Марта, Марта надо ль плакать... Райтобер - 2026

Затравка

Есть у меня одна задумка. Попробую на неё вырулить. Была - не была.

1 октября. Разные голоса

Ринц — белобрысый малёк шести лет. Коротеньким именем Ринц ещё в прошлом году его называла старая нянька Клара, а теперь имя у него длиннее, чем он сам от пяток до макушки — герр Флориан фон Финстенлор цу Лауденбах. Вместо няньки его сопровождают слуга Матиас и Конрад. Конрад не слуга, он такой же благородный господин, как и отец Ринца. Отец называет его Коонцем, как какого-нибудь крестьянина и Конраду это не сильно приятно. Ринцу это тоже не нравится и даже обидно, потому, что Конрад очень ловкий и весёлый, носит берет с разрезами залихватски на одно ухо, умеет насвистывать песенки и знает много разных историй. Нянька рассказывала Ринцу про никсов, альвов, цвергов, про крошечных вихтов, которые живут в тёмных углах, а Конрад знает сказки получше — про императора Карла Великого, про Зигфрида—победителя дракона, про старинное житьё франков.

Сегодня Конрад посадил Ринца верхом на смирную лошадку, и они вместе отправились прогуляться мимо пшеничных полей, залитых жарким июньским солнцем, в рощу на Чёртовом холме. Матиаса с собой не взяли, этот деревенский парень на три года старше Конрада, а в седле словно мешок с навозом, ездит даже хуже Ринца.

На вершину холма, к роще, они поднимались пешком, чтобы не утомлять лошадей. Склон был крутой, солнце жгло, подошвы сапог скользили по сухим стеблям травы, Ринц хватался за камни, за ветки редких кустиков, чтобы не упасть и не съехать на пузе вниз, обильный пот щипал ему глаза. Конрад только посмеивался и говорил: «Марш, марш, ландскнехт, шагай бодрей!»

Взобрались на самый верх. Конрад засмеялся, швырнул на землю свой берет, уселся рядом на траву. Короткая, на итальянский манер, суконная куртка у него промокла под мышками. У Ринца ноги заплелись от усталости, он запнулся и повалился ничком.

Сел, огляделся вокруг. С одной стороны склон холма был совсем пологий, можно было пониматься верхом на лошадях.

— Конрад, почему мы не поехали там?

— Для тренировки, братец. Ты же хочешь быть сильным, а не таким рохлей, как Матиас?

Ринц смущённо хмыкнул и принялся оглядываться вокруг. Вдали виднелись соломенные крыши деревни, мельница на речке, бурые башни и стены старинного родового замка. Оглянулся на Конрада, тот откинулся на спину, руки за голову, глаза закрыты, будто спит. Ринц тоже лёг на спину, травы, цветы склонились над его лицом.

Вот трепещет крылышками серый мотылёк, вот божья коровка ползёт по узкому листочку. Земля тёплая, как перина на постели. Солнце слепит глаза, они слипаются, Ринц засыпает. Сквозь сон слышит голоса женский и мужской. Оба знакомые и одновременно незнакомые, нежные, ласковые. Чувствует лёгкий поцелуй на своём лбу и проваливается в глубокий сон.

Конрад разбудил его, тряхнув за плечо.

— Подъём, ландскнехт! Живо в седло!

Их кони щипали траву неподалёку. Ринц немного удивился, как они сюда попали?

— Деревенский парень привёл. Помнишь, он косил сено там, где мы их оставили?

— Конрад, я когда спал, слышал женский голос. Кто здесь был?

— Никого не было, тебе приснилось.

— Нет, Конрад, не приснилось. Я по правде слышал.

С лицом Конрада произошла перемена, вот только что оно светилось от счастья, сияло улыбкой и вдруг погасло, стало серьёзным. С таинственным видом молодой человек наклонился к Ринцу и сказал: «Знаешь, почему это местечко называется Чёртова роща на Чёртовом холме? Старый Гензель рассказывал, будто в древние годы здесь был языческий храм. Так вот, тут и в самом деле живут духи. Голос, что ты слышал — это голос богини любви. Никому про это не рассказывай».

У Ринца перехватило дыхание. Нет, он не испугался, он вдруг понял, что сказки Конрада совсем не сказки, а самая настоящая правда. Такая же правда, как рассказы патера Йосса о первых христианских мучениках в Риме.

2 октября Всякая всячина

Рыцарь Филипп фон Финстенлор цу Лауденбах, крепкий мужчина сорока восьми лет, в берете, украшенном страусовыми перьями, в бархатном кафтане с пышными рукавами и множеством складок на полах, в высоких сапогах с длинными шпорами, въехал в южные ворота городишка Лауденбах.

Сопровождаемый десятком бравых, вооружённых всадников, рыцарь, гордо подбоченясь, проскакал по прямой, неровно мощёной, улице к собору святого Эльма на единственной в городе площади. Там находился трактир, под названием «Золотая шпора», где по воскресеньям, после мессы, любили посидеть за кувшинчиком рейнского вина рыцари из окрестных замков. В этот трактир не допускались ни чиновники из городского магистрата, ни мелкие дворянчики-эделькнехты. Рыцари обсуждали там свои насущные дела, и никто не смел совать в них свой любопытный нос.

Нынче рыцарь Филипп хотел повидаться со своим другом, рыцарем Цойзольфом фон Розенбергом. По слухам, в соседнем с владениями Цойзольфа монастыре произошли волнения крестьян. Времена нынче голодные, в прошлом сентябре закончилась война с кантонами, на дорогах ещё полно дезертиров, калек-попрошаек и полудохлых бродяг-беженцев, под эту дудочку и местные мужички смеют рот раскрывать и чего-то требовать, а некоторые, самые оголтелые хамы, и вовсе навострились сбежать в горы.

В небольшом, чистом и уютном зале трактира фон Финстенлор действительно увидел своего друга. Рыжебородый Цойзольф, с перекошенным от злости лицом, сверлил взглядом кубок с вином, стоящий перед ним на столе. Он кивком ответил на приветствие и вздохнул так, словно собирался поднять на плечах лошадь.

— Мужичьё, разрази их гром и молния, опять подняло «Башмак»! — процедил он сквозь зубы.

— Да что случилось? — спросил фон Финстенлор, усаживаясь за стол и жестом подзывая трактирщика.

— Наш аббат, как обычно, прикарманил всё имущество покойника, а малолетним сироткам-наследникам показал фигу, да ещё и записал их в крепостные. Как же он мог упустить три коровы, каменный дом, виноградник и лоскут доброй пашни?

Трактирщик принёс вино, однако фон Финстенлору уже стало не до выпивки.

— Негодяи-деревенщина побили камнями монахов, подожгли ворота монастыря. — Продолжал Цойзольф. — Ворвались бы внутрь, да я подоспел. Мои парни жахнули по мерзавцам из аркебузы, одного наповал, ещё двоих скрутили и отдали аббату, остальная шваль разбежалась по своим норам.

— Нельзя это так оставить! — Вскрикнул фон Финстенлор. — Это наше общее дело. Надо сообщить герцогу, устроить суд и повесить ещё десяток бунтовщиков, чтобы не повадно было.

Цойзольф скрипнул зубами.

— Так бы и надо. Да только эти сволочи ночью подались в кантоны! Мы послали догнать и вернуть, но пока без результата. Жаль, император не раздавил эти змеиные гнёзда. Зазря он подписал мир. Как бы этот гнойник не захватил всю Франконию.

3 октября Стыдиться мне нечего

Раньше Ринц боялся отца. Характер у герра Филиппа тяжёлый. Никогда нельзя понять на что он рассердится. Кажется, его раздражает весь мир, а не только домочадцы и слуги.

Когда в замке появился Конрад, Ринц почувствовал себя уверенней. Постоянная тревога, ожидание наказания развеялись, как дым. Всегда учтивый, вежливый, Конрад излучал добродушие и силу.

Сегодня обед начался как обычно. Пока герр Филипп не сел за стол, из открытых узких стрельчатых окон веяло тёплой летней свежестью, солнечный свет лился на стены, расписанные красками по штукатурке, прямо на алые плащи нарисованных рыцарей, на лошадей в разноцветных попонах, на скачущих оленей и на зелёные кроны деревьев над всеми ними.

Ринца распирало от непонятной радости, он то и дело оглядывался на старшую сестру Анну, стоящую у окна. Ей было уже двадцать лет, она не считалась красавицей и к ней ещё никто не сватался. Отец часто на неё сердился. Нянька Клара говорила — он ожидал, что первенцем будет мальчик, а родилась Анна, с тех пор и недоволен. Сегодня сестра выглядела очень милой — на бледных щеках проступил лёгкий румянец, губы горели, коровьи глаза с густыми ресницами вспыхивали, когда она смотрела на Конрада и даже толстоватый нос стал казаться изящнее.

Конрад из другого угла комнаты тоже бросал на неё быстрые взгляды и тихо светился счастьем.

Матушка, фрау Финстенлор, делала вид, будто ничего не замечает, но было понятно, что она приятно удивлена. Управляющий — фогт замка, Хайнц, со своей супругой пребывали в похожих чувствах.

Едва вошёл хозяин — в зале потемнело, матушка ссутулилась, уменьшилась, будто хотела спрятаться, Анна побледнела и подурнела, фогт и его жена замерли в глубоком поклоне, один Конрад не стёр с лица лёгкую улыбку.

Уселись за стол, матушка принялась разливать суп.

— Коонц! Нечего смотреть в ту сторону. — Сердито сказал отец.

Матушка поперхнулась, тихонько закашлялась, отставила тарелку и зажала рот платком. Фогт с женой испуганно переглянулись.

— Ну почему же, герр Филипп? — Мягкий голос Конрада прозвучал негромко, но смело. — Разве я не могу смотреть на то, чего хочу?

— Потому, что ты голодранец, прах тебя забери! — Рявкнул отец, всё более раздражаясь. — Думаешь, я не знаю, что на турнир в Ротенбурге ты, со своим приятелем, в складчину брал доспехи у городского магистрата? Ты — нищий, Коонц!

Ринц положил ложку, есть совсем расхотелось. Анна смотрела в тарелку. Лицо у неё покраснело, глаза и нос безобразно припухли.

— Я не богат, верно, но стыдиться мне нечего, потому что, герр Филипп, я такой же рыцарь, как и вы.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ничего. Я просто напомнил.

Конрад встал и вышел из зала. Ринц бросился за ним.

— Ринц! — Рявкнул герр Филипп. — Сядь на место!

Ринц остановился, метнул в отца гневный взгляд, фыркнул, как кот, топнул ногой и выбежал вон.

4 октября Не узнаю сам себя

Если бы Ринц хоть на миг задумался, он бы воскликнул: «Не узнаю сам себя!» За непослушание ему грозили розги, но какая-то сила внутри толкала идти наперекор отцу. В душе у него ещё жил страх. Он боялся отца, до дрожи боялся наказания, но больше боялся, что Конрад уйдёт из замка навсегда. Страх разрастался, разрывал грудь, выдавливал слёзы из глаз.

Почти ничего не видя перед собой, завывая, как побитый крестьянский мальчик, Ринц вбежал в свою спальню.

Конрад стоял у сундука, на котором была устроена его постель, швырял в дорожный мешок свои рубашки, какие-то вещи. Ринц бросился к нему, обхватил за талию, взмолился: «Конрад, миленький, возьми меня с собой!»

Конрад замер на миг, с болезненной гримасой бросил мешок, посмотрел в лицо мальчику, подхватил его под мышки, поднял и крепко-крепко прижал к груди.

— Спасибо тебе, дружище за эти слёзы. Но плакать всё-таки не нужно. Учись встречать беды и врагов с холодной головой и сухими глазами, будь стойким, малыш.

Ринц обнял друга за шею, уткнулся мокрым носом ему в ухо.

— Отец разозлился, он прикажет избить меня, но я всё равно буду любить тебя!

Конрад сел на свою постель, посадил мальчика на колени.

— Вот что ландскнехт, с отцом ты не ссорься. Отец есть отец. Ты носишь его имя. А мне достаточно того, что вспомнишь меня, когда станешь большим. Может статься приютишь израненного калеку на исходе жизни.

Дверь тихонько приоткрылась и в спальню заглянула Анна.

— Конрад, отец позвал к себе пастора Иосса. Не знаю, что бы это значило, но думаю, тебе лучше поскорее уйти!

Конрад встал ей навстречу, Анна торопливо приблизилась, они обнялись.

— Прощай. — Пошептала Анна.

— Нет-нет! Мы ещё увидимся. — Конрад погладил её по голове и нежно прикоснулся губами к губам.