Махрютка

Глава 1

— Кикимора, — ахнула жена, когда наткнулась на неё в поле.

Чуть больше моей ладони, детёныш совсем, худая, аж все косточки выпирали, покрытая рыжеватой шёрсткой, с поросячьим носиком и маленькими рожками, едва заметными в густой нечёсаной копне волос. Лежала она в грязи, на голой земле и едва дышала, вывалив длинный, узкий язык. Было заметно, что ей осталось недолго, скоро помрёт. В тот год всем досталось, даже нелюдям. Голод и болезни одолевали, и смерть без разбора забирала.

Я нацелился тяпкой перебить ей шею, чтоб не мучилась, но жена остановила меня:

— Не бей, Василько, всё ж душа живая.

Добрая она, Купава. Даже муху никогда не обидит, поймает и выпустит во двор. Раньше-то весёлая была, а как по весне умер наш сынок, совсем загрустила, губы в ниточку сомкнула. Я не мог ей отказать, так и стоял, опустив руки, а она схватила кикиморку, завернула в свой платок, отнесла в тень под ракитовый куст. Там припасы наши на день лежали: простокваши крынка и хлеба горбушка. Напоила нелюдь простоквашей и снова за работу принялась. Потом ещё бегала к той. Молчит, но я ж по лицу всё вижу. Удумала домой взять эту рыжую. И я молчу. Так и проработали весь день.

Нас тогда Ырки совсем к Гнилым топям оттеснили. Поганые твари. А на болотах разве что вырастишь? Да ещё год такой выдался, мокрый, дожди не переставали. Ничего не созревало, темнело и гнило на корню. Мы с Купавой день и ночь горбатились на поле, отводили воду, но, кажется, урожая нам было не видать.

Солнце, красноватое, будто воспалённая рана, наконец, закатилось. Перестало парить и дышать стало полегче. Пора было возвращаться домой.

— Добром не кончится это... — пробормотал я тихо, зная, что Купава не отступится. Нечисть-то хоть и рядом обитает, но всё ж таки наособицу, своим родом. Межа не нами проложена и блюдётся с обеих сторон.

Домой вернулись уже затемно. Жили мы на выселках, и никто не видел, кого притащила моя жена.

Кикиморка оказалась тихой и спокойной, а может, просто силёнок не было шуметь. Жена кормила её несколько раз на дню молоком да простоквашей, коза-то наша плохо доилась, но мелкой этой пару ложек в день хватало. Вскоре она хоть шевелиться начала, ручками-ножками дёргать, а то всё лежала чурбачком. Жена нарядила её в рубашечку и назвала Махрюткой.

Земля, будто вознаграждая за добро к кикиморке, всё же дала урожай, которого хватило до весны. Зиму мы худо-бедно пережили, хоть и частенько пустые щи хлебать пришлось.

По весне рыжая кикиморка встала на ножки, и, неуверенно шатаясь, заковыляла по дому. Вскоре уже вовсю бегала и скакала, будто не могла усидеть на месте и одной минуты. Купава снова улыбаться начала, но осторожность соблюдала: Махрютку прятала, никому не показывала. Но разве такое шило утаишь в мешке?

Жила на другой стороне села тётка Окуля. Такая зловредная и пронырливая, что во всём свете другой такой не сыщешь. Вот она и прознала как-то про Махрютку, подглядела, поди, — с неё станется. Всполошила она баб всех, дескать, приютили кикимору, беду это привлечёт. А тем много ли надо? Толпой ринулись к нам во двор. Вышла Купава к ним, молча выслушала, дождалась, пока шуметь да галдеть перестали.

— А вы, бабы и молодки, уже всех соседушек из домов повыгоняли? Собак их восьминогих из паутин повыкидывали? А с ними и запечников? Овинных, гумённых?

Бабы примолкли, глазами лупают, губами шлёпают. Только Окуля подстрекает:

— Ты нас не путай, Купава. То совсем другое.

— Чем же оно другое? Или ты банника своего выселила, тётка Окуля? — спросила её Купава, а потом ко всем обернулась: — А ну, бабы, кто к её охальнику девкой на Коляду не бегал? Кто голый зад в баню не совал?

И сказать нечего, когда у самих рыльце в пушку, из прежнего-то селения все своих забрали, никого не оставили. Разошлись по дворам, да только семечко было посеяно. В лицо-то никто больше не говорил, а исподтишка да втихомолочку многие нам пакостить стали, а Махрютку дразнить и обижать. Совсем кикиморка дичком стала, всё на болота бегала, пряталась. Не утерпел я как-то, пошёл за ней, не прятался особо, но и не шумел. Добрела она до топей, уселась на кочку, голову на колени склонила. Слышу, носом зашмыгала, захлюпала. При нас-то с Купавой ни разу не плакала, думал даже, что не умеет. И так мне жалко её стало. Подошёл, не таясь больше, рядом сел, обнять и прижать не посмел, лишь руку на плечо положил:

— Что ж ты кручинишься так, девонька? Много людей злых, но ведь и добрых хватает.

Махрютка помолчала, потом ответила сквозь слёзы:

— Не в том дело, тятенька. Тянут меня болота к себе, сердце напополам рвётся. Там своей буду, примут меня, но и вас с матушкой оставить не могу, прикипела к вам.

Тут она разревелась так, что аж задрожала вся, а я только гладил её по голове и бормотал, что всё будет хорошо.

Пореже стала сбегать на болота Махрютка, но как-то притащила оттуда траву эту, превращающую, и посадила в саду у нас, под яблоней. Края у неё острые были, как лезвия, и цветочки мелкие, сиреневые, с тёмной сердцевинкой. Мы-то потом с Купавой вырывали её много раз, с корнями выдёргивали, но трава за ночь новая вырастала.

С того и началась распря между Махрюткой и обидчиками. Как уж она это делала, мне не ведомо, но с тех пор кто шпынял или дразнил её, получали в ответ превращение: у кого уши заячьими становились, у кого руки жабьими. У тётки Окули борода козлиная выросла. Потом всё обратно возвращалось, обычным становилось, но несколько дней, а то и седмицу приходилось превращёнными ходить. Кому такое понравится? Пуще прежнего злились люди.

А ещё приметил я, что Махрютка больше на человека становится похожей, когда другие в гадов да зверей превращаются. Или, может, показалось мне. Кто знает, как то колдунство действует?

Купава в доме пыталась Махрютку закрыть и к делам женским приспособить: прядению, шитью, но эта егоза только нитки путала, ткань рвала да сбегала. Купава не ругала её, не совестила, только смотрела печально и чинила испорченное. Тогда Махрютка из веретена, коклюшек и клубка старых ниток сделала себе помощничка. Тот сразу за работу принялся, да так ловко и шустро — со стола на лавку, с лавки на печку, мы опомниться не успели, а он всё сделал уже. Купава хмурила брови, но вскоре заулыбалась, и сама поручения ему давать начала. Я не вмешивался, доверял жене, но когда Махрютка обратила Ивашку — соседского мальчишку — в козлёночка лишь за то, что он в неё косточками дикой вишни пулялся, не выдержал, приготовил розги. Купава промолчала, не стала спорить, только насупилась и платочек затеребила. Кикиморка тоже пререкаться не стала, наоборот, говорит, пори.

— Ничего поделать с собой не могу, как обидит кто, злость во мне подымается, будто опара в тёплом месте. Не хочу я, а словно под руку кто-то толкает, говорит: «Раз видят они в тебе злыдню, то и будь такой, никому обид не спускай». Так что бей, батюшка, не жалей. Может, и злоба вся эта выйдет из меня, — сказала так и розги подаёт мне, а у самой слёзы текут.

Тут и Купава не выдержала, в голос разрыдалась:

— А что ж ты, доченька, не сопротивляешься злобе той?

— Я и рада бы не превращать никого, да не получается.

Обнялись они и разревелись. Не поднялась у меня рука, хоть и надо было.

Так и жили. Раздоры не прекращались, но я видел, что Махрютка старается: стороной обидчиков обходит, молчит, не отвечает им, если уж встретит. Быстро повзрослела она, хоть и росточка маленького осталась.

В один из дней поздней осенью ушла Махрютка бельё на речку полоскать. Стемнело, похолодало, а её всё не было. Видел я, что Купава переживает уже, хотел встречать пойти, да тут Ивашка в окно застучал:

— Дядь Василько, там бабы Махрютку бьют, в болота прогоняют.

Побросали мы все дела и побежали вместе с Купавой, Ивашка тоже за нами увязался. Нагнали их уже возле Гнилых Топей. Махрютка по колено в болотной жиже стояла, вся в грязи, изгвазданная так, что лица не видно. Одни глаза в темноте сиренью горели, странным цветом, мёртвым, нездешним. Бабы в болото не совались, с сухого берега камнями и комьями грязи кидались. Ругались на Махрютку, обзывали по-всякому, да и она за словом в карман не лезла:

— Отчепитесь от меня колотовки трухлявые, леший вас забери!

Я было сунулся к ней успокоить, увести от баб этих сварливых, так меня жаром обдало, как из печи раскочегаренной. Болото пузырями пошло, заволновалось. Остолбенел я, растерялся, Купава меня за руку схватила, что делать не знаем. А бабы ближе к Махрютке подступили, тётка Окуля зашипела:

— Отправить её на дно в Топях, чтоб подохла и духу не осталось.

Махрютка дальше отошла, уже по пояс. Волосы дыбом стали, вытянулась вся. По телу искры забегали, и запахло вдруг, как в грозу. Руки к небу подняла и как завизжит:

— Ыиииии!

У меня аж уши заложило, бабы вокруг повалились на землю, как трава под косой. Решил я, что пришёл нам всем тут конец. А Махрютка над водой поднялась и всё визжит:

— Ыркиииии!

Я обернулся, и правда: пока мы все на Махрютку глядели, к нам сзади Ырки подобрались. Глаза жёлтым светятся, как у котов, лапы длинные тянутся. Вот уж из огня да в полымя. Заколдуют, зачаруют нас твари поганые и уведут в своё логово подземное кровушку пить. Махрютка, наконец, замолчала, и в воцарившейся тишине явственно раздались прерывистые влажные щелчки. Так щёлкают языком и стучат зубами голодные Ырки. У меня будто в желудке что-то оборвалось, в глазах потемнело. Купава рядом заохала, за сердце схватилась.

Тут будто над головой волна жаркая прошла, волосы опалила. Потом по Ыркам ударила и обратила тех в мышей полевых и летучих. Что тут началось! Мыши на нас ринулись, бабы повскакивали, заорали, заверещали. Кто домой побежал, кто давай мышей бить и топтать. Не выдержали те, разбежались, разлетелись в разные стороны. Махрютка совсем сомлела, чуть в болото не провалилась, хорошо Ивашка успел её из топей вытащить под шумок. Домой повёл, за ними и мы с Купавой пошли.

Наутро я рано проснулся, солнце ещё не встало. Купава тоже не спала уже, в дверях стояла, простоволосая, в одной рубашке. В руках помощничка держала, гладила, будто кошку.

— Ушла Махрютка... — тоскливо сказала она. — Совсем ушла.

Я ничего не ответил Купаве. Через седмицу вышел в поле и вдалеке увидел маленькую, с мой локоть, фигурку в рыжей шерсти. Постояла, глянула на меня сиреневыми глазами и пропала в тумане.

А Ырки с тех пор больше не нападали на нас, будто кто накрепко границу ту закрыл, навсегда. И я догадывался кто.