Мастера

Глава 1

Когда всадник скачет галопом, стук копыт вызывает у встречных лёгкую панику. Настоящий ужас овладевает путниками, когда галоп угадывается, а стука не слышно, словно конь летит над землёй, ударяя неподкованными копытами тугой воздух. Такому всаднику спешно уступают дорогу не только мужицкие телеги, но и барские коляски съезжают на обочину, а где не случилось обочины, то и прямо в канаву.

Рассказывают, будто лет сто тому некий сановник в своей карете запряженной, как в те времена полагалось, шестнадцатью лошадьми цугом, не пожелал уступить дорогу безумному всаднику. Удар был страшен, запряженных цугом лошадей разбросало, поубивав половину, карету разнесло в щепки, а сам вельможа вывалился в канаву и чудом остался жив. Кто скакал навстречу сановнику и по какой надобности, дознаться не удалось.

Врут, конечно, но на таких выдумках держатся добрые традиции. Бешеный всадник мог догнать и загнать кого угодно, но стоптать и убить он никого не смел. Такой запрет был наложен на чудесного коня, хотя почти никто этого не знал. Мчит чёрный, не касаясь земли, уступи ему дорогу; целее будешь. А какие и на кого запреты наложены, знать не нам.

У дверей Розовой усадьбы конь остановился, всадник спрыгнул с седла. Почему здание называлось усадьбой, никто не знал, да никого это не интересовало, а розовой она была, поскольку на стены пошёл розоватый известняк, встречавшийся в этих краях. Двери усадьбы были распахнуты, и в проходе возвышалась тёмная фигура.

— Не пущу!

Надо быть отчаянным храбрецом, чтобы сказать такое приехавшему. Всадник был с ног до головы укутан в чёрную материю, а любому опытному воину довольно полувзгляда, чтобы узнать стальной шёлк. По стальному шёлку можно в упор стрелять из арбалета или новомодной пистоли, стрела и пуля спружинят и упадут. Можно бить мечом или копьём — раны не появится. Стальной шёлк надёжнее любой брони. Недаром о безумных всадниках рассказывают удивительные вещи, половина которых придумана самим рассказчиком.

Казалось бы, приехавший может пройти по сторожу, как по пустому месту, но он остановился и негромко произнёс:

— Мне нужен мастер Вотен.

Охранник отшагнул, пропустив всадника в крошечную прихожую, из которой вели три двери, и указал на левую из них.

Дверь была не заперта. В небольшом кабинете не было ничего, кроме письменного стола и единственного кресла. Даже если сюда пустят кого-то, ему явно не предложат сесть.

Хозяин кабинета, а это и был мастер Вотен, повернувшись к молчаливой фигуре, смахнул со стола что-то невидимое и словно сыграл на пустой столешнице, как на верхней клавиатуре органа. Никаких звуков не раздалось, и вообще, насколько можно судить, ничего не произошло, но Вотен улыбнулся и произнёс:

— Теперь можно говорить. Никто не подслушает, даже богоподобный Цвир, собственной персоной.

— Именно Цвир и собирается нас подслушивать. А может быть, и заявится сюда собственной богоподобной персоной.

— Интересно, где ты ему так дорогу перебежал?

— Много где, всё не перечислишь. Но сейчас у меня к тебе почтительнейшая просьба, — всадник распахнул плащ, и стало видно, что к груди у него примотан спящий ребёнок. — Малыша надо спрятать, а когда его ищет Цвир, никто, кроме тебя с этим делом не справится.

— У тебя есть дети? Не знал.

— Это не мой ребёнок. Я не знаю, кто он и чей. Но когда я увидел, что Цвир послал целый отряд летучих всадников, чтобы уничтожить одну мирную семью, я счёл нужным вмешаться. Я опоздал, все уже были мертвы, кроме этого малыша. Я взял его из рук мёртвой матери или, возможно, сестры и дал слово, что спасу ребёнка, что бы это мне не стоило. Один я бы знал, куда скакать, но дитя там не выживет. И я привёз его к тебе. Дай ему имя, какое сочтёшь нужным, и вырасти вместе со своими детьми.

— У всех моих детей одно имя — Тобтор. И неважно, люди они или настоящие тобторы. Такое же имя будет и у него. Но есть одна трудность. У меня пятьдесят два ребёнка, и всем им по пяти лет, а этой крохе от силы три года. Но я постараюсь спрятать малыша среди своих. Не найдут. А теперь, о тебе. Что мне говорить Цвиру или его посланцам, когда они начнут спрашивать?

— Правду. Мол, прискакал, напился воды и умчался неведомо куда. Времени у меня и в самом деле мало.

Вотен согласно кивнул и негромко позвал сторожа:

— Аулло, что делают маленькие Тобторы?

— Им положено спать после обеда, но маленькие Тобторы уже выросли, почти никто не спит. Но в спальне тихо.

— Сделай так, чтобы они все уснули, а когда проснутся среди них неприметно окажется этот красавчик. Маловат ещё, ну да сойдёт. Только его постричь надо, не годится приличному Тобтору щеголять с такими локонами. Его, небось, ни разу в жизни не стригли. И ещё… принеси нашему гостю стакан воды.

Аулло забрал ребёнка и через несколько минут вернулся с водой.

— Если мне не изменяет слух, сюда скачет группа летящих всадников. Десяток, по меньшей мере. Они ещё далеко, но будут здесь через четверть часа.

— Ты разобрался с ребёнком?

— Конечно. Они спят, все пятьдесят три. Жаль, что новенький маловат, а то его не отличила бы и родная мама.

— Его мама убита теми всадниками, что скачут сюда. Если тебя будут допрашивать, говори обо всём, кроме ребёнка. Его не должны найти.

Приезжий выпил воду и запахнул стальной шёлк, обратившись в подобие чёрной статуи.

— Спасибо тебе, мастер.

Безумный всадник ускакал, и на несколько минут на Розовую усадьбу опустилась тишина. Затем вновь раздался мягкий топ, совершенно не похожий на стук лошадиных копыт. Но теперь всадников было много, Аулло определил их число десятком, а их оказалось одиннадцать. Пятеро спешились у дверей, остальные вздыбили коней и помчались по не остывшему следу беглеца. Все были в доспехах из стального шёлка, лица их скрыты.

Вновь безоружный Аулло встретил перед дверью незваных гостей.

— Не пущу.

Первый из пятерых коротко взмахнул замотанной в шёлк рукой, и страж Розовой усадьбы отлетел в сторону и остался лежать у стенки. Пятеро, не оглянувшись, прошли внутрь.

— Вы собираетесь развязать войну? — раздался голос за их спинами.

Помещение казалось пустым, мастер Вотен стоял позади вошедших.

— А ты уже присвоил себе право решать, начнётся ли война?

— Что вы, ваше величество! Я всего лишь слежу за соблюдением договора. Если вам есть, что мне сказать, пройдите в мой кабинет. А ваши головорезы пусть выйдут на улицу и ждут там.

Цвир прошёл в левую дверь. Там он немедленно уселся в единственное кресло. Кресло мгновенно развалилось на части, Цвир упал, нелепо задрав вверх ноги.

— Нехорошо хамничать в чужом доме, — заметил Вотен.

— Ты ещё не раз вспомнишь эти слова. — произнёс владыка. Он поднялся и тут же спросил: — Что здесь делал мастер Шлезер, и куда он подевался потом?

— Как удобно оказывается, не задавать вопросов! Мой гость не назвал своего имени, зато его назвали вы. Я теперь знаю, что здесь был мастер Шлезер. Почему бы двум мастерам не встретиться и не побеседовать друг с другом?

— О чём?

— Увы, ни о чём! У Шлезера было слишком мало времени, чтобы тратить его на беседу. Ваши люди висели у него на хвосте. Он попросил стакан воды, выпил и немедленно ускакал.

— Куда?

— Это вы знаете лучше, чем я. Шестеро тех, кто сопровождал вас, пустились за ним по горячим следам. Спросите у них.

— Ты поил его водой и даже не попытался задержать.

— За что? Он не сделал ничего плохого, он всего лишь просил воды и уехал, не пытаясь пройти, куда запрещено.

— И ты ему поверил?

— Я верю даже вам, хотя вы впятером впёрлись в зал, где играют маленькие тобторы.

— Вот как? Мне нельзя, а какому-то тобтору можно? Боюсь, отсюда ты отправишься прямиком в мои подвалы.

— Где эти подвалы? Здесь — Розовая усадьба, и тюрем здесь нет. Тут оговоренная граница между владениями людей и тобторов, а вы напрашиваетесь на то, чтобы развязать войну между двумя народами.

— Не пугай! С тех пор, как твой домишко получил особый статус, прошла прорва лет. Войны не получится. Сегодня я со своими четырьмя молодцами могу превратить этот край в пепелище.

— Ты, ваше богоравное величество, забыл, что тобторы все эти годы тоже не сидели, сложа руки. На тебе доспехи из стального шёлка, и ты полагаешь себя неуязвимым, — Вотен протянул руку и поднял с пустого стола маленький чёрный ножик, — но что ты скажешь, если я ткну этой игрушкой в твоё божественное брюхо? Спасёт ли тебя стальной шёлк?

— Дай сюда!

Но Вотен кинул нож на стол и, коснувшись полированной столешницы, ножичек исчез.

— Я поклялся, что не отдам эту вещь никому и, значит, её никто не получит. Кстати, я не испытывал клинок на стальном шёлке и, насколько мне известно, тобторы тоже этого не делали. А было бы любопытно узнать, что получится в таком случае. Ножик-то не простой.

— У тебя была прекрасная возможность испытать клинок на шкуре Шлезера.

— Я уже говорил, он не сделал ничего дурного. В отличие от вас, ваше величество.

— На что ты намекаешь, негодяй?

— Вы влезли в соседний зал, и там кто-то из вас наступил на новорожденного тобтора.

— Подумаешь, какая ерунда!

— Если он умрёт, вы тоже умрёте, все пятеро. Тобторы не станут разбираться, кто из вас виноват, и убьют всех.

— Посмотрю, как это у них получится. Я тоже не стану разбираться, кто виноват.

— То есть, вы хотите развязать войну…

— Я хочу, чтобы ты поехал туда, где тебя научат, как следует отвечать повелителю. Но сначала ты скажешь, куда Шлезер дел ребёнка.

— У безумных всадников бывают дети? Не знал. Хотя, свойства мужчин они сохраняют, значит, дети могут быть, и жена может быть, и даже, — О, великие боги! — тёща.

— Не паясничай.

— Как можно? Я всего лишь делаю выводы. Шёлковую накидку мастер Шлезер не снимал, и что у него в сумке, я не знаю. Воды, во всяком случае, там не было, иначе он не просил бы её у меня. Кажется, я всё сказал. Последнее: кто, куда и с кем поедет… — Вотен почесал за ухом. — Мне только что сообщили: малыш, которого вы покалечили, жив и его вылечат. Поэтому вы, все пятеро, уедете отсюда живыми и в следующий раз будете знать, как себя вести в Розовой усадьбе.

В большом зале никого не было, все дети спали, но мастер Вотен нарочно произнёс серьёзные слова, чтобы незваные гости знали, что здесь можно и что нельзя делать.

Цвир и Вотен следом за ним вышли из кабинета. Аулле, как и раньше, стоял у входа в большой зал.

— После моего удара человек не может стоять на ногах, — произнёс Цвир.

— Как видите, он стоит. До свидания, ваше величество.

Глава 2

Аюбинская марка формально считалась независимой, но лишь потому, что никому её унылые просторы были не нужны. Неплодородные земли, которые убогие селяне ковыряли сохой, не могли прокормить сколько-нибудь многочисленное население. Убогие стада с трудом поддерживали существование пастухов и никого больше. Здесь не протекало судоходных рек и не проходило торговых путей. Откуда и куда могли бы вести эти дороги? На пологих холмах не возвышалось ни одной крепости, которые могли бы кого-нибудь защищать.

Последнее, впрочем, не совсем верно. Среди аюбинских мальчишек процветало состязание: кто больше назовёт крепостей, выстроенных в марке и никем не взятых. К сожалению, или к счастью, ни одна из этих твердынь и получаса не продержалась бы против сколько-то многочисленного войска. Глиняные стены поднимались чуть выше человеческого роста и защищали дома, кучившиеся под их охраной, только от степного пала. По счастью (на этот раз, действительно — по счастью), травостой в степи был такой, что перемахнуть через стену огонь не мог.

Каждый год крепостные стены поновляли, обмазывая глиняной болтушкой.

Так Аюбинская марка и процветала, никем не покорённая и никому не нужная.

В один неясный день возле запертых ворот глиняной крепости Бусер появились чужие солдаты. Удары по воротам перебудили всё население. Было неясно, пришельцы мирно стучатся или ломают ворота. Сломать ворота им не позволили, они распахнулись сами.

— Мы требуем, чтобы нам выдали беглого преступника Шлезера! — объявил командир пришедших.

Входить в город солдаты не стали, понимая, что среди домов бешеный всадник уйдёт от них, и не пешему отряду гнаться следом. Не подумали об одном: бешеному всаднику не нужны ворота, которые перекрыло войско, он может перескочить через стену в любом месте. Однако мастер Шлезер не собирался бежать. Чёрная фигура выросла в проёме распахнутых ворот.

— Я к вашим услугам.

Солдаты попятились, ощетинившись протазанами, которые в иных подразделениях давно были сняты с вооружения. Что может сделать протазан с волшебной бронёй? Но зато перед строем вышел человек вовсе безоружный. На нём был цветастый кафтан и высоченная шляпа, какие носят ярмарочные фигляры и чародеи средней руки. Этот и впрямь был чародеем, потому что вокруг тульи разгорелось голубое пламя, и оттуда послышался голос богоподобного Цвира:

— Ну что, мастер, нагулялся?

— Вроде бы ещё — нет. Отсюда я могу уйти в две минуты. Не этим воякам меня останавливать.

— Что же, погуляй. На плаху всегда успеешь. Ребёнка только отдай и можешь гулять.

— Какого ребёнка?

— Того, которого ты у меня из-под носа увёл. Зачем он тебе?

— Мало ли, пригодится…. Ребёнок из хорошей семьи…

— Нет у него никакой семьи!

— Знаю. Ты всех убил. Тем меньше причин отдавать его. У меня он цел, а ты хочешь его убить.

— Что ты с ним будешь делать? Хорошая семья ему не помогла. С младенцем на руках ты не отобьёшься от моих всадников.

— Пока мне это удаётся.

— Это временно, — прогудела шляпа. — Ребёнок должен не только скакать на коне, но кушать и всё остальное. Если поесть он может на ходу, то, чтобы покакать, придётся остановиться.

— Ваше величество, вы только что произнесли слова, достойные живого человека. Мне это нравится.

— Я привык просчитывать все варианты, в том числе — и такие, которые могут тебе понравиться. Так что ты собираешься делать со своим захребетником, после того, как он поест и покакает?

— Он вырастет, возмужает и, например, станет великим государем. Хорошая семья такое позволяет.

Богоподобный Цвир расхохотался. Голубое пламя над застывшем волшебником полыхнуло зелёным.

— Ты всерьёз полагаешь, что сможешь меня свергнуть? Пока результата от твоей беготни нет. Ты спасаешься от меня словно курица от хорька. Кудахтанья много, толку нет.

— Богоравный, я не ставлю перед собой недостижимых задач. Спихнуть тебя с трона — полдела. Куда сложнее там усидеть. Зато стать повелителем Аюбинской марки вполне возможно. И там повелителя будет некому свергать. Как хорошо звучит: Аюбинский маркиз! Жители марки будут счастливы.

На этот раз Цвир расхохотался так, что волшебник, транслировавший его голос, принялся судорожно ощупывать свою голову и шляпу, которые окончательно позеленели.

— Он просидит на троне не больше двух дней! Крепость, слепленная из грязи, развалится от первого же плевка!

— В Аюбинской марке больше двух десятков крепостей.

— Наплевать, и в прямом, и в переносном смыслах. Мои солдаты убьют всех. Они будут убивать, пока не прикончат твоего выкормыша.

— Знакомая история. Помнится я читал нечто подобное. Древний царь, желая убить какого-то младенца, но не зная, где тот прячется, приказал уничтожить всех младенцев в городе.

— Весьма поучительная история, — отсмеявшись, заметил Цвир.

— Возможно. Но меня всегда удивлял один момент: что делали отцы этих младенцев? С лёгкой грустью смотрели, как убивают их детей? Думаю, они должны были взяться за оружие.

— Очень разумная мысль. Поэтому я прикажу убивать не только младенцев, но всех, чтобы на месте их городов не осталось ничего, кроме раскисшей глины.

— Есть, кроме того, деревни и лесные селения. Их ещё надо найти. С ними будет не так легко разобраться. Это война, богоподобный государь. Подумай об этом.

— Что-то уважаемые мастера последнее время повадились пугать меня войной.

— Значит, я не один? Отрадно. При этом должен заметить, что ваше божественное величество ни черта в войне не понимает. Не так трудно разгромить Аюбинскую марку и истребить её жителей до последнего человека, но не забывайте, что марка граничит не только с вашими владениями, но ещё с двумя государствами. Вы полагаете, они будут с лёгкой грустью смотреть на то, что вытворяют ваши отряды?

Зелёный огонь над головой мага-переводчика сменился на привычный голубой.

— Они наверняка вмешаются, — продолжил Шлезер, — и вам будет не обойтись отрядиком, что стоит передо мной. Кстати, хочу сказать: ребёнка, которого вы ищите, в этой крепости нет. Можете мне не верить, но это так. Прежде, чем добраться до Аюбинской марки, я пересёк земли пяти государств, и в каждом были люди, которым я могу доверять. Очень удобно не убивать людей, а дружить с ними. Ребёнка вы не найдёте.

— Найду. Главное — постараться, как следует.

— Божественный или, как тебя, богоподобный Цвир, ты опять позабыл, что здесь нет ни тебя, ни твоей силы. Нет ничего, кроме голоса, заключённого в шляпе. Понимаю, что тебе не жалко этого отрядика, но всё же скомандуй, чтобы они убирались прочь. Или давай, я сам скомандую: «Бесстрашные! Слушай мою команду: Кру-гом! Трусцой по домам драпать — марш!

Глава 3

В Розовой усадьбе с утра должны были проходить занятия по фехтованию на палках и соломе. Настоящего оружия детям давать нельзя, а палки — в самый раз. К тому же, палки были надломлены, так что всякий хороший удар сопровождался громким треском, словно женщины южных краёв принялись танцевать с кастаньетами.

Половина бойцов была в чёрных шёлковых накидках с глухими капюшонами, полностью закрывавшими лицо. Остальные красовались в таких же накидках, но светло-жёлтого цвета. Разумеется, ни о каком стальном шёлке речи не шло, шёлк был самый обычный, светлый так даже не крашеный.

Чёрные бойцы нападали на светлых. Они были вооружены теми самыми надтреснутыми палками и старались звонко садануть противника по голове. У светлых под капюшоном имелась защитная шапочка, так что серьёзных травм ожидать не приходилось.

Светлые были вооружены соломенными шпагами. Каждая шпага сделана из длинной ржаной соломины, к которой прикреплена лёгкая гарда. Нетрудно догадаться, что нападать такой рапирой невозможно, а первое же касание палкой разбивает её вдребезги.

Через пять минут пол в большом зале был устелен истрёпанной соломой. Но всё же, битва не кончалась, одна пара дуэлянтов продолжала сражаться. Один за другим замахи палкой с треском падали мимо, казалось, ещё немного, и палка переломится от безрезультатных ударов. А светлый боец, которого мастер Вотен узнавал по небольшому росту, вытанцовывал один пируэт за другим, умудряясь спасти от удара голову и соломину, которой длина только мешала.

— Ай, молодец! — шептал мастер. — Когда ты так выучился биться? Для тебя это первый учебный бой, а до этого ты был крохой, которая ничего не может…

В этот момент мелкий поединщик совершил неожиданный финт, и соломина, до того не бывшая в бою, ткнулась в живот противнику.

Осока, единая травина, может нанести неосторожному болезненный порез. Соломинка, не обязательно ржаная, если ткнуть её под ноготь, глубоко вонзится, и получится не опасная, но неприятная ранка, которую так просто не залечишь. Но здесь была длиннейшая и хорошо просушенная соломина. Тычок оказался молниеносным, стебель не встретил никакого сопротивления, и на целую пядь вошёл в живое тело.

— Стоп! — закричал мастер Вотен.

Он подхватил раненого, не дав ему согнуться, уложил на пол. Сильными пальцами распорол шёлк, чего, казалось бы, не может быть. Место, где соломина вошла в тело, припухло: других признаков раны не было. Но Вотен знал, что внутреннее кровотечение опаснее внешнего.

— Тобтор! Берёшь оружие за рукоять и одним резким движением вырываешь из раны. Особо следи, чтобы хвостовик не погнулся и не обломился. Это солома, она легко щепится. А если в печени от соломины отслоится хотя бы одна жилка, мальчишка погибнет.

— Я не знаю, как… — пролепетал победитель.

— Так же, как бил! Сильно и ровно.

Светлый взялся за гарду. Рывок! Окрашенная кровью соломина появилась на свет.

— Отлично! — Вотен перехватил игрушечную шпажонку и приложил её повыше к стене. Теперь она будет всегда висеть там, напоминая всем, что в опытных руках даже такая безделка может представлять серьёзную опасность.

Припухлость там, куда вонзилась шпажка, осталась, из раны выступила капля густой тёмно-красной крови. Раненый застонал.

— Тобтор, не плачь, — тихонько попросил светлый. — Я не нарочно. Понимаешь, это горячка боя, так оно само получилось. Не плачь, тебя обязательно вылечат.

Капюшон с головы он сбросил, лицо было мокрым от слёз, длинные ресницы слиплись. Он был совершенно не похож на беспощадного бойца, нанёсшего смертельный удар.

Мастер Вотен зажал рану пальцами, выдавив ещё одну каплю крови. Он никого не звал, но Аулло появился рядом. В руках он держал ящичек полный лекарств. Рану промыли, осушили тонкой материей, края Вотен смазал чем-то прозрачным. По сторонам наклеили два лоскута пластыря. Теперь на свету оставался только сам прокол, но края у него оказались плотно сжаты и в скором времени должны были срастись. Больной уже не стонал, хотя взгляд у него оставался отчаянным.

— Парня надо отнести в постель, — сказал Вотен. — Ему нужны тишина и покой. Ты, — повернулся он к светлому тобтору, — пойдёшь вместе с ним и проследишь, чтобы всё было в порядке. Ты его ранил, тебе его и лечить.

— Слушаю, мастер.

— А вы чего стоите? — обратился Вотен к воинам, сгрудившимся у стены. — Думаете вам делать нечего? Палки собрать и отнести в оружейную. Трёпанную солому сгрести на кухню к печам. Кстати, кто сегодня дежурит на кухне в помощь поварихам? Обед не отменяется, но обедать будете здесь. Выполняйте.

Малыши мигом разбежались исполнять указания.

Мастер Вотен вернулся в свой кабинет, уселся в давно починенное кресло, закрыл лицо руками.

— Дела… Хорошо, что всё кончилось благополучно. Но, каков мелкий тобторчик? Мастер Шлезер, кого же ты ко мне привёз?