Марьина роща

Глава 1

Около леса близ болот, возле деревни стояли пёстрые наряжухи. И маленькие, и большие, с перевязанными лицами, в фуфайках, драных полушубках, в выгоревших на солнце платочках, шапках. Не люди, не куклы — поленья, наряжаемые местными жителями, находившими в лесу заблудшего ребёнка. Наряжухи стояли у каждого деревца, и безносыми, безглазыми, безротыми лицами, смотрели сквозь людей, показывая дорогу домой.

Вот и Аннушка пришла к ним повидаться, взяла лукошко, собрала голубику и понесла к лесу, накормить подружку. Отдать дань вечному человеческому духу. Встала у самого начала рощи, по запрету глаз не поднимая, перехватила за вязаную деревянную ручку и присела на траву, разглядывая деда и бабку, сидящих на краю рощи. Два пенька, наряженных в человеческое одеяние.

― Эх, Маня, тошно без тебя, мать лупит, отец лупит. Ты одна меня понимала. Да и пропала здесь где-то. Сгинула... Вот и мне бы с тобой.

Треснула ветка за правым ухом. За левым зашумел ветер. Аннушка не обернулась. Подошла к деревянной кукле деда, вывалила в каждую ветку с варежкой по горсти ягод и, нарушив запрет, случайно посмотрела вдаль. Никому не разрешалось проходить дальше бабки с дедкой, дальше выложенного вокруг рощи заборчика из веток. «Чтобы не увидела там, вертай домой, нельзя дальше носа и земли смотреть».

И Аннушка, испугавшись, тут же глаза вниз роняла, опускала голову, да только где-то там, за краешком, там, где и не разобрать ничего, она видела красный платочек среди деревьев, ровно такой же, как у Марьюшки.

― Маня, не пугай меня, забери ягоды, да не серчай ни на кого,― дрожащим голосом прошептала девочка.

Прядь волос выбилась из-под белого платка. Нос грязный, руки в синей ягоде испачканы, платье в пол, собирает репейники и ветки. Аннушка отряхнулась, заметив на подоле разноцветного жучка, и снова подняла взгляд.

Между осин стояла задом Марьюшка и держалась рукой за кору дерева. Смотрела вглубь, туда, куда путь для детей заказан был. Там, где наряжух деревянных на каждой шагу найти можно больше сотни. Болота многих детей увели. Бабка говорила, что «только, когда нашли дитятей, бревно наряжать нужно, ан нет. Какой-то негораздок ставит их, когда пропадают дяти, вот духи и гневаются, вот духи и озлобляются, детей за руку в лес уводят, леший их подери. А не так всё быть до́лжно. Захряпы полезными быть обязаны»

Аннушка вдруг вновь села на землю, глаза в страхе закрыла. Марьюшкино тело не нашёл никто. Чёрт балует, кожу её надел, да гуляет по Роще. Глаза слезами налились, словно ложка под дождём, текла по коже, да токмо ладони убирать страшно – вдруг не показалось.

Сзади ветки надломились. Птицы стихли. Ветер нервно листьями зашумел, да край платка поднял, приценился к золотым косам девичьим. Шаги послышались, тоже сзади. Погасла Аннушка как птичка, замерла, как оленёнок, да только её платочек издали видно было. Шаги только ближе всё слышались. Нашли её.

― Ты пошто заблудилась? Чья будешь-то?

Аннушка руки от глаза убрала, подумала, что человек спасёт если что и осмелела, и посмотрела вдаль, в чаянии не приметить ничего, да приметила. Ту же Марьюшку, тот же платочек, да только подружкина голова дрогнула слегка. Аннушка гусьей кожей покрылась и обернулась, помощи просить. Сзади не было никого.

Вскочила Аннушка, да бросилась по дорожке обратно домой. Ужас за пальцы потянул, морозом на ресницах осел. Побежала девочка вперёд, только пятки сверкали: через кусты, траву высокую, колючую, да только не всё это было, тропа ей чужой казалась.

Деревья дорогу путали, смыкались над головой, точно небо тучами. Ветки иголками царапали, за шиворот хватали, да косы рвали. То кочка под ноги ляжет, то деревья забором встанут. Ноги ослабли, остановилась Аннушка, оглянулась, да вновь увидела наряжух. Деда, да бабку и будто не бежала она, вниз глядь, а тут и лукошко её в страхе у пенька оставленное. Чуть там и не кончилась Аннушка, подняла голову и снова подушку увидела. Марьюшка обернулась, а лица нет на ней. Только лишь белая пряжа. Она также за деревце держалась. Сморгнула Аннушка слёзы и вокруг темно стало. Да только в Роще светлым светло. Солнце осветило брёвна сухие, наряженные и жутко стало.

Аннушка вновь бежать кинулась. Бежит. Бежит. Ломает прутики, веточки. Трава за ноги хватает, оплетает ступни голые. Вырывается девочка. Оборачивается. Ни на шаг не убежала. Марьюшка теперь близится, на платье уж можно вязь разглядеть и черевички под подолом. За другое дерево держится. Тучи и лицо безглазое, безротое, безносое охватили. Тёмен облик стал.

Слёзы градом посыпались. Заволакивать очи принялись.

― Марьюшка, я тебе ягод принесла. Оставь меня, отпусти, мне домой надо.

И снова побежала. Перед ней деревья не расступились, ещё пуще прежнего сжались. Аннушка ослабла. Ноги заболели. Колючки пальчики поели, споткнулась, упала. Над левым ухом ветер воет, над правым ветки хрустят. Обернулась. А Марьюшка теперь рядом с наряжухами дедкой и бабкой стоит, также руку к дереву тянет. А рука не рука — ветка, из осинки торчит.

― Марьюшка, не пугай меня, разреши домой. Мамка по делу лупит, я кашу забыла из печи достать. Вечер голодные с братьями сидели. Батька с пахоты пришёл. В избе даже хлеба не было. Молоком не напился. А я ещё из дома сбега́ла, с ребятами на речку, он меня за непослушание розгами-то ― боялся, утону. Если заберёшь меня, совсем худо будет.

За затылком затрещало, снова ветки прогнулись, ветки задрожали, ветки разошлись. Словно медведь сквозь рощу валил. Застыла Аннушка, будто бы сама наряжухой стала из дерева. Шаги ближе раздавались и тут раз над ухом кто-то дыхнул, фыркнул.

― Проси, раз помочь надо.

Развернулась, а нет никого. Да только на подругу свою деревянную посмотреть испугалась, — тут же затараторила.

― Дядюшка-Леший, прости, что тебе гостинцев не доставила. Отпусти меня домой, я сбе́гаю, тебе пирожков принесу, виновата, прости меня неразумную,― платье сняла. Развернула её изнанкой, да снова надела и дай дёру, напоследок обернувшись.

Марьюшка одной рукой, сухой веткой уже почти дотянулась до примятой травы, до лукошка брошенного. Аннушка взглянула на лицо белое, да увидела, что за скрывавшим его платком, тёмные пятна проступают, точно квас красный.

Расступились наконец деревья прокля́тые. Дорожка ужом зазмеилась через папоротник. Бежала Аннушка за сердцем своим, которое галопом скакало, по кочкам. Перепрыгивала через ручеёк ледяной, да и увидела наконец поля паханные, утешилась, разревелась. И плача от радости, вылетела из леса, как заяц из норы. Забыв и про лукошко, и про лапти вязанные. Братья у избы играли. Голоса детские музыкой на сердце легли. И после мёртвой тишины Марьиной рощи стали самыми желанными.

Долго она на груди материнской проплакала, рассказывала, что знавала, грелась на руках, сеном пахнущих, да всё нареветься не могла, а её всё по голове гладили, пока она не уснула.

Отец пришёл, злой, уставший. Матушка и ему рассказала про лес, и про лешего, и про Марьюшку, и про то, как жаловалась, и как бежала, и как просила дочь их старшая. Да тот смиловался, вывел. Кивнул отец, почесал бороду, да рукой тяжёлой голову погладил. Лупить никто не стал девочку. Положили на печи, рядом с маленьким. Всю ночь скрипы и шорохи слушали — не шёл сон. Да только петухи закричали, старший семейства с подачкой в лес пошёл с наказом черевички забрать. Да только не было их нигде около леса, да и в самом лесу.

Прошёл мужчина и ручеёк, и тропинку. Издалека бабку с дедкой увидал и корзинку потерянную. Встал у пенька и давай раскладывать и пирожки, и ягоды, положил курицу обезглавленную, на рассвете рубленную. А сам взгляд поднял, да так сердце и облилось кровью. На хвойных ветвях. Высоко над землёй тело дочки Святославича висело, без одежды, всё красное от крови, ветки деревьев под кожу впились, глаза пустые, точно вытекшие, волосы длинные накручены на макушки деревьев. Уронил взгляд вниз, да увидел дочерины черевички, которые в дерево вошли, словно обросли их. Послышался за спиной шум листьев и треск веток, да голос тягучий, смоляной, на ухо нашептал.

― Не блуди, домой возвращайся. Тебя там ждут.

Развернулся мужчина, ни живой, ни мёртвый, да пошёл по тропинке домой, не оборачиваясь, да только у края леса он взгляд назад кинул. Бревно в красном платке и платье новёхоньком на тропке стояло, там, где он прошёл только что.

― Спасибо тебе, леший батюшко, что дочь мою спас, ― и поклонился до земли.

А потом и переехали с семьёй от Марьиной рощи подальше.