнов, пытаясь заглянуть в глаза. Подбежал ко мне, вскинул лапы на плечи. Пожалуйста! Возьми! Вестри не любит оставаться без меня. Даже когда я на несколько часов ухожу в город. Только доносящийся с кухни запах жарящейся курицы может удержать его, и то не всегда.

– Давайте возьмем.

– Пожалуйста, – тихо попросила Герда.

– До Рёнкюста добираться почти день, – покачала головой Астрид.

– Пробежится. А устанет, я его на седло возьму.

– А Герду ссадишь? – ехидно поинтересовался Оле.

– Я могу держать Вестри на коленях, – быстро сказала моя радость.

– И люди подумают, что это бродячий цирк. Особенно рад будет Ским. Мало ему вас двоих.

– Да ладно, возьмем, – милостиво вступилась Астрид. – На остров пойдем, псина с кхарнами в хейме подождет. Никто его не обидит, только посмотреть прибегать будут. У нас собаки в диковинку.

– Еще усадьбу сзади прицепите! – буркнул Оле и сдался.

К слову сказать, до Рёнкюста Вестри сам не добежал. Спекся через час с небольшим, вывалил язык чуть ли не до земли. На седло его взял Оле.

Глава 4

Глава 4

К вечеру добрались до Рёнкюста. Я ожидал увидеть привычный замок вурда, только стоящий на берегу океана, но взгляду открылись лишь длинные, занесенные снегом холмы. Раскоряченные заросли серого дерева окружали их полукругом, а позади качались на волнах узкие черные корабли. Белое, серое, черное. Как будто рассматриваешь гравюру в старинной книге.

В одном из холмов распахнулась дверь, и на пороге возникла маленькая фигурка с ведром. Мальчишка остановился, разглядывая нас, а потом вдруг припустил вдоль домов-холмов с диким воплем:

– Дротнинг! Дротнинг вернулась!

Ведро звенело, как пожарный колокол.

Клан вышел встречать свою предводительницу. Вдруг показалось: упала коробка с рукоделием, высыпались и перемешались пестрые бисеринки. Обделенные яркими цветами природы, корабельщики утешали себя разноцветной одеждой.

Приветствие не заняло много времени. Астрид представила нас клану и тут же умчалась по каким-то неотложным делам. Оле огляделся и пошел приставать к людям, не знает ли кто-нибудь что-нибудь о погасшем маяке.

Нам с Гердой сказали, что ужин будет через час, а до него мы вольны ходить, где хотим и заниматься, чем заблагорассудится.

Сидеть в длинном низком доме, разделенном перегородками на небольшие комнатушки, среди проворно снующих женщин, занятых приготовлением того самого ужина и множеством других дел, не хотелось. Прихватив Вестри, мы вышли на улицу.

Уже смеркалось, но весь хейм был ярко освещен. Корабельщики почти не пользовались горючими кристаллами, но всюду стояли наполненные маслом фонари и плошки с фитилями.

Жаль, смотреть было особо не на что. Длинные дома не отличались один от другого, а заросли серого дерева были такими же, как близ Гехта – торчащие из снега корявые стволы, увешанные отслоившимися лохмотьями коры, да голые переплетенные ветки. Непонятное растение.

Разве что пойти на корабли посмотреть?

Волны движутся, как челюсти огромного зверя. Высунулся из моря, положил многорогую башку на усыпанный мелкими камнями берег и мерно что-то пережевывает. Морской кхарн. Интересно, есть ли на самом деле такой зверь? И звон плывет тихий, как от колокольчиков, что вешают перед стойлами, чтобы отогнать зло.

– Ларс, колокол.

Колокол. Совсем маленький, не чета висящему на Часовой башне или пожарной каланче Гехта, но заслуживающий гордого слова. Отлитый из черной бронзы, он висел на кованой раме, вбитой в каменную пирамиду. Ветер раскачивал короткую толстую веревку, и колокол звонил. Тихо, будто одинокий человек рассуждал сам с собой о прожитой жизни.

– Ах вот вы где!

Невысокий крепко сбитый мужичок приближался к нам со стороны хейма. Безразмерные сапоги, полосатая куртка, красный колпак, смешная кисточка которого свисает к правому уху. В другом ухе серьга. Борода щеткой, усов нет. Настоящий Пер-Мореход из детской книжки. Вот сейчас усядется верхом на бочку, закурит трубочку и поведет рассказ.

– Ты ведь Ларс, хронист, – уверенно заявил «Пер», подойдя вплотную. – А ты Герда, капитанова дочка. Ага, и этот с вами, – корабельщик потянулся погладить Вестри, но пес с предостерегающим ворчанием отскочил от незнакомого человека.

– Ух ты, сердитый! – не обиделся мореход. – А мы собак не держим, кошек только, чтобы крыс гоняли. У кошек жизнь своя, а собаке человек нужен. А какой человек, если он сегодня здесь, а завтра в океан ушел? Кто на неделю, кто навсегда. Звать его как, Вестри, значит? А я Гисли, кок, повар по-вашему. Меня Астрид шкипер прислала. Иди, мол, присмотри за глубинниками, а то еще в воду свалятся или Слепую Хозяйку чем по незнанию обидят.

– Но мы…

– Я ж говорю, не со зла. Только потому, что обычаев не знаете. Но она ж гневливая, разве разбираться станет? – Гисли стащил с лысеющей макушки колпак и почтительно поклонился волнам.

– Слепая Хозяйка – это океан? А почему вы говорите о… ней как о женщине?

– А как же иначе? Душа у нее женская, ласковая, щедрая, но если уж осерчает, – а обидеть-то легко, – хватай шапку, беги со двора. Но кого полюбит, одарит без скаредности. Только не к добру любовь та, люди знают: кому удачи много пошло, того кормилица скоро заберет, навек упокоит. Вот только Лейфу Обреченному с ватагой прощения нет, который год по волнам носятся.

Гисли явно принадлежал к числу любителей рассказывать истории. Нашел свежих слушателей и счастлив.

– Да, Лейф. Сейчас расскажу. Только от колокола отойдем, нехорошо на кладбище.

Вот уж точно, не ходи по чужому дому без хозяина. Но мы же не заметили ни одной могилы.

– Корабельному люду волны погостом. Кто-то из плаванья не вернется, а того, кто на земле помрет, в горящей лодке по волнам отправят, чтоб с сородичами соединился. Но и на берегу что-то остаться должно.

Колокол.

– Так значит это память по всем умершим? – тихо спросила Герда.

– Всем ушедшим за волны. А кто там живой, кто покойник, сами разберутся. Рагнара Лъельма и его ребят тоже погибшими считали, а они просто три года дорогу домой искали. Опять же, Лейф. Лейф Обреченный. Йех!

Гисли лихо оседлал… Да, бочку. Самую настоящую бочку, стоящую возле стены одного из длинных домов. И вытащил из кармана трубку.

– Шкура пасть-рыбы на каркасе, – корабельщик постучал каблуком в выпуклый бок. – А внутри ее же вытопленный жир. На холоду держим, чтоб не испортился. Так я про Лейфа. Поначалу-то он Лейфом Обрученным звался. То есть совсем сначала он Лейфом Гремлъядом был, так отец с матерью нарекли. У Гремлъядов в клане все отчаянные, но такого, как Лейф, не было и нет больше. Это он ведь догадался, что на Кромешной земле время бурь переждать можно. Ватага оставаться не хотела, а он: один тогда тут сяду. Коли помру, так значит за глупость и гордость мне наказание. А если вернетесь и живым меня найдете, то пусть вам будет стыдно.

– И как, устыдились?

Вот бы почитать хроники тех лет! Про «стыдно» несомненно выдумали сказители, а то и сам Гисли, но там должен быть записанный тогдашним хронистом рассказ Лейфа о сидении на Кромешной земле.

– Сие истории неизвестно, – важно ответил Гисли. – А вот что Лейф доказал, что на Кромешной земле зимовать можно, этим он многим мореходам годы жизни прибавил. Раньше-то, если до времени бурь вернуться не успевали, прорваться пытались. А Слепая Хозяйка этого не любит. А уж удачлив был Лейф Гремлъяд! На промысел ли соберется, товар ли перевезти к купчине подрядится, все равно без барыша не возвращался. Многие девушки да и вдовы на такого молодца заглядывались. Только все зря. Потому как шкипер с самой Слепой Хозяйкой обручился. Бросил в волны золотое кольцо и поклялся, что не будет у него другой жены, кроме океана. Нет, на перину-то с какой он завалиться не прочь был, а вот жениться – ни в жизнь. Слепая Хозяйка такую гульбу прощала, потому как, – Гисли воровато оглянулся и понизил голос, – и сама не прочь какого морячка к себе на ложе заполучить. Вот так и жил Лейф да радовался, пока не встретил в одном клане девушку. То ли дочь вождя, то ли простая корабельщица, но как поднесла она шкиперу кружку с пивом, так и пропал мореход. Обо всем забыл, о клятве тоже. Посватался. Хоть бы ему отказали, так нет, всегда удачлив был. А через неделю ушел Лейф Обрученный в океан, а обратно ни сам, ни кто из бывших с ним не вернулся. Шкипер за ватагу в ответе, ватага – за шкипера. Сгинули вместе с карбасом.

– А с женой Лейфа что стало? – взволнованно спросила Герда.

– А не знаю, – махнул рукой Гисли. – То ли утопилась с горя, то ли второй раз замуж вышла. Дело-то вот в чем. На земле Лейфа никто больше не видел, а вот «Нерпу» его в океане часто встречать стали. В самую штормовую ночь выскочит вдруг, как из бездны подымется. Вот только что не было ничего, а вот уже летит навстречу карбасу. Сам весь огнями белыми сияет, у парусов ватажники мертвые стоят, а у руля сам Лейф. Хотя его теперь только по шляпе узнать можно, приметная. Сам-то… Сколько времени уже того… Вот так покажется «Нерпа» и тут же сгинет. Люди говорят, не к добру. Но я еще слышал, что сам он беды никому не желает, наоборот, предупредить спешит. При жизни-то всегда за мореходов радел. Да… А Лейфа теперь зовут Обреченным, потому как за измену свою обречен вечно по волнам скитаться, и не будет ему покоя…

– Да не слушайте вы Гисли, – Астрид сама возникла, как призрак из глубин, неслышно. – Он же врет, как говорит. В Университете на доске памяти имя Лейфа Гремлъяда выбито среди других, принесших людям новое знание. Там же даты его жизни и смерти. Сто три года, не самый подходящий возраст для первой женитьбы. Да и клан Гремлъядов, прямых потомков Лейфа, один из самых многочисленных. Напридумывали баек.

– Байки это про то, – обиделся Гисли, – что кого-то медведь на торос загнал и три дня внизу караулил. Если сам такой дурак, что столько времени со льдины слезть не можешь, то хоть из зверя идиота не делай.

– И не «Нерпа» корабль Лейфа называется, а «Нарвал»…

Поднимались в хейме рано. Нам, гостям, позволили поспать подольше, и то, когда разбудили, солнце еще только выкатывалось из-за дальних холмов, но береговой народ уже вовсю занимался своими делами.

Позавтракали и пошли на карбас. Даже на жизнь хейма толком посмотреть не удалось.

Вестри дрых без задних ног. Устал в дороге, да еще вчера вечером его заласкали и закормили всякими вкусностями. Причем не только дети. Собака для корабельщиков и впрямь оказалась зверем диковинным и интересным. Верный пес даже глаз не приоткрыл, когда мы уходили.

Я хотел погладить Вестри, но передумал. Разбужу еще, а так он, может быть, проспит до нашего возвращения. А если нет, то кому покормить, погулять и поиграть с ним здесь найдется. Не скучай, хвостатый.

Стоящий у берега карбас напоминал выпотрошенную рыбину, лежащую брюхом кверху. Ребра-каркас, обтянутые плотной кожей (снова шкура загадочной пасть-рыбы?), крепкая деревянная «голова» и обрубленный «хвост». Пятеро корабельщиков, включая Гисли, неторопливо обхаживали два высоких креста с закрепленными на них полотнищами («мачты» и «паруса»).

– «Белуха», – сказала Астрид с такой гордостью и нежностью, как кто-нибудь из нас назвал бы имя своего кхарна.

С карбаса на берег, прямо над водой, перекинута узкая доска. Астрид прошла не глядя, как по земле. Герда смущенно улыбнулась и крепко взяла меня за руку. Оле уверенно протопал вслед за нами.

Астрид оглядела карбас и удовлетворенно кивнула. Двое корабельщиков уселись у бортов, пошевеливая веслами. Еще двое взялись за перекинутую на берег доску. «Белуха» разворачивалась носом к океану.

Жалобный лай раздался с берега. Вестри метался вдоль кромки прибоя, с отчаянием глядя на уползающий край дрожащей доски. Не посмеет прыгнуть, бросится в воду. В ледяную. Набегающая волна отнесет его обратно, ударит о камни…

Доска спружинила под сапогами, почти коснувшись воды. Я наклонился вперед, вытянул руки и сумел как-то ухватить пса под передние лапы. Потянул к себе, заваливаясь набок и назад. Теперь бы только не зашибить держащего доску корабельщика.

Сейчас ка-ак треснусь затылком…

Покрытая мозолями ладонь стражника оказалась все же мягче деревянного настила.

– Обоих за борт, – мрачно посоветовал Оле, поднимаясь с колена и потирая запястье.

Я сел, прижимая к себе притихшего от обалдения Вестри. Фунс, я же наверняка нарушил какое-то правило, которых у суеверных мореходов что у кхарна шерстинок. Что же теперь будет? Ладно, если просто мне влетит, а то ведь все плавание может накрыться.

Я робко покосился на ватагу Астрид. Они все смотрели на меня, но не гневно или зло, а растерянно и как-то жалостливо, как на смертельно больного. Толстый кок Гисли по-женски прижал ладонь к щеке.

– Эгиль, убери сходни, – сухим тусклым голосом сказала наконец шкипер Леглъёф. – Не гневайся, Слепая Хозяйка, что идем мы в вотчину твою.

Глава 5

Глава 5

Болтун – находка для хрониста. А Гисли оказался настоящим кладом. Причем кладом с разнообразным содержимым. Он не терпел слов «не знаю», а на вопросы отвечал с таким искренним наслаждением, что донимать его своим любопытством было не стыдно.

– А почему вокруг хейма нет крепостной стены?

– С земли загораживаться не от кого. А с воды если только изгои набегут. Но появятся, нет, неизвестно, а если стенку от них поставить, так устанешь к кораблям крюком бегать. Да и не осмелятся лишенные рода на хейм напасть. На них тогда весь берег поднимется.

– Изгои – это те, кого за преступления изгнали из клана?

– Ага, они самые. Или какой обалдуй сам сбежит, богатства и славы захочет. Да только какая там слава, такие же дураки друг перед другом выхваляются. Богатство тоже, – дома, и то своего нет, по волнам шастают да в бухтах хоронятся. Распотрошат в океане одинокий карбас, вот и вся прибыль.

– А переловить этих фунсов полосатых не пробовали? – деловито поинтересовался Оле.

– Одних дураков прихлопнем, новые наберутся. Этих хоть знаем. Да и как – за каждым по океану гоняться? Другие дела есть. Вот по спокойной воде пасть-рыбу кланом промышлять ходим. Кто говорит, раньше она «напасть» звалась, только я думаю, вранье. Потому как пасть она и есть. Зубищи – из одного нож сделать можно. Шкура – во, – Гисли стучит кулаком по борту. – На морозе да просолившись, крепкой становится, легкой. Кости тоже в дело идут. Жир, мясо – не говорю. Полезная рыбка. Хотя если в океане одинокому кораблю встретится, тогда, конечно, напасть. Сама больше карбаса. Одной ватаге не совладать, но если уж добудем, всему клану хорошо. Вот вы, глубинники, много чего, говорят, от кхарнов получаете, а мы от пасть-рыбы.

– А почему «глубинники»?

– Далеко от берега живете, в глуби земель, потому и глубинники.

– А я думал, глубина это в океане.

– Какая ж там глубина? Там – бездна.

– …На север далеко ходить нельзя, – рассказывал Гисли минут примерно через сорок, ловко орудуя у сложенного на палубном настиле очага. – Вода там спокойная, не штормит, промысел хороший, но увлечешься, уйдешь в сизую дымку, и все.

– Что за сизая дымка такая?

– Это навроде рубежа, за который живому человеку соваться нельзя. Вот идет себе карбас по океану, вдруг видят люди, вроде как дымок сизый над водой поплыл. Если шкипер умный, так сразу назад повернет. А не то дымок этот клубиться начнет, густеть, глядишь – уже туча тучей. Войдет в него корабль, и все, сгинет.

– И что ж, никто оттуда не возвращался?

– Возвращаются. Вон один плывет, – Гисли махнул ножом в сторону еле заметного пятнышка на горизонте.

Я торопливо поднес к глазам выпрошенную у Астрид подзорную трубу.

По океану плыла льдина. Не плоская, какие встречались раньше, а целый ледяной корабль, правда, лишенный мачт и парусов. А на льдине расположился медведь. Опершись одной лапой о выступ, зверь пристально вглядывался вдаль – ну точно шкипер Астрид на носу «Белухи». Медведь повернулся, и мне показалось, что он смотрит на нас. Смотрит и видит. Но тут Герда отобрала у меня трубу.

– Ой, так они там в медведей превращаются?

– Только шкиперы.

– Гисли, – вмешался пожилой мореход Эгиль, – врешь ты интересно, завлекательно, но имей совесть.

– Вру, говоришь? Да моя бабка знавала вдову из Лусвика, своими глазами видевшую на лапе медведя браслет сгинувшего мужа.

– Я помню твою бабушку, она была почтенной честной женщиной, но та вдова, не слишком ли она увлекалась хмельным пивом?

Препираясь, корабельщики умудрялись заниматься каждый своим делом.

Вынырнула возле борта круглая гладкая голова, вытаращила черные глазищи.

– А, держи, лодырь, – Гисли бросил зверю выпотрошенную рыбину. – Тюлень это, из ленивого народца. Был когда-то на севере город, люди в нем, конечно, жили. Да такие лентяи, ничего делать не хотели, только лежали и почесывались. Прогневили тем Слепую Хозяйку. Прислала она им весть: через три дня город под воду уйдет, шевелитесь уже, сами себя спасайте. Только лодырей и это не проняло. Так вместе с городом в волны и ушли. Но не сгинули, потому как лень никто и ничто извести не может. Идешь иногда мимо какого каменного островка, глядь – лежат, почесываются. А вот на Птичий почему-то не лазают.

– А почему остров так называется?

– А потому что птицы дальше не залетают. Тут им становище, последний рубеж. Дальше – океан.

Весь путь на карбасе Герда радовалась так, будто ехала в гости к любимым родственникам. Хотя нет, будто уже приехала. Такие лица, счастливо-удивленные и в то же время умиротворенные, бывают у людей, вдруг очутившихся в очень хорошем месте или получивших ответ на давно занимавший их вопрос. Поначалу оглядывалась, любопытничала, но скоро успокоилась и уютно, как дома, устроилась возле борта, созерцая волны. И, похоже, ничто, кроме океана, ей уже и не нужно было.

Вдруг обеспокоенно склонила голову к плечу.

– Слышите? Вроде рог трубит.

Тишина. Нет, не смолкнул за бортом плеск волн, и по-прежнему скрипели корабельные снасти, и было что-то еще, но так замолчали люди, что безмолвие их заглушило прочие звуки. И только странный, невозможный здесь зов трубящего вдалеке рога разбил эту тишину.

– Все, мореходы, теперь молитесь, – глухим непривычным голосом сказала Астрид.

Опустила голову, с тоской глядя на изменившиеся волны, и тут же резко зло вскинулась.

– Весла на воду! Птичий остров близко, «Белухе» только помочь надо. Выдюжим. Вы все сюда и сидите тихо, не суйтесь.

Астрид права. Мы, неумехи в морском деле, будем только мешать.

– Океан гневается? – тревожно спросила Герда. – Ее кто-то обидел? Но мы же не сделали ничего плохого…

– Эх, девочка, она же слепая, она не разбирает.

Однажды я уже видел шторм, но смотрел на неистовство океана с надежной земли и мог укрыться в храме Дода. Это была игра, забава. Хорошо сидеть дома с книжкой и представлять себя ватажником Рагнара Лъельма на карбасе, который ураган уносит прямиком в зубы великому морскому змею, а когда на самом деле? Когда летящие в лицо соленые брызги не дают дышать, когда всего лишь секунды не хватает, чтобы соскользнуть с почти вертикально вставшего карбаса, когда холодная волна, перекатившись через борт, бьет под колени, и когда ничего, ну абсолютно ничего не можешь сделать.

Мореходы давно оставили весла и убрали паруса. «Белуху» гнали волны. Или что-то… кто-то другой. Я уже перестал что-либо понимать. Нас будто сунули в кувшин, наполненный обрывками и осколками, и бешено трясли, крутили, перемешивая. Только Астрид у рулевого весла оставалась недвижимой. Губы плотно сжаты, глаза прищурены. Белые волосы выбились из-под платка и летели по ветру, делая шкипера похожей на пылающий факел. Человек против стихии.

– Птичий остров!

Только зоркие глаза моряка могли разобрать что-то в этой сумеречной свистопляске. Но две серые волны впереди вроде замерли, поднявшись. Нет, опали. Или все-таки…

Короткий хруст, будто некий великан переломил каленый сухарь размером со скамейку.

– Мачта!

Тут же два морехода, Гисли и Хаген, устремились к сломанной мачте. Замелькали топоры. К корабелам, шатаясь и хватаясь руками за что ни попадя, побрел третий. Оле Сван! Один из мореходов указал на канаты, и Оле, выхватив палаш, принялся с остервенением рубить снасти.

А скалы Птичьего острова уже совсем близко.

– Эй, хронист!

Встать не получалось, полз к Астрид на коленях, как благочестивый паломник к святыне.

– Хватайся за пояс и вставай!

Получилось с третьей попытки.

– Стой здесь, мне помогать будешь!

В другой ситуации я обрадовался бы таким словам и загордился, но сейчас отлично понимал, что шкипер всего лишь пристраивает к месту бесполезного на карбасе человека, чтобы никуда не совался и не мешал.

А Астрид меж тем окликнула Герду.

– Сделай так, чтобы волны внесли нас в пролив!

– Я не умею!

– Умеешь! Ведьмами не становятся, а рождаются. Попроси, тебя услышат! Только не Слепую Хозяйку, а воды.

Герда коротко кивнула, а потом вдруг перегнулась через борт, протянув руки к воде. Трудно разглядеть что-либо, когда на глаза свешивается мокрая челка, холодный ветер хлещет по лицу, да еще нужно следить за носом карбаса и приближающимися скалами, но показалось, что Герда гладит волны, а они, будто ластящиеся котята, сами подлезают к ней под ладони.

Когда мы вернемся домой, прочитаю все, что найдется в университетской библиотеке про океан и корабли. Может быть, тогда пойму, что произошло. Волны больше не били беспорядочно в борт, а толчками гнали «Белуху» вперед.

– Парус!

Мореходы засуетились вокруг уцелевшей мачты, разворачивая полотнище.

Скалы Птичьего острова с серой башней маяка стремительно приблизились, пронеслись мимо. Сам океан внес «Белуху» в пролив.

Астрид говорила, что пролив похож на горлышко кувшина, маяк освещает место, где он сужается, зажатый камнями. Пройти пару десятков версе, а дальше спокойная бухта. Ночью в темноте это опасно, но сейчас всего лишь сумерки, вызванные набежавшими тучами.

Словно когти морского чудовища, черные с зеленоватым отливом, вынырнули из воды камни. Метят схватить «Белуху», разорвать борт. Но Астрид начеку. Будто в ладонях держит шкипер карбас, разворачивая его прочь от опасных камней.

Не знаю, откуда он взялся, поднялся ли из бездны, или волны, тучи и штормовой ветер исторгли его, смешавшись, но он вдруг появился прямо перед носом «Белухи», призрачный корабль, будто нарисованный бледным мертвенным пламенем. Заклятый карбас Лейфа Обреченного.

Новая волна ударила в корму, качнула карбас. Сейчас мы столкнемся с призраком. Пройдем туманную сущность насквозь? Где окажемся, если…

Коротко, с хрипом, выдохнув, Астрид всем телом навалилась на рулевой брус, разворачивая карбас. Прямо на камни…

Черные когти нетерпеливо потянулись навстречу, но шкипер, упираясь сапогами в палубу, держала кормило крепко. Нос «Белухи» нацелился точнехонько между камнями и призраком. Слишком близко они друг к другу…

Скрежет. Противный душераздирающий, но такой обыденный земной скрежет. «Белуха» прошла вплотную с карбасом привидений, шваркнув бортом о борт. Но разве такое…

Некогда смотреть, удивляться и думать. Обезумевшие волны толкают «Белуху» дальше, прямо к виднеющемуся между скал просвету.

Легкий кораблик влетел в бухту как пуля в центр мишени.

Волны теперь не били «Белуху», а, подхватывая, несли, передавая друг другу, прямо к усыпанному камнями берегу, пока ни посадили на отмель.

Астрид первая прыгнула за борт.

Холодная вода по грудь. Упершись в борта ладонями, подставили «Белухе» плечи и, когда подкатил очередной вал, вытолкнули карбас на берег.

Мореходы повыскакивали из воды как холодные ундины из колодца и деловито засуетились вокруг корабля. Потянули какие-то веревки, спустили с борта давешнюю доску – сходни.

Астрид, задрав голову, разглядывала «Белуху».

– Гисли!!!

Кок-то что натворил?

Подскочил заполошный корабельщик.

– Чего, шкипер?

Астрид с руганью ухватила его за грудки.

– Отвечай мне, проклятый сказочник, отвечай именем своей матери: разве не принадлежит корабль Лейфа Обреченного миру духов? Разве не должен он быть бесплотен?

– Принадлежит! Должен! – испуганно орал Гисли.

– Тогда почему мы ободрали об него борт?!

Услышать ответ знатока легенд мне не удалось.

– Эй, деву свою с карбаса забери, – бросил пробегавший мимо Эгиль.

– Герда!

Единым духом взлетел я на корабль. Свернувшись калачиком на досках настила, пристроив голову на бок мокрого взъерошенного Вестри, моя радость мирно спала.

Ватага на «Белухе» не впервой к берегу пристала. Бегом, но без лишней суеты притащили корабельщики горючие кристаллы, развели костер, подвесили над огнем большой котел. Пока варилась похлебка и сушилась одежда, все сидели вокруг самодельного очага, завернувшись в теплые непромокаемые плащи. Поев и обсохнув, взялись осматривать «Белуху». Никаких увечий, кроме сломанной мачты и ободранной кромки борта славный карбас не получил.

Астрид успокоилась.

– Все ничего, это исправим. Отдохни, отдохни пока что, лапушка, – это кораблю. – Якорь на лодке вывезем, бросим, потом канат потихоньку выбирать будем, «Белуха» с берега и снимется, – это уже мне, в ответ на вопрос.

Про минувшее плавание, шторм и встречу с кораблем-призраком мореходы не вспоминали. Было и минуло, не друг другу ж о том рассказывать, и так все всё видели.

– Чей рог? – не понял Гисли, когда я пристал к нему за разъяснениями. – А, тогда-то… Не рог это, раковина большая, витая. Волны иногда на берег выносят. Дунешь в такую – запоет. Только люди так не трубят, одна лишь Слепая Хозяйка. Это она, значит, знак подает. Сама-то Гневливая редко из своего жемчужного дворца выходит, чаще слугам приказы дает – ветрам, волнам, чудищам разным подводным. Но случается, кто-то до того подло устав морской нарушает, что и у Слепой Хозяйки терпение кончается. Трубит она тогда в раковину витую: ну все, мол, паскуда, охота началась, приду за тобой. Долго может собираться, но спасения злыдню не будет.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

После ужина все разбрелись. Поправлять «Белуху» лучше утром, при солнце, а в темноте только напортачишь. К числу шкиперов, от отплытия до возвращения занимающих свою ватагу любым делом, лишь бы не расслаблялись, Астрид не относилась и работу ради работы не любила. От хорошо отдохнувших людей пользы больше.

Сама дротнинг устроилась на палубном настиле, прислонившись спиной к мачте. Еще в бытность в Университете слышала от одного знатока кхарнов, что чем больше времени хозяин проводит с заболевшим животным, гладит его, жалеет, разговаривает, просто сидит рядом, тем зверюге лучше и она быстрее поправляется. Значит, и кораблю присутствие шкипера на пользу.

Шторм утих, небо расчистилось. Луна-крутобока вверх карабкается. Домой по спокойной воде побежим.

Не спеша приблизился Оле, присел рядом на корточки.

– Моих ищу, запропастились куда-то. Вестри-то к коку вашему прилип, а дети куда делись?

– Вон они, – лениво указала рукой Астрид. – По берегу гуляют.

– Точно, – прищурился Сван. – Опять вдвоем шляются. Ты ж мышь, и привидений не боятся. Слушай, Астрид, неужто так сразу заметно, что Герда ведьма?

– Ты, когда в дочки ее принимал, знал про это?

– Знал. Мне-то плевать, девчонка хорошая, а вот как люди к ней будут? Жила у нас ведьма Флоранса, померла, так полгорода ее хоронило, а прежде многие чурались. Хотя она бродяжила, потому, может.

– Помню Флорансу. Умерла?

– Убили.

Астрид огорченно покачала головой.

– Ведьму узнаешь, если она сама этого захочет. Или если живешь рядом с одной долго, повадки выучиваешь. Я ведьм сразу распознаю. Сестренка у меня ведьма, воздушная. Мы ее все ветрогонкой дразнили. Из дому она убежала, обратно не вернулась. Храм Дода забрал. А это дело известное, скорее с того света кто выберется, чем оттуда.

Ведьмы на побережье ценились. Если в хейме не было своей, разыскивали и сманивали из других кланов. Любая обладающая ведовским даром соплюха или перекисшая квашня могла вдоволь покочевряжиться, выбирая жениха по вкусу. Даже то, что ведьмы бесплодны, корабелов не смущало. Вот, казалось бы, находка для ушлых бабенок, желающих замуж, ан нет. С ведьм спрашивали строго и обманщиц не щадили. Добро еще, если разгневанный муженек примется гонять на самую тяжелую и постылую работу или, отобрав кольца Хустри, шуганет прочь со двора с позором, так ведь за особо наглое одурачивание клана и убить могут. И пусть потом вся семья с честными глазами клянется приехавшему из глубин материка прознатчику, что ведьма сама поскользнулась и сверзилась со скалы, или была смыта с карбаса набежавшей волной, кому надо, тот правду знает.

Ингрид была настоящей ведуньей. Старухи говорили, что сильной. Весь клан, да и соседи посматривали на девчонку с уважением. Ее ждало будущее – куда там королевской дочке! Но Ингрид рассудила по-иному. Ушла искать наставницу, способную дать ей больше, чем ведьмы Рёнкюста. Научить не просить, а приказывать, повелевать. Через полгода пришло письмо. Сухая грамота из храма Багряного Дода, где ни буквы не было приписано рукой Ингрид. Только ее стеклянное колечко, завернутое в обрывок ленты, которое гонец отдал отцу вместе с грамотой.

Ведьма Ингрид Леглъёф была признана опасной для земли Фимбульветер.

– Герду кто-нибудь учил?

– Нет. Сама она из приюта, Флоранса, светлая ей память, девчонку к себе взяла, а учить ничему не научила.

– Конечно. Чему огневица может научить водяную ведьму? Твоя-то дево к океану ласковая, водяница, значит. Была б еще воздушная или земляная… Да и что ей делать в вашем сухом Гехте? Кружки с барком усмирять?

– У нас залив есть.

– Ледышка. Ведьме нужна живая стихия. Но может быть Флоранса просто хотела, чтобы девочка прожила обычную человеческую жизнь.

– Как так? – обеспокоился Оле.

– Что ведьмы детей иметь не могут, слышал? Мне Ингрид говорила, да как-то невнятно, запрещено им, чуть ли не самими Драконами. Даже если родить сумеет, ничего хорошего не будет. К этому еще и любить им нельзя. Блуд твори хоть с каждым встречным, замуж тоже не возбраняется, а любить – нет. Ведьмы долго живут, очень долго. А чего им, коли время впрок запасать умеют. И избраннику своему колдунья многие годы дать может. А все ж таки его переживет. Остается ведьма одна, все и всех помнит. И год для нее, как для простого человека одна секунда.

– Так что же, если б Герда сейчас колдовать не взялась…

– Нет, – Астрид тоскливо покачала головой. – Это с рождения дается. Иная всю жизнь про себя правды знать не будет, а все равно по ведьмовским законам жить придется. Но когда не знаешь, как-то легче.

– Ты ж мышь, не видать мне спокойной старости! – Оле сердито хлопнул себя по коленям. – Мало мне одного было! И сошлись ведь как, парочка!

– Ты про хрониста? Который в любую минуту погибнут может? Странный народ вы, живущие в городах. Наши женщины, когда провожают мужей в океан, никогда не знают, вернется ли любимый, но я еще не встречала девушку из корабельного клана, которая не хотела бы выходить замуж только потому, что боится овдоветь. Считаете нас суеверными, а сами все равно, что вручаете человеку его смертный приговор. У нас никто не говорит: вот этот может погибнуть в любую секунду. Разве ты или Хельга рискуете меньше? Почему же именно с хронистами связаны все эти слухи, страхи, россказни?

– Да Ларс сам как ведьмак какой, все возможное лихо к себе притягивает. Учу его, чтобы выжил. Чтоб сам не задирался, но в случае чего отбился и девочку свою защитил. Лучше загоняю, чем хоронить буду. А тут еще и Герда… Сестра как, ничего больше не рассказывала?

– Еще что колдуньи за ведовство свое жизненной силой платят. Устают, будто тяжелую работу делают, иная и надорваться может. Всё. Что помню, сказала.

– Они ж вон как друг за друга, – озадаченно почесал в затылке Сван. – Эх! Вернемся в Гехт, заставлю Ларса хоть книжку какую-нибудь про ведьм найти, пусть почитает, да и я тоже. Спасибо, Астрид. Хоть что-то теперь знать буду.

Оле затопал к борту, спустился на берег. Стоило ему сказать? Про Ларса? Нет, не надо.

Много суеверий и примет есть у людей корабельных кланов, но одна всегда сбывается: тот, кто ступил на сходни, когда те убирали на борт, уже никогда не сойдет по ним на покинутый берег.

Глава 6

Глава 6

– Смотри, какой камень хороший. Забирайся.

– А зачем?

– Будем ростом вровень. Или опять мне наклоняться?

– …Ты почему краснеешь?

– А сама почему? Еще и смеешься.

– Это я прошлую зиму вспоминаю. Ты такой аккуратный, ухоженный, домашний, и я рядом – чучелко неумытое.

– Ну и что же, что чучелко? Знаешь, как Гудрун сказала? Отмоем, откормим, замуж выдадим.

– За тебя?

– Угу. Всё, попалась. Будешь женой мерзкого, злого, коварного вурда. И как только ты окажешься в моей полной власти, я, чтобы подтвердить свою гнусную сущность, тут же соберу все твои романы, где всякую гадость про знать пишут, запру их в сундук, завалю его в подвале всяким хламом, а ключ выброшу.

– Куда?

– Куда-нибудь, где даже ты не найдешь.

– Ларс, с тобой ведь правда никогда не случится ничего плохого?

– Нарочно дотяну до ста двадцати лет. Будешь жить со старым дедом, в очках и с палкой.

– А ты будешь жить со старой седой сварливой бабкой.

– Так мы будем просто замечательной парой. Всего-то подождать чуть больше сотни лет.

– А сейчас?

– Сейчас еще лучше. Герда, ты… Ты радость. Теплая пушистая доверчивая радость. Добрая, милая, верная… Фунс бы побрал твоего папашу Оле, опять не вовремя тащится.

Ночные вахты мореходы поделили между собой. Оле рвался караулить в очередь, но его помощь отвергли: на острове надо опасаться не столько неведомых злодеев, сколько воды, а настроений океана горожанин ни в жизнь не поймет. С горя Сван и нас с Гердой разогнал и отправил спать.

Выпитый за ужином барк не дал спокойно продрыхнуть до утра. Выбор был небольшой: повертеться минут десять-пятнадцать, а потом все-таки встать и пойти за камни, или отправиться туда сразу. Очень не хотелось вылезать из теплого кокона плаща в промозглую сырость, но… Через десять минут второй вариант был признан лучшим.

Возвращаясь, увидел сидящую у костра Астрид. Мне доводилось читать, что вахта перед рассветом самая тяжелая. То, что шкипер взяла ее себе, говорит о многом.

Поправляя шомполом угли, корабельщица тихо что-то напевала. Вроде как не молится и не ворожит, значит, подойти не запрещено.

– Можно?

– Садись, – Астрид похлопала ладонью по накрытому плащом камню рядом с собой и снова затянула негромкий напев.

Песня была протяжной, каждый звук словно растекался, играл летним ручьем, и потому слов было почти не разобрать. Что-то завораживающее, бесконечно нежное и отчаянно печальное.

– Астрид, а что вы…

– Ты.

– А что ты поешь?

– Колыбельную. Нашу, береговую.

Не хотел бы я, чтобы моя мама пела мне на сон такое. Даже у костра вдруг стало зябко. То ли стылый воздух подобрался сзади, то ли еще чего.

– Странные у вас колыбельные. Как плачь.

– А с чего береговой мати радоваться? Сына океан заберет, дочка овдовеет, на берегу плакать будет. А все равно ждать.

Астрид вдруг обняла меня и по-матерински прижала к груди.

– Ты, золотой, главное не сдавайся. Приметы, сны, все пустое. И судьбу переиграть можно. Ничего только мертвый не может. Так он на то и мертвяк, лежит холодный, скользкий. А живой жить должен. Даже если Слепая Хозяйка уже за руки держит и в глотку вода льется, все равно брыкайся, а там ужо… Дево твоя тебя не отдаст, а она многое может, только и ты ей помоги, не сдавайся. Звать будет – иди. Нельзя, не сможешь – все равно иди. Через границы, через запреты. Это ничего, что на сходни ступил, все равно вернуться можно.

– Да что не так со сходнями? – я наконец высвободился из рук Астрид. Не пять лет, чтобы добрые тетушки по голове гладили. – Я нарушил какой-то ваш обычай? Извините, по незнанию.

«А Вестри все равно бы не бросил», – но это уже мысленно.

Но Астрид не ответила, только махнула рукой, не то прощая мне вину, не то показывая жестом – иди, мол, спать. Пошел. Странный все-таки народ в этих корабельных кланах.

Проснулся я рано и сам. За что был вознагражден дивным зрелищем. За ночь океан утихомирился. Всходящее солнце вызолотило разгладившуюся воду в бухте, сделало ее похожей на дорогую блестящую ткань. Снег на берегу лежал чистым полотном. А между берегом и океаном, между белым и золотым, по камням шла Герда. Она что-то нашла и разглядывала на ладошке, вовсе не думая о том, что надо смотреть под ноги. Вот сейчас ступит мимо камня… Да так и пойдет дальше, легко касаясь воды, верящая этому миру и принятая им.

Налюбовавшись на свою находку, Герда подняла голову. Огляделась, улыбаясь. Провела рукой по волосам. Солнце путалось в них сверкающими золотинками. А когда Герда спрыгнула с камня и побежала, позолота эта рассыпалась мельчайшими брызгами.

Фух! Девушка развернулась, присела и подол ее платья поднял крошечную вьюгу.

– Ларс, смотри!

На розовой ладошке лежала тонкая резная раковина.

К маяку отправились втроем – Астрид, Оле и я. Все просящие взгляды Герды и Вестри были нашей предводительницей сурово проигнорированы. Весельная лодка не так велика, да и нечего вокруг светоча хороводом шататься.

Пока плыли, думал над словами Астрид. Если Герда позовет, пойду куда и зачем угодно, но что значит «через границы и запреты»? Больше всего занимало слово «запреты». Чьи и на что? Если Герда…

Домечтать не удалось, мы причалили.

Маяк стоял на вершине холма, подниматься к нему пришлось по узкой, извивающейся тропинке. Местами она была совсем ровной, местами топорщилась сглаженными углами. Остатки ступеней? По сторонам, куда ни погляди, каменные короба с крышками, украшенные раскрошившимися от времени барельефами. Не то картины, не то надписи.

– Не трогай, – сказала Астрид, когда я сунулся разглядеть короб поближе. – Там, внутри, кости. Те, кто здесь раньше жил, своих мертвых хоронили.

– Вот ведь, – пожалел Оле, – живые люди сгинули, а погост сохранился.

Сам маяк походил на Часовую башню в Гехте, разве что на верхней площадке был не колокол, а огромная лампа. Так сказала Астрид, а чтобы посмотреть самому, нужно прежде попасть внутрь. Дверь светоча была заперта на мощный замок.

– У каждого шкипера есть ключ, и еще один хранится в клане. Но на деле можно хоть гвоздем открыть. От кого маяк запирать? Это только чтобы дверь не распахивалась. Заходите.

Не думаю, что эта башня всегда была маяком. Вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову устанавливать указующий огонь для мореходов посреди погоста. Наверное, раньше здесь было что-то вроде храма. Для чего еще может сгодиться башня с одной-единственной комнатой под самой крышей, до которой устанешь подниматься по длинной винтовой лестнице. А еще – фреска на стенах. Она тянулась неразрывной лентой, на такой высоте, что удобно было разглядывать. Сначала шли изображения неизвестных мне животных, очевидно, обитателей океана, потому как среди них был тюлень. Потом появились звери знакомые: росомаха, медведь, волк. Тявкал с фрески песец, висел вниз головой кожекрыл. Были здесь и птицы, но их я знал мало, разве что ворона и сову. После диких животных неведомый мастер изобразил домашних. Собака, кошка, баран, кабан. А где же кхарны? Я поднялся еще на несколько ступенек, но так и не обнаружил ни косматого быка, ни важенки.

Зато были Драконы. Нарисованные не так, как следовало по канону, а такими, какие есть на самом деле, какими мне позволил увидеть их Троппер. Парит среди облаков Дод, в сверкании брызг выныривает из воды Леге, отдыхает на скале Виден. Они не были божествами нашего мира, просто его жителями.

Жаль, что я совсем не умею рисовать, сделал бы хоть приблизительную копию. И хорошо бы показать эти фрески Герде.

После Драконов шли изображения людей. Самых обычных, занятых повседневными делами. Все знакомо, будто и нет между нами сотен лет.

А после них, еще выше по лестнице, были искусно нарисованы нетускнеющими красками… Снова люди? Нет, человеческими у этих существ были только тела. Гладкие вытянутые черепа, слишком узкие подбородки. Большие раскосые глаза, носы с выгнутой переносицей, пальцы длиннее людских из-за лишней фаланги. Лица голубые, зеленоватые, темно-красные.

Фунсы. Так их рисовали на картинках и миниатюрах в старых книгах. Но там они были мелкой нечистью, путавшей пьяных и творящей незначительные пакости, теми, кого легко обдурить. Хитрый стражник заманил в мешок три десятка фунсов и продал скопом в базарный день…

Здесь же они были властны и величественны, в жестах их угадывалось повеление. Создатели книжных миниатюр облачали своих героев в рубище, автор фрески изобразил богатые одежды. Вместо рогов и рожек были зубцы изящных корон и диадем.

Боги ушедшего мира. Забытые, утратившие поклонение и оттого превратившиеся в нечисть.

Я долго разглядывал фреску. Наверное, она создана еще до прихода ледника. Стоял ли на острове город, разрушенный стихией и временем, или это было особое место, не предназначенное для живых? Что чувствовали, о чем думали мореходы, первыми за много лет поднявшиеся на эту башню, пригодную для маяка? Удивили ли их Драконы и фунсы?

Я снова спустился к изображению Девятерых. Какая все-таки красота! Тот, кто создал фреску, воистину был великим мастером. В Драконах жизнь. Вот серый Мед – куда ни встанешь, смотрит прямо на тебя. И ладонь его развернута так, будто ждет прикосновения.

На фреске кое-где проступали стыки камней, но вокруг Меда они были явственнее, глубже. Тайник?

Я прижал ладонь к растопыренным пальцам Дракона. Ничего.

– Эй, Ларс, куда запропастился?

Поднявшись на несколько ступенек, на меня снизу вверх смотрел Оле Сван.

За полчаса к ладони Меда приложились мы все. Притрагивались по очереди правой рукой и левой, ладонью и тыльной стороной, прижав пальцы и растопырив, надолго и едва коснувшись. Тайник не поддавался.

– Может, руки надо вымыть? – я сосредоточенно разглядывал свои исцарапанные ладони. – Вдруг механизм рассчитан на то, что не могут быть у разумного существа такие грязные лапы?

– Помню, было дело, – Оле пальцем обвел ладонь Меда по контуру, – обнесли домишко одного толстосума. У того на железном ящике с деньгами замок хитрый имелся – чтобы открыть, потребно было пальцы особым образом сложить и кукишем этим в углубление в замке ткнуть.

– А с чего вы вообще взяли, что тут тайник? – спросила вдруг Астрид.

– Вэк?

А и правда, с чего?

Шкипер только головой покачала.

– Хватит дурака валять. Посмотрим, что с горючим кристаллом, и назад. Наши уже заждались.

Уходя, я в последний раз оглянулся на фреску. Показалось, что нарисованные Драконы пристально смотрят вслед. И ждут.

Когда мы вернулись с маяка, увидели, что ватага явно чем-то взбудоражена. Мореходы лукаво переглядывались, подпихивали друг друга локтями, надували щеки, чтобы не рассмеяться. Даже Герда посверкивала глазами и прикрывала рот ладошкой, словно причастна была к некому хорошему секрету и боялась проболтаться раньше времени.

– Шкипер, – ласково позвал Астрид Гисли, – шкипер, а пойдем, на что посмотришь.

Далеко идти не пришлось, всего-то пересечь по тропинке глубоко врезавшийся в бухту скалистый мыс. А там… Кто видел такое, запомнит надолго.

Она и вправду была огромна, пасть-рыба, покрытое свинцовой шкурой чудовище, лежащее на усыпанном галькой берегу. Невысокие Оле и Гисли едва доставали макушками до повернутого к небесам брюха, а длинной рыбина была поболе карбаса. Шкура на тупом скругленном рыле шершавая, как точильный камень. Маленькие глазки даже после смерти глядят злобно. Пасть размером с камин в Къольхейме полна острых треугольных зубов – вот откуда берутся костяные ножи мореходов. Да и как говорил Гисли? «Мы от пасть-рыбы многое получаем».

– Вот как славно, что маяк досмотреть побежали, – ликовал кок. – Кто для людей доброе дело делает, того Слепая Хозяйка завсегда в ответ одарит. Свежая рыбочка, только недавно отлив оставил, и вся нам. На волне-то, – принялся объяснять он глубинникам, – даже если добудешь, разделывать хуже, что потонет, что твари водяные в бездну утянут. А тут мы ее сейчас разберем спокойненько, и в Рёнкюст, то-то наши обрадуются! Верно, шкипер?

Астрид, расхаживающая вокруг пасть-рыбы, довольно потирала руки. Поход на Птичий остров, считавшийся корабельщиками пустым, обернулся знатной выгодой для всего хейма.

На то, как разделывают пасть-рыбу, мы смотреть не стали, удрали за ближайшие скалы. Помочь ничем не могли, а зрелище ценных потрохов, слизи и того, как из пасти по одному выламывают огромные острые зубы, не прельщало. Добросердечный Гисли удивился такому небрежению и предложил все показать и объяснить, но это сделало наше бегство еще поспешней.

Корабельщики воистину героические люди. Страшно встретить пасть-рыбу одинокому карбасу, тяжело выслеживать и добывать ее артелью, но разделывать добычу и терпеть этот жуткий запах… Вот где настоящее мужество.

Хотя, если все время дышать в сторону океана, то вроде и ничего.

А вот Вестри все было нипочем. Нашел выброшенную волной сухую плетку водорослей и затеял игру. Люди должны гоняться за псом и пытаться отобрать добычу.

Мы с Гердой быстро поделили роли загонщика и ловца, но куда там! Вестри несся навстречу, прямо в протянутые руки, но в последний момент резко сворачивал, так, что летели из-под лап снег и мелкие камешки, и умахивал в другую сторону.

Оле сначала посиживал на валуне и только хмыкал, но, после того, как его проворная рука поймала воздух, а не пробегавшего мимо пса, вскочил со своего насеста и с боевым кличем «Хватай его за хвост!» присоединился к ловле. Вполсилы, конечно.

Из-за скал доносились звуки работы и радостные голоса мореходов. Ватажники обсуждали, как обрадуются в Рёнкюсте пасть-рыбе, что из добычи можно будет оставить себе, а что, так или обработав, продать другим кланам.

К вечеру разделка была закончена. Корабельщики почистились и отмылись, безбоязненно заходя в своих высоких сапогах прямо в ледяные воды бухты. Эгиль на лодке вывез якорь на глубину. «Белуху» стащили с мели, перевели в соседнюю бухту и загрузили «до борта».

Тут-то и выяснилось, что места на карбасе впритирку хватит ватаге, а трех лишних людей да еще пса впихнуть просто некуда. Придется или оставить на берегу часть добычи, или…

– Да сплавайте вы в Рёнкюст, разгрузитесь, потом за нами вернетесь, – предложил Оле. – Посидим мы тут день-два, ничего. Припасов только оставьте.

Мореходы на такое предложение согласились охотно. Люди, чай, не из хлебного мякиша вылеплены, по полгода, бывает, на зимовье сидят, и то не разваливаются. А у Свана была своя корысть. Судя по хищному взгляду Оле, брошенному в сторону входа в бухту, где мы столкнулись с призраком, капитан был рад задержке. Все скалы облазает, а произошедшее для себя объяснит. И примет меры к пресечению. Хоть и не на своей земле, а непорядка стражник не потерпит.

К тому же я видел, как Оле крутил носом подле «Белухи». Правильно, у меня тоже нет никакого желания несколько часов болтаться в рыбной бочке.

Так, к всеобщему удовольствию, все устроилось.

«Белуха» готовилась к отплытию. Мореходы сновали вокруг карбаса, осматривали, что-то подправляли. Оле спокойно сидел чуть в стороне на большом валуне, жмурился на солнце и внимательно слушал Гисли. Кок, любовно поглаживая снятый с палубного настила «Белухи» большой, в ростовой щит размером, металлический лист, рассказывал, как хорошо и удобно на этом приспособлении разводить огонь, готовить большое количество пищи, обогреваться подле него, постепенно остывающего, студеной ночью, использовать в качестве носилок или же закрывать вход во временное жилище, или… Дивная вещь была гожа и полезна почти в любой момент многотрудной моряцкой жизни, только вот по волнам плыть на этом противне было почему-то затруднительно.

Корабельщики оставили нам хороший запас провизии, пытались всучить единственную имевшуюся на борту аркебузу и рожок пороха к ней, но Сван отказался, сказав, что ему в случае нападения неведомых морских чудищ хватит и двух родных палашей. Мастер клинка, капитан не слишком жаловал огнестрельное оружие.

Все припасы снесли в удобную пещеру. Рядом с ней пробивался сквозь камни родник. До маяка далековато, но Сван заявил, что воронов, чтобы торчать на погосте, тут не наблюдается. Равно как и идиотов, охочих за каждой мелочью носиться вверх-вниз по крутой лестнице внутри пустой башни. Пещера хороша, а захочется от скуки на маяк лишний раз посмотреть – так и прогуляемся.

Астрид сказала, что по воде добираться быстрее, и настояла на том, чтобы оставить на острове лодку, которую собственноручно спрятала среди камней.

Наконец все уложено, проверено, закреплено и еще раз проверено.

Делать и ждать больше нечего, надо прощаться.

– Не печальтесь тут, – говорила Астрид, обнимая нас по очереди. – Два дня на зимовье не срок, а мы уже завтра к ночи обратно за вами прибежим. По спокойной-то воде, – Астрид обернулась к океану. – В это время долгих бурь не бывает.

Показалось ли мне, что в голосе шкипера звучит то ли вопрос, то ли просьба?

А по мне двух дней на острове явно мало. Это же приключение, любезные хессе, настоящее приключение! Совсем как в книжках: с завывающей бурей, рвущей обледенелые снасти корабля, с таинственным необитаемым островом и, может быть, спасением прекрасной дамы. Нет, лучше без спасения. Даже ради свершения подвига не хочу, чтобы Герда подвергалась опасности. Но может же она, например, испугаться жуткого с виду, но безобидного морского зверя?

– Так, гвардия, – нарушил мечтания Оле. – Проводили, теперь давайте обустраиваться. И не думайте, что будете два дня здесь бездельничать и объедаться. Ларс, уйми наконец собаку.

Скучный все-таки человек капитан Сван.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

«Белуха» добралась до Рёнкюста спокойно. Ветер был попутный, волна ласковая. Будто чуяли, что карбас с добрыми вестями возвращается. Может, и Рагнар уже в Рёнкюсте? Хорошо бы, уже третий месяц он в океане…

Слать ли гонца к Хельге? Не стоит. Ее родичи скоро вернутся, сами все расскажут, а так еще волноваться начнет. Завтра же с рассветом обратно на Птичий.

– Глянь, дротнинг, все наши на берег высыпали.

Астрид взглянула из-под руки. И вправду, все, кто не ушел в океан, толпились у линии прибоя. Так бывало, когда ждали ватаги с большого промысла. Или встречали привезенную из другого клана невесту. Или же если в хейме случалась большая беда.

Люди молча ждали, пока «Белуха» причалит и ватага шкипера Леглъёф сойдет на берег. Какими бы важными ни были вести, не гоже говорить, пока собеседники принадлежат разным стихиям. Лишь когда вернувшиеся из океана и люди клана поклонились друг другу, вперед вышел шкипер Аудун Ванд.

– Вели тянуть карбаса на берег, дротнинг. Час назад был гонец от Гремлъядов. Ведьма Унн умерла.

Астрид стремительно обернулась назад, туда, где безмятежный пока океан скрыл Птичий остров. Не успеть. Меньше чем через час на землю и воды обрушится небывалой силы и ярости буря. Несколько дней все будет в ее власти. Широко правит Слепая Хозяйка тризну по ушедшим ведьмам.

Гисли схватил подзорную трубу и всматривался в горизонт, который потихоньку затягивала серая хмарь. Если знать, где Птичий остров, можно суметь разглядеть маленькую золотую искру.

– Дротнинг, – сдавленно произнес мореход, – дротнинг, маяк снова не горит.

Глава 7

Глава 7

Вроде ничего и не делали, а день прошел.

Вещи перенесли и разложили быстро, да и что там было переносить? Больше времени ушло на ловлю Вестри. Ошалев от переживаний дороги и новых незнакомых запахов, пес носился по берегу словно солнечный зайчик по стене. Сладить с ним не было никакой возможности, но наконец барбос сам утихомирился, привлеченный разведенным Оле костром. Где огонь, там и еда. Что готовить будете?

– Хочешь? – Сван протянул Вестри сушеный гриб.

Пес понюхал, фыркнул и, откинувшись назад, возмущенно уставился на капитана, высоко вскинув светлые «брови».

– Не нравится? – изумился Оле. – Ах ты, рожа! А дома пирожки кто рубает?

– Так то пирожки, – рассмеялась Герда. – Ему тесто нравится, да и грибы для начинки Гудрун на масле жарит.

– Вот оно как.

Выяснилось, что барка, чтобы заварить, у нас нет, да и кружка одна на всех. Обо всем позаботились, а об этом забыли. И что пить пустой кипяток из ходящей по кругу посудины очень здорово и вкусно. Оле подобрел, перестал глядеть сурово, а потом вдруг замурлыкал вполголоса бравую стражническую песенку. Так хорошо, так уютно было сидеть в пещере у огня, что мы даже не заметили, как на океане поднялась буря.

Выходивший из пещеры Оле, вернувшись, сказал:

– Опять океан бушует. Идите, сами посмотрите.

Чтобы взглянуть на океан, пришлось подняться на высокую каменную гряду. Уже стемнело, но ветер разогнал тучи, луна поднялась высоко, скалы отражали ее свет. Темно-серые с белыми гребнями волны катились прочь от Птичьего острова. И размеренное это, почти разумное движение, будто воды океана стремились к ведомой им цели, дабы собраться вместе для некого дела, было куда более жутким, чем давешнее безумство стихий. Даже нам, не посвященным в дела мореходные, было ясно: ни один корабль не сможет сейчас ни пробиться к Птичьему острову, ни уйти от него прочь.

– Ошиблась, похоже, шкипер, – сказал Оле, – Если эта буза на несколько дней, то так нам тут и сидеть безвылазно. Ну что теперь делать-то… Делать нечего. Только спать лечь.

Шух… Шух… Вкрадчивый тихий шорох. Шелестящий голос сквозь сон.

– И никто из них не вернулся назад. И никто не видел их тел…

Баллада о Серых Рудокопах, погибших в горах, блуждающих ныне неупокоенными призраками.

– Но холодные камни их души хранят…

Кто-то рванул меня за рукав так сильно, что затрещала ткань. Вестри! Отскочил на три шага, ближе к выходу из пещеры, заскулил, снова набросился, потянул.

– Что с собакой? – изумился Оле. – Взбесился?

Шух… Шух… Вкрадчивый осторожный шорох.

– Из пещеры! Это обвал!

Сидевший у входа Оле все понял мгновенно. Вестри вылетел, как домовой из трубы. Я рванул за руки полупроснувшуюся Герду, спотыкаясь о мелкие камни, только что ни волоком вытащил ее из пещеры. Чуть не треснулся лбом о низкий свод. А ведь прежде ходил туда-сюда свободно. И какого фунса застрял посреди входа Оле?

Я оглянулся и понял все. И что за шорох разбудил нас, и почему Оле стоит на месте. Сверху, перекрывая вход в пещеру летели камни, льдины, комья смерзшегося снега. Камнепад. Не такой мощный, как сходят в горах, но вряд ли у нас получилось бы выбраться из пещеры. Сван, подхватив металлический лист с «Белухи» на ладони, вскинул его над головой, как щит. Он прикрывал капитана от скользящего сверху камнепада, давал нам возможность выскочить, но с каждой секундой становился все тяжелее. По тому, как сгибались колени Оле, как напряжены были руки, как оскалился рот, становилось ясно – груз давит уже нестерпимо. Отбросить плиту вперед или назад Сван уже не мог. Капитан оказался в капкане.

– Уходите! – прохрипел он.

Ну уж нет!

Счастливая судьба, Оле был не в любимой кирасе, а в толстой поддоспешной куртке. Шагнув вперед, я схватил Свана за грудки и рванул на себя и вбок, как давеча Вестри.

На ногах не удержались мы оба, рухнули как отверженные в бездну, в облаках пыли, с грохотом и звоном. Громче всего бренчала оловянная кружка в мешке с нашей утварью, невесть как и кем выброшенном из пещеры. Славный щит вместе со всем грузом соскользнул с рук капитана назад, породив еще один камнепад, поменьше.

Яростно залаял Вестри. Я подумал, не зашибли ли мы, падая, пса, что он так ругается, но лай был не тот. Есть множество вариантов собачьей речи, со временем можно научиться различать их и понимать. Вестри заходился так, будто видел врага.

– Вот он, – сказал Оле, приподнимаясь. – Натворил дел и любуется.

В стороне от схода камнепада на надежном уступе над пещерой в сиянии мертвенного света стояла нежить. Зеленоватый скелет в рваном плаще с капюшоном молча пялился черными провалами глазниц. Другой одежды, кроме плаща, на нежити не было, только болтались на костяных ногах морские сапоги.

– Аж светится от удовольствия. Но ужо сейчас потолкуем. Стой, подлюка!

Единым движением вскочив на ноги, Сван устремился к скалам. Много есть историй о том, как призраки преследовали несчастных людей, но чтобы человек гнался за привидением…

Ругаясь страшными словами, Оле карабкался вверх по камням. И тут произошло вовсе уж немыслимое. Вместо того, чтобы медленно и с достоинством раствориться в ночной мгле, призрак развернулся и лихо задал стрекача, мигом скрывшись за камнями.

Погоня прекратилась, не успев толком начаться. При всех своих способностях и умениях, капитан Сван не обучен оборачиваться снежным барсом, а только этот огромный кот, истинный король ледяных перевалов, способен быстро подняться по скользкому каменному склону.

– Чтоб я, капитан стражи, здоровый мужик, какое-то чучело, тем более дохлое, испугался? – ворчал Оле, возвращаясь. – Вот ужо… Ужо…

Капитана заметно покачивало.

– Ларс, разведи огонь, – велела Герда, подбегая к приемному отцу.

Оле принял ее помощь благосклонно, позволил поддержать себя, отвести, усадить. Капитану действительно было нехорошо. Он привалился плечом к камню, закрыл глаза. Но тут же чутко вскинулся, стоило мне потянуть из сумки горючий кристалл.

– Маленький, маленький бери. Фунсы знают, сколько нам теперь здесь торчать, припасы поберечь надо. Тут горючих кристаллов и с собакой не сыщешь.

Вестри поразмышлял две минуты, потом подошел и лизнул Оле в нос.

При свете небольшого костерка-чадилки осмотрели руки Свана. Правая ладонь была только поцарапана загнутым металлическим краем, но с левой кожу содрало до мяса. Других ран Оле не ощущал. На отдых ему хватило времени перевязки.

Только Герда затянула последний узелок, как капитан Сван тут же схватился обмотанной чистой тряпицей ладонью за эфес палаша. Потом просто сжал в кулак одну руку, другую. Придирчиво оглядел.

– Спасибо, доча.

И заунывным голосом продекламировал:

На башне колокол отметил

Полуночи час колдовской.

Взгляд юной дамы на портрете

Вдруг затуманился тоской.

– Призраки, кругом призраки. Ну, дети мои, вы читаете много, что думаете конкретно об этом явлении?

– Вестри его облаял. Собаки при встрече с нечистью воют, скулят или молча прячутся. Лают только на человека. Но откуда ему здесь взяться? А если бы и был кто-нибудь, какой смысл так вырядиться, кого пугать? Пустынный остров. Так что не человек и не призрак, нежить скорей всего. А что странной кажется, то мы про нее многое не знаем, не адепты Багряного Дода все-таки…

– Герда?

– Я всегда считала, что привидения как тени… Бесплотные.

– Угу, а этот вполне себе… плотный, – Сван задумчиво подергал себя за ус. – А о другого призрака, тоже подобного тени, настоящий карбас ободрал борт. Ларс, про камнепад что скажешь?

– Скорее всего, наверху разом откололся большой пласт снега или льда.

– Скелет этот отколупнул?

– Нет, обычный скелет отколоть ничего не мог. И убежать от тебя так быстро – тоже.

В первый месяц после моего прибытия в Гехт я частенько сидел днем дома у кого-нибудь из добрых людей Замковой улицы. Как выяснилось, Хельга, сама долгое время бывшая младшей в семье, понятия не имела, что делать с ребенком десяти лет. Тогдашний хронист Гехта Торгрим Тильд тоже, он еще не задумывался об ученике. Гудрун лихорадочно благоустраивала дом. Возился со мной в основном Оле Сван, имевший хоть какой-то опыт воспитания стражнического молодняка. Но у капитана была служба, куда ребенка, как и вообще в караулку, не потащишь. Потому на день меня пристраивали к кому-нибудь из друзей Хельги. Чаще всего к доброй булочнице Торе Хольм или доктору Олафу Трюгу. Исследуя с разрешения хозяина чердак дома врача, я открыл узкий длинный шкаф и обнаружил там человеческий скелет. Распахнул дверцу и увидел. Орал я как никогда ни до того, ни после, самого доктора напугал. Выяснив наконец, в чем дело, хеск Олаф накапал нам обоим успокаивающего настоя и подробно объяснил все о человеческих костях, мышцах, связках и почему голый скелет не может меня схватить.

Все это я, как сумел, повторил Оле и Герде.

– Вот, значит, как люди себе руки-ноги ломают, – подивился Сван. – Ладно, завтра днем выяснять будем, что тут за Старые Кости завелись. А сейчас спать, я покараулю. Ларс, оружие сохранил? Молодец, понял, чему Белое Поле учило. Теперь опять со шпагой в обнимку ночевать придется. Ну ничего, думаю, недолго.

Оле не бодрился и не пытался успокоить нас. Он действительно верил в то, что говорил. Охота началась, значит дичь несомненно скоро будет настигнута и схвачена. А какому миру она принадлежит, это стражника занимает мало.

Я верил Оле – еще бы, ведь это капитан Сван! – но все равно льдинкой за ворот проскальзывало некое чувство, портящее радостные ощущения от настоящего приключения. То ли предчувствие, то ли некое осознание… Фунс его знает, что такое…

Герда смотрела на фреску с Драконами. Она как-то странно повернулась, так, что я, стоя выше на лестнице, не видел ее лица.

Выпростала руку из-под широкого, скрывающего фигуру плаща и, чуть потянувшись, положила что-то в нишу над фреской. Как странно, судя по расположению рисунков, тут мне только-только достать, а ведь моя радость гораздо ниже ростом.

– Герда!

Но она уже спускалась вниз по лестнице, выходила из башни, шла по берегу. Герда не оглядывалась. А я, как ни торопился, никак не мог преодолеть разделяющие нас десять шагов.

Под каблуками зазвенело серебром. Взглянул – лунная дорожка, пролегшая по океану. И Герда уходит по ней. Так спокойно, ровно идет, будто не вода, отражающая свет, у нее под ногами, а и вправду выкованная из металла полоса. Мерно колышется край широкого плаща, неощутимый ветер перебирает пряди распущенных длинных волос. Прямых, черных, блестящих. Но ведь у Герды завитые в мелкие кольца кудри цвета старой бронзы.

– Герда…

Оглянулась. Чужое улыбающееся лицо. Белые незрячие глаза.

Где-то далеко перекликались одинокий колокол и рог-раковина.

Ух, приснится же такое! Даже дыхание сбилось, будто и вправду бежал, пытаясь догнать Герду… Нет, Слепую Хозяйку. Наслушался легенд.

Солнце еще и не думало выбираться из-за горизонта, отдав мир серенькому предрассветному сумраку. Герда мирно спала, свернувшись клубочком. Она в приюте приучилась задремывать при первой возможности, в любых условиях, и просыпаться от всякого подозрительного шороха. Сейчас мир вокруг был для моей радости безопасен.

Вестри, вклинившийся ночью между нами, приподнял голову, неодобрительно посмотрел на меня – «Чего вскочил?» – и тут же подгреб под себя оставленный плащ.

Оле утвердился на скале, сам почти неотличимый от камня. Если б не окликнул, я бы его и не заметил.

– Оле, сколько времени?

– Время собаки. Ложись, спи дальше.

– Да ну, холодно и жестко. Пойду лучше умоюсь, после обвала все лицо пылью запорошило, неприятно.

– И то дело. От ледяной воды сразу согреешься. Ты поосторожней там.

– Сам говорил, что все злодеи в это время уже дрыхнут, а нежити по земле только до времени петуха ходить дозволено.

– Это да, ты в воду с камней не свались.

Оле оказался прав. Стоило сунуть руки в ледяную воду, а потом быстро отдернуть их, и стылый предутренний воздух стал казаться вполне приемлемым.

Стиснув зубы, я все-таки умылся. Ничего. Мореходы вон, говорят, прямо из бани, распаренные, в волны кидаются. Зато и холод океана им не страшен, закаленные.

К чему все-таки привиделась мне Слепая Хозяйка, о которой услышал-то я впервые пару дней назад? Жаль, не дома, Гудрун догадлива, сумела б сон мой разгадать.

Что-то важное должно быть оставлено на маяке, если мне подали знак. Надо сказать Оле и идти… И никуда не идти, потому как Сван угнездился на своей скале как горный орел, сам не снимется и меня не отпустит. И словам о новых поисках тайника капитан скорее всего не обрадуется. Вечно он: туда нельзя, сюда не суйся. А до объяснений, почему нельзя и не суйся, Сван снизойти не желает. Вчера вечером на маяк не отпустил, а сам с нами идти поленился, сказал, что потом, перед самым нашим с острова отплытием. Я до того времени помру от любопытства. Если Оле все время слушаться, то и жизни не увидишь.

Я подумал: может разбудить тихонько Герду и позвать с собой? Но она так сладко спала и улыбалась… На маяк мы еще успеем сходить, Сван слово всегда держит, а вот досмотреть хороший сон удается очень редко.

К тому же, созерцание Гердой фресок и мои поиски тайника – дела абсолютно разные, и ни от одного из них не хочется отвлекаться.

А до маяка – вот, по карте совсем близко. До рассвета туда и обратно успею, даже если пробираться осторожно. А если задержусь, искать меня начнут? Да записку оставлю, чтоб не волновались.

Придавленный камнем листок коры серого дерева хорошо виден даже издалека. Но я вернусь раньше, чем меня хватятся.

Идти от нашего убежища до маяка оказалось гораздо дольше, чем думалось. Одно дело изучать путь на листе пергамента, или плыть в лодке вдоль берега напрямую, и совсем другое топать по этому берегу пеше, придерживаясь проходимых троп, перепутанных, как нитки в клубке, которым вдоволь наигрался озорной котенок. Порой приходилось, следуя их извивам, возвращаться назад и шагать параллельно уже пройденному пути, а то и описывать круг.

Ко всему прочему приходилось выбирать тропы, где ветер дул не так сильно. В низинах от него защищали скалы, но стоило подняться повыше – только держись, чтобы не улететь в океан.

Через час я с тревогой поглядывал на всходящее солнце. Оле наверняка уже задался вопросом, где меня фунсы носят и, что хуже, могла проснуться Герда. Хорошо, если они нашли и прочитали записку, а если нет? Будем считать, что нашли и прочитали. Вернуться назад? Но скандала уже все равно не избежать, так лучше явиться с добычей. Попробовать срезать путь прямиком через скалы? Идея хорошая, но только в том случае, если я твердо решу тут и угробиться. А, вот уже и маяк.

Солнце, отражаясь в стеклах маяка, слепило глаза бликами.

На этот раз я не стал требовать ответа от фрески. В сложном тайнике, открыть который можно только зная секрет, редко оставляют что-либо важное для конкретного человека, но малоценное для прочих. Вряд ли призрачная женщина озабочена тем, чтобы передать мне свои сбережения. Нет, тайник должен быть очень простой, надежный не за счет сложного замка, а собственного расположения, типа того, что я устраивал в детстве. Не то что надо было что-то прятать от Хельги, да и не утаишь от сестры ничего, но так интересно, так здорово самому создавать маленькие секреты.

А ладонь Меда это просто для отвода глаз, чтобы, провозившись с ней до отупения, разозлившийся кладоискатель плюнул, ушел и больше по башне не рыскал.

Хорошее место для секрета там, куда не упирается взгляд – выше человеческого роста или уж совсем внизу. Наверху лучше, потому как в землю люди смотрят гораздо чаще, чем на небо, да и наклоняются за чем-нибудь нередко.

Приснившаяся мне женщина стояла с поднятой рукой.

Вежливо поклонившись нарисованным Драконам, потянулся вверх.

Вот оно! Между камней мне действительно удалось нашарить щель. Лестница была слишком узкой, чтобы, стоя у противоположной стены, увидеть тайник. А в глубине его… Я потянулся еще, пытаясь засунуть руку как можно дальше. Пальцы коснулись выпуклого бока не то футляра, не то сосуда.

Прижимаясь к стене всем телом, я пытался ухватить верткий перекатывающийся футляр. Каких-то полфинге не хватало. А если щель длинная и глубокая, я случайно толкну небольшую толстую трубку и она откатится так, что до нее будет не дотянуться?

Есть! Я как-то удачно вывернул руку и футляр оказался под ладонью. Иногда бывает полезно лезть на стенку.

Даже не рассмотрев толком добычу, я сунул ее за пазуху. Теперь скорее назад, к нашим.

На прощание я прижал руку к раскрытой ладони Меда.

– Спасибо.

Хотел повернуться, но тут кто-то крепко обхватил меня сзади за плечи. Перед глазами близко-близко оказалось лезвие ножа.

– Пришел все-таки, – произнес донельзя довольный знакомый медовый голосок. – Повернись.

Меня резко дернули за ворот. Пришлось откинуться, чтобы уберечь глаза от скользнувшего лезвия.

И снова, как год назад, я вжимаюсь спиной в стену, перед глазами игриво пляшет стальное острие, я знаю, что оно опередит любое мое движение, а напротив – Гида.

Она почти не изменилась, разве что стала еще красивее. Хрупкая белокурая девушка с огромными голубыми глазами, похожая на стеклянную куколку. На прозрачную снежинку. На фьёлу, что иногда попадается в сети рыбаков из корабельных кланов. Это красивое создание кажется таким нежным и беззащитным, но тот, кто возьмет его в руки, освободив от сетей, умрет мучительной смертью меньше, чем за десять минут. Сама ядовитая гадина невероятно живуча.

Год назад Хельга разослала запросы в Палаты Истины многих городов Фимбульветер. Ответы от прознатчиков пришли скоро. За два года Гида успела пожить в семи городах. Всякий раз являлась под новым именем и находила новое ремесло. Такое, чтобы можно было показать себя, не утомляясь трудом. Через некоторое время после появления красавицы в городе начинали погибать люди. Гиду нельзя было обвинить ни в одном преступлении, но все смерти случались из-за нее. Кого-то убил на дуэли соперник, кто-то сам наложил на себя руки. Гехту повезло, в нашем городе Гида прожила недолго. Но три десятка погибших за два года, не считая тех, кого убила секта. Корабельщики узнают новости, только когда пристают к берегу. У нас, жителей городов, с этим гораздо хуже.

– Вот и встретились, – проворковала Гида.

Ее голубые прозрачные глаза сейчас казались почти черными, так расширились зрачки. Ноздри тонкого носа подрагивали от предвкушения наслаждения чужой болью. Гест Гастис был одержимым. Гида просто хищная дрянь.

– Вот и встретились, – повторила она, облизнув губы. – Жаль, не ко времени, не в том месте. Ты ведь мне всегда нравился. Еще в Гехте, когда ходил за ручку со своей дурочкой Гердой. Такой чистенький, скромный… Так хотелось заполучить тебя к себе в гости. Привязать к кровати и отходить как следует. А теперь ты просто умрешь. Иди!

Гида снова развернула меня, рванув за плечо. Теперь нож упирался между лопаток. А вот это уже хорошо. В такой позиции от вражеского клинка можно избавиться, проведя хитрый прием или же просто сделав шаг вперед и разорвав дистанцию. Но это, раз уж Гида не собирается убивать меня прямо здесь, лучше затевать на пороге, а то и вовсе выйдя из башни, оглядевшись и поняв, что творится вокруг.

Словно споткнувшись, я наклонился вперед, отстраняясь от острия ножа и одновременно выглядывая наружу. Похоже, Гида здесь одна.

Я резко согнул колени и повернулся, перехватывая через плечо руку с ножом, повел ее вниз и в сторону.

Удар в висок, вспышка и тьма.

Когда я открыл глаза, то увидел небо. Глубокое, ничем не ограниченное, каким оно бывает только над Белым Полем. Голубое, что несомненно означало наступление утра. Оле, наверное, уже в три узла от гнева завязался, сердится, что меня на месте нет.

Уснуть бы сейчас, а потом очнуться рядом с Гердой и Вестри, увидеть примостившегося на скале Свана, рассказать про дурной сон. Но не получится, не позволит боль, упорно и неспешно переламывающая ребра, заломленные назад руки, висок и лицо. Впивающиеся в спину и затылок не то мелкие камни, не то какие-то обломки удобства тоже не доставляют.

Заслонив собой небо, надо мной склонилась Гида.

– Знаешь, что здесь? Вокруг тебя? – голубые глаза горели восторгом. – Это кладбище. Ты в могиле, мальчик. Упокоишься на чужих костях. Эти каменные короба… Покойника клали, как драгоценность в шкатулку, и закрывали. И все, уже не выбраться. Даже если еще не умер. Я бы показала тебе все, но Драконам нужна свежая кровь. Скорее, скорее. Вашему карбасу удалось ускользнуть, но были и будут другие. А тебя ждет смерть гораздо более интересная. Когда мы опустим крышку, у тебя будет еще час дыхания и жизни. Тебе страшно?

Я отвернулся. Не хотелось, чтобы последним, что увижу в жизни, было лицо этой стервы. Лучше уж серый камень.

– Целый час темноты, отчаяния и боли, – пропела жестокая гадина и вдруг сильно ударила меня в переносицу чем-то твердым. Снова померк свет, но на этот раз пелена, застлавшая глаза, была алой.

– Опускайте, кладите плотнее, – сказала кому-то Гида. – На радость Драконам.

– Для скорой встречи с ними, – ответили несколько голосов.

Стукнул камень о камень. Крышка древней гробницы надежно встала на место.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Как только солнце озарило мир настолько, что стало возможным разглядеть, что творится вокруг, Оле Сван принялся искать путь на скалы, где ночью стоял призрак. Облазил камни, ощупал их, только что не обнюхал, но нашел-таки место, пригодное для восхождения. С покалеченной рукой карабкаться было неудобно, но капитан решил не отступать. Хорошо бы позвать кого-нибудь на помощь, но Ларс ушел на берег и провалился, а будить Герду было жалко, умаялась девчонка. Ничего, как-нибудь. Это даже и к лучшему, что дети не видят, как старший тут корячится, руки-ноги раскинув. Смешно небось. Эх, фунс! Зацепился. Не беда. Стражнические портки именно из-за таких вот случаев шьют из ткани некрепкой, дернешь посильней – порвется. Лучше уж смешить народ срамной прорехой, чем в благообразном облике ложиться в лед. Но штаны еще пригодятся, других здесь не достанешь.

Пожертвовав парой десяткой пройденных финге, Оле спустился и освободил зацепившуюся штанину.

О, наконец-то! Наверху оказалась широкая ровная площадка. Снег отсюда не выдувало, скалы заслоняли.

Осторожно обойдя площадку, капитан присел с краю на корточки и еще раз пристально оглядел пространство перед собой.

– Непорядок.

На снегу, присыпавшем скалы, четко отпечатались следы подкованных сапог Оле Свана. И больше ничьи. Но не дух же бесплотный в самом деле здесь ночью топтался.

Чуть дальше темнела длинная узкая щель – только сухому остову в нее и протиснуться.

Оле подошел, осторожно заглянул. Темно, как у висельника под черепушкой, ни зги не видать. Камень бросить? А если из лежки сразу пять костлявых выскочат? Хотя нежити днем не положено… И этот ночью не напал. Стоял, дыры свои таращил. Ларс прав, про нежить все знают только адепты ордена Багряного Дода, а никак не городские стражники. Но, обрушился ли камнепад сам, или кто-то его вызвал, чтобы прибить чем-то мешающих людишек, а шустрый скелет по повадкам был точь-в-точь нищий-падальщик, наблюдающий из-за угла за подснежниками, грабящего припозднившегося прохожего, и ожидающего возможности отщипнуть свою долю добычи.

Сван запрокинул голову, глядя на ободранный крутой склон. Дурак ты, капитан! Уперлись вчера: призрак, нежить. Как будто именно это надо было решить. Не о том говорили! И не за видимым врагом надо было на стенку лезть, а смотреть, кто с макушки горы высунется. Тут-то не поднимешься, а вот с другой стороны…

Оле примерился обойти площадку еще раз, но тут его окликнула Герда.

– Папа… папа… – голос девушки явственно дрожал.

С первого дня удочерения Оле просил Герду называть его папой или отцом, как больше нравится. Но девочка так стеснялась, что старалась вовсе избегать прямого обращения. Стеснялась, но не боялась.

Сван, не особо задумываясь, соскользнул по склону на пузе.

– Что, доча?

Герда бросилась к Оле как за спасением.

– Ларс! Он умирает!

– Этого не хватало! Где он умирает?

– Не знаю! Но я чувствую!

А ведь мальчишку действительно давно не видно. За каким тиллом столько времени торчать на берегу? Может, правда споткнулся и в воду? Или, что хуже, на местных живых привидений нарвался?

– Так, доча, главное не паникуй, сейчас разберемся.

Взяв Герду за руку, отчасти для поддержки и успокоения, отчасти чтобы не рванула вперед не глядя, Оле осторожно довел приемную дочь до берега. Герда всхлипывала и тревожно озиралась.

Ларса на берегу не было и в помине. Только трепыхался на ветру прижатый камнем листок коры серого дерева. Записка. Ну, хронист грамотный!

Кусая ус, Оле изучил записку. Прочитав, гневно смял, сунул в карман.

– Все, Ларс Къоль, тебе хана! Ужо доберусь. На маяк его, придурка, понесло, не знаю уж, с какой целью. Вот везде нос любопытный сунуть надо, за него, небось, и ухватили! Ничего, доча, выручим. Маяк близко, сейчас по карте удобную дорогу посмотрим. Где наша карта? А карта там же, где и Ларс. На этих тропинках сам тилл ногу сломит, другую вывихнет. По воде проще будет. Помоги-ка.

Споро освободили и спустили на воду лодку. Оле взялся за весла, качнул ими, примеряясь.

– Ничего, как-нибудь.

Первые гребки вышли неуверенные, лодка пошла бортом вперед, но вскоре капитан приноровился.

Герда съежилась на носу лодки, тоскливо вглядываясь в берега бухты. До чего же страшно не успеть! Ларс, пожалуйста, терпи, береги дыхание, ты только дождись нас. Ну почему я так и не выучилась заворачивать время в колечки?

Лодка качнулась, отворачивая от прямого пути, выровнялась, снова вильнула, зарыскала.

– Рука подводит, – сквозь зубы процедил Оле.

Стражник старался грести ровно, но на тряпице, которой была перевязана ладонь, выступали нехорошие кровавые пятна.

– Дай я попробую, – Герда перебралась на скамью рядом с приемным отцом.

Ой-ей! Весло само по себе было тяжелым, только двумя руками ворочать, да еще и грести им оказалось все равно что поднимать полную лопату щебня. Вода упиралась, норовила вывернуть весло из рук. Ладони начало саднить уже через несколько минут. А самое плохое, что от стараний Герды не было никакого толку, слишком разными по силе были гребки с двух сторон, и лодка начинала кружиться.

– Ох, давай уж я…

– Подожди, подожди, сейчас…

Во время шторма Астрид сказала: попроси воды. Может быть, и сейчас попробовать?

Следуя наитию, Герда зажмурилась. Глубоко вдохнула. И вдруг почувствовала. Ее разглядывали. Пристально, с интересом. Посмеиваясь, оценивали. Она казалась неуклюжей и забавной, не то что та, кто была здесь раньше. В разглядывании этом и сравнении не было враждебности. Равно как и вообще чего-либо человеческого. Но все же Герда знала: если она попросит, ее услышат и поймут. Можно даже не кричать, как во время шторма, не прикасаться к воде. Просто сказать.

Снова повело в сон, но Герда встряхнулась и, отогнав слабость, шевельнула веслом. Вода теперь не упорствовала, а помогала сама, как надо двигая деревянную лопасть.

Оле Сван видел, как приемная дочь на минуту поникла, верно, совсем отчаялась. Но совладав с собой, выпрямилась и снова принялась грести, уже более сильно, уверенней, чем прежде. Теперь капитану не составило труда подстроиться под ее работу. Лодка перестала вертеться и заскользила вперед. Удивляться времени не было.

Возле маяка не было ни души, но на снегу пестрело много запутанных, перекрывающих друг друга следов.

– Вестри! – Оле Сван обнял пса. – Вестри, где Ларс? Ищи, братец, найди!

Чуткий собачий нос опустился к земле. След хозяина он различил сразу.

Глава 8

Глава 8

У каждого человека есть свой страх. Непреодолимый, тот, что лишает сил и разума. Он появляется на свет в одну секунду с человеком и уходит только вместе с ним. Его причины нельзя объяснить. Их жутко даже представить, думаешь: лучше умереть, чем терпеть такое.

Я, сын рудознатца, до истерики боюсь пещерных змей. А еще оказаться там, откуда не смогу выбраться. Даже дома через ограды всегда перелезал, хотя протиснуться низом было проще и быстрее.

И вот наглухо закрытый каменный короб, и стенки его сжимаются, а крышка ложится на грудь, и прежний постоялец древней могилы недовольно ворочается, вот-вот ухватит сухой костяной рукой за горло. Душная темнота вокруг, и ужас, и рвется из глотки не звериный даже, а вовсе невозможный для живого существа вой…

А вот вам фунса облезлого!

Вурд должен жить и умирать достойно. Бороться до конца. А погибнуть по воле такой дряни, как Гида, еще и обидно.

Я так разозлился, что даже забыл про страх, мысли стали ясными и четкими.

Стены гробницы сдвигаются? Еще бы, если так метаться, ударяясь о камень, любое место покажется тесным. Древние кости тоже сам раскатал. Тут даже должно стать стыдно: столько лет лежал себе прах спокойно, и вдруг… К тому же, скелетов мы решили не бояться. Что кости? У самого внутри такие же. А вся кладбищенская нежить должна за столько лет безлюдья передохнуть с голодухи.

Темнота? Мне тут не бисером вышивать. Воздуха мало? Вот это действительно проблема. Значит, нужно выбираться, пока еще есть чем дышать.

Первым делом я запрокинул голову так, чтобы не захлебнуться собственной кровью. Гида в переносицу знатно вломила, да и прежде, когда без сознания был, били. По ощущениям судя.

Теперь думать.

Весь опыт прочитанных книг и рассказов Оле о хитроумных побегах узников из заключения не мог мне сейчас пригодиться. Люди выбирались из казематов и тюремных камер, но не из закрытых сундуков. Вроде бы все просто, надо отодвинуть крышку. Но как? Лучше всего было бы встать на четвереньки и попробовать поднять плиту спиной. Но для этого надо опираться на руки, а они выкручены назад и связаны. И плечом толком не нажмешь, по той же причине. Подобравшись, я изо всех сил двинул в камень каблуками.

Плиту для погребения древние изваяли на совесть. Чтобы никто не тревожил покой мертвых. И сами они не лезли к живым. Были такие легенды, я читал. Хорошо, что хоть до замков и прочих запоров не додумались. Мне не нужно откидывать крышку, только сдвинуть ее, чтобы воздух поступал. А дальше что-нибудь придумаю. Гида и ее сектанты могут быть где-то поблизости, но это уже судьба.

Я должен выжить и выбраться, чтобы свести счеты с Гидой, но не только для этого, это не главное. Я хочу целоваться с Гердой и дарить ей всякие славные мелочи, и обыграть наконец Хельгу в реверси, и освоить тот прием на шпагах, чтобы Оле не похвалил – от него дождешься! – но хотя бы перестал делать демонстративно мученическое лицо, и бросать снежки, играя с Вестри, и пить барк с выпечкой Гудрун, и подбирать на гитаре музыку к текстам баллад, и ездить к родителям в Къольхейм, и ходить по улицам Гехта. Я хочу, чтобы мы вернулись с Птичьего острова домой, три человека и собака. Только так и не иначе.

Снова и снова бил я каблуками в безразличный неподатливый камень. Боль, растекающаяся по телу, давно уже перестала быть нестерпимой, ей теперь и названия-то в человеческом языке не было, но это ничего, плохо, что дышать становилось все труднее. Я старался рассчитывать вздохи, чтобы подольше сберечь оставшийся воздух, но тщетно.

Я ударил еще раз, и показалось, что плита наконец подалась, но не вверх, а вниз, надавила, прижала, выдавливая последнее дыхание судорожным всхлипом. Вот и все. Герда будет плакать.

Воды океана были спокойны. На много стандов вокруг, во все стороны. И вниз. «Какая ж там глубина? Там – бездна». Я словно пытаюсь взглянуть поверх зеленого мутного стекла, но все время срываюсь вниз, под воду, теряю дыхание. Откуда-то пришло знание, что то, как я молочу руками и ногами, называется словом «плыть», и что именно эти несуразные трепыхания позволяют мне не только не проваливаться в воду, но и двигаться вперед. К пляшущей на мелких волнах легкой бочке, из которой торчит палка с флажком. «Буй» называют эту штуку корабельщики, а для чего она, не вспомню. Нужно добраться до этого буя, обязательно нужно. Ухватиться, обрести хоть какую-то опору.

Крутой скользкий бок бочки вдруг ткнулся в ладони. Я изо всех сил рванулся, уцепился за шест. Подтянулся, задыхаясь. Судорожно огляделся. Океан, пустой океан на все стороны.

Буй качнулся, накренился, и я снова ухнул с головой в мелкие свинцовые волны.

Холодная вода хлынула в нос и в рот, обожгла горло крепчайшим лаветом. Я закашлялся, захлебываясь, рванулся наверх, туда, где размытым пятном светило сквозь мутную толщу солнце, и замахал руками, отбиваясь от зловредного стражника, вознамерившегося снова сунуть мне в зубы горлышко фляжки.

– Ну вот, – довольным голосом сказал Оле. – Так-то оно лучше. А то чего придумал – не дышать!

Это было истинным, невозможным в видимом мире чудом, но я смотрел на их лица, Герды и Оле, а Вестри лез из-под локтя Свана, норовя лизнуть в нос, а под затылком были не сухие кости, а теплые девичьи колени, и руки моей радости касались моего лба, и капитан, спокойный и уверенный, улыбался в усы.

– Ничего, раз брыкается, жить будет. Придержи-ка его, доча.

Одной рукой Оле зажал мне рот, а другой резко надавил на грудь.

– Так больно?

– Ы!

– Еще б не больно, если сапогами по ребрам били. Хорошо, сумка при тебе была, кожа толстая, выделанная, хоть как-то прикрыла. Так, дай-ка посмотрю. Руки-ноги и прочие важные части тела тебе не оторвали, зубы все на месте, нос не сломан, фонарь под глазом за неделю сойдет. Породистую морду вообще испортить трудно. Кто это был?

– Гида… новую… секту… собрала…

Я почувствовал, как напряглись руки Герды. А Оле будто даже не удивился.

– Тебя допрашивали?

– Нет.

– И не обыскивали. А били просто для изуверской радости. Похоже, эти гады знают, где мы и кто. Значит, на месте сидеть нельзя. Ларс, я не спрашиваю, можешь ли ты сейчас встать. Это просто нужно сделать.

– Я встану.

– Другого не ждал. Вот сейчас Герда лицо тебе вытрет, и поднимайся.

Покуда Герда бережно орудовала влажной тряпицей, а я жмурился, наслаждаясь ее прикосновениями и отдыху длиной в целых пять минут, Оле – вот уж добряк-человек! – раздумчиво вещал:

– Сейчас тебя бить нехорошо, и так досталось более чем, но когда вернемся домой – выпорю. Чтобы впредь головой думал, а не тем местом, по которому ремнем попадет. Потому как между оправданным благородным риском и дуростью своевольной есть большая разница. И потому…

Оле вдруг замолчал, пристально глядя на меня.

– Ларс Къоль, мог ли я когда-нибудь подумать, что созерцание твоей физиономии доставит мне такую истинную радость.

– Ларс, сколько их было? – вопрошал Оле, сноровисто пряча лодку среди камней.

– Видел только Гиду, но по голосам еще человек пять.

– Значит, шестеро как минимум. А нас… гораздо меньше. Посему, дети мои, надо с этого места уходить. Слишком уж открытое. Явятся всей толпой, накроют нас, как тараканов кружкой. Засесть где-нибудь, где оборону держать сподручно, и выслеживать, вредить, как получится.

Судя по всему, выслеживать и вредить Оле собирался единолично. От злости и обиды я чуть не врезал сам себе по дурному лбу. Долюбопытничался! Теперь, как ни рвусь помочь Свану, прибыль с меня не велика.

– Будешь охранять Герду, – Оле догадлив и проницателен. – И Вестри заодно придержать не мешало б. И чтоб без приказа не ворохнулись! Только вот где пристроиться?

– На горе.

Когда я еще жил в Къольхейме, отец часто брал меня на Барсов перевал, учил определять стати склонов и ущелий. Как же я теперь был рад, что все запомнил.

– Видишь, вон, бурая, – указал я для верности на подпирающий облака пик. – Там пещеры должны быть. И склоны пологие, но чистые, незамеченным никому не подобраться. Только там, наверное, где-то вверх карабкаться придется. Но это не сложно, все равно, что через ограду.

– А Герда? – принахмурился Сван. – Она по заборам не лазала. Ну, я надеюсь…

– Я сумею, – поспешила заверить моя радость.

– Юбка еще, – продолжал сомневаться Оле. – Как ноги на камни задирать будешь? Эх, не догадались попросить у Астрид лишние штаны.

– Астрид догадалась, – покраснев, Герда смущенно приподняла край подола, показав нам заправленную в башмачок штанину. – Сказала: надень, а то в океане холодно, застудишь…

– Эх! – восторженно всплеснул руками Оле. – Уговорила таки! Не будь Хельги, Астрид бы любил. С умной женщиной хоть сам не думай. Снимай юбку, доча, или подоткни. Чего? Чужие тебя не увидят, а отца и жениха что стесняться? Да и нет никакого срама, небось, не голыми ногами сверкать будешь. Хельга на месте преступления юбку скидывает и в таких же портках на карачках ползает.

Авторитет сестры неколебим. Все, что она делает, по умолчанию считается правильным и высоконравственным. Если Хельга однажды решит разрисовать лицо и вырядится в шкуры, как кочевник, Герда сочтет это и для себя вполне приемлемым. Но подвязывать юбку она все же ушла за ближайший валун.

– Ну что, все собрались? – спросил Оле через четверть часа. – Тогда, Ларс, пистолет в одну руку, Герду в другую. Ты, доча, держись крепче, смотри зорче.

– Ступай ширше, – не удержался я, за что был удостоен сурового капитанова взгляда.

– Думай больше, болтай меньше. Выдвигаемся. Эх, Драконы с нами!

На корабль пиратов мы наткнулись случайно. Пробирались по высокому каменному гребню, как вдруг идущий на несколько шагов впереди Оле раскинул руки и присел. Знак остановиться и затаиться. Так и сделали. А Сван, обернувшись, изобразил целую фразу: указал на меня, поманил, поднял вверх палец, а потом погрозил кулаком. Иди, мол, сюда, один, и чтобы тихо!

Когда я подобрался к капитану вплотную, он позволил себе змеиное шипение:

– Вон туда смотри, вниз. Осторожно!

Внизу была еще одна бухта, тоже закрытая и спокойная, карбас у берега и два типа, самозабвенно режущиеся в кости. Третий азартно наблюдал за игрой.

– Уйдут! – шепотом разорялся Оле. – Как только шторм кончится, на карбасе утекут! И снова людей гробить будут. Трое тут… – Сван в раздумье гладил подбородок. – А остальные где? Ларс, посиди тут с Гердой минут пятнадцать спокойно. А я пока что… схожу.

Собирался на разбой Оле недолго. Поправил пояс с палашами и тихо, легко, словно птица поползень, полез вниз.

Я перебрался к Герде. Через некоторое время с берега донесся громкий уверенный голос Свана:

– Эй, народы, вы с какого корабля будете?

Кем бы ни были высадившиеся на берег, вопрос должен их ошеломить. Настоящих корабельщиков потому, что если они и не знают друг друга в лицо, то мигом распознают по клановой серьге. Пиратов же должна смутить наглость спрашивающего. Как будто появление невесть откуда на пустынном берегу одинокого острова городского стражника с двумя палашами само по себе не способно вогнать в ступор.

А потом мы просто сидели, взявшись за руки, обнимая беспокойно вертящегося Вестри, сидели за камнями, спиной к бухте, ибо не надо девушке, хоть бы и стражниковой дочери, видеть то, что сейчас происходило на берегу. Многое я отдал бы за то, чтобы Герда еще и не слышала.

Наконец зашуршали мелкие камешки, кто-то лез наверх, на гребень. Я на всякий случай приготовил пистолет, но Вестри так лупил хвостом, что сомневаться в том, кого мы сейчас увидим, не приходилось.

Выбравшийся из-за камней Оле был спокоен, не запыхался, будто никуда и не уходил. Только что появился за плечами устрашающего вида мушкет, да в руках мешок, из которого торчало ложе арбалета.

– Из чего стрелять у нас, считай, не было, а похоже, придется. Все, встали, встали и пошли прежним порядком. Борт у карбаса я прорубил, теперь не сбегут, – коротко сообщил капитан, обернувшись через несколько шагов.

– Астрид об этом не говори.

– Думаешь, она тех лиходеев пожалеет? У нас здесь, считай, война.

– Не их. Вот тебе бы предложили зарезать твоего Шеврана, или Вестри, или просто кхарна или собаку, ты что бы сделал?

– Убил бы. Того, кто предложил.

– Мореходы так же к кораблям относятся. Они для них живые.

Герда коротко вздохнула и сильнее сжала мою руку.

Глава 9

Глава 9

Гора и вправду оказалась со всех сторон хороша. Склон в меру крутой, карабкаться по нему не пришлось, но и быстро незаметно не взбежишь. Прикинув так и эдак, Оле решил, что пещерам больше веры нет, а вот обосноваться на защищенном от ветра уступе будет самое то.

Сван придирчиво оглядел новое убежище и остался очень доволен.

– Если штурмовать полезут, то только с этой стороны. Все видно, а ночью огонь разожжем. Спать вон там можно, камень козырьком, как под крышей будет. По левой стороне не топчитесь, там сугроб хороший, снег топить станем.

Похоже, капитан собирался крепко засесть в осаде.

– Ларс, посмотри, – он протянул мне по очереди трофейные мушкет и разряженный арбалет.

– А мне что-нибудь дашь? – сунулась Герда.

– Девчонкам не положено! – Оле погрозил приемной дочери пальцем. – Ну что? – повернулся ко мне.

– Оле, этот мушкет, похоже и вправду с корабля Лейфа Обреченного. Древность несусветная. Заряжать устанешь, через дуло. И порох фитилем поджигается. Что они вообще с таким оружием на воде делали?

– Дрались, – понятно объяснил Сван, перехватывая мушкет за дуло и взвешивая на руке, как дубинку. – Пороха-то к нему целый картуз. Про арбалет что скажешь?

– Сейчас разберусь.

Мне никогда прежде не приходилось держать в руках арбалет. Этим оружием, равно как и алебардами, в Гехте пользовались только стражники. Зато видел самострел, хоть и не вблизи, много раз, да и читать про него доводилось.

Приклад как у ружья. Вот этой рукоятью взводят стальной лук. Даже не прикасаясь к тетиве – охота остаться без пальцев! – я чувствовал, как сильно она натянута. Вот сюда кладут короткую толстую стрелу – бельт. Спуск тоже почти ружейный. Отвернувшись от своих, я зарядил арбалет и выстрелил в белое пятно на скале, высившейся версе в трех от нашего уступа. Бац! Вниз посыпалась светлая каменная крошка.

А вот этой скобой взведенный самострел можно закрепить.

– Оле, а почему арбалеты разрешены только стражникам?

– Признаны особо жестоким оружием, – буркнул Сван. – Видел, что с камнем сделалось? А если бельт в человека попадет? Арбалеты только при осаде «ям» применяются, когда стрелков с чердака выбить надо. Шума немного, перезаряжать быстро, дыма порохового нет. Часового снять незаметно. С крыши на крышу через улицу перебраться хорошо. Была б веревка, из чего ни есть кошку соорудить, хоть те же бельты связать, несколько, веревку присобачить, на ту сторону пальнуть. Кошка за черепицу зацепится, арбалет луком на веревку натянутую и лети хоть соколом, хоть вороной. В рукопашной тоже, можно врезать, можно закрыться. Или нежить вдруг выскочит, против нее.

– Оле, если от арбалетов столько пользы, почему ты их так не любишь?

– А потому что с такой штуковиной любой огрызок справного воина, которого не один год обучали, одним выстрелом из-за угла убить может.

Неприятие мастером клинка Оле Сваном всего стреляющего, вплоть до примитивной пращи, было известна всему Гехту. Вот, значит, в чем причина.

– Хорошо хоть огрызок тот шиш где арбалет так просто добудет, – утешил капитан сам себя. – Самострел разрешен только в армии и страже, и то с ограничениями. Гражданским лицам в исключительных случаях, под ответственность офицера королевской воинской службы или приравненных к оной.

– А что за исключительный случай?

– Оборона города.

– А если оборона себя?

– Сядешь. Если ты способен отобрать арбалет у нападающего, то можешь скрутить его и без стрельбы, значит, превышение необходимой самообороны. А если хранишь такое оружие дома, то это особая статья закона. Усек?

– Да. А если под твою ответственность?

– Отдавай обратно. Ишь, убивец выискался.

– А клейма-то нет, – задумчиво протянул Оле, внимательно разглядывая ложе отобранного арбалета. – Ни знака мастера, ни личного номера. Ох, попадись ты мне, умелец!

Судя по хищному тону, умелец попадется. Если не самому капитану Свану, то его специально предупрежденному собрату в другом городе.

После пришел черед бельтов. Оле придирчиво разглядывал каждый и вдруг зло витиевато выругался. Это при Герде-то!

– Оле, ты что?

– Смотри, что, сволочи, придумали! – капитан сунул мне под нос неугодный бельт. – Видишь, наконечник зазубрен? Такую стрелу из раны не выдернешь! Ах, паскуды, даже жестокое оружие испоганить сумели!

Гнев капитана был силен, но скоротечен. Что толку браниться, если враг все равно тебя не слышит? Но в том, что когда придет время, Сван вспомнит про зазубренные бельты, сомневаться не приходилось.

Герда разожгла огонь, и на заснеженном уступе стало почти уютно. Даже Вестри, всеми силами показывавший, что приключения и новые ощущения это хорошо, но собака устала и хочет домой, успокоился и улегся у самодельного очага, выразительно поглядывая на мешок со съестными припасами. Он точно знает: корабельщики положили туда копченую рыбу!

Оле развалился рядом на расстеленном плаще.

– Вот оно счастье: после долгого пути снять кладь, устроиться у огня, и почтительная дочь подносит тебе барк. Что? Не барк, пустой кипяток? Все равно спасибо. Что, дети мои, заслужили мы немного отдыха и покоя? Эти пираты с большой дороги… Чего развеселились? Эти фунсы неумытые штурмовать нас сейчас не полезут, чем и воспользуемся. А расскажи-ка нам, Ларс, чего-нибудь хорошее, уму и сердцу приятное. Хотя нет, лучше поведай, за каким тиллом ты на маяк полез.

Я только сейчас вспомнил про свою находку. Вытащил из-за пазухи цилиндрический предмет из какого-то светлого металла. Несомненно футляр или шкатулка, но как открыть ее? По крутым блестящим бокам проходит явная щель, разделяющая странный предмет надвое, но ни намека на замок или защелку, ни рычажка, ни кнопки.

– Как заставить Ларса Къоля смирно сидеть на одном месте трое суток? – ехидно вопросил Оле. – Дать в руки древнюю штуковину и предложить найти ей применение. И наступит в мире спокойствие.

– До тех пор, пока Ларс не разберется, – тихо улыбаясь, сказала Герда.

Трех суток не понадобилось. Я усердно крутил футляр в руках, так и эдак, пытался то раскрыть, то разъять его. А потом, когда сделал вовсе уж несуразное, взял за концы и повернул в разные стороны, половинки вдруг подались и сместились. Я испугался, что сломал древнюю вещицу, но части ее двигались с легкой натугой, не хлябали, как и должны хорошо подогнанные детали. Наконец они разошлись.

Внутри оказались свернутые в тугую трубку прошитые по левому краю листы странного материала – не пергамент, не кора серого дерева, не спрессованная тина, на которой пишут люди корабельных кланов. Были они желтовато-белые, тонкие, непривычные на ощупь. Но чернила ложились на них так же, как на страницы хроник. Чьи-то записи, сделанные, быть может, еще до пришествия ледника. Будь это даже расходная книга домашней хозяйки, я уже не мог оторваться.

Записки оставил не хронист, не писарь и даже не купец. Жуткий почерк, Торгрим Тильд, мой учитель, сказал бы: накарябал, как курица левой лапой. Плюс к тому за минувшие века изменилось начертание многих букв, орфография, сам язык. Но все это ничего, можно приспособиться, разобраться. И читать, читать.

«Сегодня я опять видел Стейнмунн. Она стояла у Лунной башни и в оптикус смотрела на гору Драконов. Драконы прилетели, все девять. Днем они покидают пещеры, и можно наблюдать, как они купаются в бухте, нежатся на камнях под солнцем. Иногда один из них или сразу несколько поднимаются в небо, и зрелище это воистину можно считать одним из прекраснейших в мире. Никто никогда не видел, чтобы они охотились. Мне кажется, свет и тепло потребны этим созданиям, как нам вода и пища.

Наша ведунья говорит, что лучше было бы наблюдать с верхней площадки Лунной башни, а не от ее подножия, но не гоже ради любопытства и наслаждения стремится в место, где дух навечно прощается с телом и откуда ему легко ступить прямо в лазурные сферы…»

– Да не, думаю, ему сейчас очень хорошо. Ничего не случилось, просто попала в руки древняя писанина, и все, пропал хронист. Ларс, а Ларс, может, все-таки не надо сидеть на куле с порохом?

Весь оставшийся день я при любой возможности хватался за записки безвестного горожанина. Имени его я так и не узнал. Может быть, оно было записано на первой странице дневника, но листы были разрознены, заметки относились к разному времени, будто их создатель вырывал страницы откуда-то еще, стремясь собрать и сохранить лишь самое важное. Часто рукопись обрывалась на половине предложения. Многое было непонятно, приходилось додумывать. А еще я не мог определить, сколько времени прошло между событиями. Владелец дневника аккуратно записывал даты, но у нас другой календарь.

«Весна в этом году не приходила слишком долго. Сейчас, на рубеже лета, снег только растаял, и воздух остается влажным и холодным. Нет даже травы, а ведь обычно в это время уже во всю цветут нарциссы.

Драконы вернулись, но никто не видел, чтобы они купались.

Стейнмунн говорила с океаном, и теперь предвидит что-то плохое, но никак не может понять, что же нам грозит. Океан не хочет отвечать на ее вопросы. Ведунья сейчас очень много спит, но отдых не возвращает ей сил. Похудела, осунулась. Роскошные черные волосы утратили блеск. Очень хочу ей помочь, но не знаю, чем.

Что-то страшное должно прийти из-за океана».

Листки дневника дрогнули в руке. Женщина с черными волосами. Кто же привиделся мне во сне в первую ночь на острове? Слепая Хозяйка? Или Стейнмунн, ведунья, жившая здесь столетия назад? Но ведь я тогда ничего не знал про нее. Да и теперь немного, разве что то, что она умела говорить с океаном. Как и моя Герда.

Додуматься до чего-либо путного не дал Оле. Хорошо отдохнувший капитан решил объяснить нам, кто где должен находиться и что делать, если пираты все же решаться идти на приступ и появятся в зоне видимости. Объяснял часа три. А потом и день кончился.

Уснуть никак не удавалось. Боль имеет подлое свойство: чем больше ее игнорируешь, занимаясь каким-нибудь важным делом, или просто из принципа, тем сильнее она в тебя вцепится, стоит расслабиться или хотя бы предаться безделью. Жесткие камни в качестве ложа удобства тоже не добавляли. Хуже всего, было темно, и я не мог читать.

Промаявшись часа полтора, я не выдержал, тихо поднялся и пошел туда, где у горящего костра бдел Оле.

– Чего не спишь? – спросил капитан абсолютно бодрым голосом.

– Не уснуть. А крутиться буду, Герду разбужу. Оле, может, я покараулю?

– Ты не умеешь. Если сна нет совсем, сядь, посмотри на огонь, подумай о том, что тебе мешает. Но учти, завтра подниму на рассвете и до темноты отдыха не будет.

– Угу. Оле, а где ты научился грести?

– Хороший стражник ничего не боится и умеет все. Еще чего-нибудь скажешь?

– Да. Я пошел на маяк… Ну… В общем… Оставил вас… Я больше не буду.

– Чего? Тебе сколько лет?

– Больше это не повторится.

– Вот, уже больше похоже на речь взрослого человека. Что бы я Хельге сказал, а? Хорошо, с души груз сняли, давай дальше. Больно?

– Ерунда.

– Не выпендривайся.

– Оле, правда, терпеть можно.

– Хорошо сам себя не видишь, – хмыкнул Сван, – краше в покойницкую приносят. И не нравится мне, как ты подкашливаешь. К тому же, в висок, говоришь, ударили? Голова не кружится? В городе я б тебя дня на три в постель загнал, чтобы дрых до посинения, пока мозги на место не встанут. Своих после каждого дела чуть не пинками к доктору Трюгу отправляю. Раненый, здоровый, увечный, это пусть лекарь решает. Фунс, даже не посмотреть толком, не раздеваться ж тебе на холоду.

Жесткая ладонь Оле легла на лоб.

– Жар есть, но не сильный. Иди все-таки поспи. Не можешь лежать, просто сядь, спиной прислонись. Главное, рядом с Гердой. Вестри к себе поближе. Собачье тепло от всех хворей лечит. Глаза закрой. А про писульки эти и думать забудь. Тоже, глаза ломать! И, как вернемся, в подвал свой пыльный месяц не пойдешь, не меньше.

Это звучало как приговор.

– Оле, но…

– Хочешь чтобы на отбитые легкие пыль села? Через год кровью кашлять? Кстати, что ты там такое интересное на маяке добыл, что не оторваться?

– Дневники человека, жившего во время прихода ледника. Хочешь почитать?

– Да ну, все равно ничего хорошего в твоей истории нет. Как почитаешь, завсегда человек человека обидеть, а то и вовсе угробить стремится. Правы Драконы, что связываться с нами не хотят.

– Сам-то оружием помахать любишь.

– А оружие, его по-разному применяют. Можно свой дом защищать. А можно в чужой ломиться. А еще можно, никому вреда не причиняя, мастерство поднимать, красоту в мире множить.

– Жил да был на свете один стражник…

– Ты ж мышь, чего вспомнил! Ты бы так вспоминал, чему я тебя с оружием учу! А то вот что…

Готов поклясться, Оле засмущался. Было б из-за чего, история-то вовсе не стыдная, добрая.

В десять лет, в первую свою осень в Гехте, я сильно заболел. Гудрун на неделю отправилась обратно в Къольхейм, а Хельга решила раз в жизни похозяйствовать, просушить дом. Это было весело. Пока сестра собирала наверху подушки и перины, я забрасывал в раскрытый зев печки горючие кристаллы и с восхищением смотрел на озорное пламя, а когда жар начинал опалять лицо совсем уж нестерпимо, выбегал в рубашке на крыльцо, дышал вкусным морозным воздухом, грыз сосульки. И к вечеру уже сам горел не хуже печки. Перепугавшаяся Хельга уложила меня в постель и принялась отпаивать горячим молоком с маслом и настоями трав, прикладывать к груди нагретый кирпич. От проверенных средств становилось только хуже. Стоило лечь и согреться, как начинался жуткий непрерывный кашель. Я задыхался. Сидеть, а тем более стоять не мог от слабости. Сестра пробовала подкладывать подушки, но они незаметно проваливались, и я постепенно откидывался назад. Нужно было бежать за доктором Трюгом, но Хельга боялась и на несколько минут оставить меня одного.

Явившийся в дом по какому-то придуманному поводу Оле Сван был принят как посланец Драконов. И звание это оправдал. Как капитан не впал в изумление при виде встрепанной и испуганной Хельги, что сумел понять из ее заполошных криков, ведомо лишь ему самому, но выводы Сван сделал правильные: тут же привел врача, а потом всю ночь держал меня на коленях, через нужные промежутки времени поил целебным травяным отваром и тихонько рассказывал сказки. Настоящих сказок Оле не знал, переделывал по их подобию, как я позже узнал, истории из своей жизни. Все они начинались одинаково: «Жил да был на свете один стражник». Под звуки тихого надежного голоса я прислонился к широкому плечу и наконец уснул.

Утром мне полегчало, а потом я и вовсе быстро пошел на поправку.

Оле не любит вспоминать об этом случае. Суровый капитан стражи почему-то очень боится, что кто-нибудь узнает, как он на самом деле добр и заботлив. И сейчас Сван тревожится за нас.

– Оле.

– Чего?

– Мы вернемся.

– А ты как думал! – усмехнулся капитан. – Нас же Хельга ждет, нельзя ее так подвести. Непорядок! Да и помирать как-то не хочется. А тебе и Герде вовсе рано.

– А тебе еще дочку замуж выдавать.

– А тебе вырасти и на ней жениться. Так что подождет нас Дод. Ничего, у него вечность в запасе. А теперь проваливай.

И я послушался умного человека, пошел обратно к Герде и Вестри. До рассвета было еще три часа, не меньше.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Герда не спала. Как можно спать, когда Ларсу так больно! Притворялась, чтобы он не мучил себя еще и тем, что она устала. Ларс не подает виду, что ему плохо, ходит, занимается разными делами, улыбается, но ведь чуткое сердце не обманешь. Чем же помочь? Если только пожалеть, приласкаться, обнять.

Не спит, ушел куда-то.

В приюте Герде часто приходилось отбиваться от желающих полапать девчонку, а то и учинить с ней что похуже. Было так противно, что зареклась выходить замуж и вовсе подпускать к себе кого-либо из мужского племени. Но Ларс… Смотрит так, что сердце кружится. Лучше, нужнее человека нет на свете. Хочется обнять его, прижать к себе, не отпускать никогда. Самой замереть под его руками, зная, что пока вот так, вместе, ничего плохого случиться не может.

Ларс вернулся. Тихо, боясь потревожить, сел рядом. А я и не сплю.

Проворной лаской выскользнула из-под плаща, обняла, привычно уткнулась носом в грудь, так, что пуговица под высоким воротником камзола Ларса касалась макушки. Иногда представляла, как расстегивает эту пуговицу, за ней другую, распускает ворот рубашки, целует, проводит пальцами. Ой! Скорей бы уж год минул!

А ведь всего этого сегодня могло не стать. Опоздай они с Оле совсем немного, не сумей Вестри отыскать хозяина, и ни ожидания свадьбы, ни теплых рук Ларса. Словно в полынью все бы кануло.

Полынья! Страшный сон, как бы он не стал вещим. Но ведь на древнем кладбище не было никакой воды, никакого льда.

Зря страшилась полыньи. Вода не угрожала, а подавала знак. Может случиться страшное, но предсказанную судьбу можно переиграть, надо только что-то изменить, чтобы не было как в увиденном. Лед под снегом. Черная вода. Кольцо на руке Ларса. И луч солнца отражается от серебряного ободка, будто указывает.

– Ларс, пожалуйста, сними кольцо.

В серых глазах растерянность и предчувствие горя.

– Герда…

– Ларс, я тебя люблю, очень-очень люблю, ни за что от тебя не откажусь, только ты кольцо сейчас сними, – схватив руку Ларса двумя своими, принялась стаскивать серебряный ободок. – В кармане носи, или на цепочке, с чернильницей вместе, или лучше мне отдай, я сохраню, только на руке чтоб было – не надо! Чтобы дурное не сбылось.

Справившись наконец, торопливо сунула кольцо за пазуху. Прижавшись щекой к ладони Ларса, виновато заглянула в глаза.

– Прости дуру суеверную.

А Ларс улыбнулся. Обнял ее покрепче, прошептал, зарываясь лицом в мягкие пушистые волосы:

– Не суеверная, а верная. С такой защитой что со мной случиться может?

Лучший человек на свете.

Герда уютно свернулась в объятиях, сунула руки Ларсу в рукава – погреться. А заодно и обласкать запястья, ладони. И тут же наткнулась на ткань повязок. Жесткая веревка не щадила стянутые руки.

– Ларс… Очень больно?

– Ничего, ерунда.

– Давай я попробую…

– Герда, – серые глаза разом потемнели. – Герда, ты что, собираешься взять боль на себя? И думать не смей!

– Сказок меньше читай. Я не магичка из Кархельской академии. Вообще не знаю, можно ли забрать чужую боль. Флоранса этого точно не умела. Я просто постараюсь договориться с болью, ну, как с океаном. Я ведь с водой уже говорила, и ничего со мной не случилось.

– Уверена?

– Да. Ларс, я осторожненько. Ну ты же знаешь, со мной спорить бесполезно.

Ларс только вздохнул.

Герда благодарно потянулась прильнуть губами к переносице. Как в самый первый раз, в катакомбах под Гехтом, когда нестерпимо хотелось поцеловать Ларса, но как? В губы страшно, в лоб только покойников целуют. Перепугавшись подобных мыслей, чмокнула куда пришлось. Оказалось очень приятно обоим.

Легким дыханием сдуть со лба русую челку, припасть к веснушкам, очень светлым, заметным, если только смотреть близко-близко. Но прямо поперек них краснеет свежая, не успевшая затянуться подсохшей корочкой ссадина.

Как же больно, когда по такому нежному месту – и твердым, железным, в кровь.

Это с водой, со славным океаном можно говорить и договариваться, с болью – никогда! Схватить пакость, скрутить, вырвать, не раздумывая. Надо только до нее достать.

Герде почти удалось дотянуться, но некая неведомая сила отбросила ее. Не злобно, не грубо, а как сама бы она оттолкнула любопытного малыша, в последнюю секунду заметив, что он тянется к котелку с кипящей водой.

А потом умелая взрослая рука сняла с огня горячую посудину.

Ларс снова вздохнул и опустил ресницы.

– Герда, знаешь, действительно полегчало. Как… волной все смыло. Спасибо.

– Вот и славно, вот и хорошо, – засуетилась Герда. – А теперь поспать надо. Как тебя мама укладывала, когда маленький был?

«А Гиде этой, стерве, встречу – лохмы-то повыдираю».

Оле Сван не любил науку историю. Ему не было никакого дела до того, что один давным-давно окочурившийся вельможа сказал такому же ныне упокойнику. Стражника куда больше занимали люди одного с ним времени, кто жил с ним в одном городе, те, с кем капитан ходил в уличные патрули и те, кто надеялся на его защиту. Разве какой-нибудь король, вся заслуга которого в том, что он родился в правящей семье, достоин памяти больше, чем простые патрульные, погибшие не на поле брани под гербовым штандартом во время междоусобицы Смуты, а в грязном переулке, не позволив вырваться из него утекающей от облавы злой банде подснежников?

– Ты, Ларс, имена их запиши, и что погибли, долг свой исполняя. Чтобы помнили люди, что были такие ребята.

И сжимает глотку от тоски и выпитого крепкого лавета. Хельга беспощадна к пьянке, но за эту не осудит.

Хельга…

Первую свою семью – маму, отца, братьев – Оле не помнил. Знал только, что было хорошо, но стоило попытаться подступиться поближе, как вспоминался только последний, проклятый день. Двенадцатилетний Оле вбегает на кухню, где пахнет сырым нарезанным луком для похлебки, а мама, стоя у стола, пытается убрать запястьем волосы со лба, на глазах у нее слезы, но она улыбается двум мнущимся на пороге дядькам, стражникам из отряда отца. А потом с той же улыбкой оседает на пол, и нож, которым она резала лук, коротко звякает, выпав из разжавшейся руки.

Штурм дома Лидингов. Для многих людей тоже история. Олаф, Торкиль и Сигурд Сваны погибли, освобождая захваченных подснежниками заложников.

На похоронах шептались, что не иначе как Сваны чем-то прогневили беспощадного Дода, если он решил разом забрать и родителей, и двух старших сыновей. Нет, отвечали им, это черный воин Троппер призывает к себе лучших. Да не все ли равно, вздыхали третьи, главное, мальчонка-то, Оле, один остался. Куда его теперь, в приют?

В приют Оле не пошел. Прямо с похорон капрал Освальд Харп увел его в казармы стражи. Заботу о сыне погибшего капитана взял на себя весь отряд городских охранителей.

Многие говорили, что жизнь у Оле Свана совсем как у служилого пса: идти по следу, загонять преступника, хватать добычу. Стражник не возражал, ему нравилось его дело и в сравнении с честным зверем он не видел ничего обидного.

Жил Оле в казарме. Однажды, уже будучи взрослым, зашел в родной дом, посидел в выстуженной пустой кухне, а потом отправился к купцу, промышляющему продажей недвижимого имущества. Собственное жилье нужно человеку семейному, а Сван предпочитал обретаться одиночкой. Городские шлюхи и веселые сговорчивые девчонки, прислуживающие в трактирах, давали радость плоти, душа веселилась в кругу собратьев-стражников, чего же еще?

Так прожил Оле Сван на свете, честно и вольно, ровно тридцать два года. А потом… Правильно говорят мудрые люди: «Думай в молодости, кто с тобой, когда старым будешь, останется». Не то чтобы жутко стало своего одиночества, но захотелось вдруг, чтобы была жена, которая его б одного, Оле Свана, ждала. Чтобы сидела дома, варила вкусную еду. Детей бы рожала, сыновей. А младшенькой – дочку, чтобы было кого баловать. Темненькую, полненькую, с кудряшками. Сыновья пусть огневые будут, неслухи, а дочка к родителям почтительна.

Начал жену присматривать, больше среди вдов. Хотел взять спокойную, домовитую, чтоб была рассудительна, но не умнее мужа. И представить не мог, что скоро лучшей, единственной станет недавно пришедшая в Палату Истины девчонка-прознатчица.

Проси у Драконов, что хочешь, радуйся тому, что дадут.

Хесса Къоль. Главный прознатчик Гехта. Умная, смелая, своевольная. Не хозяйка. С детьми вот тоже не вышло. Было дело, хотел Оле уговорить Хельгу забрать в Гехт Раннвейг, но потом побывал в Къольхейме и понял, что у деда с бабкой девчушке будет лучше, чем при родной матери. Нет в Хельге материнского тепла, мягкости, уюта. Добрая, верная, любящая, не предаст, не изменит, случись беда, орлицей за своих биться будет, но не ласковая. И сама это понимает.

А рожать сейчас Хельге вовсе не ладно. Поздно. Ее дочери от первого брака, Раннвейг недавно сравнялось двенадцать. Ровно десять лет дает благой Берне женщине, чтобы решиться на следующего ребенка. А потом отворачивается от нее, и нет Дракону Рассвета дела, вдовела ли мать эти годы, жила безмужняя, или просто сама не хотела рожать. Дите, появившееся на свет без покровительства Берне, принадлежит тиллам. Ларс младше сестры на пятнадцать лет, он должен был уйти в храм Багряного Дода. Хельга отдала мальчишку в ученики к хронисту, под крыло прозрачного Магта, величайшего из Драконов. И до сих пор сама для себя не решила, спасла она брата или предала его.

Ларс Къоль, тоже тревога. Здорово ему тут досталось, и неизвестно еще, чем отзовутся со временем невылеченные толком раны и ушибы. Свалится ведь мальчишка. Не сейчас, на острове, здесь он держится на гордости, упрямстве и осознании того, что ему есть кого защищать. И будет держаться, не позволяя себе ни ослабнуть, ни умереть, как сам Оле Сван девять лет назад в Белом Поле, когда за свою жизнь сражаться не оставалось уже ни сил, ни желания, но было за спиной тощее светловолосое недоразумение из прознатчиков, которое никак нельзя было оставлять на поживу хрустальным паукам. Для Ларса так же. Будет дело, он и старого Оле защищать полезет. Раньше посмотрит на вожака, дождется разрешения и сделает. А теперь сотворит что-нибудь и лишь потом оглядывается. Одобрения желает.

Мальчишка уже дважды ходил под топором, сам не зная, в какие тайны влез. Счастье, что никто не снизошел до того, чтобы обратить внимание на глупого любопытного щенка – много ему чести! Теперь уже не щенок, молодой волк, идущий по следу. Еще дурашливый, но хваткий, умный. Таких на охоте не суют в мешок, чтобы вырастить в зверинце или на псарне, а убивают, сразу и не раздумывая. Храм Дода, ха! Оттуда выдачи нет, но туда еще нужно пробиться. Пора начинать брать Ларса в Белое Поле, натаскивать.

И Герду тоже. Она ведь своего хрониста не бросит. Видел, как обнимает Ларса – будто хочет закрыть его руками от всего света. Эх, цветочная душа… Устала, плохо ей, страшно, а не пищит, не жалуется. Молодец девчонка. Дочка.

Да чего ты, ворон старый, раскаркался? Правильно Ларс сказал, вернемся. Сдам его Хельге, пусть с Гердой на пару парня выхаживают. Дома хорошо, дома чего ж не жить. Почтенная Гудрун пирогов напечет, с вареньем… А уж как семью уберечь, Хельга придумает, она умная.

Повезло тебе, полкан, с женой. И с детьми.

Глава 10

Глава 10

Стейнмунн. Волна Камня. Прибой. Хорошее имя для водяной ведьмы.

Кутаясь в темный плащ, она сидела на большом валуне, смотрела на волны. Ветер трепал длинные черные волосы, бросал их вперед, не позволяя увидеть лицо ведьмы прошлого.

– Другие, – глухо произнесла она. – Все, кто приходит, другие, чужие. Где люди, которых я знаю? Я зову, но никто не отвечает. Вода знает, знает все. Но и она молчит. Мы закрыли перед ней ворота города. Что дальше? Почему я не помню? Где все? Я хочу это знать!

Стейнмунн обернулась, взглянув на меня изумрудными глазами Герды.

– Ларс, просыпайся, – Оле тряхнул меня за плечо. – Тихо только. И собаку придержи.

До рассвета было еще далеко, вокруг тьма кромешная. Сван не стал подкладывать в костер лишние горючие кристаллы, а наоборот притушил пламя и стоял так, чтобы не быть на свету.

– Идет кто-то? – приподнялась на локте проснувшаяся Герда.

– Нет, все тихо. Вот только гнилью потянуло, хотя вроде бы и неоткуда. Давайте-ка ко мне поближе.

Ожидание – одно из самых утомительных, тяжелых занятий, особенно если ждешь чего-то плохого, опасного. Ни на секунду нельзя расслабиться, отвлечься на разговор или другое славное дело, можно только всматриваться и вслушиваться, тревожно ждать, оценивая происходящее только в связи с опасностью, и когда беда наконец приходит, встречаешь ее почти с облегчением.

Чуть слышный шорох, легкий перестук во тьме за пределами света костра.

– Девчонок и собак в середину! – гаркнул Оле, выхватывая из ножен оба своих палаша и разом занимая две трети обороняемого пространства.

Шпагу из ножен. Два шага вправо. Скала за спиной Герды и Вестри замыкает круг обороны.

Я ждал нападения спереди или сбоку, но никак не с земли. Ногу сквозь сапог сдавило так, словно кто-то пытался отрезать мне колено огромными тупыми ножницами. Ударил шпагой, потом взглянул. Ожидал увидеть карлана – зубастую чешуйчатую тварь, обитателя подземных озер. Изготовился бить, как учили, прямо в покрытое броней рыло, и посильнее. Но не смог. Потому как вместо хищного чудища увидел человека. Старую женщину. Бывшею ее прежде. А ныне превратившуюся в распластанную по земле раздутую белесую тушу. По-паучьи вывернутые суставы. Пустые впадины на месте глаз и носа. Безгубый рот, все острые крепкие зубы наружу. И аккуратно заплетенные в косы седые волосы. Беззащитный розовый пробор. Милость Драконов…

– Чего заледенел?!

Развернувшись вокруг себя, Оле Сван одним ударом палаша снес нечисти голову.

Потом… Я не могу четко сказать, что было потом, и изумляюсь рассказам ветеранов Белого Поля, в подробностях расписывающих каждую битву. Нечисть наседала со всех сторон, шла, ползла, пикировала сверху, расправив крылья. Горящие глаза, острые клыки, когти, жвала, щупальца и хоботки. Я не мог разглядеть всех противников, и хвала Драконам, потому как от увиденного можно было запросто свихнуться. Вряд ли кого-либо обрадует вид голого человеческого скелета, отрастившего широкие кожистые крылья. А нечто, похожее на выпотрошенную безголовую тушу, поставленную на задние конечности, и вместо брюха зубастая пасть? Подпрыгивающий на четвереньках младенец, лишенный кожи?

О благородном искусстве фехтования, о глубоких выпадах, уколах, терциях и батманах пришлось сразу забыть. Я рубил шпагой наотмашь, мысленно благодаря неизвестного оружейника за острые грани клинка, выписывал невозможные восьмерки, резко переходил из защиты в контратаку и наоборот, не считая маневров, не раздумывая над ними, а когда правая рука занемела от усталости, перебросил шпагу в левую. Потом снова в правую. Шпага была и оружием нападения, и единственной защитой, потому как стоило отступить хотя бы на полшага, хоть чуть-чуть уклониться, и нечисть прорвалась бы к тем, кто за моей спиной. Только здесь я до конца понял, что значит выражение «стоять насмерть».

Оле что-то кричит и трясет меня за плечи. Я смотрю мимо капитана на Герду и Вестри. Герда, сжимает в руках разряженный арбалет. Вестри, держит за крыло растерзанную нечисть. И девушка, и пес одинаково растерянны. Почему я вижу их? И Оле? Ведь я должен стоять лицом к атакующей нечисти, защищая и заслоняя тех, кто мне дорог, и ни на миг нельзя оглянуться, только чувствовать, знать, что они живы, а значит, надо сражаться.

– Ларс! Да уймись ты! Нет больше этой пакости! Кончилась! А, фунс!

Крепкий подзатыльник вразумил лучше слов.

– Хлебни.

Оле сунул мне в руки флягу с лавитом и пошел приводить в чувство Герду. Наклонился, что-то тихо сказал. Вздрогнув, моя радость подняла глаза на приемного отца и разрыдалась. Сван погладил ее по голове.

– Ты поплачь, поплачь, это правильно, девчонкам можно.

Потрепав Вестри по загривку, отобрал у пса разорванную нечисть.

– Всё, все герои, отбились.

Неутомимый Оле обошел площадку по кругу, выбрал место, выложил горкой несколько горючих кристаллов и принялся стаскивать на них порубленную нежить. Понаблюдав за капитаном минут десять, я присоединился. Подошла всхлипывающая Герда. Так хотелось обнять ее, прижать к себе, успокаивая, защищая, и при этом отогреваясь ее теплом. А мы таскали и складывали в кучу убитых чудовищ.

– Надо здесь все убрать, – сказал Оле. – Сейчас, пока горячка после боя не прошла. Потом не сможем. Рвать будет, вон к той скале отходите, подальше от пропасти, а то вон вас как шатает. Закончим – отдохнем. А так бросать нехорошо, все же кости человеческие.

– Человеческие?

– Да. Хотя это не люди. Даже не мертвецы. Нежить могильная. Пользуется трупами, как мы одеждой или орудиями разными. Заводится близ заброшенных селений, на неприбранных упокоищах. После прихода ледника много таких старых осталось. Люди быстро уходили, где там было о мертвых думать. Выдвигались мы пару раз против нежити этой. Вернее, как: нас, стражу, только в заслон ставили, с самими чудищами адепты Дода разбирались, у них выучка особая. Всякие, которые себя чернокнижниками считают, такую нежить поднимать любят. Кровью приманивают. Чего понять не могу: наши гады что, тоже жертву принесли?

– Ну да, – я осторожно потрогал подозрительно мокрый нос. – Надавали жертве по роже и сунули в древнюю гробницу.

– Иди ты, – не поверил Оле. – Вправду думаешь, что кровь из разбитого носа может поднять могильную нежить?

– А чем она отличается от крови из перерезанного горла или вскрытых жил?

– Думаешь, знали? – капитан нехорошо прищурился. Чтобы записать счет Свана к секте, понадобится тетрадь почтенных размеров. – Ну-ну, разберемся.

Когда останки истребленной нежити были наконец свалены в одну кучу, Оле достал огниво и запалил костер.

– А теперь живо отсюда.

Мы уже начали спускаться по склону, когда Сван обернулся и сделал в сторону костра прощальный знак, полагающийся при погребении.

– Тела ж все-таки изначально человеческие были, – пробормотал он.

Стражники жутко суеверны во всем, что касается жизни и смерти.

Мы отправились на место первой стоянки, туда, где столкнулись с призраком в плаще. Оле заявил, что искать новое место сейчас немыслимо, а известную лежку дважды не проверяют. Еле дотащились. Сван еще заставил нас почиститься снегом и вытереть Вестри. В результате Герда просто рухнула на землю. Не потеряла сознание, но колени подломились. Я на руках отнес мою радость к скале, где не так задувал ветер, и эти пять шагов были величайшим подвигом прожитой жизни. Герда свернулась клубочком и сразу уснула, крепко сжимая мою руку. Надо было бы высвободиться и спросить капитана о времени караула, но Сван скорчил настолько свирепую рожу, что все благородные порывы как ветром сдуло. И хвала Драконам, говоря по чести. Вестри растянулся рядом, откинув лапы – «Умираю!». А двужильный Оле снова утвердился на сторожевом камне.

Я думал, что отрублюсь сразу же, как только возникнет возможность прислониться к чему-нибудь надежному, но сон не шел. Так бывает, когда дико, запредельно устанешь. Сидеть просто так было невыносимо. Осторожно расстегнув сумку, я достал листки дневника жителя древнего города.

«Мы ждали весну, но она так и не пришла. Сегодня, в первый день лета, в воздухе кружит мелкий сухой снег. Стейнмунн разгребает прошлогоднюю траву, в надежде найти хотя бы маленький весенний цветочек, хотя бы одну зеленую травинку, но тщетно. Она постоянно ходит на берег, но океан больше не отвечает ей.

Холодно и сумеречно, как будто сразу за зимой наступила поздняя осень.

Драконы не вернулись. Прилетает лишь один из них, багряный. Но и он не живет в пещерах, а появляется на несколько дней и снова исчезает, мечется, словно пытается отыскать что-то потерянное.

Вчера слышал на улице, как маленький мальчик спрашивал у своей матери:

– Мама, а почему не видно драконов?

– Они далеко, сражаются со злыми чудовищами, укравшими у нас солнышко.

– А когда вернутся, будет тепло?

– Да.

О, боги, дайте нам всем такую же веру!

В город приехал канцлер короля Харальд Геръер. С ним еще один человек, не старый, но белобородый, его зовут Снорри Эдл.

Канцлер говорил, что государь Хлодвиг выслал на север разведку, но корабли не смогли пройти далеко из-за яростных штормов, а когда вернулись, едва сумели пробиться к берегу, потому что во многих бухтах и заливах вода замерзла. На материк с гор ползет ледник. Король Хлодвиг призывает своих подданных в столицу и близлежащие селения, чтобы общими силами укреплять города, строить оранжереи и мастерские, запасать топливо и провизию, сберегать знания, вместе противостоять наступающей долгой зиме.

Люди слушали молча и хмуро расходились. Потом шептались, что король слишком многого хочет. Отправиться спасать столицу, бросив родной дом? Как же, дармовые работники везде нужны. Не так страшны холода. И потом, если уж придется бежать, то разве разумно устремляться на север, навстречу леднику? Только на юг, туда зима не доберется. Но пока не стоит даже думать об этом, ведь боги не отвернулись от нас, негоже искушать их недоверием.

Я сам ходил посмотреть на Харальда Геръера и слушал его. Я думал, что канцлер короля должен быть могуч и необычен, но это простой человек. Очень усталый и потому злой. Вечером он сидел в трактире и разговаривал со Стейнмунн.

– Король заботится о своих подданных, но они не хотят понимать этого. Не желают сниматься с насиженных мест или бегут на юг. Это сейчас, когда Хлодвигу на рубеже важен каждый человек! Они надеются переждать беду, но это же ледник, у него нет воли и цели, и разума, он просто идет. С ним нельзя договориться, откупиться данью или заманить в ловушку. Даже ведьмы бессильны. Мы можем только упереться, сплотиться, помогая друг другу. Вместе мы выживем. Хлодвиг подобен пастуху, пытающемуся в темном лесу, полном хищного зверья и нечисти, спасти перепуганное стадо. При этом каждая овца хочет своего, считая себя умнее и важнее других. Не шипи, Снорри. Ты считаешь такие речи недостойными? А я говорю, что не было еще на свете государя, более великого, чем Хлодвиг, и вряд ли такой появится в грядущем! Но слишком много вокруг него испуганных людей, слишком мало уверенных умелых сторонников. Он слишком добр, наш король. Пытается действовать уговорами там, где давно пора применить силу. Вы живете на острове, у вас пока что тихо. Знаете, что творится на материке? Ни вассальная клятва, ни вера в богов уже не имеют прежней силы. Кто-то отчаялся, кто-то озлобился. Мы не имеем вестей с юга, тот, кто уходит туда, просто исчезает. Что, если там сейчас зарождается новая сила, оторвавшаяся от корней, не знающая законов? Что, если однажды она ударит нам в спину?

Сегодня возле Лунной башни я увидел белобородого Снорри. Он внимательно наблюдал за последним драконом. С другой стороны подошел канцлер Харальд.

– Эй, Эдл, чего ты там увидел?

– Дракона. Впервые наблюдаю так близко, – белобородый прищурился. – Он выглядит таким мощным, грозным… могущественным. Хлодвигу бы такую подмогу.

– Оставь, Снорри, не нам давать миру новых богов.

В тот же день канцлер и его спутник уехали. Сколько людей смогут они уговорить отправиться к Хлодвигу, чтобы создавать новое королевство или пытаться спасти старое?»

«Сегодня Стейнмунн ударила в большой колокол, созывая городское собрание. Я не знаю, что она хотела сказать людям, ей не дали говорить. Боги, какая страшная ошибка – начать свои речи с того, что объявить, что, чтобы взглянуть далеко на океан, она поднималась на Лунную башню. На самый верх, на площадку, туда, куда живому дозволено приходить, только если он сопровождает мертвого. Многие и многие нарушали запрет, но к любопытству или баловству люди относятся снисходительно. Действия же Стейнмунн сразу признали колдовством. Нельзя спрашивать о судьбах живых, придя во владения мертвых. Если бы я и еще несколько горожан не вступились, ведьму забили бы камнями.

Несколько ударов оказались очень сильными. Стейнмунн больна, часто впадает в беспамятство. Постоянно просит воды и заклинает меня как можно скорее покинуть город и остров. Но я не могу бросить ее здесь, а сама Стейнмунн уезжать отказывается».

Оле поднял нас днем, когда солнце начало осторожно спускаться к горизонту.

– Я чего боюсь, – раздумчиво говорил он, выстукивая пальцами дробь по ножнам лежащего на коленях палаша. – Как бы эти наши негодяи Астрид какой пакости не устроили. С острова они теперь убраться не могут, а что за нами карбас придет, сообразить должны. Устроят еще засаду, чтоб им тут всем облезть.

– Астрид увидит, что маяк не горит, и поймет, что дело неладно.

– А что этим оглоедам мешает огонь запалить? Вдруг там кто-нибудь не дурнее нас сыщется?

– Идем на маяк?

– Лучше всего было б там сесть, опять же, оборону держать, хоть от сектантов, хоть от нежити, но без запасов воды долго не продержимся. Как океан утихнет, помощь нам подоспеет, но когда это случится, кто ж его знает.

Герда, склонив голову к плечу, прислушивалась к чему-то помимо речей приемного отца.

– Двое суток, сегодня и завтра. Через двое суток океан утихнет.

– Откуда ты знаешь, Герда?

– Она сказала мне.

– Ну раз океан сама сказала, – развел руками Оле, – не имею повода не верить. Ларс, ты сигналы гелиографа хорошо помнишь? Я-то их только читаю. Сумеешь шкиперу на подходе подмигнуть?

– «Опасность» и «Враг у ворот» отсверкать смогу.

– А большего и не надо. Астрид умная, догадается. А сейчас бы шушеру как-нибудь с маяка убрать. Я их выманю, а вы с дочей и хвостатым в сторонке постоите, потом прошмыгнете незаметно.

– Герда в сторонке постоит. В безопасном месте. А я с тобой. Вдвоем мы…

– Твоя. Задача. Беречь. Герду, – внятно выговорил Оле, при каждом слове тыча меня пальцем в грудь. – И самое безопасное место для нее должно быть рядом с тобой. Дочь моя, ты тоже об этом помни. Будешь почаще права предъявлять, оба дольше проживете. О-хо-хо, собираемся и идем.

Оле поднялся и тоскливо взглянул на маяк.

– А может, и нет там никого, – с надеждой произнес капитан и поправил палаши.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Гудрун было тоскливо.

Уехали, так-то вот. А Хельга с утра до ночи в Палате Истины сидит. Как вернется, то укусит чего не глядя и в своей комнате запирается. И не вытащишь ее оттуда, только слышно, как кресло-качалка скрипит. А поймаешь на лестнице, начнешь говорить, чтоб ела, спала нормально, только отмахивается. И глаза-то сухие, беспокойные.

Тихо в доме. Ни голосов, ни звуков шагов. Раньше-то шумно было, многолюдно, вечно кто-то вертелся под ногами, мешал дело делать. Не раз говорила в сердцах: хоть бы вы провалились все куда ненадолго, то-то приволье было бы. Вот тут и выяснилось, что работы никакой нет. Прибралась за два часа, порядок теперь в доме, как в храме, никем не нарушаемый. Кхарня пуста. Стряпать? Одной много ли надо? Рукоделием заняться? Работу показать некому. В гости пойти? А вдруг дети вернутся, голодные, усталые с дороги?

Дети. Всегда любила, потому и замуж вышла рано, чтоб своих быстрей завести. Троих Берне дал, да еще и Бергильот Къоль помогать позвали. При старших ее Гудрун, пока молодая была, кормилицей состояла, потом нянькой. Свои, чужие – не различала. Всем тепла и ласки хватало. Выросли, хвала Драконам, все приличные люди, в жизни устроены. Потому в Гехт за младшими Къолями со спокойной душой подалась. Свои-то взрослые уже, спокойные, разумные, за них можно не тревожиться.

Къоли шебутные, непутевые. Хорошо хоть Хельга за солидного человека вышла, все полегче. За Ларса сердце неспокойно. В детстве болел много, только выправляться начал, как тут ворон этот, из ордена. Хельга брата не отдала, но что за жизнь у хрониста? Ровно у волка в поле – холодный, некормленый, вечно на бегу. Но Драконы милостивы, послали ему девушку хорошую, добрую, не капризную. Что с того, что незнатных кровей? Зато вон какая хорошенькая. Год в семье пожила, красивая, ладненькая стала. Да этим рыбинам сушеным из королевской свиты до нашей Гердочки как углю до солнца. Хорошо все-таки, что Хельга ко двору поступать не захотела, дома осталась.

В Гехте славно. В Къольхейме всякий челядин мнит себя всех умнее и характер являет, а тут как почтенная Гудрун решит, так и будет, всем на пользу. Сами-то разве о себе позаботятся?

Где-то вы теперь, заюшки, что с вами? Сыты ли, тепло ли одеты, не страдаете ль от горя, ран и болезней? Ох, неспокойно на сердце, чует оно беду, чует.

Гудрун решительно поднялась. Зачерпнула из горшочка ложку соли с горкой и аккуратно рассыпала ее дорожкой от печи к столу. Привязала к его ножке кусок красивой тесьмы так, чтобы конец свисал до пола. Поставила на стол мисочку со сметаной, положила новый хороший нож. Принесла с улицы камешек и сосульку, по дороге зашла в комнату, взяла из сундука клочок кхарновой шерсти. Приготовила еще кусок хлеба, кружку с водой, уголек из печи, золотую монету. Разложила все, стараясь, чтобы вокруг мисочки со сметаной получился ровный круг.

Ниссе-домовой знает все о живущих в доме, где бы они ни находились. Он может предсказать будущее или поведать о тех, кто сейчас в долгой отлучке. Надо только порадовать его солью, сметаной и красивой тесьмой на поясок да еще другим подарком. Выбирая, что любо, ниссе ответит знающему человеку.

В последний раз Гудрун спрашивала домового еще девушкой, про жениха. Ниссе забрал золотую сережку с камешком, предрекая мужа щедрого, во всем с женой согласного. Так и вышло. Хорошо они с Эйнаром жили, так славно, что, овдовев, другой раз замуж идти не захотела. Лучше или так же уже не будет, а хуже – зачем оно?

Сейчас Гудрун гадала на опасность. Если ниссе возьмет хлеб, родной человек голодает, сосульку – мерзнет, если нож, то ему угрожает оружие, шерсть – дикие звери, если домовому приглянется монета, беду принесет золото. Лучше всего, если ниссе просто съест сметану и ни на что, кроме соли и тесьмы не позарится. Но не приведи Драконы, домовой вовсе не притронется к угощению…

На кого загадать? Оле Сван мужчина солидный, вряд ли какую опасность к себе близко подпустит. Герду, дочку свою, тоже убережет. На Ларса гадать надобно. Он в неприятности разные первым лезет.

– Ларс, Ларс Къоль, – прошептала Гудрун, заглядывая за печь.

Быстрый перестук раздался в темноте, будто мышь в башмачках пробежала. Ниссе здесь и услышал имя.

Теперь остается только затушить на кухне огонь, выйти, закрыть за собой дверь и ждать, ждать…

Глава 11

Глава 10

Сначала Оле пытался сочинить какой-то хитроумный план перехода, но потом плюнул и заявил, что если уж эта пиратская секта решит устроить засаду на какой-нибудь из троп, а нас фунсы понесут как раз этим путем, то нет разницы, выйдем ли мы в ловушку прямиком или вдоволь попетляв. Лучше сберечь силы для возможного прорыва.

Вышли скоро, не рассусоливая. Оле впереди, я замыкающим, «девчонок и собак» снова поставили в середину.

Когда идешь по каменистым тропкам, где самый страшный тилл без рогов останется, трудно держать боевой строй. Да и самих нас вряд ли кто-нибудь назвал бы годным отрядом, но мы старались. И спокойно добрались почти до маяка.

Выстрелили по нам дружно, но бестолково. Судя по всему, пленных брать банда Гиды не собиралась, но и встречи с неприятелем не ожидала.

На полигоне, обустроенном на заднем дворе, Оле учил нас не только фехтовать, бегать и прыгать, но и падать, залегать в укрытие по первому знаку тревоги или намеку на оный. Теперь эта наука весьма пригодилась.

Привалившись плечом к древней гробнице, Сван что-то высчитывал на пальцах.

– Запиши еще одно преимущество арбалета: пуля на излете теряет силу, а стрела очень хорошо втыкается, – капитан кивнул на несколько бельтов, ушедших в снег почти по летки. – Держи!

Я еле успел перехватить Вестри, вздумавшего высунуть нос из укрытия. Бельт свистнул совсем близко, чуть не зацепив рукав. По ту сторону не поняли, что из-за гробницы выглядывает не человек?

Оле вовремя рванул меня за ворот, но рот зажимать не стал.

– Эй вы! Убьете собаку, я вам сам глотки перегрызу!

Ответом веселый женский смех.

– Выманивают! – прошептал капитан. – В рукопашную идти не хотят, а вот разозлить, заставить в рост подняться, и расстрелять с расстояния – это им по нраву. Гадов с арбалетами, по бельтам судя, трое. Я отвлечь попытаюсь, а ты стреляй. Хотя бы одного сними. И сразу в сторону откатывайся. Герда, ты тоже. Может, удастся.

Не удалось. Даже к воплощению в жизнь плана Оле приступить не успели.

– Эй, стражник! – крикнула сверху Гида. – Поговорим?

– Поговорить можно, – ответил Сван, знаком показывая мне: следи в оба! – Только плохая беседа получается, когда собеседника не видишь.

– Смотри, что тебе мешает?

– Да бельт в глаз получить что-то не хочется.

– Мои люди не будут стрелять.

– Пусть снимут тетивы с арбалетов и бросят далеко вперед и вверх, так, чтобы я видел.

Вражеская сторона некоторое время не отвечала. Наконец Гида крикнула:

– Смотри!

Три накрученных на камни клубка взлетели вверх.

– Арбалеты они теперь скоро не исправят, – зашептал Оле. – Все три разрядили. Огнестрельного оружия у них нет. Но положение все равно выигрышное. Чего-то хотят, кроме наших жизней. Встану. А вы бдите. Честные переговоры! – заорал он во весь голос. – Парламентер с каждой стороны отходит на три шага от своих. Жизнь и плоть переговорщика и тех, кто за его спиной, неприкосновенны. Согласна?

– Да! Все стоят в рост, без укрытия.

– Сколько вас?

– Семь человек. Все здесь.

Оле тихо присвистнул.

– Вас больше, вы поднимаетесь первыми. Я смотрю.

Снова пауза.

– Согласна, – наконец откликнулась Гида. И через несколько минут: – Мы готовы.

Оле поднялся в рост. Он развернулся к противникам боком, левую руку поднял, будто прикрывал глаза от солнца. Так труднее влепить пулю ему в лоб. Хоть Гида и говорит, что огнестрельного оружия у сектантов не осталось, но поберечься стоит. Какое-то время Сван молчал, приглядывался.

– Вставайте, – велел наконец нам с Гердой. – Прямо за мной и не высовываться.

Сектантов действительно было семь человек. Троих раньше убил Оле. Десять. Число драконов и еще один. Вождь? Учитель? Поводырь?

Шестеро встали в ряд за спиной у Гиды. С виду люди как люди. Были б время и возможности, можно было бы поразмышлять: почему именно эти подались в кровожадную секту? Зачем, чего в жизни не хватало?

– Ну? – без долгих церемоний спросил Оле.

Гида возвела глаза к небу и вздохнула, оскорбленная грубостью стражника.

– Послушай, капитан. Ты ведь сам прекрасно понимаешь, что вам не продержаться. Ты смог в одиночку одолеть троих, но шестерых, нет, это невозможно. Твои детишки только мешают, ведь приходится постоянно думать о них, заботиться, присматривать. Ведь так? Чем шнырять, как крысам по помойке, зная, что конец все равно неизбежен, не лучше ли выйти на поединок? В случае победы, я разрешу вам уйти, куда захотите.

– А если поединок выиграет ваш боец?

– Вы умрете, – в голосе Гиды звучал неподдельный восторг. – Драконам нужна свежая кровь. Но горячая, бурлящая, яростная, взятая у сопротивляющейся жертвы, она гораздо лучше сонной и покорной. Ну так как? Впрочем, выбора у вас все равно нет.

– Убивать женщин недостойно, – медленно произнес Оле. – Но тебя, стерва, я с удовольствием отправил бы к Доду, чтобы Багряный лично растолковал тебе кое-что о крови, жизни и смерти.

Гида снова возвела печальные очи. Каким же негодяем нужно быть, чтобы обидеть ее, такую тоненькую, воздушную, красивую, беззащитную.

– К делу, – бросил бессовестный Оле. – Уже решили, кто выйдет против меня?

– Решили. Но не против тебя. Против хрониста. Это ведь не противоречит кодексу поединков, правда, Ларс?

Не противоречит. Во время межклановых ссор, если имя конкретного обидчика не названо, на честный бой можно вызвать любого из семьи, кто способен три минуты удерживать шпагу в вытянутой руке. Но назвать заведомо более слабого противника всегда считалось делом недостойным. Позорнее этого только отказаться от поединка.

– Ларс Къоль принимает вызов, – торопливо сказал я, боясь, что сейчас Оле пошлет Гиду к тиллам в бездну, а урон чести будет мне. – Могу ли я узнать имя своего противника?

– Вот эти, – лучезарно улыбнулась Гида, и двое сектантов, повинуясь ее жесту, выдвинулись вперед. – Так гораздо интереснее. А что до имен… Кому важно знать, как зовут рабов. Так ведь? – обернулась она к своим.

– Да, повелительница.

– Ах ты… – не удержался Оле, но я сильно двинул капитана локтем – нельзя оскорблять противника перед поединком.

– Рабы, значит?

– Думаешь, я должна по примеру идиота Геста называть это покорное быдло братьями?

– Бой до смерти! – рявкнул Сван. – И если Ларс погибнет, следующий поединок мой, и плевать на ваши условия!

– Если обманете, я пущу остров на дно. Не спасется никто.

Никогда прежде не было у моей радости такого голоса – решительного, резкого, на грани женского звучания. Да и сама она, вставшая по левую руку от Оле, была сейчас другой: как будто стала выше ростом, худощавее, лицо заострилось, глаза потемнели. Чужим плавным жестом Герда подняла руку и, словно подтверждая ее слова, от берега донесся грозный рык океана. Прибой. Волна камня.

Гида насмешливо фыркнула.

– Во славу Драконов, – произнесла она.

– Для скорейшей встречи с ними, – отозвались сектанты.

Двое разом шагнули вперед. Поединок начался.

Еще пока Оле вел переговоры, а точнее сказать, переругивался с Гидой, я пытался определить, с кем придется иметь дело. Сван учил меня по оружию распознавать положение человека в обществе, его основное занятие, и то, как будет драться, но противники были вооружены бреттами, а с такими рапирами не возбраняется ходить никому. Их любят забияки-студенты, чиновники из простолюдинов, молодые торговцы, приезжающие в город хозяева одиноких хуторов, желающие выглядеть «по-благородному». Человек, носящий у бедра бретту, может быть как записным дуэлянтом, так и растяпой не ловчее набитого песком тренировочного болвана.

Пираты сражаться умели.

Они сразу грамотно разошлись, не допуская ошибок новичков, которые или кидаются всей толпой, мешая друг другу, или расползаются настолько, что противнику, умело маневрируя, удается все время фехтовать с кем-нибудь одним, а остальным остается только, бестолково размахивая оружием, бегать следом. Эти же двое взяли и удерживали дистанцию, позволяющую им нападать одновременно, заставляя меня «растягиваться», защищаясь. Они отступали по очереди, отдыхая, но следить все равно приходилось за обоими. Против капитана Свана подобные противники не выдюжили бы, а для меня такая игра в кошки-мышки может закончиться далеко не лучшим образом. Но я не имею права погибнуть.

Увернувшись от одного выпада, другой принял на шпагу, и тут же снова шарахнулся в сторону. Во вторую бы руку что-нибудь, дагу или хотя бы фехтовальную перчатку. Так есть же что!

Отскочив в сторону и выиграв несколько секунд передышки, я стащил через голову сумку хрониста, быстро намотал ремень на ладонь и получил вполне приличное подобие кулачного щита.

Теперь будет проще.

В отличие от боя с нежитью, во время этого поединка я замечал все. Понимаю теперь, чего ради Оле, а иногда вместе с ним и Хельга, лучшие клинки Гехта, гоняли меня на заднем дворе до красной пелены перед глазами, до отчаяния и изнеможения, когда сил остается только добрести до кровати, упасть лицом вниз и зажать зубами угол подушки, чтобы не завыть в голос. Сейчас тело двигалось само, позволяя разуму не думать о выпадах и блоках.

Пиратов я убил просто. Первого прямым выпадом в сердце. В последнюю секунду рука попыталась дрогнуть – нет! хотя бы не в грудь, в плечо! – но вколоченное многими тренировками умение доводить удар не дало сбоя. Острие шпаги вошло в человеческое тело с омерзительной легкостью. Выдергивая клинок, парировал удар противника сумкой, и на обратном движении шпаги пронзил второму сектанту горло.

Они умели фехтовать. Но моя выучка была лучше.

Я стоял и смотрел на небо, словно в жизни не видел ничего более прекрасного и удивительного.

Доктор Трюг рассказывал, что в бытность свою студентом медицинского факультета знавал одного странноватого профессора, удумавшего писать книгу о людях, совершивших убийство. Он расспрашивал в тюрьме закоренелых бандитов и людей, убивших случайно или обезумев от гнева, беседовал с ветеранами стражи, солдатами из гарнизона, простыми горожанами, бывшими в ополчении и участвовавшими в боях против кочевников. Поговаривали, что ездил в столицу и там буквально вынул душу из королевского палача. Всем задавал один вопрос: о чем думали в первую минуту после убийства?

Книгу профессор, кажется, написал. Не знаю, не попадалась в руки. А думал я о том, что не помню лица ни одного из троих убитых мною людей. Все запомнил, а лица – нет. Шамана кочевников в Белом Поле и не разглядеть толком было, лохматый силуэт, словно чучело на другом краю стрельбища. Приглядываться к сектантам прежде не хватило времени, а сейчас я просто не мог заставить себя взглянуть на них. Если, когда я предстану пред Багряным Додом, дабы держать ответ за свои мирские дела, эти трое придут обвинить меня, я не узнаю никого.

– Ларс! Оглянись!

Милость Драконов, что еще?

– Ларс!

Новый окрик Свана подействовал так, как если бы капитан собственноручно схватил меня за шиворот и развернул. Скрипнули под каблуками мелкие камни, перемешанные со снегом. Шпага сама взлетела в боевую позицию.

Я увидел Гиду, воздевшую руку в повелительном жесте. Повинуясь ее приказу, сектанты молча наступают, обнажив оружие. Четверо против одного. Но это ничего, ведь Герда и Вестри как-то добрались до маяка и сейчас стоят на пороге, и от них вниз по склону бежит ко мне Оле.

– Первый бой закончен! – проорал он прямо в рожу кому-то из сектантов, обрушивая удар палаша. – Теперь мой!

Наш, капитан.

Мы пробились друг к другу и встали спина к спине. Происходящее уже нельзя было назвать поединком, это была драка, грубая беспощадная драка, когда приемы не делятся на честные и подлые, когда отгоняешь одного врага мастерским выпадом и тут же бьешь другого эфесом в зубы. Отводишь батманом клинок и вдогонку сумкой по кумполу. Кто-то, пытающийся схватить за грудки, без затей получает сапогом по голени. Отдохнуть несколько секунд, привалившись к надежной спине Оле, и снова в круговерть битвы.

Двое против четверых.

Прямо на пути вдруг оказалась дверь маяка. Она распахнулась, Сван рявкнул: «Кому сказал – спрятаться и не высовываться!», плечом толкнул меня через порог, в объятия Герды, сам шуганул сектантов палашом, утверждать не берусь, но, кажется, плюнул кому-то напоследок в «поганое рыло» и ловко захлопнул дверь изнутри. Сорвав со стены большой кованый факел, загнал его в скобу, служащую ручкой. Дверь заклинило намертво. Мы оказались в укрытии. Или в ловушке.

Дверь на маяке была необычная. Большая, двустворчатая, не дверь даже, а ворота, как на кхарне. Крепкие, тараном не вышибешь. Вряд ли они сохранились со времен, когда возводили башню, скорее, новые створки навесили мореходы, переиначивая древнее строение под маяк.

Вогнанный в скобы факел уже мог служить неплохим засовом, но Оле мигом углядел и применил по назначению еще одно устройство, предназначенное для того, чтобы дверь не распахивалась – прочная цепь была приклепана к одной из створок, если накинуть ее конец на крюк, торчащий с другой стороны, вход запирается намертво.

Но и этого капитану показалось мало. Не дав мне отдышаться, Сван заставил таскать и складывать у двери разнообразный хлам, благо валялось того в нижнем этаже маяка предостаточно. Бережливым мореходам не хотелось тащить домой безнадежно сломавшееся в пути, но и бросить было жалко, складывали до поры по темным углам под крышей.

Наконец качество баррикады Оле устроило.

– Ну, гвардия, все живы?

Я, согнувшись, уперев руки в колени, пытался отдышаться. Герда обессиленно прислонилась к стене. А Оле бодр и свеж, и палаши в ножны убирает с таким видом, будто просто показывал их кому-то.

– Зато теперь мы точно знаем состав банды и ее размеры. В удобный момент можем сделать вылазку. Ларс, ты как?

Я неопределенно мотнул головой. Пусть Сван понимает, как хочет, от «Я с тобой, командир!» до «Иди ты к фунсам в пекло, над ними и издевайся!». Оле понял правильно.

– Ладно, отдыхайте, оглядывайтесь.

И сам тут же уселся на пол, привалившись спиной к двери.

– Да, Ларс, мог бы стать приличным фехтовальщиком, если бы не лодырничал. Хотя… Ладно, после об этом. А дыхалку укреплять надо.

Я тоже сел, все равно ноги не держали. Съехал по стене. Вестри устроился прямо передо мной, как делал всегда, когда беспокоился. В такой позиции и захочешь, а собаку не забудешь.

Только Герда никак не могла угомониться. По-прежнему прижимаясь к стене, она принялась мелкими шажками обходить маяк. Точно так же, прикасаясь к холодным камням, прислушиваясь и приглядываясь, искала она выход из подземелья под Гехтом.

На нижний этаж маяка проникало мало света, в сумерках волосы Герды казались черными и прямыми, совсем как у…

– Это здесь!

Присев возле стены, Герда сложила ладони ковшиком. А примерно через три минуты из неприметной щели между камней потекла звенящая струйка воды. Хорошей чистой пресной воды. Герда набрала ее полные пригоршни, а родник не иссякал.

Словно сама не ожидала, что так получится, моя радость восторженно рассмеялась. Оле озадаченно почесал в затылке.

– Дочь моя, это как?

– На острове много подземных источников, – охотно разъяснила Герда. – Тут раньше было… я не совсем понимаю… какой-то механизм, чтобы поднимать воду в башню. Где-то еще должно быть отверстие… вот оно… Сюда стекает лишняя вода. Теперь все разрушено, но воду можно позвать.

– Так ты что, ведьма наша драгоценная, воде приказывать вправе?

– Мы не можем приказывать. Только говорить. И просить.

– Просить так просить. Главное, чтобы слышали. А с водичкой хорошо, – радовался Оле. – Припасы сберегли, оружие есть, стены – чем не крепость? Можно в осаде сидеть. Дома, конечно, лучше, но и тут проживем. Надо только тайные ходы поискать, вдруг сюда не только вода просочиться может.

– Я поищу, – пообещала Герда. – Я знаю, как. И на горе бы посмотрела, но не догадалась. Только немножечко попозже, ладно? Не могу, в сон клонит. Здесь, на острове, почему-то часто так.

– Свежий воздух, – важно заявил Оле.

Покуда Герда дремала, мы со Сваном зажгли два осколка горючего кристалла и тщательно осмотрели и простукали стены, пол и даже лестницу. Щелей было много, но все короткие, маленькие, наподобие той, из которой текла вода.

Проснувшаяся Герда безопасность маяка подтвердила.

Сигнальная лампа оказалась залита водой. Даже новый, хорошо горящий кристалл можно погасить при помощи специального механизма, но кто-то из сектантов догадался на этот раз просто принести снизу полное ведро и опрокинуть его на огонь. Мастеровитый Оле разобрал фонарь на части, страшно кляня глупость и злобность человеческие. Хотя человеческие ли? Увидев, что сотворили с лампой, Сван выдал длинную и витиеватую фразу о предках пиратов, их разумности и о том, с кем и какими непотребствами те занимались, если на свет появились такие… Кто именно, Оле не уточнил, так как вспомнил о присутствии Герды и резко перешел к вопросам починки.

Части фонаря разложили сушиться на лестнице. Если никто не сдвинет их с места и не перепутает, есть шанс собрать все правильно.

Мы обосновались наверху, где светлее. Когда-то здесь была площадка, открытая со всех сторон, но хозяйственные мореходы привезли и вставили стекла. Здесь было даже тепло, солнце за день прогревало площадку.

Расположились хорошо, но Оле не дал долго благоденствовать.

– Посмотрел я, Ларс, как ты фехтуешь – вторая рука будто и не нужна. Совсем не работает. Пальцы не гнутся. Домой вернемся, дагу тебе раздобудем, а пока не филонь, разрабатывай кисть.

– Как и где?

Площадка на вершине маяка была большой, но чуть не половину ее занимала лампа с горючим кристаллом и всяческими приспособлениями. Вдобавок, стояла она ровно посередине. Начни я здесь размахивать шпагой, или какую-нибудь часть светоча сломаю, или стекло кокну, или заеду по кому-нибудь из своих. В закрытом шкафу ловчее будет.

– Мой наставник, Рагнар Хлар, – мечтательно сказал Оле, – расставлял в маленькой комнатке на разных уровнях тонкие горючие кристаллы. Очень близко друг от друга. Надо было двигаться среди них, проводить связки и блоки, гасить огоньки, на которые указывал учитель, не потревожив остальные. Длинным палашом. И никакого нытья и лишних вопросов. Ладно, держи, – Сван бросил мне арбалетный бельт. – Сойдет за короткий клинок. Занимайся. Доча, пойдем водички принесем, чтоб лишний раз вниз не бегать. Пойдем, пойдем, может, там без тебя все опять поломалось.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Внизу все было как прежде. Тонкая струйка воды пробивалась сквозь каменную кладку и исчезала в щели между плитами пола. Давно сгинули люди, построившее башню на Птичьем острове, пришла в негодность созданная ими система, а вода все продолжала течь. Стоило позвать, и она отыскала прежний путь. Вопреки всему, снизу вверх.

Герда подставила под струйку флягу. Оле потоптался за плечом у приемной дочери, решительно отобрал у нее тяжелую посудину и сам принялся набирать воду.

– Слушай, дочь моя, тут такое дело. Если б Ларс тех двоих не положил, они бы нас всех на тот свет отправили. Он сражался честно.

– Да.

– Чего ж ты тогда с ним так? Парень-то хороший.

– Как так, папа? – Герда изумленно взглянула на приемного отца.

– Думаешь, я не заметил, что он кольцо снял? Отлуп дала?

– Нет.

Герда поспешно вытащила из висящего на шее мешочка и протянула капитану серебряное кольцо.

– Это я Ларса попросила, чтобы снял. Мне сон приснился, если будет кольцо носить, плохое случится. Пусть лучше у меня.

– Что лучше у тебя? Плохое случится?

– Кольцо Ларса пока будет…

– Девчонки, – протянул Оле. – Сны, гадания, приметы. Очумеешь с вами. Действительно остров потопить можешь?

– Я не знаю…

– Ты, доча, никогда такого не делай. Чтоб мыслей даже не было. Нельзя тебе так. А то знаешь, я ведь испугался. Тебя испугался, – Оле изумленно покрутил головой. – И не того, что ты сказала, а как… Нет, ты лучше цветы выращивай, пироги пеки, ну, колдовать тоже можешь, но так, как с этим родником, а чтоб топить кого, не надо, доча. Непорядок это. Договорились?

– Хорошо… папа.

– Вот и спасибочки. Эх, папой-то меня только здесь называть стала. Когда домой вернемся, по-другому обращаться не моги. Чтоб там ни было, а ты мне дочь. Ты ж мышь!

Фляга переполнилась, вода полилась Оле на сапоги.

– Холодная! – посетовал капитан, пристраивая под родник вторую посудину.

– Пап…

– Что, доча?

– А можно, когда я выйду замуж, останусь Гердой Сван?

– Это уж ты с Ларсом решай. Эх, не видать мне с вами спокойной старости.

Глава 12

Глава 12

Я смотрел на город, имени которого не знал. Ветер разогнал тучи, луна была в полной силе, и город можно было разглядеть весь. Высокую стену, крепкие ворота с затейливыми коваными узорами, запирающиеся на хитрый замок, творение рук отца ведьмы Стейнмунн. Нарядные дворцы знати, каждый не похож на все прочие. Сверкающий храм ныне забытых богов, окруженный оранжереей под открытым небом. Просторная городская площадь. Шумный рынок. Лунная башня, на вершине которой умершие проводят последнюю ночь, отпуская душу за грань видимого мира. Напротив гордо высится изрытая пещерами Гора драконов.

Я гляжу на фреску на потолке маяка, бывшей Лунной башни, единственного уцелевшего строения во взятом водой городе.

«Океан идет на приступ. О, если бы мы послушались канцлера Харальда Геръера, если бы услышали Стейнмунн! У пристани достаточно кораблей, чтобы перевезти всех жителей города на материк. Но слишком поздно, уже не спастись. Боги отвернулись от нас.

Город опоясывает стена, возведенная, чтобы защититься от морских разбойников. Сегодня мы закрыли ворота перед океаном. Да поможем мы все друг другу и сами себе».

Бережно разгладив листки дневника давно ушедшего человека, я аккуратно убрал их обратно в футляр, а футляр в сумку. С глаз долой, а из мыслей?

Мы редко сомневаемся в том, что знаем с рождения, не задумываемся об этом. Любой школяр охотно расскажет легенду об Ольгейре Справедливом и медведе. О том, как убили на охоте королевские ловчие медведицу и забрали в зверинец двух медвежат. Как вскоре после этого начал появляться у стен столицы огромный зверь, беспощадно истребляя что пеших, что верховых, что едущих упряжкой. Убивал только людей, кхарнов не трогал. Лучшие охотники выходили выслеживать хищника, но ни один из них не вернулся назад.

Тогда король Ольгейр взял медвежат и отправился в Белое Поле, один, без оружия.

У кого из нас не замирало сердце, когда читал он, как стоял отважный король на коленях, повинно опустив голову, а из снежного тумана шел к нему огромный зверь, свирепый мститель. Кто не вздохнул с облегчением, узнав, что медведь не тронул человека, а мирно ушел, уводя с собой своих мохнатых детей? Как можно усомниться в правдивости этого повествования, когда на гербе Ильвъенгов уже который век красуется медведь, бредущий вдоль крепостной стены?

Но как и откуда стало известно, как все было? Следовал ли кто-то за королем тайно, в отдалении, рассказал ли Ольгейр об этом сам, или молчал, а люди, коим невмочь было терпеть незнание, додумали свою историю? Что записано об этом событии в столичных хрониках?

Так же с «Завещанием Драконов». Все мы с детства приучены верить каждому написанному в нем слову. В первой главе говорится, что, когда ледник начал наступать, Снорри Угодному Драконам, человеку честному и отважному, явился синий мудрец Виден и диктовал наставления: как на время долгой зимы укрепить города, как среди вечных снегов прокладывать дороги, как сберечь растения в оранжереях, как ухаживать за животными. Снорри все записал прилежно.

И удалились Драконы на пути, им ведомые, а Снорри отправился к королю Хлодвигу, славнейшему из славных.

Именно с появления вестника Девятерых при дворе государя и начинается история Фимбульветер. Но ведь жили же люди как-то до этого! Снорри всегда изображают белобородым старцем, Хлодвига – зрелым мужем. Да и отправился Угодный Драконам не куда-нибудь, а в столицу. К королю! Каким государством правил Хлодвиг, после прозванный Первым? Где располагались границы его земель? Зачем был выстроен полукруг защитного пояса крепостей, если кочевники появились в Фимбульветер только спустя двести лет после прихода ледника? Почему набежчики являются с юга, но там вотчина торговца Хандела, а воину Тропперу принадлежит мирный север? Почему в одних сказках действие происходит в «неком городе», а в других звучат названия, которые не найдешь ни на одной карте Фимбульветер?

Как выглядел мир до прихода ледника? Что было прежде на месте Белого Поля? Какие растения росли здесь вольно, какие из них сберегли в оранжереях, какие утратили навсегда? На западе, недалеко от храма Дода много веков неизменным стоит мертвый замерзший лес, а серое дерево торчит везде и, сколько ни рвут с него кору, сколько ни объедают кхарны тонкие гибкие ветки, оно только еще больше раскорячивается и распушается. Даже в оранжерее не знают, откуда оно берется и как вырастает. Кажется, серое дерево вечно.

Почему про кхарнов рассказывают, что их привела к людям собака, а про остальных животных ничего, будто они были всегда?

Вот они, нарисованы на стене древней башни. И Драконы наравне со всеми. А выше – фунсы. Бывшие боги.

Все услышанное, понятое, заставившее задуматься прежде, собиралось вместе, вставало на единственное верное, предназначенное для него место, словно кусочек цветной смальты в мозаике.

«Оставь, Снорри, не нам давать миру новых богов». Снорри Эдл. Снорри Угодный Драконам.

Ледник прошел, стирая прошлое и память о нем. Но что-то все равно сохранилось и иногда возвращается.

Кто писал первую летопись? Как и почему погиб первый хронист?

Драконы и фунсы пристально смотрят на меня со стены. Вот тебе заключительные строки саги о Драконах, хронист. Что будешь делать с этой правдой ты, давший клятву не лгать?

Не знаю. Лбом о стену постучаться, что ли? В том месте, где изображены фунсы.

Почти примерился треснуться так, чтобы и глупому любопытному во все сующемуся носу досталось, но тут сверху спустились Герда и Вестри. Пес протопал вниз и принялся шумно лакать воду. Герда присела рядом со мной на ступеньку.

– Ларс, что происходит?

– Сидим в осаде на маяке, в древней башне, ждем подмогу.

Боюсь, улыбка у меня получилась крайне кривая.

– Ларс! Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Что происходит с тобой? Не прячь глаза, – Герда взяла мое лицо в ладони и развернула к себе. – Я ведь чувствую. Что-то не очень хорошее, верно? Это из-за… убитых, да?

И это тоже в строку. Не стряхнуть с руки память о том, как входит отточенное железо в живую упругую человеческую плоть. Как и не перестать думать о том, что я узнал на Птичьем острове.

Я рассказал ей о своих сомнениях, все, даже о Драконах. Потому что утаить что-либо от ведьмы не стоит даже пытаться. А еще потому, что Герде действительно можно.

Она не причитала и не давала советов. Просто слушала внимательно и вдумчиво. От этого становилось хорошо, спокойно. Заштормивший мир вновь обретал порядок и уверенность.

Начав говорить, я никак не мог остановиться. Закончив про Драконов, завел про сгинувший город.

– Птичий остров – это все, что осталось от него, Герда. Если посмотреть на карту на потолке, все становится ясно. Две вершины, на одной располагался погост, на другой было прибежище Драконов. Остальное ушло под воду. Мне снился сон. Волны плещут у самого края стен, где-то финге не достают, а за закрытыми воротами на пустой площади стоит женщина.

– Стейнмунн? Это ее имя ты называл во сне?

Я не рассказывал Герде о ведьме из сгинувшего города и не произносил ее имени. Почему-то неловко было говорить с любимой девушкой о женщине, погибшей несколько веков назад. Но во сне… На Птичьем острове, отринув приличия ради тепла, спали в обнимку, одетыми, а упругий бок Вестри служил вместо общей подушки. Усталость была такая, что я удивлялся, как на сны сил хватает. А, оказывается, еще и на слова вслух. И Оле каждую ночь сидел, как истукан. Чего еще мои Сваны от меня наслушались?

– Она была очень красивой, – задумчиво сказала Герда. – И в конце жизни несчастной. Хотела спасти город, а никто из людей ее не слушал. В последний день, когда вода уже подступала к стенам, она просила всех горожан уйти с площади перед воротами и говорила с океаном. Стейнмунн удалось вымолить лишние сутки. Целые сутки спокойствия, чтобы жители города могли уйти на материк.

– Океан сказала тебе?

– Нет, – Герда недоуменно пожала плечами. – Просто я это знаю.

Волосы и глаза Герды, казалось, они меняют цвет. Обещание утопить остров, что под силу только опытной, сильной ведьме.

– Герда…

– Думаешь, дух Стейнмунн вселился в меня? – не помню, чтобы моя радость говорила и смотрела столь твердо и решительно. – Я Герда Сван, никто иная, и останусь собой. Но Стейнмунн что-то хочет от нас.

– А Оле она как-нибудь дает о себе знать?

– Отец не говорил.

– После того, что было в первую ночевку, к нему ни один здравомыслящий призрак близко не сунется. Что вообще мертвым нужно от живых?

– Память.

– Ну не хроники же она хочет почитать…

Понимание пришло к нам одновременно.

– Ларс, Стейнмунн добыла время для людей, а для себя уже не смогла…

– … и умерла здесь, так и не узнав, спаслись ли горожане.

– Мы должны узнать это и сказать ей.

– Не могла прямо сообщить о своих нуждах.

Что-то холодное невидимое ощутимо стукнуло меня по лбу. Не хами привидению!

– Призраки, – наставительно сказала моя радость, – разговаривают, подсказывают, но не могут поведать, что они хотят, пока живые сами их не спросят.

Герда в этих вещах сведуща гораздо больше, чем я. Она просто обожает всякие душераздирающие истории про любовь, что сильнее смерти, нерушимые обеты, не отданные долги и прочие обстоятельства, заставляющие умерших искать встреч с живыми. Я однажды сдуру ляпнул, что если верить «Завещанию Драконов», у отпущенных душ своих забот хватает, а кого-либо из живых вряд ли обрадует притащившийся к порогу обледенелый труп. Теперь вот выясняется, что выходец с того света даже объяснить внятно, что ему надо, не в состоянии. Но молчу, в прошлый раз Герда обиделась и дулась целых пятнадцать минут.

– Хоть бы название города знать.

Вылазку нам сделать все-таки пришлось. Вестри настоял. Думаю, еще ни одного пса в мире не выгуливали под защитой пистолета и трех клинков. Вернувшись, снова забаррикадировали дверь.

Дальнейшее сидение на маяке было донельзя скучным.

Взобравшись на плечи Оле, я тщательно исследовал карту на потолке. Названия города так и не нашел.

Поговорили о предназначении такого художества в похоронном помещении. Герда авторитетно заявила, что фрески на стенах и потолке дают еще не отлетевшей душе возможность в последний раз посмотреть на мир и город, который она вот-вот покинет, запомнить все, попрощаться.

Стало так грустно, что разговаривать на эту тему дальше никто не захотел. Как-то там, дома, Хельга и Гудрун? Тревожатся ли уже о нас? Знают ли о случившемся?

Оле отыскал открывающуюся отдушину и, высунувшись, долго и изощренно ругал с высоты секту в целом и Гиду особливо. Пираты с большой дороги пытались отвечать, но где им до капитана Свана, и они, посрамленные, бежали сперва на другую сторону от башни, а потом и вовсе неизвестно куда. О методах ведения осадной войны, равно как и о дисциплине в банде Гиды слыхом не слыхивали.

Нагнав страху на врагов, грозный капитан обратился к своим. Заявив, что хватит бездельничать и грызть сухомятку, посадил Герду крошить в котелок сушеные грибы (мешок с нашим скарбом счастливо пережил все невзгоды и битвы), а сам, еще раз тщательно оглядев маячную лампу, занялся сооружением очага. Меня же поставил обозревать в подзорную трубу остров и окрестности. Бдительность в боевых условиях прежде всего!

Смотреть на штормящий океан проку никакого, если и есть там сейчас какая-нибудь жизнь, то только глубоко под водой, а вот изучить остров, хотя бы так, вприглядку, хотелось давно.

Сверху Птичий с его скалами и запутанными тропинками напоминал творение обезумевшего архитектора, где, чтобы попасть в помещение, находящееся через стенку, нужно обойти круголями полдома. Два человека могут находиться совсем рядом, но, разделенные камнями, не заметят друг друга.

Бухту с одной стороны огораживала высокая каменная гряда, а с другой берег, сверху похожий на гребенку с поломанными зубьями. Астрид говорила, что корабельщики считают Птичий скучным местом, если и пристают здесь к берегу, то по острову не ходят и на маяк без нужды не поднимаются. При желании среди скал можно прятаться и прятать годами.

Оглядев место, где мы столкнулись с призраком корабля Лейфа Обреченного (настоящим ли?), я медленно повел взглядом вдоль берега вглубь бухты. Вот погубленный Оле карбас сектантов. Я покрутил подзорную трубу, наводя ее точно на несчастное судно. Теперь можно рассмотреть его получше.

Дернувшись вперед, я чуть не разбил стекло маяка подзорной трубой.

Знакомый рыжеватый блеск. Сколько я сам оторвал таких спекшихся пленок, помогая в Къольхейме прибираться после праздников. Бесценное сокровище детства, если знаешь, как правильно смотреть сквозь такую на солнце, или же, сложив нужным образом, запускать с башни. А то раздобыть само снадобье, поджечь в укромном месте и завороженно наблюдать, как безопасно проходит рука сквозь пламень.

– Оле!

Сван и Герда, мирно обсуждавшие какую-то поварскую тему, разом обернулись ко мне. Вестри вскочил, подбежал и, упершись лапами в стекло, принялся высматривать интересное.

– Что случилось? Плывет кто-то? – капитан тоже подобрался поближе. – Или чудище морское вынырнуло?

– Нет. Смотри.

– Вообще-то я этот корабль уже видел, – задумчиво сказал Сван, вдоволь наглядевшись и передав подзорную трубу дергавшей его за рукав Герде.

– Видел, причем дважды, в разных видах. Этот же карбас изображал «Нерпу» Лейфа Обреченного. Его намазали тихим порохом. Есть такой минерал, его добывают в горах и используют, если надо разом осветить большое помещение. Перетирают в пыль, смешивают с чем-нибудь клейким и намазывают на стены, а потом поджигают. Горит, как обычный огонь, но совсем не жжется. Его и в городе используют, фокусники, на разных праздниках и торжествах.

– Фокусники, значит, – проворчал Оле. – Волшебные картины. Жаль, что Гиду в Гехте упустили, заррразу. Ну, вернется Астрид, мы этим умельцам устроим торжество! Хитро ловушку поставили. Я у Астрид спросил – в этой дыре и с маяком-то сам тилл в три узла завяжется. А уж в темноте, да в бурю, вовсе судьбу испытывать. Шкипер «Белуху» как нож в щель засадила, аккуратная работа. А злодейства суть в том, что, если от призрака шарахнешься, так прямиком на камни попадешь.

– И они просто разорвут карбас на части. У людей не будет никакого шанса спастись. Груз затонет, но там неглубоко, его потом можно будет поднять, корабельщики умеют, я читал про это.

– То-то и оно. Дерево с погибшего карбаса тоже ничего себе стоит. В городе любую доску с руками оторвут, не спрашивая, откуда взялась. У негодяев этих наверняка на острове ухоронка имеется.

– И мы, пожалуй, даже знаем где.

– Ну? – хитро прищурил глаз Оле.

– Там, где их карбас стоит. До горловины бухты недалеко, берег удобный. Наверняка под скалами пещер и щелей полно.

– Угу. Дальше?

– Когда «Белуха» проплывала мимо этого места, там никого не было. Значит, в первую ночь тихонько прошли мимо нас на веслах и спрятались в глубине бухты. Когда наши отбыли, перебрались на нагретое место. Иначе чего беспокоится, так бы и прятались.

– Верно мыслишь, – похвалил Сван. – На берегу с ватагой им связываться не резон, мореходы люди тертые, отважные, а за порчу карбаса на месте укокошат. С нами-то у маяка пираты схлестнулись с перепугу, мы прямо на них вышли. И отсидеться теперь у них не получится. Эх, с самого начала думал, что тут тати завелись, а вы все: призрак, призрак! Не бывает! Но почему же Астрид с ватажниками худого не заподозрила?

Я прикрыл глаза, вспоминая. Что-то неправильное было в этой встрече, нечто такое, будто мореходы повторяли услышанную ложь, в которую сами поверили. Очерченный бледным пламенем контур корабля. Кресты мачт. Кресты! Паруса убраны! А от острого носа тянется под воду канат, совсем как у поставленной на якорь «Белухи». Волны и ветер в корму нашему карбасу, а тут навстречу летит…

– Да не летел он! Стоял, как приколоченный.

– До чего додумался? – присунулся Оле. – Скажи нам!

Я поспешно рассказал об убранных парусах и якорном канате.

– Корабельщики настолько верят в Лейфа Обреченного, что он для них реальнее окружающего мира. Знают про него любую мелочь, и знание это для них истина. Если бы Астрид попросили поведать о «Нарвале», она сказала бы, что он несется навстречу несчастным морякам. И Гисли сказал бы также. И все в Рёнкюсте.

– То есть, он должен лететь навстречу?

– Да! При этом, если видят такой корабль, то это может быть только карбас Лейфа Обреченного.

Герда быстро переводила взгляд с приемного отца на меня и обратно. Оле покусывал ус и молчал. А ведь, похоже, капитан доволен. Тем, что мы столкнулись не с призраками, а с живыми лиходеями? Или тем, что это удалось доказать?

– Да, скажу я вам, дети мои, – наконец изрек Сван, – мы, тем, что не убились, здорово этим злыдням ярмарку испортили. Вот ведь, даже гадости людям делать приятно бывает. Но это – смотря кому. О, вспомнишь фунса, он и появится, вон, приперлись.

Снова появились сектанты, завозились внизу, среди древних надгробий.

– Могилы грабят! – зло сплюнул Оле.

Было противно, но я все же подошел посмотреть. Сектанты не грабили, они просто выкидывали из гробниц все содержимое и причудливо раскладывали вокруг пяти мертвых тел. Двоих убил я, троих, раньше, Оле. Эти оставались на берегу. Так вот зачем приверженцы Гиды уходили от маяка.

– Ларс, не смотри, не надо, – тихо сказал Сван. – Они ж их не хоронить собираются.

– Ол… ле…

– Те идиоты чернокнижники на заброшенных погостах призывали могильную нежить, которая их же и сжирала. Поднять мертвых и заставить их служить себе еще никому из живых не удавалось. Оставь пистолет, заряды дороги! Ну, пристрелишь еще одну куклу, а главная дрянь прячется под стеной, не достанешь. Ку-уда!

Они вцепились в меня с двух сторон, Оле и Герда, силой усадили на пол. Вестри грозно гавкнул, он тоже не намерен выпускать меня с маяка.

– Я же говорил, не смотри! – Сван выкручивал пистолет из моих намертво сведенных пальцев.

– Гадина! Ну какая же она гадина!

Оказывается, от гнева тоже могут подступать слезы.

– Тише! – Герда, не то обнимающая, не то удерживающая меня за плечи, вскинула голову. – Слышите? Рог!

Гулкую властную песню рога Слепой Хозяйки нельзя было не услышать, потому как прозвучал он совсем рядом.

Можно сколько угодно представлять себе прочитанное или услышанное, но пока не увидишь своими глазами, не поймешь. «Океан идет на приступ». Это всего лишь слова. Искренние, впечатляющие, но слова. Теперь же я знал, что чувствовали жители обреченного города.

Волны, до того бежавшие прочь от острова, возвращались, объединившись, слившись в один небывалый высокий водяной вал. Он верно был меньше того порождения океана, что обрушилось на здешние берега века назад, легко преодолев каменную стену и уничтожив сберегаемый ею город, но не величина и мощь серо-зеленой волны внушали ужас, а та спокойная уверенная неотвратимость, с которой она приближалась к острову. И не было здесь той, кто могла бы уговорить океан не гневаться.

Герда подалась было вперед, протянула, но тут же уронила руки.

– Нет… Не слышит… – и вдруг испуганно прижала ладони к щекам: – Они же там, внизу, думают, что это я… Из-за меня…

Мы приникли к стеклам.

То, что происходило внизу, напоминало праздничный обряд в храме. Сектанты стояли на коленях, спиной к надвигающейся из океана погибели, обратившись к что-то вещающей им Гиде. У всех, кроме предводительницы, в руках поблескивают обнаженные клинки. Простая смерть не устроит Драконов, им нужна горячая кровь умирающей жертвы.

– Даже не пытаются спастись… – прошептала Герда. – А ведь стоит только подняться… Эй! – она ударила ладонями о стекло. – Сюда!

Мы разом повернулись, но на крышке люка несокрушимо стоял Оле.

– И думать не смейте, – коротко бросил он.

В стену ударило так, что, казалось, древней башне пришел конец, сейчас переломится, как сосулька у основания. Нас швырнуло на пол. Волны шумели совсем близко. Оле, встав на колени, запирал люк. Если вода начнет заливать маяк, пусть ей будет хоть какая-то преграда.

Я снова потянулся к окну. Хронист должен видеть все, чему может быть свидетелем.

Птичьего острова не было. Вода скрыла надгробия, поднялась почти до половины высоты маяка. От горы Драконов видна лишь самая макушка. Никакой каменной перемычки между ней и маяком, никакой суши вокруг, будто с начала времен распластались здесь свинцовые плещущие мелкой волной воды океана. Слепая Хозяйка, широко махнув, покарала обидчиков, отвела душу и успокоилась, отдыхает, умиротворенная.

Лодку я заметил не сразу, может быть смотрел на нее довольно долго, но не понимал, что это, потому как не ожидал увидеть. Значит, не только тела убитых принесли сектанты с берега. Маленькое суденышко корабельщиков, неказистая с виду, но хитро задуманная и умело сделанная лодочка почти непотопляема. Знающий человек, ухватившись за нее, и из-под воды выбраться может. Кому-то из сектантов это удалось.

Уцелевший споро греб веслами, поспешая прочь от маяка. Мне было все равно, кто это, я не знал никого из сектантов ни в лицо, ни по имени, и сводить сейчас счеты с кем придется не было ни сил, ни возможности, но я все-таки отцепил от пояса и поднял к глазам подаренную Астрид подзорную трубу.

Зрячее стекло быстро отыскало лодку и я смог разглядеть сидящего в ней. Тонкая фигурка, длинные мокрые белокурые волосы. Гида! Опять вывернулась.

Я снова вспомнил Геста Гастиса, жестокого убийцу, искренне верившего в величие и необходимость своей цели, умершего с этой верой. А во имя чего творит зло Гида? Ради самого зла, удовольствия от чужих мучений, а еще ради власти, рабского поклонения. Прекрасная белокурая гадина. Когда погиб Гест, я думал, что в мире есть некая высшая справедливость, сейчас же… Хищница снова улизнула, вдоволь полакомившись чужими жизнями.

Черный корабль поднялся из океанской зыби и по пологим волнам понесся вслед за лодкой Гиды. Объятый бледным пламенем погребальных лодий корабельных кланов, с парусами, раздутыми нездешним ветром, вечный призрак штормовых океанских путей. На корме, уверенно удерживая руль, стоял бородатый мореход в странной шляпе. Лейф Обреченный, давший клятву верности океану, Лейф Гремлъяд, славный шкипер, и после смерти стремящийся уберечь корабельщиков от беды, сам явился покарать ту, кто именем его творила зло.

«Нарвал» (или все же «Нерпа»? ) нагнал лодку Гиды, заслонил и сгинул вместе с ней.

Снова протрубил рог. Но теперь звук его был слабым, затихающим.

– Ларс, что там?

Они стояли рядом, Оле Сван и Герда. Даже Вестри, поднявшись на задние лапы, оперся передними на стекло, донельзя заинтересованный тем, что мы все увидели.

– Тю! – капитан внимательно смотрел мне в лицо. – Чего плохого ждем?

– Что же сразу плохого?

– У тебя глаза от гнева темнеют, – объяснил Оле. – А у Хельги наоборот, совсем белыми делаются.

– Гида! – хриплый, как воронье карканье смех рванул горло. – Гида сама себя к тиллам на сковороду отправила… В восемнадцатый день осени десятого года правления Хрольва Ясного… Нельзя обижать легенды! Записать красными чернилами, чтоб другим не повадно было…

Крепкая затрещина Оле прервала начинающуюся истерику. Благодарно кивнув капитану, я сполз на пол. Герда попыталась подхватить, удержать, но сама плюхнулась рядом. Обнимающих рук, однако, не разжала.

Сван присел рядом на корточки.

– Всё ничего?

– Ничего.

– А почему глаза опустил?

– Стыдно, Оле. Сорвался, закатываюсь тут.

– А ты думал, так сразу с разбега в великие воины? После первого боя, как отпускать начинает, все чудят. Это ничего, нормально. Когда меня на облаву наконец взяли, а я там одного к Доду отправил, напиться после пытался. А Освальд Харп, капрал, меня за этим застукал и – ремнем.

Жил да был на свете один стражник.

К вечеру вода ушла, и мы наконец смогли спуститься с маяка. Странно было после всех потрясений видеть Птичий остров прежним. В нескольких гробницах, с которых сняли крышки, стояла вода, в прочем же все было как в день нашего прибытия. «Мир уже никогда не станет прежним, но люди не меняются», – прочитал я вчера в дневнике безвестного горожанина. Сейчас же все было с точностью наоборот. Или это только чудилось?

– Эй, гвардия! – Оле возбужденно хлопнул себя по бокам. – Главное-то забыли! Маяк кто зажжет, король Хрольв? Столько здесь торчали, а не подумали. Непорядок! Дуйте наверх, я посижу пока. Устал что-то.

Первым по лестнице понесся Вестри. Будто и не канючил весь день, требуя выпустить его наружу. Мы с Гердой, взявшись за руки, за ним.

Лампу на маяке окружали изогнутые заслонки, которые разошлись, стоило повернуть особый ворот.

– Как лепестки цветка! – восхитилась Герда.

Горючий кристалл в лампе оказался большим и совсем целым, только по краям был чуть объеден огнем. Такой больше месяца может гореть ровным пламенем, и свет от него будет хорошо виден кораблям, проходящим мимо Птичьего острова.

Трут занялся с первой же искры – тоже хорошая примета.

Рискуя обжечься и не боясь этого, я держал в сложенных ковшиком ладонях ветошку, по которой прыгали язычки пламени, а Герда, водяная ведьма, ласково смотрела на них.

– Отпусти, – попросила она.

Огонек перебрался на горючий кристалл.

Мы стояли, обнявшись, и смотрели на простертый над океаном луч света. Совсем иной, чем от фонарей Гехта, но так на них похожий. Добрый свет.

Герда запрокинула лицо и улыбалась так счастливо, спокойно. Не поцеловать ее было просто невозможно.

Вдруг моя радость отстранилась.

– Ларс, подожди.

Отвернулась, доставая что-то из-за пазухи. Когда снова оборотилась ко мне, на ладони ее лежало серебряное помолвочное кольцо.

– Давай руку. А то что это мой жених без кольца ходит? Непорядок!

Родная или нет, но Герда истинная дочь капитана Свана.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Двое суток Слепая Хозяйка оплакивала умершую ведьму Унн. Двое суток карбаса стояли, запертые в бухте Рёнкюста. Наконец буря улеглась, но ветер дул противный, с воды на берег. При таком и пытаться не стоит оторваться от надежной земли. Вывернет, изорвет в клочья парус, волной поломает весла, и потонет корабль, как мыло в тазу, прямо возле берега. Справные мореходы по такой погоде на берег вовсе не выходят, сидят в длинном доме да посвистывают в кулак, дразня негодный ветер.

Но один человек все же вышел к океану. Светловолосая женщина стояла у кромки прибоя и, склоняясь против ветра, пристально вглядывалась вдаль.

Маяк не горел.

Обычно такое не считали каким-то исключительным событием. Мореходы посмеивались, что огонь Слепой Хозяйке спать мешает, и, если механизм маяка был цел и исправен, просто меняли горючий кристалл. Он, бывает, и в плошке на столе гаснет. Но не может такого быть, чтобы зажженный на маяке молодой огонь потух в тот же день.

А еще – «Гагара», промысловый карбас, надежный и крепкий, под водительством умелого осторожного шкипера накануне того, как погас маяк, ушел на лов аккурат в сторону Птичьего и сгинул бесследно. Раньше бы насторожиться, но люди корабельных кланов узнают новости, только когда пристают к берегу.

Надо отправляться на Птичий. Но как? Под парусом сейчас невозможно даже отойти от берега, но можно попробовать на веслах. Грести против такой волны, значит гневить Слепую Хозяйку. Не решатся мореходы, не посмеют.

– Мы согласны, шкипер.

Они подошли и встали рядом со шкипером. Гисли, старик Эгиль, вечно молчаливый Хакон, братья Торфинн и Тормунд. Вся ватага «Белухи».

– Мы так думаем: не было ли на Птичьем какого злоумышления, – пробормотал Гисли, стягивая с лысины колпак. – Маяк-то не зря сызнова погас. Да и люди там береговые остались, к гневу Хозяйки непривычные, растеряться могут. Выручать их надо. Прорвемся. Правое дело затеваем. Она, – кок поклонился океану, – не осудит. «Белуху» от берега быстро развернем. И еще охотники есть. Ты уж не серчай, дротнинг, мы людям сами все рассказали. А купно-то и в бурю легче.

Прежде, чем идти к хейму, ватажники разом, не сговариваясь, посмотрели в сторону маяка. Астрид и Гисли подняли подзорные трубы, остальные вглядывались из-под руки. В полутьме ранней ночи волны и небо смешались, сделались почти неотличимы друг от друга. Место, где они сходились, можно было угадать, но не увидеть. И в месте этом, как на разломе черной горной породы, зажглась вдруг крохотная искра. Робко мигнула пару раз, словно набираясь смелости, и наконец взялась уверенным золотистым светом.

Невнятно загомонили корабельщики. Они увидели, поняли, но суеверно боялись сказать вслух, что…

– Дротнинг! – радостно рявкнул бесстрашный кок Гисли. – Дротнинг, огонь на Птичьем! Они живы, они сумели! Они зажгли маяк, Астрид!

Глава 13

Глава 13

Оле сидел на камне, одной рукой почесывая бок развалившегося рядом Вестри, а другой сосредоточенно поглаживая себя по гладкой макушке.

– Птицы, – задумчиво изрек он. – Остров называется Птичий, а никого крылатого, за исключением нечисти, мы тут до сих пор не видели. Зато сейчас вон, налетели.

Сван махнул рукой вниз, по направлению к воде. Несколько крупных белых птиц действительно суетились там. Наверное, волна, накрывшая остров, принесла и оставила меж камней много морской еды.

– Герда где? – спросил Оле.

– По берегу гуляет.

– Тогда ты почему здесь?

– Герда просила оставить ее одну. Обещала не уходить далеко. Хочет поговорить с океаном, ведь в Гехте нет столько живой воды. Оле, Герда сейчас будто нашла семью, но вынуждена снова уехать.

– Мы ее семья, – твердо сказал Сван. – Но если уж так хочет, пусть… пообщается. Но ты все равно присматривай.

– С радостью.

Я полюбовался в подзорную трубу на прогуливающуюся вдоль линии прибоя Герду, потом взглянул назад и вверх, на маяк и древний погост. Рука чуть дрогнула, и в зрячее стекло попала гробница, в которой я милостью Гиды чуть не задохнулся.

– Слушай, Оле, ты только Гудрун не говори, что я на острове кашлял.

– А что?

– Она меня сразу горячим молоком поить начнет.

– С маслом?

– Да.

Хохот капитана вспугнул расположившихся на прибрежных камнях птиц.

Можно подумать, сам Сван в восторге от этого пойла. Гордо отвернувшись от злоехидного стражника, я перевел оптику на океан.

– Бриться надо, – невпопад рассуждал Оле. – А то непорядок. Или на таком вот острове засесть. А что – тихо, покойно, людей нет. Правда, что ли, в отставку подать, Хельгу сманить да тут и приспособиться? Заодно и за маяком присмотрим. А корабельщики нам за это харчи и все прочее.

– Ты об этом с Астрид поговори. Только решайся быстрее.

– Чего – быстрее? Когда еще шкипер до нас доберется.

– От ветра зависит. Вон «Белуха» плывет.

Оле молча отобрал у меня подзорную трубу.

На выручку нам выдвинулся чуть ли не весь хейм. Когда маяк погас во второй раз, корабельщики, взбудораженные ватагой с «Белухи», заподозрили, что дело нечисто.

Астрид вцепились в нас, как ледышки в кхарнов хвост, требуя немедленно и со всеми подробностями рассказать, что творилось на острове. Было ли то следствием студенческой дружбы с Хельгой, но хесса Леглъёф вела розыск даже с большим пристрастием, чем главный прознатчик.

Оле с Астрид и другими шкиперами сплавали на лодках к месту встречи с мнимым призраком и тщательно там все осмотрели. К сожалению, все наши догадки оказались верны.

Нашли и пиратскую ухоронку. Корабельщики были так злы на лиходеев, что даже простили покаявшемуся Свану прорубленный борт карбаса. Тем более, остов уцелел, а натянуть на него новую шкуру пасть-рыбы оказалось не так уж сложно.

– Ах, чуму им на двор, проклятущим! – возмущалась Астрид. – Это ж надо, насколько у людей совести нет! Если б Слепая Хозяйка и Лейф Обреченный до них не добрались, потешились бы тут вволю, а потом на большую землю отбежали. А Гида эта подлая чуяла что-то, не зря при себе лодку держала. Хитро все рассчитала. Одна б спаслась, тут до берега недалече. А то встретила какой-нибудь карбас, ее бы на борт приняли. Наш устав задавать вопросы среди волн выжившим запрещает. Можно случайно такую тайну узнать, которую океан до поры сохранить желает. Она ведь, Гида эта, по всему из корабельного клана.

– Если словами облик опишем, может, вспомнишь? – сделал стойку Оле.

– Нет, и если б увидела, вряд ли признала. Мы ж соседей в лицо почти никого не помним. Где друг на друга смотреть? Встретишься в океане, с борта на борт орешь, так в лучшем случае в следующий раз голосину узнаешь. Карбас или серьгу клановую сразу определю, а человека – нет. Оно и к лучшему, морской устав велит о погибших семью извещать, а не знают, так и родне меньше срама.

Дальше говорить о Гиде никто не захотел. Как и задерживаться на Птичьем острове. Хозяйственные шкиперы с пришедших к нам на подмогу карбасов, потолковав между собой, решили, что раз уж собрались все вместе, то неплохо было бы отправиться на рыбный лов. Только нас в Рёнкюст доставить да снасть взять. Плыть решили незамедлительно.

Но у меня оставалось еще одно дело.

Единым духом взбежав по лестнице до изображения Драконов, я потянулся и положил футляр с рукописью обратно в тайник.

– Где бы ни окончился твой путь, покойся с миром.

Фунсы надменно взирают с фрески.

– Вас ведь тоже начали почитать, когда вы покинули этот мир?

Нет ответа. Следовало ожидать.

Я не знал, откуда лучше обратиться к Стейнмунн, поэтому сказал, встав на пороге:

– Мы обязательно узнаем, что стало с твоими соотечественниками, и известим тебя, где они поселились.Что-то зашуршало, зашумело на маяке, то ли птица устраивалась на крыше, то ли сдвинулось что-то внутри водопроводного механизма, но я ясно расслышал:

– Фьерхольм…

– Эй, Ларс, ну где ты там? – раздался снаружи трубный глас Оле Свана.

Надо было поторапливаться.

Я выскочил из маяка и почти налетел на капитана, но тот ловко увернулся.

– Ну что, расстался со своим сокровищем? – строго спросил Оле.

– Да.

– Хорошо. У мертвых нельзя ничего брать.

– Это верно, – вклинился подошедший Гисли. – А то повадится упокойничек таскаться, свое добро назад требовать. А потом и самого тебя с собой утянет. Вот в Варре было дело…

До Рёнкюста добрались быстро и без приключений. И ветер, и волна были такими, как надо, и корабельщики, хваля за это Герду, то ли в шутку, то ли всерьез предлагали нашей ведьме остаться в хейме насовсем. Когда они принялись обсуждать, за кого в Рёнкюсте моя радость выйдет замуж, пришлось вмешаться.

Наконец показался берег.

Вот причалили, вот Эгиль и Хакон перебросили на берег сходни. Вот доски заскрипели под сапогами Астрид, потом Оле. Взявшись за руки, пошли мы с Гердой.

Что-то ударило под колени. Ладонь Герды выскользнула из моей руки.

Ледяная вода обхватила, стиснула, ослепила, прорвалась в горло. Захлебываясь, стараясь спастись, я отчаянно забился и… Прочно встал ногами на каменистое дно.

Сильные руки ухватили за плечи и за ворот, словно лопату из сугроба выдернули из бездонной пучины по грудь глубиной и поставили на берег. Оле бранил Вестри, сунувшегося на берег вперед хозяина и спихнувшего меня с доски. Пес делал вид, что виноват. Ватага «Белухи» чинно покидала карбас.

– Верная все-таки примета, – задумчиво изрек кок Гисли. – Кто ступит на сходни, когда их убирают на корабль, на тот же берег по ним уже не сойдет.

В Гехт мы въехали ранним утром. Можно было, конечно, переночевать в гостеприимном хейме, но всем вдруг очень захотелось домой. Да и Хельга с Гудрун волнуются. Против был один Вестри, имеющий привычку уже во время ворона укладываться спать. Пришлось Оле всю дорогу держать пса на седле.

На въезде в город встретили полковника Андора Гъорна.

– Загляни к нам на плац, – попросил он Оле. – Я все время говорю своим, что верхом они держатся как собака на заборе, пусть убедятся, насколько прав.

Судя по сладкой улыбке Оле, желание полковника исполнится в ближайшее время.

Когда мы всем отрядом перевалили через родной порог, Хельга и Гудрун разговаривали на кухне. Сестра, помахивая обрывком тесьмы, о чем-то спрашивала домоправительницу, а та сурово молчала, сложив руки на груди. Разом обернулись – что за стадо кхарнов ломится в прихожую? Гудрун охнула, Хельга выгнула бровь.

– Вы откуда такие? Что за вид? Побитые, встрепанные, будто с неба скинутые. Одна только Герда и выглядит как приличный человек. Оле?

Сван в панике схватился за небритый подбородок.

А Хельга улыбалась.

Мы дома.

Опомнившись, запричитала Гудрун. Всех нас, включая Вестри, по ее мнению вконец исхудавших и обносившихся, она сперва изругала, потом перецеловала, а после принялась метать в печь и на стол харчи, по количеству и разнообразию достаточные на небольшой королевский пир.

Мы разбежались по своим комнатам, но через двадцать минут вновь собрались в гостиной, такие все чистые, аккуратные, благостные, а Оле еще и свежевыбритый, будто собирались позировать для парадного семейного портрета.

Гудрун придирчиво оглядела нас и вдруг заплакала, закрыв лицо передником. Мы все кинулись ее утешать.

В суете этой никто не обратил внимания ни на настойчивый стук дверного молотка, ни на лай Вестри

Магнуса Бёрна заметили, только когда он встал посреди гостиной. Вид у почтенного букиниста был встрепанный, очки на носу сидели криво, и оттого блуждающий растерянный взгляд казался почти безумным.

– Ларс, я нашел. Я не верил. Не думал… Но она действительно существует!

Магнус Бёрн выложил на стол книгу.

Следующая книга цикла - Пепел

https://author.today/work/360641

Предыдущая книга цикла - Время щенков

https://author.today/work/344463

Глоссарий

ГЛОССАРИЙ

Вурды – знать земли Фимбульветер, родовая аристократия.

«Завещание Драконов» – сборник текстов, содержащих рассказы о Девяти Драконах, сотворении и конце мира, правила жизни, список праздников, описания обрядов, а также сведения по выращиванию растений в оранжереях, уходу за домашними животными, строительству домов и пр.

Клан – община, состоящая из кровных родственников (семья) и примкнувших к ним вассалов и их потомков, занимающаяся неким делом или промыслом. В отличие от ремесленных цехов, всегда возглавляется вурдом. Вассал приносит сюзерену (старшему в семье, главе клана) клятву верного служения, а тот взамен обещает помощь и защиту. Браки внутри клана разрешены, но не между кровными родственниками. Все дети, рожденные в клане, считаются его членами, но могут выйти из него, разорвав договор, отрекшись от семьи или же будучи изгнаны.

Кольца Хустри – символ семьи и брака. Взяв бронзовое колечко, девушка принимает ухаживания кавалера, серебряное надевают во время помолвки, золотое – свадьбы. Женщина носит все три кольца, мужчина одно, в соответствии с семейным положением.

Палата Покоя – служба, в ведении которой находится личная безопасность короля.

Побратимство – старинный обычай, по которому люди, чья текущая кровь смешалась, случайно или преднамеренно, считаются родичами. Семья может отречься от опозорившего себя или род побратима, тогда союз расторгается.

Праздники – бывают храмовые, посвященные Драконам, отмечаются в середине каждого мене, и сезонные – например, Нюсне – день нового снега; Сольверст – праздник летнего солнцестояния. Кроме того, жители земли Фимбульветер любят устраивать торжества в честь событий, происходящих в родном городе и их собственной жизни.

Свободные горожане – совершеннолетние граждане Фимбульветер, постоянно живущие в каком-либо городе, не принадлежащие к кланам, не имеющие проблем с законом.

Херред – земельный надел, находящийся во власти вурда – предводителя клана. Право на владение жалуется королем. В херреде с разрешения его властителя могут проживать и другие кланы.

Хеск, хесса, хессе – вежливое обращение. Особая мера уважения – хессир, применяется к придворным и чиновникам высокого ранга.

ВРЕМЯ

Год – состоит из 361 дня, разделен на 8 месяцев, каждый из которых посвящен одному из Драконов. Прозрачный Магт, Властитель времени, покровительствует всему году, ему посвящен не входящий ни в один месяц день Мегдрот. Сезоны не равные, на лето и зиму приходится по три месяца, на весну и осень по одному.

Время Горностая – от 8 до 9 часов вечера. Время Ворона – с 10 до 11 часов вечера. Время Совы – от часа до двух ночи. Время Кожекрыла – от 2 до 3 часов ночи. Время Кошки – от 3 часов ночи до 4 утра. Время Петуха – от 4 до 5 часов утра. Время Песца – от 5 до 6 часов утра. Время Собаки – от 6 до 7 часов утра. Время Орла – от 11 до 12 утра. Время Солнца – с 12 утра до 1 дня. Время Кхарна – от 3 до 4 часов дня.

МЕРЫ ДЛИНЫ

Версе – расстояние от рогов до хвоста кхарна, примерно 1,7 метра.

Станд – расстояние, которое человек может пройти за час, примерно 4 километра.

Стеде – расстояние, которое преодолевает за час бегущий рысью кхарн, примерно 10 километров.

Финге – длина, равная указательному пальцу человека, примерно 8 сантиметров.

ДРАКОНЫ

Троппер. Прозвище – Черный Воин. Цвет черный. Дракон севера. Покровительствует воинам, стражникам и прочим «мужам силы».

Хустри. Прозвище – Верный. Цвет золотистый. Дракон северо-востока. Покровительствует любви, семье и браку.

Берне. Прозвище – Благой. Цвет жемчужно-розовый. Дракон востока (восхода). Покровительствует рождению, детям до десяти лет.

Мед. Прозвище – Мастер. Цвет серый. Дракон юго-востока. Покровительствует ремеслам и искусствам.

Хандел. Прозвище – Тароватый. Цвет желтый. Дракон юга. Покровительствует торговле и путешествиям.

Леге. Прозвище – Милосердный. Цвет зеленый. Дракон юго-запада. Покровительствует лекарям, благотворителям.

Дод. Прозвище – Истребитель Нежити, Беспощадный. Цвет багряный. Дракон запада (заката). Защищает землю Фимбульветер от всего, что может причинить ей вред, посмертный судья людей.

Виден. Прозвище – Мудрый. Цвет синий. Дракон северо-запада. Покровительствует наукам, ученым, книжникам и студентам.

Магт. Прозвище – Изначальный. Цвета не имеет, прозрачен. Дракон центра мира. По легенде именно он своим дыханием выплавил этот мир из глыбы льда, и он же разрушит его, когда придет время. Покровитель властителей и хронистов.