Малый серый архи, имя которого — Грей

Началы.

И Зову Её…

И зову лишь их…

Падите ниц!

Падёт ли Оно?

Иль Ид падёт?

Иль смертью окончится всё?

В ответ – лишь тишина?

На зов ваших молитв?

Надеюсь, что нет ?!

Но… Нет слов, пустота.

Ни что в ответ не придёт.

Лишь молчанье…

Лишь кромешная тьма…

В этом веке страданий.

Вас ничто не спасёт!

Кровавая поступь, шагает Король

Средь прошлых падших богов.

И он, и они — носили Венец.

– Багряную ношу его!

Кричи, задыхайся! Давай же, малец,

Вступи, глубинах сумрачных прей.

В пучине ты сгинешь, сломав свой Венец.

— Никто не справится с Ней!..

Безмолвные тени, бездушные люди.

Озёра страданий и слёз.

И топит, и душит последняя ноша

Бессильных богов из грёз...

Старая тайна — Вечная Правда:

«Будь сломлен, ветхий венец!»

Мы — лишь Наблюдатель,

мостов всесжигатель,

Их зрим бесславный конец...

Нет смысла хранить

Старинную Правду:

Венец сей даст Вам... ничто.

Око за око! Кровь за кровь!

Закон твердынь — извечно жесток!

Тень кроет шпили града!

Рушит знамя Трёх!

Спасения нет людям от рока,

От бремени древних грехов...

Отплатит Небесный Грозный Зверь,

Раскрасив алым зарю...

Она не простит

Роду Людскому

Безумный их Марш на Краю.

Знамя Трёх богов – станет «двуедин».

Сгинет лишь один!

А где-то на краю Мирского,

Где твердь Океан сокрыл,

Устало ухмыляясь,

Раны заживляет

Прегордый шестикрыл…

***

Небо над Археем было светло-голубым, а внизу только вода. Синяя ширь, местами проваливающаяся в пугающую черноту.

Тишину нарушил всплеск.

Десятки, сотни серебристых тел-клинков рванули из пены разом.

Синиры выпрыгнули, прошили воздух с резким свистом, шлёпнулись обратно, оставляя круги, набегаюшие друг на друга. Одна синира выпрыгнула выше других, отчаяннее. Её тело, длинное и гибкое, сверкнуло на солнце чешуёй цвета жидкого металла. Казалось, она зависла на мгновение, изогнувшись горизонтальной дугой...

И в этот миг, из стаи непонятных существ, круживших чуть выше, вырвался один, не раздумывая, сигналя сородичам желтизной мыслеобраз. Соотносятся с цветовой гаммой, нотами, температурой, вибрациями, отточенной годами.

Он сложил крылья в пике́, превратившись в белую стрелу.

Падение было стремительным и почти беззвучным. Лишь свист рассекаемого воздуха — краткий, резкий. Влажный шлёп со всплеском пены.

Тут же сомкнулись задние лапы, создавая мощный захват. Рыба дёрнулась, блеснула хвостом, пытаясь выскользнуть, но архи уже сгрёб её к себе, прижав к пушистому, пернатому тельцу. Голова охотника метнулась вниз — челюсти с острыми, но мелкими чёрными зубами, сомкнулись на добыче с глухим щелчком кости.

Хруст.

Ещё одно мощное движение головы и шеи, и серебристое тело скользнуло в пасть, исчезнув в нутре охотника.

Лишь мокрый блеск на перьях его груди, да капля солёной воды, сорвавшаяся с морды в океан, свидетельствовали о схватке. Хруст тонких костей был коротким и глухим, потерявшимся в плеске волн.

Малый архи даже не снизил скорости. Его крылья рванули вниз, почти касаясь пены, гася инерцию падения, а затем, мощным толчком, выбросили его обратно вверх.

Без усилия, он снова влился в стаю, мелькнув серо-жёлтым пятнышком мыслеобраза среди сородичей, будто и не покидал их над волнами.

Лишь лёгкая вибрация сытости, тёплая и золотистая, промелькнула где-то на краю Массива — мимолётный сполох искры памяти об удачной охоте. И снова патруль, ветер в перьях, бескрайняя синь внизу и вверху, вечный полёт над вечным океаном.

Синева над Археем начала густеть, окрашиваясь в серые тона по краю горизонта.

Стая малых архи, насытившись после охоты, устремилась к спасению, к скалистому острову-осколку, дрейфующему в Нижнем слое. Остров был гол, как череп давно погибшего существа: чёрные базальтовые плиты, острые гребни, ни травинки, лишь редкие серо-жёлтые лишайники.

Он плыл по ветру, медленно вращаясь, подставленный боками небесам.

Архи начали садиться падением с последним взмахом крыльев.

Их задние лапы с четырьмя когтями касались скалы. Крылья с коготками находили опору на неровностях, помогая удерживаться. Они устраивались вдоль гребней и на относительно плоских участках, прижимаясь боками друг к другу для тепла и устойчивости.

Белые перья взъерошились, сбрасывая капли океанской влаги. Те, что оказались в центре группы, поджав все четыре крыла и длинный хвост под себя, уткнулись мордами в перья на своей груди.

Крайние цеплялись когтями, балансируя на ветру, который уже начинал набирать силу, свистя в расщелинах.

Воздух пах солью и далёким гниением глубин.

Тот самый охотник устроился на краю скалы.

Он полуприкрыл синие глаза нижним веком, ощущая вибрацию камня под когтями и тепло сородичей.

Массив тихо гудел.

Ровный фон усталости и сытости, окрашенный в глубокий индиго покоя. Казалось, остров стал их каменной колыбелью.

Так прошла ночь…

Малый серый архи, ещё не до конца проснувшийся, лениво расправлял крыло, собираясь приступить к утреннему ритуалу чистки.

Он сладко потянулся, его пасть разинулась в глубоком, беззвучном зевке, обнажая ряды мелких чёрных зубов.

В его разуме плавали обрывки сновидений — бледно-лиловые тени убегающих синир и смутное, тёплое оранжевое чувство сытости от вчерашней удачной охоты со стаей.

И тут же, буквально в сантиметре от его морды, из утренней дымки возникла другая голова.

Глайдер.

Старший сородич казался огромным на фоне малого. Его глаза, такие же синие, но более глубокие и спокойные, смотрели прямо на него. Чёткий, негромкий импульс коснулся сознания малого — синий, означающий внимание и фокусирование.

Вместо резкого движения, Глайдер лишь медленно, почти церемонно, щёлкнул челюстями. Звук был негромким, сухим. И тут же за щелчком последовала лаконичная мыслеформа — краткая, ясная, та что ассоциировалась у архи с понятием «бодрствовать».

Затем он плавно взмахнул своими длинными крыльями, и этот взмах сопровождался новым, уже более сложным мыслеобразом: вспышка солнечно-жёлтого цвета, пронзённая серым стремительным вектором.

Сонливость малого архи испарилась мгновенно, смы́тая этим двойным посланием. Его собственный мыслеобраз, ещё секунду назад размытый и ленивый, вспыхнул ярким ответным жёлтым пятном, обведённым синим контуром внимания — смесь понимания, готовности и азарта.

Он был не единственным. Сигнал Глайдера, словно камень, брошенный в воду, породил круги в акватории стаи малых, дремавших или чистящих перья на скале.

С ближайшего выступа, где серый тёрся щекой о шершавый камень, поднял голову другой малый, почти белоснежно-белый. Уловив импульс, он резко приподнялся.

Сразу за ними отозвалась вся стая.

А с отвесного края скалы, куда долетали лишь отголоски послания, самый мелкий и молодой архи, до этого старавшийся поймать свою же болтающуюся нитку пуха, вдруг замер.

Его собственные грёзы рассыпались золотистой пылью, и на их месте возникла крошечная, но яркая звезда алого цвета — чистое, нефильтрованное возбуждение. Он тут же подпрыгнул на месте, задевая крылом соседа.

Миг уединения на скале закончился, сменившись нарастающим гулом пробуждающегося коллективного разума. Глайдер, получив этот мощный ответный импульс энергии, развернулся, его длинные крылья рассекли воздух, указывая направление... Стая, от мала до велика, подхваченная единым порывом, была готова вновь вреза́ться в бескрайнюю синеву небес.

Они сорвались с черных базальтовых плит своего временного пристанища все разом, словно подхваченные внезапным порывом ветра. Тела ринулись в прохладный предрассветный воздух, и именно в этот момент, набирая высоту, архи увидели их, внизу.

Океан Архей под островом кишел жизнью.

Не единичные синиры, а большой косяк молодых Цэтусов. Эти юные особи, ещё не отрастившие гигантских взрослых крыльев, больше напоминали стремительных приплюснутых скатов с широкими мясистыми крыльями- плавниками.

Их стая, состоящая из нескольких десятков особей, медленно и величаво кружила в голубой воде. Тёмные спины отливали сиреневым в лучах солнца. Фильтруя воду, они оставались безразличными к маленьким белым охотникам, что находились над ними, являя собой картину древнего, безмятежного равновесия мира.

Архи начали путь домой. Стая, ведомая своими опытными кормчими, перестав быть простым скоплением существ, превратившись в живую гибкую спираль, неумолимо и грациозно ввинчивающуюся в небесную синеву.

А внизу, всё уменьшаясь, ещё кружили в своем подводном танце молодые Цэтусы — последнее мимолетное видение уходящего Нижнего мира, прежде чем стая окончательно прорвалась в разреженную прохладу Высшего слоя.

После сытной охоты в Нижнем и короткого отдыха на скале-скитальце, стая, ведомая незримым зовом Массива, набрала высоту.

Они пробивались сквозь влажные пелены облаков, оставляя на своих перьях искрящиеся на солнце капли, чтоб оказаться в царстве вечных ветров и палящего солнца.

Впереди, как неприступная крепость, плыл в небесной синеве их дом — Гнездо.

Чёрные скалы, сцепленные древними окаменевшими лианами и волей давно забытых архитекторов, образовывали величественное сооружение, увенчанное короной из осколков павших островов. Синий и тёмно-зелёный мох украшал его фасады, а из круглых проемов в куполе лился свет, выхватывая из полумрака полустёртые барельефы.

Фасады древнего Храма-Гнезда были не просто каменной оболочкой, а обителью живого щита, дарующего жизнь и спокойствие. Этой жизнью их наделяли Средние архи.

Они восседали на узких карнизах, в глубоких нишах и на плоских участках скал вмурованных в стены, словно горгульи, высеченные самим временем. Их было не так много, может быть, десяток на всю видимую сторону храма, но каждый из них был мощным, недвижным в Гнезде.

В отличие от мелких суетливых сородичей, Средние архи олицетворяли спокойствие. Их тела, покрупнее и помассивнее, чем у мелких, были защищены не пушистым пухом, а плотным переливающимся ковром из перьев, местами переходящим в прочную, похожую на пластины броню — чешуи на грудине и задних лапах. Эта броня блестела под лучами восходящего солнца, как мокрая галька.

Сейчас крылья были частично расправлены, но не для взлёта, а словно для принятия солнечных ванн, или, наоборот, сложенными за спиной в тугой, компактный узел.

Когтистые передние конечности-крылья – расслабленно раскинутые, цепкими когтями впивались в камень с такой силой, что казалось, они срастались с фасадом. Вторая пара крылев была сложена на спине. Архи свосседающие на храме, были его частью, его стражниками, вросшими в свои насесты.

Их позы говорили о вековой усталости и незыблемом долге.

Один, распластавшись на широком выступе, положил тяжёлую голову на сложенные передние крылья, но его глаза, прищуренные в узкие щёлки, были открыты и неподвижно следили за линией горизонта.

Другой сидел выпрямившись, подобно каменному идолу, образуя идеальную вертикаль. Его взгляд, обращённый вниз, к клубящимся облакам под ногами храма, выискивал любую потенциальную угрозу, идущую из низших слоев.

От них не исходило ни каких

суетливых мыслеобразов, лишь ровный, низкочастотный гул — неослабевающая фоновая бдительность.

Они видели Циклы, помнили Войны... Теперь их тела, уставшие, но не сломленные, стали продолжением храма, который они защищали. Ветер шевелил лишь бахрому перьев на их крыльях да сносил вниз клочья старого пуха, в то время как сами исполины оставались неподвижны.

Один исполин, что покоился на самом широком карнизе, напоминая горную гряду, вдруг ожил. Он чуть повернул массивную голову, следуя взором за мельтешащим золотистым пятном мыслеобраза, что нёсся к нему с визгливой, беззвучной радостью. Это была стайка малых, тех самых, что недавно вернулись с охоты, пресытившиеся едой и покоем, намериваясь устроить новые шалости.

Их фон был алым и аметистовым — цвета задора и дерзкого вызова. Они носились вокруг головы среднего, словно мошки вокруг спящего дракона, задевая кончиками крыльев его чешую, дразня щекотными сполохами в общем поле... вприпрыжку приземлялись у кончика хвоста и нагло его теребили. Они кружили, пикировали и взмывали, приглашая, умоляя, настаивая.

Исполин поначалу лишь флегматично наблюдал, испуская в Массив терпеливую, усталую волну — смутно-зеленоватую, цвета беспристрастия. Он был скалой, он был стражем. Но... что-то дрогнуло в глубинах древнего сознания.

Может, эхо давно забытых игр его собственной юности, затерянное в тысячелетиях общих воспоминаний.

Может, просто теплый ветер сегодня был слишком ласков.

Внезапно, без единого предупреждающего импульса, он сорвался с карниза.

Это было не грозное взмывание стража, а мощный, почти невесомый бросок, заставивший воздух поднять ветер. Большая тень накрыла стайку малых, на миг их дерзкий фон вспыхнул испуганным, но восторженным белым цветом. Это была не атака.

Исполин ринулся вниз, сложив крылья.

Малые, с визгом восторга, кинулись следом, словно серебристые брызги за падающим валуном. Он не пытался их обогнать, он позволил им окружить себя, ныряя и кувыркаясь в воздушных потоках, которые его гигантское тело создавало само.

Его маневры, обычно просто плавные и полные неумолимой силы, теперь были поразительно грациозны. Он переворачивался на спину, подставляя брюхо солнцу, и малые проносились над ним, касаясь коготками его защищенной чешуей грудины. Он описывал немыслимые для своих размеров петли! Они, смеясь жёлтыми искрами, стараясь повторить его путь, являя собой живой, постоянно меняющийся узор вокруг его белого тела.

Он парил, а они облепляли его, цепляясь за края его крыльев, качаясь на них, будто на качелях, и вновь срываясь в самостоятельный полет. Вместо грозного стража, теперь в небе парила огромная, дремлющая гора, окруженная суетливой, радостной жизнью. Их общий мыслеобраз, из суровой бдительности, превратился во что-то тёплое, золотисто-оранжевое, почти сияющее — редкий миг чистой, ничем не омрачённой игры.

Это длилось недолго. Совсем скоро средний снова набрал высоту и так же внезапно вернулся на свой карниз. Мягко опустившись на камень, он вновь застыл в своей незыблемой позе. Дыхание ровное, чешуя блестит, лишь перья слегка взъерошены.

Малые, считая игру оконченной, с визгом рассеялись, оставив его в покое. Но ещё какое-то время в общем потоке Массива пульсировала та самая тёплая, золотая нота, а на краю крыла исполина застряло одно маленькое пушистое белое перышко, зацепившееся во время их безумной игры. Он и не думал его стряхивать.

Стая, словно живая река, втекла в один из многочисленных входов. Внутри храма царила жизнь, не суетливая, упорядоченная, единая. Воздух вибрировал от бесшумного общения тысяч разумов, сливавшихся в спокойный, мощный гул сверхсознания — Массив был занят привычной работой.

Вернувшиеся охотники, не сбавляя темпа, проследовали вглубь, в ячеистые лабиринты, где располагались ясли. Здесь, в уютных углублениях, отделанных смесью глины, слюны и перемолотых перьев, ждали их те, ради кого и затевалась охота в опасных нижних слоях.

Птенцы, покрытые серым пухом, с уже прорезающимися маховыми перьями, подняли желтые ушки перьев на макушках.

Прозвучал беззвучный писк, улавливая мыслеобразы сытости и приближения взрослых. Жадные и нетерпеливые, они тянули свои короткие шеи.

Охотники, один за другим приземлялись у гнезд. Отрыгивали полупереваренную питательную массу из своих зобов прямо в раскрытые пасти птенцов. Золотистые волны удовлетворения и спокойствия расходились от птенцов, вплетаясь в общий гул Массива. Долг был выполнен. Жизнь продолжалась.

Одни архи, передав добычу, тут же устраивались рядом, начиная совершать привычный ритуал чистки перьев, смывая с себя следы соленой воды и крови. Другие, никуда не спеша, направлялись в свои личные ячейки, чтобы отдохнуть и перебрать воспоминания дня, делясь ими с общим сознанием.

Именно в такой момент тихого, ежедневного ритуала взгляд одного из средних архи, что проходил по главному залу, волоча хвост по земле, скользнул по стене, задержавшись на одном из древнейших петроглифов.

Рисунок был сильно повреждён временем, частично осыпался, а кое-где, намеренно сбит или затёрт в ходе давнишних конфликтов. Но общие очертания угадывались. Изначально там, должно быть, было изображено нечто грандиозное и ужасающее. Существо с шестью мощными крыльями, чей силуэт доминировал над всей композицией. Но время и чья-то рука постарались стереть его. Контуры размыты, словно затоптаны в прах, а центральная фигура — тот самый шестикрыл — была намеренно выскоблена до грубых, нечитаемых штрихов, оставивших лишь призрачный, пугающий пробел на камне.

Средний архи ненадолго задержал на нем свой внутренний взор, и в общем потоке сознания на мгновение вспыхнула и погасла старая, невысказанная тревога, холодная и тягучая, как смола. Петроглиф молчал, храня тайну, которую Массив предпочитал не тревожить песнями. Это было напоминание. О времени, о потере — о чем-то таком, что даже тысячелетняя коллективная память предпочитала хранить под спудом забвения.

Затем мыслеобраз сменился на спокойную усталость, и архи двинулся дальше, растворяясь в повседневной жизни древнего храма, где каждый клочок дышал историей, а тишина была наполнена голосами.

Возвращение в свою ячейку было ежевечерним ритуалом, таким же естественным, как взмах крыла. Серый Архи отдал свою долю добычи шумному, прожорливому выводку в яслях, и теперь его переполняла ровная, тягучая усталость. Золотистые сполохи сытости птенцов постепенно сменялись в его собственном поле смутным цветом выцветшей сиреневого, цветом покоя и потребности в уединении.

Его ячейка находилась не в шумных центральных галереях, а в одной из боковых ниш, где стены были прохладнее, а свет скупее. Проход туда был узким, ему пришлось сложить крылья, чтобы протиснуться внутрь.

Само пространство – небольшое грушевидное углубление в камне, отполированном за века бесчисленными телами его предшественников. Стены хранили прохладу, несмотря на дневной зной, от них пахло пылью и сухими перьями. На дне лунки лежала мягкая подстилка из перетертых ракушек, сухого мха и собственного пуха, которую он инстинктивно поправлял когтем, прежде чем устроиться на ночлег.

Он не лёг, скорее осел, приняв привычную позу отдыха. Задние лапы со втянутыми когтями поджались под тело, превращаясь в удобную опору. Две пары крыльев с цепкими коготками на сгибах он сложил вдоль туловища, прижав к бокам. Длинный хвост, гибкий и упругий, обернул вокруг себя, образуя последнее, надежное кольцо защиты. Его шея изогнулась, он уткнул собственную пасть в перья на груди, туда, где ещё сохранился влажный след от утренней охоты и запах океана.

Физически он был неподвижен. Но его разум, его связь с Массивом меняли свое течение и были подвижными.

Сначала он просто слушал. Общий гул Храма-Гнезда был похож на отдаленный прибой. Отголоски мыслеобразов доносились, как сквозь толщу воды: ровное бормотание птенцов, уставшие, монотонные ритмы чистки таких же засыпающих, спокойные волны от тех, кто уже погрузился в отдых. Это был фон, убаюкивающий и безопасный.

Затем он начал отпускать. Он позволил воспоминаниям дня всплывать и уплывать, как облакам.

Мгновенная, ослепительная вспышка стаи синир над водой. Холодная упругость волны под когтями. Хруст тонких костей, отдавшийся во всем теле. Восторг удачной охоты, мелькнувший искрой и тут же растворившийся в рутине долга. Он не цеплялся за них, а просто наблюдал, ощущая, как они, отдав свою энергию, теряют резкость и уходят в общую копилку памяти.

Его собственный мыслеобраз, еще недавно яркий и острый, начинал расплываться, терять чёткие границы. Цвета — охотничья желтизна, усталая синева, тревожная алая вспышка при виде хищника, смешивались, превращаясь в смутную, серо-голубую дымку, похожую на предрассветный туман над океаном.

Дыхание замедлилось, стало глубоким и ровным. Тепло тела, сконцентрированное в плотном клубке, наполняло ячейку. Физический мир отступал. Осязание под когтями становилось далеким, почти неощутимым. Звук ветра в расщелинах храма превратился в отдаленный, монотонный напев.

И тогда на смену хаотичным воспоминаниям пришел сон.

Это было не полное отключение, а погружение в иной слой Массива — более глубокий, медленный и архаичный. Здесь мысли переставали быть образами, являясь ощущениями, пра-воспоминаниями, унаследованными от бесчисленных поколений.

Ему снился полёт. Но не тот, что был сегодня. – Вечный полёт над вечным, безбрежным океаном, под куполом неба, усыпанным чужими звездами. Он чувствовал, как его крылья, огромные и сильные, ловят ветер... Видел себя не малым охотником, а кем-то больши́м, древним, чей взгляд охватывал горизонт.

Потом сон сменился. Возникло чувство потери, острое, как рана, но притупленное временем. Призрачный образ шестикрылого исполина, не выскобленный на камне, а живой, могучий и… уходящий. Прощальный, печальный импульс, эхо которого било по нервам даже сквозь толщу тысячелетий.

Но боль тут же смягчалась, растворялась в другом чувстве — чувстве единства. Он ощущал себя не одной-единственной «птицей» в каменной ячейке, а частью чего-то грандиозного и непрерывного. Он был своим предком, впервые построившим это гнездо. Он был тем исполином, что играл с малышами сегодня. Он был каждым птенцом, каждым стражем на стене. Их жизни, их воспоминания, их сущности были переплетены в единый, вечно длящийся момент.

Его сознание окончательно растворилось в этом великом потоке. Снаружи он был всего лишь неподвижным комком перьев в нише, над которым проносились ночные ветра. Внутри же он путешествовал по океану времени, который был его настоящим домом.

***

Покой был разрушен в одно мгновение.

Не громом, не криком, а беззвучным, всесокрушающим вихрем ужаса, обрушившимся на коллективное сознание. Не просто страх, а нечто древнее и гнетущее — густая, ядовитая смесь синего отчаяния и зелёного, предчувствия беды.

Мыслеформа, исходившая из самых глубин Массива, из святая святых, из обители Матери.

Серый архи вздрогнул, как от удара током. Его собственные сны, еще секунду назад такие безмятежные, разлетелись на тысячи липких, чёрных осколков.

Инстинкт сработал быстрее мысли.

Он не бежал а уже летел, подхваченный общей волной паники. Вместе с десятками, сотнями других малых он ринулся прочь от ячеек, вглубь Храма-Гнезда, в его главный зал.

Воздух гудел от вибрации тысяч перепуганных разумов. Багрово-серые сполохи смятения, пронзительные жёлтые всплески тревоги, глухие фиолетовые волны страха — всё это смешалось в оглушительный хор, в котором невозможно было различить отдельные голоса.

Серый, влетая в обширное пространство, на мгновение ослеп от этого зрелища. Храм был полон. Всё его пернатое племя, от самых мелких до уже просыпающихся средних, собралось здесь, образуя живое, трепещущее море. Они теснились друг к другу, синие глаза горели в полумраке, отражая общую панику.

И в центре этого хаоса, у древней стены с полустёртыми петроглифами, стояла Она.

Арья. Их богиня, их Матерь.

Её обычная царственная невозмутимость исчезла.

Белые одежды были помяты, абсолютно белые волосы растрёпаны. Но не это привлекло всеобщее внимание, а её руки. Длинные, изящные чёрные пальцы, обычно складывавшиеся в ласковые жесты, теперь были искажены напряжением.

И этими чёрными когтистыми пальцами она проводила по поверхности камня. Не по случайному участку, а по тому самому, центральному, изуродованному петроглифу, где когда-то был изображён Шестикрыл.

Её движение было медленным, почти ритуальным, но в нём сквозила такая сосредоточенная ярость и боль, что мысленный шум в зале на мгновение стих, сменившись глубоким, трепетным молчанием цвета тёмного багрянца.

Она смотрела не на них. Её взгляд был прикован к выскобленному контуру.

Казалось, она водила пальцами не по камню, а по шраму от раны, оставшемуся не на стене, а в самой душе Массива.

Арья словно вышла из глубокого транса, болезненно моргнув своими голубыми глазами.

Её плечи ссутулились... Почти падая, она опустилась на корточки, обхватив колени руками. Белоснежный плащ обволок её, как саван. Можно было разглядеть, как из-под подола плаща на пол бесшумно лег её длинный, гибкий хвост, покрытый мельчайшими белыми чешуйками. Он дёргался на кончике, короткими, нервными подёргиваниями, выдававшими бурю, которая всё ещё бушевала внутри.

...От Арьи, от её согбенной фигуры, хлынула волна безмолвного светлого спокойствия. Оно было прохладным, как горный ветер, и тёплым, как прикосновение к только что снесённому яйцу.

Оно тёкло по залу, касаясь каждого разума. Багровые сполохи смягчались до розоватого зарева, зелёные ядовитые пятна блекли, превращаясь в цвет молодой листвы, а яркие охряные всплески тревоги гасли.

Серый архи почувствовал, как дрожь в крыльях утихла. Паника, сжимавшая его сердце, отступила, сменяясь глубокой, выстраданной уверенностью. Матерь была с ними. Она разделяла их ужас, но несла в себе силу, его усмирившую...

Она лишь чуть приподняла голову, взглядом, полным бездонной печали и нежности, медленно обводя собравшихся детей.

Богиня спокойно поднялась с корточек, её хвост лёг на пол плавной линией... Несколько её шагов в сторону группы Средних архи. Сейчас они стояли, пригнув головы, в их мощных мыслеобразах пульсировали те же сгустки ночного кошмара — чёрные, липкие.

Арья подошла к ближайшему из них. Тот, чьи крылья могли бы заслонить солнце, теперь поник, словно виноватый птенец. Арья подняла руку. Когтистые пальцы, коснулись его бронированной чешуи на голове с безмерной нежностью. Её ладонь легла между его глазами, и по залу пронесся тёплый, бархатистый поток утешения.

«Всего лишь те́нь, дитя моё», — прозвучал её мысленный голос, тихий и ласковый, достигая до каждого архи.

Её рука скользнула по мощной шее, приглаживая взъерошенные перья, а сама она перешла к следующему исполину. Снова прикосновение, снова волна умиротворяющего белого, гасящая внутреннюю дрожь.

До того, как окутать их спокойствием, её разум непроизвольно родил вспышку — яркую и беззвучную. Ощущения: оглушительный хруст ломающихся костей, не её собственных, а словно всего мироздания; липкая, алая волна горя, затопившая общее сознание, когда пали её старшие дочери.

Она отдернула руку от головы Архи. Резко развернулась и направилась к огромному арочному выходу из Храма.

Из уставшей и скорбной, походка превратилась в стремительную, неумолимую. С каждым шагом, человеческий облик богини таял словно развеивающийся дым.

Плащ слился с телом, превращаясь в плотный ковёр перьев. Костяк, с треском и хрустом, схожим со скрежетом ломающихся скал, менял свою структуру. Руки и ноги удлинялись, покрываясь чешуёй и перьями.

Спина изогнулась, выпирая мощной дугой, и из неё, один за другим, вырвались в мир шесть гигантских крыльев.

Хвост, бывший лишь тенью под плащом, вытянулся в мощный, удавий, сокрушая ударом каменные плиты.

Это заняло всего несколько секунд. Там, где только что стояла женщина в белых одеждах, теперь возвышался исполинский Шестикрыл – истинная форма богини Перемен. Его массивная голова, увенчанная подобием пернатой короны, повернулась к выходу в пронзительную синеву неба.

Без единого взмаха, могучим толчком всего тела, Шестикрыл ринулся вперёд, пронзил арку и вырвался из Гнезда, оставив за собой тишину.

***

Тихий гул, пронёсшийся по Массиву, был едва уловим — лёгкая рябь на поверхности глубокого озера.

Шестикрыл скрылся.

Серый архи не остался в ячейке. Что-то, зовущее и беспокойное, подтолкнуло его выйти. Он протиснулся обратно в узкий проход и, оттолкнувшись от каменного порога, короткими взмахами крыльев поднялся вверх, к сводам Храма-Гнезда.

Крыша храма была другим миром. Здесь ветер гулял свободно, свистя в бесчисленных щелях между древними камнями и окаменевшими лианами.

И здесь, на этих плоских участках и невысоких парапетах, кипела жизнь. Слетки.

Они были неуклюжими, серый детский пух сменялся первыми настоящими перьями, торчащими клочьями. Им не сиделось на месте. Они боролись, тычась друг в друга короткими мордами, трепля зачинающиеся перья на хвостах, отрабатывая первые робкие взмахи крыльев. Их мыслеобразы были такими же пестрыми и хаотичными: вспышки досады, визгливый восторг, немое удивление собственным растущим когтям.

Их ещё не коснулась тяжесть произошедшего. Слишком молодые,

их связь с Массивом тоньше, их мир

— проще и ярче.

Серый наблюдал за ними, и в его собственном мыслеобразе, всё ещё смутном от тревоги, начала проступать тёплая нота.

Глядя на них, он вспомнил. Не по команде Массива, а сам, извлекая образы из своих личных, сокровенных закромов памяти.

Он вспомнил её. Свою пару. Они не были ровесниками. Она была старше, мудрее.

Они были парой. Их мыслеобразы сплетались в сложные, переливчатые узоры, понятные только им двоим. Он учился у Неё читать ветер, чувствовать малейшие изменения в давлении, экономить силы в долгом полете. Она была его якорем и его крыльями одновременно.

А потом пришло время. Её зовущая мыслеформа в Массиве сменилась на иной, более глубокий и тягучий оттенок — цвет зрелости, готовности к осознанности.

Он был счастлив, что путь вёл её дальше — к тому, чтобы дать жизнь новому ведущему, стать Глайдером в прямом и переносном смысле.

Он и сам мог бы… когда-нибудь.

Мысль была не горячей и стремительной, как в юности, а спокойной, как это далёкое солнце. Чтобы вырасти, ему тоже предстояло пройти через материнство, стать самкой. Выносить яйцо, выкормить слетка, вложить в него всю свою мудрость и силу. А после… после — отпустить.

Отказаться от права рождать снова, чтобы обрести иную силу — силу Глайдера. Превратить свою жизненную энергию из источника новой жизни в опору для всей стаи.

Это был не отказ, а преображение. Высшая форма взросления.

Ветер усиливался, становясь холоднее. Слетки, один за другим, начали сползать вниз, в тёплые ячейки.

Серый Архи ещё мгновение посидел, глядя на последнюю полосу заката.

*Мысле образ — мыслеобраза здесь: передающиеся телепатически, ментально-эмоциональные «слепки» или «слайды» поведения, действия, приказа, просьбы либо воспоминания, с давних времён ставшие архитипами

*Синиры — летучие рыбообразные существа.

Архи

Цэтусы

Где-то среди льдов, среди степей

Он просыпался не сразу, а постепенно, болезненно. Сознание возвращалось тягуче и медленно, словно не хотело находиться в реальности.

Голова закружилась. Архи приподнял киль и крылья, силясь сфокусировать взгляд. Перед ним, в углублении изо мха и лишайников, собранных у прибрежных скал, среди клочков его собственного пуха, лежали два яйца.

Он осмотрел сумрак своей ячейки. Грубые стены ледяной пещеры, подёрнутые инеем. Скудный свет, пробивающийся сквозь завесу из сосулек. Всё было на месте.

Всё, кроме тишины.

Тишины внутренней, той, что должна была быть наполнена спокойствием... Снаружи, как всегда, выл ветер, и трещал мороз.

Он осторожно, почти робко, коснулся внутренней связи, Массива. Вместо знакомого, тёплого, близкого мыслеобраза спокойной уверенности и заботы, которую излучала пара, — его встретила лишь глухая пустота.

Безмолвие. Лишь далёкий, монотонный гул общего сознания «арктического» племени, тяжёлый и ненасытный.

Гул мягко, но неумолимо тянул его разум обратно, в объятия покоя, в сон.

Успокаивал...

Архи вздохнул через ноздри на краю морды и со свистом выдохнул обратно. Струя тёплого воздуха ударила в холод, и пар мгновенно застыл, оседая на его пернатой бородеУ этого подвида Архи морда покрыта перьями и лишь на её кончике есть чушуя крошечными острыми кристалликами.

Он перестал звать.

Постепенно приходило понимание.

Он остался один с кладкой. Один на краю мира, в ледяном царстве, где ночь пала на землю на пол года.

Он осторожно опустил голову, коснувшись обнажённым чешуйчатым краем своей челюсти скорлупы. Передал слабый, едва теплящийся мыслеобраз – бледно-голубое свечение нежности и обещания охранять.

Яйца отозвались еле уловимой вибрацией смутным, спящим ответом жизни внутри.

Тогда он снова улёгся, накрыв кладку телом, распластав свои четыре крыла-одеяла. Чёрные кончики перьев сливались с тенями пещеры. Он закрыл бледные глаза.

Но перед тем как сон снова поглотил его, он уловил другой звук. Не изнутри, а извне.

Сквозь вой ветра пробивался другой гул, низкий и зловещий. Это была та самая жуткая буря, что уносила с собой жизнь.

И в этом гуле, сквозь слои льда и времени, к нему прорвался обрывок чужого кошмара, вспышка отчаяния, летящая по небу. – Эхо тревоги, донесённое ветром из другого мира, из Гнезда, что парило над тёплыми морями.

Снежный архи вздрогнул, но не открыл своих глаз. Он лишь плотнее прижался к яйцам, стараясь согреть их в надвигающемся холоде, и позволил тяжёлому дыханию Массива унести себя обратно в забытье, забирая с собой зародившееся семя ледяной тревоги.

Ему снова снился полёт. Но не над над бескрайними, молчаливыми полями льда, под сиянием холодных, немигающих звёзд...

А над океаном.

И где-то вдали, на самом краю этого сна, он видел своих собратьев, смотрящих на него издали.

***

Настойчивый голод, наконец, заставил его действовать.

Он дождался, когда на его зов о помощи ответят.

Прошло какое-то время, и в узкий проход, сбивая сосульки, втиснулся другой архи, сородич из дальнего торосаКолонии.

Тот влетел, едва не задев крылом стену, и сел рядом, тяжело дыша. От него не пахло добычей или теплом полупереваренной пищи. Лишь холодом.

Они молча коснулись друг друга мордами в приветствии.

Простые чёткие мыслеформы на миг зависли меж ними: усталость, пустота, долг.

Сородич двинулся к яйцам, чтобы занять его место, отдавая в обмен лишь один ясный импульс: «Лети».

Архи выскользнул наружу. Холод ударил в незащищённые веки, но тело, отяжелевшее от долгого лежания, жаждало движенья.

Он рванул вверх, четырьмя крыльями разгребая ледяной воздух; вышел в пространство над тундрой.

Внизу лежало сумеречное, белое, изрезанное ветрами царство.

Он видел медлительные тени огромных шестипалых существ, покрытых слоем пуха и волос, шевелившихся на ветру.

На них он даже не смотрел. Его цель была мельче.

Он снизил высоту, скользя вдоль застругов снега. Глаза, приспособленные различать малейшее движение в однообразной белизне и тьме, выхватили из тени сугроба резкое шевеление маленького существа, торопливо пробирающееся к норе.

Архи сгруппировался и рухнул вниз, почти не делая взмахов. Приземление было жёстким, с хрустом снега под когтями задних лап. Один точный удар челюстей и шевеление прекратилось.

Он заглотил добычу целиком, ощутив первую волну спасительного тепла в зобу. Потом была вторая тварь, на льду у поймы застывшей реки. Потом третья...

Он уже отрывал кусок мяса от последней тушки, когда краем зрения заметил движение сзади... Быстрый, чёрный силует, пронёсшийся с резким, скрипучим криком.

Маро. Мелкий хищник-падальщик, вечно кружащий в надежде отбить чужую добычу.

Маро снова пронесся рядом, с голосистым, назойливым воплем, который должен был отвлечь, заставить архи вздрогнуть и отступить.

Архи резко выпрямился, бросил полуобглоданную тушку в снег и, развернувшись всем телом, зашипел. Звук вышел из самой грудины. Низкий, вибрирующий, наполненный таким немым обещанием насилия, что Маро, сделав ещё один неуверенный круг и взмахнув своей одной парой перепончатых крыльев, отступил.

Архи выждал, пока тот не скрылся за гребнем снежного бугра. Потом доел своё.

Тепло, наконец, разлилось по телу, прогнав ледяную оцепенелость конечностей. Он отряхнулся, сбрасывая с перьев снег и капли крови... взглянул в сторону своей ледяной ячейки. Пора было возвращаться.

Неожиданно сверху, с неба, на него спикировал Маро...

Хищник, отчаявшийся и злой, вцепился длинными зубами в основание его крыла, туда, где перья сменялись плотным пухом. Боль, острая и внезапная, пронзила плечо.

Архи, не тратя сил на крик, перевернулся на спину в снегу, используя свой вес.

Маро, с его единственной парой перепончатых крыльев и без задних лап, оказался внизу, прижатый к земле массивным телом.

Он забился, пытаясь вывернуться, и махнул крылом, на сгибе которого торчал огромный, серповидный коготь, Он пытался нанести скользящий удар по шее противника.

Но Архи уже был настороже. Он не стал впиваться зубами, а лишь мощно оттолкнул хищника лапой, нацеленной в его грудину, и поднялся, шипя. Перья на загривке ощетинились.

Маро, выскользнув, отпрыгнул назад, благодаря крыльям и длинному хвосту, и зашипел в ответ.

Архи почувствовал, как по спине под перьями растекается липкая теплота. Травма была поверхностной, но в этом мире любая слабость могла стать смертельной.

Он взглянул на впалые бока и лихорадочный блеск в абсолютно чёрных глазах маро. В нём шевельнулось нечто исконное и древнее. Не жалость, а холодный расчёт... Тратить силы и рисковать кладкой из-за куска мяса?

Глупо.

Архи сделал резкое движение шеей и отрыгнул на снег часть недавней добычи – комок полупереваренного мяса и меха.

Он замер, наблюдая. Маро на секунду застыл, его чёрные, бездонные глаза алчно вперлись в кучку еды.

Затем, забыв о противнике, он набросился на еду, жадно и поспешно заглатывая куски, торопясь и давясь. Он не отвлекался, не оглядывался — лишь ел, всем своим тощим, покрытым короткой чёрной шерстью телом выражая отчаянный голод.

Архи почувствовал это голодное отчаяние чужим эхом пустоты в пределах собственного желудка. Сочувствия не было, лишь прагматичное понимание.

Он отвернулся, расправил крылья, проверяя, не повреждены ли они серьёзно, и, шипя уже больше для порядка, рванул вверх.

Нужно было отыскать ещё добычи.

Архи летел низко, прижимаясь к изгибам заснеженной земли. Ветер свистел в расщелинах его крыльев, но боль в плече уже притупилась, превратившись в глухую, знакомую ноющую тяжесть. Его глаза, бледные и зоркие, сканировали белизну. Острый слух улавливал каждый шорох под снежным настом.

Он заметил движение у основания старого, вывернутого ветром корня. Ещё одно небольшое существо, роющееся в поисках скудной растительности. На этот раз атака была тише и точнее. Не ускоряющееся пике, а короткий, стремительный бросок сбоку. Когти сомкнулись, челюсти отработали быстро. Тепло новой добычи, незначительное, но желанное, разлилось по внутренностям, гася остатки голода.

Он развернулся, с набитым зобом... Мощными взмахами четырёх крыльев понесся обратно, к темному пятну на горизонте, которое было его домом. Он не летел напрямик, а делал широкую петлю, следя, не крадется ли за ним кто-нибудь. Но небо и тундра были пусты...

Влетев в знакомый проход, он затормозил, сбивая ещё несколько сосулек. Сородич, сидевший на кладке, поднял голову. Его белесые глаза отражали всё ту же усталость.

Молча, без лишних мыслеформ, произошел обмен. Прибывший отрыгнул часть добычи на пол ячейки. Долю для сторожа. Тот принял её и отодвинулся, освобождая место и удаляясь.

Архи снова устроился на яйцах, тщательно подоткнув под себя крылья и хвост. Он прислушался к скорлупе под собой — тихое, ровное биение жизни внутри ответило слабым, успокаивающим импульсом.

Снаружи снова выл ветер.

Архи открыл глаза, когда в ячейку втиснулся холод.

Маро стоял в проходе, загородив его собой. Его обычно ловкая фигура была скована, перепончатые крылья бессильно повисли. Морда, обычно острая и подвижная, покрылась коркой инея, длинные вибриссы обледенели и поблёскивали, как стеклянные нити. Его тощее тело била мелкая, непрекращающаяся дрожь.

В этот миг Архи не почувствовал угрозы.

Он ощутил нечто иное, то, что он знал слишком хорошо.

Смерть. Она стояла здесь, в обличье этого жалкого, окоченевшего хищника.

Маро, не обращая внимания на приглушённое предупреждающее шипение, с трудом протащился вперёд.

Он, спотыкаясь, подобрался к самому краю подстилки, к теплу, что излучало тело архи и охраняемые им яйца... с тихим стоном осел на пол, поджав под себя хвост. Он просто лёг. Прижался спиной к тёплому боку архи, закрыв свои чёрные глаза.

Архи замер. Инстинкт кричал, что нужно прогнать, ударить, защитить кладку от возможной опасности...

Но другой, более древний, первобытный инстинкт... инстинкт существа, живущего на краю гибели, прошептал иное.

Хищник слишком слаб, чтобы нападать. Архи для него теперь был просто источником тепла. Ни больше, ни меньше. Изгнать Маро сейчас, значило отдать его в когти Смерти прямо на пороге своего гнезда. Сделать Смерть своей соседкой.

Архи недовольно хрипнул, но не сдвинулся, лишь настороженно следил за каждым вздрагиванием чужого тела.

Буря стонала за стенами ледяной пещеры, завывая в расщелинах, словно огромный раненый зверь.

В тесной ячейке воцарилось хрупкое, вынужденное спокойствие. Тепло, которое излучал архи, согревало не только яйца под ним, но и прибившееся к его боку тёмное существо.

Архи наблюдал. Его глаза, привыкшие к полумраку, отмечали каждое движение маро. Тот, согревшись, стал беспокойнее. Он пытался переменить позу, подтянуть под себя своё длинное тело... Сделать это без задних лап было мучительно неловко.

Маро опирался на сгибы перепончатых крыльев, подтягивался вперёд, волоча за собой пушистый хвост. Движения были резкими, неуклюжими, лишёнными той грации, что была у самого архи с его шестью цепкими конечностями.

И в этой неуклюжести, в этой борьбе за комфорт в ограниченном пространстве, в разум архи прокралась холодная, режущая мысль. Она пришла не как яркий мыслеобраз, а как тихая, горькая волна.

Если бы она… если бы его пара смогла вот так же… найти пристанище… Прижаться к чьему-то теплу… Спряться от этого всепожирающего холода...

Он представил её не здесь... Не в ледяной могиле... А где-то там, в белой мгле. Одинокую, израненную холодом.

Ищущую хоть какую-нибудь щель, хоть какое-нибудь живое тепло, чтобы к нему прижаться, как делает сейчас этот жалкий вор. И ничего не находящую. Только ледяной ветер и безмолвие, которое, в конце концов, и поглотило её мыслеобраз, оставив после себя безнадёжно тоскливую пустоту.

Он не знал, что с ней случилось на самом деле. Но вид маро, выживающего ценой потери гордости и независимости, вырисовывал слишком ясную, слишком правдоподобную картину её возможного конца. Не героической гибели в бою, не смерти от старости, а тихого, постепенного угасания в полном одиночестве, когда тело теряет последнее тепло, а разум растворяется в гуле метели...

Архи глухо вздохнул. Пар от его дыхания смешался в воздухе с паром от дыхания маро. Хищник, устроившись поудобнее (насколько это было возможно), прикрыл глаза. Его дрожь почти прекратилась.

Они просидели так, бок-о-бок, всю долгую бурю. Два существа из разных миров.

***

В несхожем – успокоенье найдём.

Отраженье в «не нашем» обретём.

Иное — не страшно,

Оно лишь другое.

И нет в нём вражды,

Лишь страх беспокойный...

Несхожие тени

И свет непривычный...

Возможно принять,

Иль бежать безразлично?

В ином — продолженье,

В ином — исцеленье.

Прими без сомненья:

«Другое» не значит

«Несильный, бессильный».

Другое — другое.

В нём вызов просителен.

Его сила — глядеть

В пустоту,

Без зла и обид,

Где метели метут...

Сила — терять,

В стан врага приползти,

Зная, убить они могут...

Не простив простоты...

Чтоб остаться в живых

– свою гордость забыть.

В перья сильного вжаться.

Поосто выжить, чтоб... жить.

И победа, что больше любой из побед, –

В договоре немом двух несхожих бед.

Дрожь против покоя,

Скорбь против долга —

Рождается истина: «сочувствие

– золото».

Оно равноценно теплу

среди стужи,

где каждый клочок

теплоты – оружие

Жизни.

Израненный стих.

Общая сила

Не наша, не их,

Общая жизнь.

Общая рать,

Готовая холод и смерть

побеждать.

***

Время капели пришло.

Ледяные зубы зимы ослабли. Падая с острых сосулек на краю пещерки, застучали первые, тяжёлые, редкие капли.

Воздух, всё ещё холодный, приобрёл сыроватый вкус.

Архи стоял у входа, чувствуя, как дрожь начала новой жизни пробегает у него под крыльями. Из глубины ячейки, один за другим, выбрались его птенцы. Они не были похожи на него. Скорей они походили на своих океанических сородичей с голыми мордами и лапами.

Их пух был глубокого чёрного цвета, а по краям, на сгибах крыльев и кончиках ушных пучков, горели вкрапления яркого, солнечно-жёлтого.

Они неуклюже переступали на двух задних лапах, их крылья болтались, а большие, бледно-голубые глаза смотрели на огромный, звучный мир с немым изумлением.

Они потянулись к выходу за своим отцом-хранителем.

Не решаясь отойти далеко, толпились у его задних лап, тычась мордами в его перья, вбирая запах ветра, талого снега и далёкой, невидимой воды...

Отец излучал в их сторону ровный, тёплый мыслеобраз — цвет спокойного голубого, цвет безопасности и «следуй за мной».

А рядом, на пригорке из слежавшего снега, сидел Маро.

Он подрос, окреп, его чёрная шерсть лоснилась, а единственная пара крыльев была сложена за спиной. Он не приближался, но и не улетал.

Сидел, поворачивая голову вслед за каждым движением птенцов. В его глазах не было голодного блеска. Было спокойное, почти отстранённое наблюдение.

Архи смотрел то на своих чёрно-жёлтых детей, делающих первые шаги, то на тёмную, одинокую фигуру маро на снегу. В его сознании, обычно заполненном практичными мыслями о долге и выживании, возникла новая, сложная картина...

Жизнь продолжалась.

Несмотря на потерю,

несмотря на холод,

несмотря на вечную вражду не похожих друг на друга существ.

Она пробивалась сквозь отчаянье искрами надежды и прорастала в этот мир, даже в виде чего-то фантастически странного...

Архи тихо щёлкнул челюстями, подзывая птенцов чуть ближе. Он сделал шаг вперёд, навстречу мокрому ветру и звону капели...

Чтоо за его спиной начинается история новых жизней... своей и чужой.

Маро: