Люди, боги и дары

Глава 1. Узкая тропка

Раскалённый песок обжёг колени, когда Ксенагор не удержал равновесия и плюхнулся на арену. А коснувшись песка ладонями, просто взвыл от ярости и обиды: и без того руки болели, будто кожа содрана, а тут ещё и обжёгся…

Дед подошёл, упёр руки в бока:

— Долго ты собираешься тут сидеть и хныкать, как баба? Или чудовища будут ждать, пока ты поплачешь над своими синяками?

Ксенагор зарычал и кое-как поднялся на ноги. Вот умел дед его разозлить, этого не отнимешь! А злость для человека с даймоном — палка о двух концах: иногда придаёт сил, как сейчас, а иногда сводит с ума, и тогда беги всё живое!

Громадные неотёсанные камни слагали мощную стену, внутри которой на посыпанной песком арене учились и состязались юноши с даймоном. Стена местами была покрыта чёрной копотью, местами усеяна мелкими трещинами — ученики деда Ялмена частенько творили не то, что следует. Самых вспыльчивых, не умевших сдерживать даймон и собственный буйный нрав, дед отправлял чистить стену от сажи, да всё руками, без даймона! Бывало, и Ксенагор с проклятьями скрёб огромные каменюки и понемногу переносил сажу со стены себе на физиономию…

Теперь не то: он уже почти взрослый борец с чудовищами, и деду нет нужны воспитывать его детскими наказаниями. Теперь Ксенагору достаточно просто понять, что он не сделал нужное: злость на себя заставляет исправлять ошибки надёжнее, чем любое взыскание от наставника. Но иногда просто кончаются силы, и боль в руках после атаки даймоном невыносима, и хочется забыть про все эти премудрости и просто отправиться ходить за плугом или бросать в море сети, как все обычные мужчины. И чтобы ночами не снились растерзанные тварями люди…

— Я гото… — начал Ксенагор, и тут же дед напал, не дожидаясь, пока внук договорит. Стена огня двинулась на Ксенагора, и рёв пламени был ужасен… настолько ужасен, что ученику хватило мгновения распознать иллюзию. Он взмахнул левой рукой, будто сметая паутину, а правой послал в деда комок пламени. Стена огня тут же исчезла, а дед увернулся от атаки и удовлетворённо крякнул:

— Догадался, молодец! Не забывай думать даже в бою. Всё, на сегодня довольно, идём мыться.

Дед и внук подхватили одежду и зашагали по пологой тропке, бежавшей среди зарослей белой полыни. Тропка вывела на узкий пляж с твёрдым, прибитым волнами песком. Ксенагор на ходу потянулся всем телом, сделал несколько взмахов руками, чтобы размять затёкшие мышцы, а потом с разбегу бросился в зелёные волны. Вода была холодна, но Ксенагор знал, что ощущение холода быстро уйдёт, стоит только начать двигаться в воде. Он мощными гребками отплыл подальше от полосы прибоя, оглянулся на деда: тот входил в воду неспешно, шагом, осторожно пробовал ногами скользкие камни. Ксенагор нырнул, прозрачная вода сомкнулась над головой, и он открыл глаза.

Смотреть на подводный мир ему нравилось всегда, с детства. Когда совсем мальчишкой он переборол страх погружения и впервые окунулся в море с головой, наградой ему были удивительные картины. Совсем рядом, нисколько не боясь человека, проплывали морские караси. Длинные и тонкие, как спицы, сарганы носились в глубине, и их тени стремительно текли по дну. Маленькие пёстрые акулы шарили среди камней и выпугивали из укрытий ужасных ядовитых скорпен. Стайки мальков кефали плавали у самой поверхности и блестели в лучах солнца живым серебром. Рыжие барабульки весело играли между камней, а морские драконы, если их случайно выкапывали из песка, укоризненно глядели на нарушителя спокойствия выпуклыми печальными глазами. Редко, если очень повезёт, удавалось долго держаться на одном месте и не отбрасывать тень на выбранную россыпь камней; тогда можно было заметить, как перетекает по дну маленький осьминог, цветом почти слившийся с донным илом.

Ксенагор полюбил море. Когда дед научил его правильно задерживать дыхание, мальчик проводил под водой долгие минуты, разглядывая увлекательную жизнь морских обитателей. Когда он видел на лотках торговцев на рынке знакомых рыб, их потухшие глаза, блёклую высхошую чешую, его охватывала печаль, хотя он и корил себя за лишнюю чувствительность… Иногда он жалел, что боги не дали ему даймон воды! Но мойры спряли ему другую судьбу: в нём проснулся даймон битвы. А это значило, что его путь — путь бойца, защитника людей от порождений ночной жути, что наплодили потомки Тифона и Эхидны.

Сила даймона пробудилась в Ксенагоре довольно поздно, в девять лет. Но это было и к лучшему: он уже окреп, занимался гимнастикой и отлично плавал. Силы тела были нужны одарённому Аресом как никому другому из носителей даймона: за разрушительную мощь в бою надо платить! И жизнь Ксенагора превратилась в череду изнурительной работы тела и духа: бег, прыжки, плавание, метание диска и копья, поднятие тяжестей, акробатика, а вместе с тем — развитие даймона: сила должна приходить только в нужный момент и ровно столько, сколько требуется. Кроме боевого, у Ксенагора обнаружились даймон огня и ветра, и дед учил сплетать эти силы вместе в бою.

Боги не нраградили юношу высоким ростом, и Ксенагор стыдился этого, пока однажды на играх для молодёжи не одолел в борьбе более высокого и тяжёлого противника. Без всякого даймона! Дед сказал тогда:

— Ты понял на собственном опыте, что ни рост, ни сила сами по себе не дают успеха. А теперь погляди, как на тебя смотрят девушки! Им нет дела, что ты невысок: они видят только твою победу. И так будет всегда.

И с усмешкой добавил:

— А те, кто оценивает только рост и игру мускулов, мало что понимают в жизни. Не слишком-то доверяйся им.

И всё же над Ксенагором посмеивались: с кем он собрался воевать? Времена, когда по земле бродили великаны и чудовища, давно прошли, только странствующи певцы да учителя в школе ещё рассказывают о них. Да и истории деда Ялмена, скорее всего, просто байки старого воина. К чему эти постоянные занятия в палестре и на арене для даймона? Ведь молодость даётся только раз, и хочется провести её весело!

В самом деле, Ксенагору нечасто доставались удовольствия юности: прогулки и пирушки с друзьями, танцы с девушками, охота, купания в море с лодок требовали времени, а его было очень мало. А в дружеских состязаниях с ним давно никто не хотел связываться: итог был очевиден… Да и девушки, с любопытством глядевшие на победителя игр, были бы рады, если бы Ксенагор больше времени уделял им, чем диску и копью. Потому к четырнадцати годам у него не было возлюбленной, как у всех друзей. И понемногу его начали грызть сомнения: а надо ли в самом деле тратить время жизни на эти бесконечные упражнения? Может, и правы друзья и подруги?..

Когда двое молодых людей ушли охотиться на склоны Пелиона и не вернулись к вечеру, никто не встревожился. Увлеклись, задержались, заночевали у костра — бывает, молодо-зелено. Тревогу подняла покрытая кровью, хромающая охотничья собака, что прибежала в деревню на другое утро. И то сперва все решили, что она просто отбилась от хозяина и попала в лапы леопарду или медведю — глупая псина! Лишь когда на собачьем боку открылась глубокая рана от когтей, полная гноя, опытные охотники задумались. Так не порвал бы ни леопард, ни медведь… Тем временем собаку скрутили судороги и она издохла, скрюченная и страшная. Знахарка обнюхала рану, изучила сгусток грязи, крови и гноя и сказала, что на когтях неведомой твари был яд.

Горячие головы, что требовали немедленно идти на поиски охотников, отступили перед здравым доводом: если на собаку напал не просто зверь, а неведомое чудище, охотничьи копья могут не спасти! И деревенские мужчины отправились к дому Ялмена.

Старый боец с чудовищами на сей раз не дождался от соседей насмешек и шуток: мол, на что нужен охотник на несуществующих тварей? Он выслушал новости спокойно и сурово, позвал старшего внука Ксенагора и велел собираться на большую охоту:

— Наденешь мой пояс — тот, с фигурной пряжкой.

— А ты?! — возмутился внук.

— А я пойду в простом, — строго сказал дед. — Тебде защита даймона нужна больше, чем мне: ты пойдёшь первым, а я буду помогать.

Пояс с искусно кованой бронзовой пряжкой подарил деду в давние времена благодарный царь далёкой страны Мисии за то, что Ялмен избавил его владение от химеры. Молодой и бесстрашный охотник тогда едва не простился с жизнью и навсегда выучил урок: защита нужна любая, какая только есть. Беспечность — короткий путь в страну теней.

Мисийский царь хотел наградить героя как должно и не поскупился на расходы. Он разыскал удивительного мастера родом с таинственного острова Крета и заказал ему воинский пояс, прикрывающий живот широкой пряжкой. На бронзовую пряжку мастер с помощью своего даймона и наложил вечную защиту: заговорённый металл сверхъестестенным тварям не по зубам. Да и узор оружейник создал на славу: на пряжке изображён был Аполлон, сражающий Пифона. Защита богов тоже не лишняя…

Сколько стоила такая работа, Ялмен тогда и не выяснял, но пояс хранил бережно. Сын его был хорошим сильным бойцом: участвовал в войне с соседним городом, отражал набеги пиратов. Но он не владел и крупицей даймона, поэтому в мирное время выращивал пшеницу и виноград, делал вино и давил масло из оливок. А вот внук Ялмена родился с даймоном, и все знания, все умения деда и, конечно, волшебный пояс должны были перейти к нему.

Ксенагору пришлось надеть под заговорённый пояс ещё один, кожаный: пока что молодой охотник был слишком тонок в талии. Дед поглядел и кивнул:

— Мускулы на животе ещё прибавятся. Гляди только, чтобы вместо них жирок не завязался!

И шутливо хлопнул внука по животу.

Деревенский отряд во главе с двумя одарёнными охотниками двинулся сначала всем известной тропой по склону горы. Дальше следы искали опытные собаки: едва лишь учуяв следы погибшей охотницы, они уткнулись носами в землю, вытянули хвосты и понеслись вперёд — только поспевай! Однако поначалу всё было спокойно: пели птицы, мелькали на кривых красных стволах сосен белки, качались в вышине макушки кипарисов…

Поляна, на которой произошла битва, открылась неожиданно. Не так уж далеко ушли охотники… Собаки, что первыми вылетели на открытое место, резко остановились, взвыли, задрав острые морды к небесам, а потом бросились назад, прижались к ногам хозяев и жалобно заскулили.

Взрослые сильные мужчины не сразу набрались решимости подробно рассмотреть то, что осталось на поляне. От одного только запаха съеденное с утра просилось наружу! Да и жирные мухи на кровавых ошмётках были невыносимо отвратительны…

Ялмен первым ступил на кровавую поляну. Осторожно, глядя под ноги, подошёл к тому, что осталось от молодого Анаксагора: его можно было узнать лишь по новым сапогам. Он ещё хвастался обновкой перед самой охотой… Головы у юноши не было, кости хребта белели в засохшей кровавой каше. Внутренности из живота были вывернуты и частично как будто…

— Химера попировала, — мрачно молвил Ялмен. — Сожрала всё, что смогла.

Кто-то из мужчин не выдержал — со стоном отбежал в сторонку, и его вывернуло. Рассматривать останки было тяжко. Но Ялмен, сурово сжав губы, шагнул к телу другого охотника, Лисия: у того голова была на месте, но кровавая маска не позволяла рассмотреть лицо… возможно, и к лучшему. У Лисия была оторвана левая рука по самое плечо, и кровь впиталась в землю рядом с телом. Мухи ползали по останкам, деловито перелетали с места на место… Ялмен нетерпеливо взмахнул рукой — даймон ветра снёс насекомых, освежил воздух над поляной.

— Кто это был? — слабым голосом спросил один из охотников. — Не медведь же…

— Нет, — вздохнул Ялмен. — Это чудовище. Какое — трудно сказать, нужно искать следы. Но сначала… у кого есть вино?

Запас нашёлся, и над погибшими провели короткий похоронный обряд. Ялмен даймоном земли расширил яму под корнями громадной сосны, туда опустили оба тела, бросив на них по горсти земли и лишь потом засыпав. Совершили возлияния, и Килик, часто исполнявший обязанности деревенского жреца, призвал водителя душ Гермеса забрать на поля асфоделей несчастных охотников, умерших так рано, молодыми и прекрасными…

Ксенагор смотрел и слушал, борясь с гневом в душе. Он понимал, что первым делом надлежит заботиться о людях, но даймон битвы требовал скорее преследовать тварь, найти её следы, напасть, поднять из логова и уничтожить! Разорвать в клочья! Он ясно представил, как будет распадаться нечестивая плоть под ударами его пламени, как вознится его копьё в глаза ненавистного чудовища — есть же у него глаза, надо полагать! Ноздрей будто коснулся запах мерзкого ихора… и тут он ощутил на плече руку деда.

— Придержи даймон, — тихо посоветовал Ялмен. — Ты выдыхаешь пламя.

Ксенагор смутился. Огляделся — не видит ли кто? Но остальные были заняты похоронами. Ксенагор постарался взять себя в руки: даймон требует сосредоточения и не дожен проявляться против воли! Он сделал несколько дыхательных упражнений, как учил дед, встряхнул руки, проогоняя жгучее чувство в кончиках пальцев.

— Всё хорошо, дедушка, я готов.

— Вижу, — Ялмен одобрительно похлопал внука по плечу и обернулся к охотникам. — Нужно найти тварь по следу и убить. Придётся поспешить: нужно разыскать её до захода солнца, днём она слабее. И до наступления ночи мы должны спуститься с горы. Если тварь не одна, ночью они снова выйдут на охоту.

— Откуда ты знаешь, что она не ушла куда-нибудь? — подозрительно спросил кто-то.

— Она сыта и наверняка сейчас спит в каком-нибудь логове. Химеры часто ведут себя как обычные хищники: днём прячутся и отдыхают, а ночью охотятся. Чем больше нас будет, тем успешнее охота, но это будет непросто! Кто не уверен в своих силах, тем лучше вернуться назад.

Не повернул никто.

Полные горя и ярости мужчины шагали среди спокойствия леса по следу, который искал теперь только Ялмен: собаки преследовать тварь отказались. Впрочем, найти след было нетрудно: химера не таилась. Ободранные стволы, расщеплённые корни, глубокие вмятины в мягкой земле, а ещё след её даймона — даймона смерти, порождённого бездной Тартара.

Ксенагор шагал за дедом и присматривался к тому, как работает опытный боец с чудовищами. Ялмен не спешил, хотя след был виден ясно. Иногда он останавливался и слушал — Ксенагор понимал, что он прислушивается к движению даймона. Наконец отряд вышел к краю глубокой балки, и Ялмен остановился:

— Здесь стоит отдохнуть. Мне кажется, чудище где-то внизу, но сперва я пошлю на разведку ветер.

Охотники поглядели на него с уважением:

— И ветер найдёт нам химеру?

— И ещё скажет, сколько их всего. Нужно немного подождать.

Мужчины расселись на камнях; у многих с собой были съестные припасы, но после кровавой поляны пока что никому кусок не лез в горло… Ксенагор наблюдал, как дед рассылает в разные стороны потоки воздуха. Он тоже учился так делать, но ещё не достиг настоящего мастерства.

— Ты тоже помогай, — бросил Ялмен внуку. — Следи, не подкрадётся ли кто-нибудь сзади по нашим следам!

Это Ксенагор умел: призвал легчайший ветерок и заставил его шнырять между сосен на склоне. Едва только он коснётся крупного живого существа, как тут же принесёт весть одарённому.

Но позади всё было спокойно, а вот дед, внимательно выслушав всё, что ему принесли ветры, поднял охотников на ноги:

— Логово химеры впереди и внизу. Сейчас она спит, но мы не знаем, насколько чуток её сон. Я попробую скрыть звуки нашего движения, но спускаться нужно быстро! Пока мы вверху на склоне, у нас есть преимущество. Это чудище не умеет летать, но, судя по крупным ногам, может прыгать. Как будем нападать?

— Надо рассеяться полукругом, как при охоте на медведя, — предложил Килик. — И будем закидывать её копьями и камнями.

— Много здесь толку от наших копий, — угрюмо бросил Антиной.

— Зато мы отвлечём тварь от одарённых, — объяснил Килик. — Без даймона-то её не взять!

— Мы сделаем всё, что сможем, — твёрдо сказал Ялмен. — Идёмте!

Даймон ветра позволяет относить прочь звуки, а даймон земли — ступать бесшумно. Ксенагор шагал позади всего отряда — так распорядился Ялмен, — и гадал, хватит ли деду сил и на тайный спуск, и на битву. Но старый боец умел распределять силы, наверняка он знал, что делает!

Ветер дул теперь вверх по склону, прочь от химеры. И этот ветер вдруг бросил в лицо Ксенагору отвратительную вонь! Да, логово было совсем рядом: запах тухлого мяса, разложившейся крови и ещё чего-то мерзкого окутал Ксенагора душным облаком. Он почувствовал, как внутри снова просыпается гнев: ну погоди, порождение Тифона, недолго тебе осталось осквернять собой лик Геи!

Ялмен впереди поднял руку, призывая остановиться. Впереди на заваленном камнями склоне виднелась заплетённая плющом и диким виноградом нора. Впрочем, занавесь из растений была местами оборвана и потоптана. Запах пропастины отсюда ощущали уже все и без помощи ветра. Ялмен молча показал, чтобы охотники скрылись за деревьями. Когда отряд рассыпался и укрылся, старик открыто подошёл к норе и вдруг пронзительно свистнул.

Ответ был мгновенным: разлетелись в стороны оторванные побеги винограда, длинная туша выметнулась из темноты, страшная драконья морда щёлкнула зубами там, где стоял старый боец… только он уже там не стоял. Ксенагор увидел деда у самого входа в логово: Ялмен ударил даймоном в заднюю часть твари, которая ещё только вытягивалась из норы. Чудовище рванулось вперёд и наконец показалось целиком.

Ну и гадость! Морда у него было скорее всё же ящеричная, чем драконья, но громадная — человека перекусит запросто. Телом чудище тоже походило на ящерицу, но покрыто было жёсткой шерстью грязно-бурого цвета и ноги были не по бокам, а под туловищем, как у зверя. Длинный хвост метался из стороны в сторону, а шипастый нарост на самом его кончике сшибал молодые деревца.

Ксенагор бросился вперёд и ударил прямо в ящерную морду; одновременно Ялмен тоже атаковал тварь со стороны хвоста. Химера засипела, по бокам морды раздулись кожистые мешки.

— Берегись яда! — крикнул дед.

И вовремя! Чудовище разинуло пасть, мешки схлопнулись, и в Ксенагора полетела струя вонючей слюны. Помогая себе даймоном, Ксенагор успел увернуться и свалился за сосну. Плевок твари попал в густые заросли чуть дальше того места, где стоял Ксенагор, и листва на глазах потемнела, скрючилась. Отчаянно запищало какое-то мелкое живое существо, попавшее под удар, и даймон позволил Ксенагору ощутить, как зверёк умер в мучениях. Лёжа в своём ненадёжном укрытии, юноша видел, как химера снова раздувает свои мешки… Но копья и стрелы других охотников ударили в левый бок твари, и она отвлеклась: мешки не наполнились ядом, чудовище прыгнуло влево и попыталось укусить новых врагов.

Не тут-то было! Охотник ждали этого и бросились врассыпную, челюсти твари схватили пустоту, зато метко пущенный рукой Килика острый камень попал чудищу в глаз.

— Вместе! — крикул Ялмен, и Ксенагор вскочил на ноги. Даймон битвы в его руках был послушен и точен: Ксенагор вообразил, что он держит длинную плеть, и пытался хлестную тварь по морде, по уцелевшему глазу, по мешкам с ядом. В тот же миг дед ударил чудовищу в сочленение задней ноги, и расчёт оказался верен: тварь, раненная в сустав, охромела.

Как только химера поворачивала голову, в бок ей летели камни; разъярённая, она кидалась вслед за охотниками — и получала даймоном в морду или в брюхо. Она явно теряла силы — но и охотники тоже. Затягивать битву было опасно!

Ксенагор попытался атаковать сразу даймоном битвы и огня, но ему не повезло: потерял концентрацию, ладони вспыхнули болью, пальцы свело судорогой, а ощущение даймона пропало. А химера уже рванулась к нему, и отступить-то было некуда! Позади могучая сосна. Ксенагор вырвал из ножен короткий нож и приготовился сцепиться с химерой врукопашную… Выручил Килик: с яростным воплем он прыгнул к чудищу и ткнул его копьём в бок, туда, где передняя левая лапа присоединялась к туловищу.

Копья плохо пробивали толстую шкуру химеры, это уже было ясно; но тварь отвлеклась, повернулась к Килику, сбила его ударом головы и тут же наступила ему на ногу своей когтистой лапой. Вопль охотника заставил Ксенагора собраться с силами и мыслями: у него родился план, опасный, но — другого всё равно нет!

Пользуясь тем, что тварь не глядит в его сторону, он разбежался тремя длинными шагами, будто в палестре, и прыгнул. Нож пришлось бросить — обе руки нужны были свободными. Получилось! Он оказался на голове твари. Изо всех сил целясь пальцами за шерсть, что покрывала её плоский затылок, Ксенагор подтянулся, упёрся ногами в рыло химеры прямо над ноздрями и утвердился в этом ненадёжном равновесии. Ничего, ему нужен всего миг… Прижав обе ладони к башке химеры там, где он предполагал мозг, Ксенагор послал вперёд тщательно собранный даймон битвы.

Тварь не успела ни зареветь, ни сбросить противника с головы. Мозг её умер мгновенно, но Ксенагор не учёл, что тело ещё некоторое время будет жить… Страшная судорога скрутила чудовище, голова взметнулась вверх, и Ксенагор соскользнул, не удержавшись, рухнул на землю и пребольно ударился правым локтем о камень. А следом на него упала тяжёлая голова химеры.

Потом было много чего. Ксенагор неделю пролежал больной, потратив все силы даймона, и только после этого деревня устроила праздник в честь победителей чудовища. Килику едва спасли искалеченную ногу: он остался хромым, больше не мог ходить за плугом, как прежде, и нёс теперь лишь почётные обязанности жреца. Отрезанную голову химеры посвятили Аполлону Солнечному и Артемис Истребительнице. На месте гибели Анаксагора и Лисия появился маленький алтарь, куда приносили дары охотники и путешественники. Убитые химерой юноши стали покровителями отважных путников, идущих в горы.

И ещё Ксенагор навсегда избавился от своих сомнений. Нет, он не дармоед, проводящий дни в бесполезных упражнениях! Он нужен народу: он защитник людей от чудовищ. Боги избрали и благословили его на битву с порождениями Тартара — значит, такова его судьба, мойры спряли ему особую нить, и путь его навсегда круто расходится с путём мирных тружеников, как узкая тропка в горы расходится с большим проезжим трактом.

Глава 2. Подходящая жена

Знакомый голос у входа в святилище раздался как раз тогда, когда Астиоха заканчивала перевязывать ступню пастуха. Она не обернулась: нехорошо отвлекаться, пока не закончишь с больным, так учил наставник. Но вот пастух спустил ногу на землю и поднялся, опираясь на костыли.

— И не болит нисколько! Милостью Асклепия, иначе и не скажешь… Спасибо, деточка, пусть благословят тебя все боги, сколько их ни есть.

— Завтра приди ещё раз на перевязку! — напомнила Астиоха.

Пастух похромал к выходу из хижины, где врачеватели принимали больных. Астиоха вышла следом, старательно омыла руки в источнике у подножия святилища и лишь тогда отправилась навстречу прибежавшей рабыне.

— Госпожа, — затараторила Мелита, — твой отец велит быстро домой, там приехали, и они говорят, что прямо сейчас.

— Кто приехал? Ничего не поняла.

— Приехали на конях, и там сказали, осенью будет уже пора, а твоя матушка говорит, что нечего тут…

— Выпей-ка воды и передохни, — распорядилась Астиоха. — Сейчас пойдём вниз. Что за спешка-то? Я бы и так после полудня вернулась…

— Так тому неймётся, — объяснила Мелита, хотя её и не спрашивали. Но Астиоха рабов за непочтительность не ругала: от каждого можно взять только то, что у него есть. У Мелиты быстрые ноги и ловкие руки, а воспитание досталось другим.

От жертвенника спустился наставник. Сейчас, в простой некрашеной одежде, в старых сандалиях, он не был похож на жреца светлого Асклепия, скорее его приняли бы за слугу. Но Астиоха всегдав видела в нём отблеск величия, что даётся даймоном. Просто наставник не всегда показывает его, иногда это неуместно…

— Учитель, — Астиоха почтительно склонилась, — отец требует меня домой. Можно я побегу? Я перевязала того пастуха, завтра он придёт снова, а дальше рана уже сама заживёт.

— Хорошо, — наставник положил тяжёлую горячую ладонь не на голову девушки, как обычно, а на плечо. Астиоха замерла: так он приветствовал только равных себе! Неужто… неужто она ему больше не духовная дочь?..

— Ты выросла, — наставник будто ответил на её невысказанную мысль. — Твой даймон будет всё сильнее, но теперь ты уже сама должна растить и направлять его. Я смогу лишь помочь тебе иногда.

Астиоха задохнулась, жаркий полуденный воздух стал густым, будто мёд.

— Ты… отсылаешь меня, учитель?

— Нет, дитя, — улыбнулся старец. И Астиоха будто освободилась из тяжких оков, прерывисто вздохнула.

— Учиться управлению даймоном можно бесконечно, и эту науку одарённые люди осваивают всю жизнь. Но если ты будешь, как обычно, приходить и помогать мне с больными, мы ещё о многом поговорим. Я обещал сводить тебя на священную гору и показать траву моли — ту, что рассеивает любые чары… Осенью, когда придут туманы, мы отправимся туда. А теперь ступай домой, да благословят тебя боги.

Астиоха поклонилась старому жрецу, накинула на голову платок, чтобы дорожная пыль не оседала на волосах, и зашагала с горы вниз. За ней тяжело затопал Ифит — раб, что провожал её каждый день в святилище. Мелита бежала следом и тарахтела о чём-то, но её слова, всегда немного бессвязные, Астиохе теперь и вовсе были невнятны. Она думала о другом.

Возвращаясь из святилища, она всегда входила в дом со стороны кухни — так было ближе, не надо обходить всё немалое владение. В доме и правда были гости. Под навесом на заднем дворе стояла чужая колесница, чужие кони хрустели зерном в конюшне, по заднему довору слонялись без дела чужие рабы — задирали местных и приставали к женщинам. На лавке у конюшни расселись два чужих воина и, сняв шлемы, играли в кости. Рядом на земле стоял запотелый кувшин, к которому оба прикладывались по очереди. Один из игроков обвёл мутным на жаре взглядом входящую Астиоху и свистнул:

— Малышка, а ну тащи-ка нам ещё пива! И сама сюда тащись!

Астиоха дрогнула бровью, выпуская даймон, — кувшин лопнул, пиво выплеснулось, заливая ноги игроков. Те заругались, но дела уже не поправить. А не будут языки распускать!

Девушка вбежала наверх, на женскую половину, послала Мелиту сказать отцу, что она сейчас придёт, скинула пыльный платок и испачканную травами эксомиду.

— Прибежала, аж дышишь тяжело, — заметила мать из-за занавески. В жару она не выходила даже во двор, сидела в доме до сумерек. — Переодевайся, грязная вся опять.

— Кто приехал, мама? — спросила Астиоха, раздеваясь. Прокна, старушка-рабыня, принесла кувшин воды, полила ей на руки, Астиоха умылась и села на скамеечку, давая Прокне расчесать и уложить свои густые волосы.

— Адраст притащился, — проворчала матушка. — Дела у него какие-то, с утра сидят с отцом, вино тянут. Оно и видно, что дела...

— Адраст — это же сосед наш? — удивилась Астиоха.

— Да не тот Адраст! Этот издалека.

— А что ему надо? — спросила Астиоха.

— Вороны его знают, — отмахнулась матушка. А старая рабыня отчего-то вздохнула, но Астиоха не обратила на это особенного внимания.

— Я пойду, мама, отец ждёт, — девушка встала, дала одеть себя в чистый хитон.

— Иди, иди, потом расскажешь, что надо этому рыжему, которого отец вином поит.

И в самом деле отец был не один. С ним в андроне возлежал гость: в полумраке Астиоха различила только, что он молодой и сложением помельче отца. Веночек сполз ему на левое ухо, щёки раскраснелись — видно, он слабоват к вину.

Астиохе мужчины обрадовались, каждый на свой манер. Отец кивнул — хорошо, мол, что быстро пришла, и поманил рукой поближе. Адраст — наверное, это он — приподнялся на ложе и рявкнул:

— Хороша!

И причмокнул, будто увидел не женщину, а кобылу. Астиоха с трудом удержала даймона: очень хочется выпустить, но не хочется ссоры в доме.

— Вот моя старшая дочь, — сказал отец. — Ей уже четырнадцать, и она обучается в святилище Асклепия.

— Чему там учиться-то можно? — хмыкнул гость.

Астиоха промолчала: пока её не спрашивают, пусть сами и разбираются.

— Она умеет лечить травами и знает волшебные слова, чтобы заживлять раны, — наставительно сказал отец. — Жрец хвалил её.

— Раны — это хорошо, — одобрил Адраст. — Покалечусь на играх — будет сама меня лечить, а-ха-ха!

И тут Астиоха ощутила, как кровь прилила к лицу и запылали уши. Да ведь это её сосватали! Могучим усилием она снова удержала даймона: не для того ей дана такая сила, чтобы попусту тратить её на рыжих дураков! Посмотрим ещё, чем дело обернётся.

— Ну всё, ступай к себе, — отец взмахнул рукой, отсылая дочь. И уже когда она уходила, заметил гостю:

— От неё родятся сильные дети, и много.

Астиоха ещё успела услышать довольное ржание.

На женскую половину она вошла молча — слишком много слов вырвалось бы из неё, если бы она открыла рот! И хорошо бы только слова, но можно не сдержать даймона — и что тогда будет с домом? Она вырвала из волос шпильки — тяжёлая волна рассыпалась по спине. Рабыня подбежала помочь ей — Астиоха жестом показала, что не хочет помощи.

— Ну что ему надо-то было? — недовольно спросила мать.

Астиоха судорожно вдохнула. Нет, сейчас она не сможет говорить… Да ещё не хватало, чтобы даймон вырвался на свободу, когда не надо! Укротить такую силу куда труднее, чем освободить, а она и так с утра наработалась, пока лечила. Проще молчать.

— Господин отдаёт нашу девочку замуж за этого рыжего, — сказала вдруг Прокна. — Я подслушала, прости, госпожа.

— Да уж простила давно, — вздохнула мать. — Без тебя я бы и не знала, что в доме творится. Иди сюда, дочь!

Астиоха подошла, села на скамеечку у ног матери, спрятала лицо в неё в коленях. Бледная рука матери погладила её волосы:

— Всякого мужика можно приручить, детка. У всех у них есть слабость, надо вызнать её и уметь использовать — и будет шёлковый.

Астиоха всхлипнула и ещё крепче прижалась к матери.

— Так нам определено богами, малыш. Но ты сильнее прочих, ты с даймоном. Не давай себя обидеть! Только смотри, чтобы не вышло свары: последнее дело — ругаться с мужиком. На словах соглашайся, а делай как сама видишь. Ну не плачь так, малыш. Тебе же не сейчас ещё с ним уезжать. Свадьба будет не раньше осени, когда уберём урожай… А до тех пор отец ему ум-то поправит как положено, чтобы не смел тебя обижать. Я отцу скажу, ты не бойся.

Прошло немало времени, прежде чем Астиоха смогла говорить, не боясь выпустить даймона.

— Учитель сказал, что мне ещё нужно учиться…

— Вот и учись пока, — одобрила мать. — От ученья хуже не станешь. И вот ещё что.

Она дотянулась до столика с ларцами и шкатулками, взяла одну, вынула оттуда золотую цепь с хризолитом.

— Отнести это Асклепию. Пусть сохранит тебя здоровой и сильной на долгие годы!

Вспомнив о боге, Астиоха сообразила, что ещё не выполнила сегодня свои обязанности врачевателя. Если пропустить даже один день, улучшения могут сойти на нет — так говорил наставник.

— Давай я тебя полечу, мама, — Астиоха жестом велела Прокне принести ещё кресло, села перед матерью, взяла её одной рукой за пальцы, а другую положила на живот больной. В руку знакомо толкнулся даймон: послушался, пришёл!

Мама болела уже больше года, с тех пор как случились неудачные роды. Было очень жарко, она хотела умыться из кувшина, но поскользнулась на мокром полу, упала и ударилась животом. А живот-то был уже немалый! Роды начались раньше срока, недоношенный мальчик не прожил и дня, а роженица потеряла столько крови, что едва сама не отправилась на поля подземного мира.

Астиоха помнила, как понеслась тогда, не чуя ног, на гору, в святилище — звать наставника. Сперва маму лечил он, потом показал Астиохе, как можно выпускать даймона врачевания и что делать. Ей не перечили — всем было понятно, что на Астиоху вся надежда. В доме и так было горе, а если бы ещё и хозяйка ушла…

До самого начала зимы было непонятно, выживет мама или нет. Временами казалось, что незримый проводник душ уже стоит рядом, у изголовья, и готовится увести её за собой… Астиоха не покидала больную ни на минуту, выпускала даймона врачевания когда только могла и заживляла, заживляла тоненькие сосудики, связки, мышцы. Снимала боль и снова вливала и вливала силу.

И к зиме мама начала вставать, а весной, в первый день праздника Дионисий, впервые сама выбралась из женских покоев на воздух. Силы ещё не до конца вернулись к ней, и в летнюю жару она не выходила из дома, да и работу по хозяйству делала только самую лёгкую: пряла, вязала, распоряжалась о покупке припасов. Остальное взяли на себя дочери.

Мама ничего не спрашивала у жреца о своём будущем. Спросила Астиоха, когда навестила его в святилище. Но наставник сказал, что не склонен гадать: врачеватель должен делать всё, что может, а в остальном положиться на волю богов. Будут ли у мамы ещё дети — знают только небожители.

С женихом Астиоха встретилась на реке. Стирка — весёлая, хотя и нелёгкая работа: все рабыни и служанки вместе с хозяйками собирают бельё и везут на берег реки. Пока колотят простыни и хитоны вальками, можно вдоволь похохотать, побрызгаться, а то и сбросить кого-нибудь в реку. Потом всё равно все идут купаться, а после болтают и танцуют на берегу, пока простыни сушатся на камнях.

Мама уже не ездила стирать — эта работа ей не по силам, и присматривать за рабынями отправлялись Астиоха с младшей сестрой. Вот в разгар стирки и появился рыжий Адраст. Оглядел девушек, опять причмокнул, как осёл. И вдруг сказал Антиохе:

— Куда ты ходишь по утрам? К любовнику?

Будь здесь отец, он бы отвесил нахалу оплеуху. Астиоха так не умела, да и не положено девушке. Поэтому она просто выпрямилась на прибрежных камнях, опустила валёк.

— Тебе какое дело, куда я хожу?

— Ты моя невеста. Я не хочу, чтобы ты…

— Пока я невеста, а не жена, — перебила Астиоха, — только мой отец решает, куда мне можно ходить.

— Она ходит в святилище Асклепия, она же с даймоном, — влезла Ксенобия, сестра. В другое время Астиоха, пожалуй, дала бы ей поздатыльник за то, что лезет без спроса, но не при этом же… рыжем. Здесь сёстры должны стоять друг за друга.

— И что делать с даймоном? — не унимался рыжий.

— Растить, — дёрнула плечом Астиоха. — Это сила от богов, с ней надо обращаться осторожно.

— Мне не нужна жена с даймоном.

— Найди другую жену, мне-то что.

— А это ни к чему, — ухмыльнулся он. — Как попробуешь моего копья на ложе, весь даймон сразу прекратится. Я слышал, пока девка не стала бабой, у неё сила, а потом р-раз — и…

Р-раз — и камни под ним разъехались, жадный влажный песок тяжело хлюпнул и всосал Адраста по колено. Он потерял равновесие, заорал, замахал руками… Но никто из девушек не сделал и шага в его сторону. Даймон! Не лезь под руку — целее будешь.

Астиоха мысленно корила себя: не сдержалась, не совладала с силой — и вот пожалуйста, чуть не отправила дурака прямиком в царство теней! Хорошо, что вовремя остановилась. А всё же помимо стыда и недовольства собой жила и радость: получил, дурень? Может, это чему-то научит! Хотя этого учить, кажется, поздно…

Даймон бушевал внутри, от его мощи шумело в ушах, и она не сразу поняла, что вокруг тоже шумят и кричат.

— Прекрати! Выпусти меня, слышишь, ты! — орал Адраст.

— Да кто же тебя держит? — хохотали девушки. — Что, не можешь выбраться? Эх, слабосильный! Астиоха, он тебе не годится, отдай его нам — будет бельё вальком отбивать!

— Да иди, пожалуйста, — Астиоха ощутила сердитую вязкость песка, представила, как обычно, будто гладит песок и камни: «Ну хватит, мои хорошие, давайте станем как раньше».

Песок выплюнул свою добычу, а камни со зловещим грохотом сомкнулись там, где только что были ноги нахала. Спотыкаясь и оглядываясь через плечо, Адраст побежал к деревне. Девушки хохотали от души, махали ему вслед мокрыми простынями…

Вечером отец пожурил Астиоху, но не слишком:

— Пока ты ещё не мужняя жена, ходи к жрецу, учись владеть своим даймоном! Ты сильна, сильнее моего отца, а он каждый день посвящал время занятиям, чтобы сила не вырывалась на волю. И детей своих, когда родишь, учи этому, поняла?

— Да, отец, — склонила голову Астиоха. Учитель говорил то же самое…

Глава 3. Тирренская тайна

— Подведите его ближе! — распорядился крупный мужчина, сидящий в резном кресле на возвышении.

Ксенагор рассматривал царя Фесу снизу вверх: виной тому его небольшой рост и высота помоста, на котором сидел царь. От своих воинов он отличался только более дорогим одеянием и украшенными ремнями сандалий. Его кожу покрывал такой же загар, как у простых бойцов, руки были в таких же шрамах и мозолях от щита и копья, волосы так же коротки подстрижены, чтобы не мешали под шлемом. Ксенагор не удивился бы, если бы узнал, что царь славного города Тархны сам ходит за плугом, как ещё недавно ходили цари элиинских земель.

Воин, что держал Ксенагора за правую руку, подтолкнул его к возвышению, и эллин шагнул вперёд.

— Радуйся, царь Тархны. Отчего твои воины так любезны с гостем, что ни на миг от отходят от меня?

Царь с любопытством рассматривал Ксенагора, дёргая себя за рыжую бороду:

— Кто тебя послал и с каким заданием?

Говорили на эллинском — его знали многие в этой стране, а цари уже наверняка. Люди из родных краёв Ксенагора и из других знакомых мест издавна приходили из-за моря,селились тут, основывали города, воевали, торговали… Тиррены почитали Геракла и Аполлона, как и эллины, значит, не совсем чужие, хоть и варвары!

— Меня не посылают, о царь, я прихожу сам, — с достоинством сказал Ксенагор. Сохранять горделивый вид было непросто: воины с обеих сторон превосходили его ростом и стояли так близко, что не давали пошевелить руками. Хоть не связали, и то радость! Но вообще-то царю, который приказывает связывать гостей, стоило бы устыдиться, хоть он и тирренский варвар.

Фесу пошевелился в своём кресле, прищурился:

— Ты подсыл царя Велха, я тебя насквозь вижу. Если расскажешь, с какой целью явился сюда, то умрёшь быстро. Иначе, — царь покачал головой вроде бы с сожалением, — я прикажу срезать с тебя кожу по кусочку, пока ты не вспомнишь, зачем тебя послали.

И вдруг тон его сменился с мягкого, увещевающего на грозный:

— На колени, велхийский прихвостень!

Царские воины пытались надавить Ксенагору на плечи и заставить его опуститься на колени, но этого эллин им не позволил. Немного даймона — и оба стража отброшены в стороны, едва устояли на ногах. Ксенагор развернул плечи, приосанился:

— Я не держу на тебя зла, о царь: ты ведёшь войну и должен быть настороже. Но я не из Велха. Я эллин из Тессалии, моё имя Ксенагор сын Ира. Я охотник на чудовищ.

Показалось или царь Фесу чуть шире раскрыл глаза? Лишь на мгновение изменилось его лицо, но потом снова вернулось надменное выражение.

— И я должен тебе верить? У меня война, между прочим. Если я буду слушать каждого лгуна, которого…

— Царь, остановись, прошу тебя, — мягко сказал Ксенагор. — Случайно сказанное неудачное слово может поссорить двух достойных мужей, а к чему нам ссоры? Как видишь, я чту твоё царское достоинство. Неужто соглядатай, посланный твоими врагами, стал бы приходить в твой город открыто и выказывать тебе явные знаки почтения? И неужто я похож на человека, которому можно заплатить, как наёмной ищейке?

Фесу снова задумчиво потеребил бороду:

— Ты и вправду нагл, как ни один лазутчик. Ты сын царя там у себя за морем?

Ксенагор осторожно перевёл дух: кажется, тиррен начал здраво оценивать положение и готов разговаривать. Понятно, охотнику на чудовищ нетрудо было бы вырваться из Тархны; но сражаться со всем войском царя ему не хотелось, да и пришёл он сюда не с людьми драться. Ему нужна помощь владыки Тархны — в одиночку в чужой стране он не справится.

Ксенагор сделал пару шагов к царскому возвышению; воины рванулись было перехватить его, но Фесу знаком приказал им оставаться на своих местах.

— Нет, о царь, мой отец землепашец, а дед — тоже охотник на чудовищ. Дед одарён даймоном, и я наследую ему.

При слове «даймон» царь встрепенулся, и это не укрылось от Ксенагора.

— Если пожелаешь, о царь, я могу рассказать тебе о моих путешествиях по следам порождений Тартара, с которыми мне довелось сразиться…

Фесу, видимо, принял решение. Он поднялся из кресла:

— Будь моим гостем, Хенакор из Тессалии. И прости мою неучтивость: в наших краях эллины наравне с тусками участвуют в войнах и могут оказаться на службе любого из тусканских городов!

— Я это понимаю, о царь, — с улыбкой ответил Ксенагор.

Обедали в большой тёмной зале, где причудливо сочетались эллинские и тирренские обычаи. Каждому гостю ставили маленький столик, как в Элладе, однако за ним не лежали, а сидели, и у каждого из сидящих за плечом стоял раб с кувшином вина. Увидев размеры этих кувшинов, Ксенагор сперва растерялся: это что же, предполагается, что столько может выпить один человек?! Но оказалось, что вина в кувшинах налита едва ли треть, иначе рабы не смогли бы их удержать. Да и разбавляли вино водой точно так же, как у эллинов, без этого кислота и одновременно приторная сладость уничтожали приятный вкус.

Ну, с таким количеством вина как-нибудь можно совладать! Ксенагор исправно поднимал чашу, проливал вино и выпивал глоток, когда царь и гости произносили очередное славословие богам. Ну и не забывал подкрепляться печёной свининой, жареной капустой и кашей. Еда попроще, чем во дворцах эллинских царей — Ксенагор бывал и там, мог сравнить. Однако одарённому даймоном любая еда впрок, а голодать вредно — даймон сильно истощает. Гости — знатные тирренские вожди — с одобрением глядели на то, как с блюда перед Ксенагором исчезали куски жирного мяса. Видно, они уверены, что герой и ест по-геройски, втрое больше, чем обычный человек… Варвары, что с них взять! Соотечественник часто укоряли Ксенагора за жадность в еде: не словом, так взглядом. Эллины блюдут умеренность, но для человека с даймоном ничто не слишком.

После трапезы царь позвал порядком осоловевшего Ксенагора в свои покои для разговора. Раб принёс два светильника и бесшумно ушёл. Царь расположился в низком кресле, вытянул длинные ноги и по обыкновению дёрнул себя за бороду:

— Расскажи мне о чудовищах. Они и вправду существуют?

«А то ты не знаешь», — подумал про себя Ксенагор, вспомнив, как встрепенулся царь, когда впервые были упомянуты чудовища.

— Я видел трёх из них живьём, одного — мёртвым и следы ещё нескольких. Это порождения какой-то тёмной силы: она соединяет в одном существе части разных животных, и такой урод одержим вечным голодом и стремлением лить кровь. Их ещё называют химерами. Часто эти чудища — людоеды. У нас считается, что они потомки детей Тифона и Эхидны, а это…

— Я знаю, кто это, — махнул рукой Фесу. — Мне уже рассказывали страшные истории из эллинских земель. Но ты же не хочешь сказать, что пришёл искать чудовищ в наших краях?

Ксенагор к этому вопросу был готов и понимал, что отвечать надо очень осторожно. Ему нужна помощь от царя, а не вспышка его гнева!

— До меня дошли сведения, что одно из чудовищ, которое я преследовал в Элладе, могло попасть сюда, в страну тирренов. Я должен найти его, чтобы не бросать дело недоконченным: в Арголиде тварь убила многих людей, она распробовала вкус человеческой крови и превратилась в людоеда. И с каждым убийством она набирается опыта, становится сильнее, хитрее, да ещё и растёт! Надо найти её, пока она не стала подобна Пифону или лернейской гидре.

Ксенагору показалось, что царь, сначала слушавший напряжённо, под конец перестал так сильно тревожиться.

— Сколько же лет потребуется этой твари, чтобы пробежать из Арголиды через Лаконию, Эпир и непроходимые Иллирийские горы сюда, на тусканский полуостров! Она наверняка по пути сдохнет от голода, ведь там места совсем необитаемые.

Ксенагор осторожно произнёс:

— Если бы она бежала своим ходом, о царь, твои соображения были бы совершенно верны. Увы, я знаю, что химеру перевезли на запад на корабле.

Фесу хлопнул себя по коленям:

— Вот так история! Во имя всех богов, неужто кто-то решился бы взять на борт такую пакость? Да ещё чем-то кормить её в пути. Клянусь космами Танр, чистое безумие!

Изумление и недоверие царя показались Ксенагору несколько преувеличенными. Ах, если бы у его был хоть небольшой даймон разума!.. Но чего нет — того нет, оставалось полагаться на острую наблюдательность. Царь что-то знает, но показывать это не хочет. Почему?

— Ты прав, о царь: в пути её можно было кормить человеческой плотью.

Почётному гостю Фесу решил показать Тархну с лучшей стороны: богатства царской сокровищницы, красота царских служанок, просторы царских лугов, по которым носились блистающие медью царские колесницы, сложенное из огромных камней древнее святилище, где с незапамятных времён сивилла читала в сердцах людей и предсказывала судьбу… Эти нехитрые уловки были Ксенагору понятны: смотри, мол, эллин, как богата и сильна Тархна, и не вздумай пойти на службу к царю враждебного города! Ну а если всё же пойдёшь, не сможешь рассказать ему ничего важного о царстве Фесу: важное для войны гостю не показывали.

Дни шли за днями, царь не уставал поражать воображение приезжего из далёких диких земель, Ксенагор послушно поражался и нахваливал богатство и мощь Тархны, но дело с места не двигалось: следы химеры затерялись. Возможно, пора уже кончать с этим бездельем и отправляться дальше? Но Ксенагор не спешил: если горячий след привёл его сюда, значит, была причина. И причина эта здесь.

После нескольких дней, проведённых в царских развлечениях в стенах города, Фесу пригласил гостя на охоту:

— Добудем оленя! А то и двух. Мы здесь охотимся на оленей без луков: стрела — игрушка ветра, только копьё в руке настоящего воина покажет его умение и мощь.

— Согласен, — кивнул Ксенагор. — Копьё не для слабаков. Я, признаться, давно уже не охотился на обыкновенную дичь, всё больше на разную дрянь…

Фесу расхохотался:

— Вот и договорились! Я пошлю слуг посмотреть следы. Выходим затемно, не проспи, тессалиец!

Густые леса на склонах холма показались Ксенагору куда светлее и уютнее, чем дома. На Пелионе в сплошных зарослях у подножия кипарисов, сосен и платанов, таилась тьма, приходилось пробираться звериными тропами, а множество речек и ручейков внезапно выныривали из-под камней, падали пенистыми водопадами с обрывов, подтапливали почву, так что появлялись коварные болотца. Здесь земля под деревьями была лишена травы, а корни могучих дубов и ясеней, покрытые ярко-зелёным мхом, бугрились, как вздувшиеся жилы на руках спящего под землёй великана. Звуки далеко разносились между деревьями, и нимфа Эхо — или её тирренскакя подруга — повторяла их десятки раз.

Загонщики с собаками ушли далеко вперёд, с ними отправился один из трубачей. Второй остался при царе: Фесу, Ксенагор и ещё двое воинов должны были ждать оленя в засаде. Оделись в простые, но удобные одежды: ни к чему оставлять на ветках клочья дорогих тканей, да и от царапин и ссадин они не защитят. Ксенагор надел дедов пояс: не то чтобы он боялся оленя, но бывают случаи, когда зверь в ярости или в агонии, упав на землю, бьёт копытами вверх, и они могут разорвать живот не только человеку...

— Вон там, — царь указал обнажённой жилистой рукой вперёд и вправо, — солонец. Мои охотники уже несколько дней приманивают быков — соль нужна им для роста рогов. Оттуда загонщики поведут их на нас.

— А мы где будем?

— Вот здесь, в кустах, — царь указал на густые заросли неведомого Ксенагору кустарника. — А когда...

Далёкий звук рога прервал речь царя. Фесу прислушался:

— Подняли! Прячься, гость.

Охотники укрылись за кустами, Ксенагор отломил мешающую веточку, удобно устроился, стоя на одном колене, и принялся ждать. Когда ему случалось подолгу находиться в неподвижности, он выпускал даймон воздуха или земли, чтобы знать, что происходит вокруг. Течение воздуха принесло запахи реки, собак и дикого зверя: олени приближались. Звуки рога и так были хорошо слышны, а ветер добавил лай, топот бегущих животных, жаркое и тяжёлое дыхание людей, собак и оленей, крепкие словечки, с которыми тиррены прыгали с корня на корень.

Даймон земли дополнил картину дрожью земли от шагов охотников и добычи, и Ксенагор уже хотел было отпустить силу, иначе охотиться будет слишком просто. Но что-то изменилось вокруг, и даймон земли послушно уловил и принёс Ксенагору звук — не звук даже, а тяжкое шевеление внутри земли по другую сторону хребта. Что-то очень большое сонно шевельнулось, осыпая земляные комья, и вновь затихло.

Ксенагор замер. Если бы не эта глупая охота, он бы сейчас же побежал туда! Но ведь если бы не охота, он не нашёл бы это место, не услышал бы эти звуки. Надо запомнить направление, приметы дороги и потом наведаться сюда… Но тут мысли его были прерваны: на поляну вырвался первый олень.

Поразить его копьём для Ксенагора не составляло труда, но он оставил забаву царю: тирреном овладел азарт, он привстал в своей засаде и точным сильным движением метнул копьё. Олень рухнул на всём скаку, покатился по земле, а Фесу издал торжествующий вопль, подобающий не царю, а скорее дикому кентавру. Воины из свиты тоже выскочили из засады и почти одновременно бросили копья в бегущую самку. Последний вскрик, хруст, глухой удар о землю…

— Чего ты медлил, гость? — весело крикнул царь. — Ведь эта важенка шла прямо на тебя!

— Слишком близкое расстояние, я мог не попасть, — отмахнулся Ксенагор. — И остался бы без копья.

— Ничего, — утешил Фесу, — если захочешь, мы устроим ещё одну охоту — на медве…

Ксенагор давно отвык беззаботно предаваться удовольствиям. Иногда это мешало наслаждаться жизнью, но сейчас, в лесу, полном зверей и не только зверей, его напряжённое внимание спасло ему жизнь. Яростный собачий лай взлетел до небес, оборвался визгом, и на поляну вылетел ещё один олень.

Громадный бык с ветвистой тяжёлой короной был весь забрызган кровью собак, которых он поднял на рога или растоптал острыми копытами. Он скакнул влево, вправо, рванулся вниз по склону и уже почти налетел широкой грудью на царя, но Ксенагор рванул тиррена за руку, и они оба покатились по земле. А бык пролетел мимо них, свирепо заревел и умчался прочь, вниз, к реке, вырвавшись наконец из кольца собак и загонщиков.

Царь поднялся на ноги, потирая ушибленное бедро:

— Да благословят тебя Менрува и светлый Аплу, тессалийский гость! Я твой должник.

Фесу отряхнул одежду, ощупал содранную щёку, уже налившуюся отёком:

— Но почему ты не попытался хотя бы бросить копьё ему вслед? Отличная была бы добыча!

Ксенагор усмехнулся:

— Это была царская добыча. Мне не к лицу превосходить царя в охотничьей славе. Я уверен, однажды ты, о царь, отомстишь этому быку за оскорбление.

— Да, — расхохотался царь, — он повалял меня по земле и поплатится за это рогами!

После пира, наевшись печёной оленины и приняв немало вина, царь крепко уснул — даймон воздуха донёс до Ксенагора его храп. Сам охотник не спал — это было привычно: в погоне за чудищами иногда приходилось обходиться без сна и два, и три дня. Дождавшись захода луны, Ксенагор тихо выбрался из своих покоев. Стража наверняка видела его, ну и что с того, разве гость царя не может ночью пойти куда-нибудь? Мало ли у мужчин дел по ночам. При себе у охотника были запасы еды, которые раб принёс ему после ужина. Пригодится, чтобы подкрепить силы: призыв даймона истощает тело, и лучшее средство против этого — иметь с собой немного пищи.

Его путь лежал туда, на склон холма, где днём он услышал движение большого существа. Про местных чудовищ ему ничего не рассказывали; если бы тут была легенда про необычного зверя, посланного богами, вроде кроммионской свиньи или эримантского вепря, эту историю непременно рассказали бы чужаку! Вот, мол, и мы не лыком шиты, у нас тут тоже чудеса. Значит, об этом существе мало кто знает. Значит, если кто-то всё-таки знает, то его охраняют. Значит, это тайна, и безумец, который полезет эту тайну разоблачать, рискует головой. Как он сейчас.

Ночной лес был полон звуков: шуршали по земле шаги хищников, ухали сычи, шелестела на ветру листва, гулко гремел на перекате ручей. Ксенагор вступил под высокие кроны дубов и выпустил даймон земли. Да, оно там есть: большое, живое, тяжёлое. Шевелится, расширяя нору или пещерку в земле. Ксенагор поднялся чуть выше по склону и начал спускаться к нужному месту: сверху подходить безопаснее.

Когда он говорил царю, что тварь могли кормить человечиной, он не то чтобы врал — нет, так могло быть! Но не менее вероятно было и другое: если химерой управлял человек с даймоном разума, её можно было погрузить в сон и вообще не кормить или просто понемногу подпитывать силой. Тварь, созданная с помощью даймона — не пойми какого, — должна быть чувствительна к нему.

Ксенагор никогда не видел эту химеру вблизи. Ему рассказывали, как она выглядит, но этим рассказам он не верил. Иначе пришлось бы считать, что у неё четыре разных головы, десяток ног, крылья и паучьи лапы, а в придачу два разных хвоста, причём один рыбий. Такое не могло жить ни с каким даймоном. Больше похоже на то, что люди наделяли тварь чертами существ, которых они сами больше всего боялись. Это значило… что-то значило. Но пока Ксенагор не мог понять, что именно.

Глава 4. Воля богов

Наутро Адраст не показывался Астиохе на глаза, и она выбросила его из головы. Дурень всё же не настолько дурень, чтобы не понимать положения… В тот день пойти в святилище ей не удалось — неожиданно заболел внук Прокны. Пятилетний сорванец держался за живот и вопил, как будто его режут, но Астиоха быстро призвала его к порядку:

— Кто наелся незрелого винограда? Было дело?

— Бы-ыло, — проныл страдалец, и Астиоха принялась за лечение. Поправить дело было несложно, много труднее оказалось удержать мальчишку в кровати, когда ему чуть полегчало и он попытался сбежать играть во дворе. Пришлось до сумерек следить, чтобы ему не дали удрать, кормили только жидкой кашей с толикой соли и давали вдоволь воды.

Даймон лечения давался Астиохе легче всего: она прямо сразу видела, где у человека болит. Сложнее было понять, почему болит и как помочь. Если видна рана — всё просто, рану промыть и заживить даймоном. А если никаких повреждений нет, а болезнь сидит внутри тела? Приходится буквально часами рассматривать больного, слушать дыхание, считать частоту ударов сердца, проверять, не покраснели ли глаза, не дрожат ли руки, нет ли дурного запаха изо рта…

Даймон часто подсказывал в конце концов, куда нужно его направить, чтобы вылечить человека. А иногда не подсказывал. Учитель говорил: если не знаешь верного ответа — не давай никакого. А вот Астиохе казалось, что иногда стоит сделать хоть что-нибудь, авось поможет! Но ещё ни разу наставник не поручал ей самой лечить сложные болезни, позволял только помогать ему. Что ж, врачеванию учатся годами, а она всего лишь третье лето ходит в святилище…

Даймон земли был силён, но капризен. Стоило Астиохе хорошенько разозлиться, как даймон пытался вырваться на свободу и сокрушить всё вокруг. Делать так ни в коем случае нельзя! Мало того что вызовешь гнев Колебателя Земли, ещё и не сможешь остановиться, и вся сила даймона утечёт наружу. Когда такое случалось, Астиоха, тогда ещё совсем девочка, лежала по три-четыре дня, не в силах даже встать. Ела больше, чем взрослый мужчина, и спала — и только постепенно возвращала себе силы.

Наставник научил её держать даймона земли в узде, и теперь её не так легко было разозлить… но дураку Адрасту удалось! Сам не понял, наверно, что выжил только чудом. Нет, что бы там ни было, Астиоха не хотела быть причиной чьей-нибудь смерти, даже такого дурня, как этот Адраст. Не зря наставник твердит, что целитель не должен причинять смерть. Боги этого не любят.

Но сложнее всего было с даймоном мысли. Он был совсем слабым, но именно поэтому не поддавался воспитанию. Мог выскочить в любой миг и подсказать что-нибудь, показать скрытое, помочь понять, что на душе у другого человека, убедить в чём-нибудь. Но вот вызывать его нарочно Астиоха не умела. Пыталась, тратила немало сил — и всё без толку. А как было бы хорошо подчинить его себе! И с больными, и вообще с людьми стало бы куда проще...

Утром она проверила вчерашнего больного, убедилась, что сорванец совершенно поправился, и отправилась на гору, в святилище; позади, как обычно, косолапо шагал Ифит. Тропинка быстро уходила под сень леса, и по утрам в нём обычно не было никого, кроме птиц…

А вот сегодня всё было по-иному! Кто-то ждал её у поворота тропы. Не один человек — трое, так подсказывал даймон земли. А внезапно оживший даймон мысли даже сообщил, кто это: Адраст и его рабы.

Отступить? Это было бы самым разумным. Но Астиоха передумала. Пусть попробуют сделать то, за чем пришли, и получат по заслугам! Даймон земли чувствовался особенно хорошо: в горах он сильнее, чем на равнине. Астиоха сделала рабу знак остановиться, а сама прошла ещё пару шагов.

Адраст первым вышел из-за толстой сосны:

— Куда это ты идёшь?

— Тебе уже говорили, куда, — спокойно сказал Астиоха. — Хочешь принести жертвы Асклепию? Тогда тебе наверх.

— Ты чего такая смелая, девка? — нахмурился рыжий. — Тебя не учили покорности?

— Нет, дружок. Меня учили защищать себя, если придёт такая нужда. И с твоими слугами я тоже справлюсь.

Адраст скосил глаза куда-то за деревья: видеть-то его сопровождающих Астиоха ещё не могла. Она криво усмехнулась:

— Выходите все, чего прячетесь? Страшно, что ли?

— Ко мне! — крикнул Адраст. — Хватайте девку!

Помощники выскочили с двух сторон, и тут в груди Астиохи родилось знакомое тепло: даймон мысли пришёл, когда не ждали. И она направила его силу на рабов. «Куда вы так спешите? — сказал им даймон. — Хозяин посылает вас вперёд себя, потому что знает об опасности. Но вы-то не знаете! Зачем ему столько народу, чтобы поймать одну женщину? Затем, что даймоны — это очень опасно. Хочет женщину — пусть и ловит сам».

Помогло: рабы замешкались, поотстали, и на них обрушился Ифит. Пудовые кулаки молотили не очень метко, но ему довольно было всего однажды попасть по каждому врагу, чтобы они осели на перевитую корнями землю. Астиоха даймоном вывернула из тропы камни прямо у них под ногами, мужчины опасливо отползли.

— Держите её! — приказал Адраст и сам прыгнул на Астиоху. Ифит не успел ему помешать: раб был силён, но неповоротлив. Астиоха поняла: защищаться надо самой! Сила даймона бросила навстречу Адрасту горсть мелкого щебня. Горе-жених вскрикнул, когда острые края камешков рассекли ему руки и лицо.

— Колдунья! — завопил он. — Прекрати сейчас же, ты, колдунья!

— И что потом? — рассмеялась Астиоха. — Дать тебе меня схватить? Уйди с дороги, это будет самое правильное. И впредь не смей мне угрожать.

— Да я тебя своими руками… — Адраст позабыл всякую осторожность и снова бросился к Астиохе.

И покатился вниз по тропе, которая вдруг встала дыбом, сотряслась и превратилась в месиво текущих камней. Рабы едва удержались на ногах на этой шаткой почве, им пришлось прыгать с камня на камень, чтобы не упасть. Астиоха, стоя на могучем корне сосны, проводила их взглядом. Погибнуть им тут было никак невозможно, в худшем случае расшибут колени. Значит, она не сделала ничего непоправимого. Когда крики затихли далеко внизу, Астиоха жестом подозвала Ифита, заровняла тропу, и оба почти бегом поспешили в святилище. Даймон — это хорошо, но теперь нужна защита людей.

Наставник всё понял сразу: видимо, он услышал возмущение даймона в лесу.

— Идём, — он положил горячую ладонь на плечо ученице. — Нужно раз и навсегда прекратить эти глупости. Не знаю, откуда взялся этот Адраст, но лучше всего ему было бы отправиться обратно, пока ещё бед не натворил. Прогневит богов, дурень, а нам потом расхлёбывать!

С наставником Астиохе было куда спокойнее, и всё же тревога не ушла совсем: что ни говори, а все уже знают, что она невеста Адраста, хотя обет перед богами они ещё не давали и не приносили жертвы владычице Гере… Но как ей теперь будет жить с ним, с этим рыжим дураком, после всего, что было?!

Внизу в деревне уже собралась толпа: Адраст докатился туда и взбаламутил народ. Что же такого он должен сказать, чтобы люди встали на его сторону?..

Издали Астиоха увидела отца: в новом нарядном хитоне, в длинном крашеном плаще он смотрелся очень важным! Вокруг него — слуги и родственники, а напротив стоит рыжий Адраст со своими воинами, и воины-то в доспехах и даже шлемы надели, хоть и жарко. Это что же, они к драке готовятся?

Женщины толпились поодаль отдельным пёстрым сборищем. На площади им делать нечего, но как можно просто взять и не прийти на звуки скандала? Никак. И дети с ними тоже, вон и сестрица Ксенобия. Тут же и старая Прокна, и соседки. И даже мама! Ну зачем она встала, жарко ведь, опять голова разболится… Астиоха едва не побежала к маме, но вспомнила, что это ей самой здесь нужна защита. Потому что Адраст, размахивая руками, требовал суда.

Наставник подвёл её к площади, и мужчины, которые только что орали друг на друга и махали кулаками, разом замолчали и поклонились жрецу.

— Да благословят вас боги, почтенные мои соседи. Что здесь случилось?

Адраст выскочил вперёд:

— Она меня убить хотела!

Наставник недовольно свёл брови:

— Кто она, что за шум?

Но старшие мужчины уже оттеснили Адраста, и объяснять взялся старейшина Клисфен:

— Адраст обвиняет Астиоху, дочь Горгия, в том, что она покушалась его убить с помощью даймона. Требует, чтобы её судили.

Отец Астиохи при этих словах подался вперёд, но двое соседей удержали его: не лезь, мол, на рожон, пока ничего ещё не случилось.

Наставник выслушал объяснения, покивал:

— Что ж, дело серьёзное. Хорошо, что вы, дорогие сограждане, здесь так быстро собрались. Ведь Астиоха обвиняет Адраста в нападении на неё.

— Что? Как? Нападение? — зашумели мужчины. А от женской толпы донеслись возмущённые крики: «Негодяй! Нахал! Сразу видно было — разбойник! Гнать его надо!»

— Тихо! — скомандовал Клисфен. — Тихо, граждане. Итак, у нас два обвинения. Без суда не обойтись. Все согласны?

Астиоха с тревогой оглянулась. Вместо неё в суде должен выступать мужчина. Обычно это бывают родственники: отец, брат, муж… Но станет ли отец выступать против Адраста? Ведь это он нашёл жениха для дочери, и если брак расстроится, ему не избежать насмешек: мол, жених-то скандалист, а дочь нахалка… Астиоха ощутила, как щёки заливает краска стыда.

Однако наставник не терял уверенности. Он чуть сжал её плечо и спокойно произнёс, обращаясь к толпе:

— Я свидетель нападения на Астиоху, дочь Горгия. Я выдвигаю обвинение и буду выступать на стороне моей ученицы.

— Он врёт! — заявил Адраст, показывая на жреца. — Его там не было, он не мог видеть…

— О, вот ты и признался, — усмехнулся Клисфен. — Значит, было что видеть! Постановляю: собрать суд. Несите кувшин для жребиев!

По жребию выбрали из женатых мужчин одиннадцать судей и секретаря. Молодые парни принесли скамьи и расставили под старой оливой на краю деревни. На скамьях разместились судьи, а все прочие встали вокруг. Никто не хотел уходить: всем было любопытно посмотреть, что будет. Женщины толпились за спинами мужчин, одну Астиоху пропустили в круг под прозрачную тень оливы. Напротив неё стоял Адраст, которому пришлось отослать своих воинов. Они оставили в доме копья и доспехи и просто как любопытные прибежали обратно смотреть, как пойдёт дело.

Клисфен как председатель суда совершил возлияния богам и провозгласил:

— Адраст, сын Антигона из Алконии, обвиняет Астиоху, дочь Горгия из Фиделл, в покушении на убийство. Астиоха, дочь Горгия из Фиделл, обвиняет Адраста, сына Антигона из Алконии, в нападении. Сторону Астиохи представляет Ксанф, сын Гипподама, жрец святилища Асклепия.

— Путь говорит Адраст, он первый выдвинул обвинение, — объявил секретарь.

Рыжий вышел вперёд:

— Эта дерзкая девчонка…

— Говори по делу, Адраст, — строго оборвал его секретарь. — Как, где и когда происходило покушение?

— Сегодня утром, — угрюмо заявил жених. — На тропе, ведущей к святилищу Асклепия.

— Что ты там делал?

— Я пошёл за этой мерза… за Астиохой, чтобы поговорить.

— Ты был один?

— Один.

— Он двух рабов взял! — выкрикнул кто-то из задних рядом.

Клисфен строго взглянул на Адраста и повторил:

— Ты был один?

Тот скривился, будто прожевал незрелую фигу:

— Со мной были два раба.

— Ты взял рабов, чтобы поговорить с женщиной?

В толпе засмеялись, раздался чей-то бас: «Правильно, а вдруг разговаривать не захочет?» — и новый взрыв хохота.

— Я не привык ходить один в лесу, — буркнул Адраст. — А это незнакомые места, мало ли что…

— Что было дальше?

— Я догнал её и…

— Он раньше ушёл! — закричала из толпы Ксенобия. — Я видела! Он ведь у нас в доме живёт!

— Тише! — прикрикнул секретарь. — Не кричи, дитя. Есть ли кто из взрослых совершеннолетних свободных граждан, кто видел, когда Адраст ушёл в святилище?

— Я видел, — сказал отец Астиохи и чуть выступил вперёд из толпы. — Я не думал, что он пошёл за дочкой. Мало ли куда может пойти мужчина рано утром…

— Он ушёл раньше Астиохи или позже?

— Раньше — ещё только светало. А дочка ушла уже когда солнце встало.

Адраст сопел, как разозлённый бык, и глядел на собравшихся так, будто все были перед ним лично виноваты.

— Он не может быть свидетелем, он же отец девчонки, — сказал кто-то из судей.

— Он даже защитником может быть, это ведь его дочь, — спокойно возразил Клисфен. — Говори, Адраст, что было дальше?

— Она вызвала камнепад, и нас чуть не убило громадными камнями! Мы еле убежали!

— Адраст, я же спросил, что было дальше. Ты хочешь сказать, что Астиоха, едва увидев тебя, вызвала камнепад?

— Я… я сказал, что хочу поговорить с ней. А она…

— Вызвала камнепад, понятно.

В толпе снова раздались смешки, и Адраст, красный, как варёный краб, отступил на своё место.

— Астиоха, дочь Горгия, расскажи, как произошло нападение.

Астиоха чуть выступила вперёд и описала, как они с Ифитом встретили на дороге Адраста и его двух рабов.

— Он говорил со мной грубо, а потом крикнул своим людям «хватайте девку».

— А они? — с живым интересом спросил один из судей.

— А они выскочили из-за дерева, а я призвала даймон и убедила их не нападать, а Ифит их побил.

— Убедила даймоном? — судья аж глаза вытаращил от изумления.

— Да, — Астиоха опустила глаза. Она никому, кроме наставника, не говорила, что у неё есть даймон мысли. — И они остановились.

— Великие боги! — прошептал кто-то. — И что же, она может любого из нас заколдовать?

— Вот! Видите — она опасна! — выкрикнул Адраст. — Она любого может…

— Ти-хо! — взревел Клисфен. Толпа замолчала.

— Тебе уже давали слово. Теперь очередь женщины. А если ты будешь мешать суду, тебя выведут отсюда и вынесут приговор без тебя.

Адраст пробурчал что-то злобное, но очень тихо.

— Говори дальше, Астиоха. Что было потом?

— Адраст кинулся на меня, а я подняла с земли горсть щебня и бросила в него. Вон у него лицо и руки поцарапаны. Потом я приказала камням вывернуться из тропинки. Они покатились вниз, и Адраст споткнулся на них и тоже покатился. И рабы за ним. А я побежала в святилище. Ну, ещё тропинку обратно разровняла.

— Приведите сюда рабов Адраста, — приказал Клисфен.

— Ты будешь слушать рабов?! — взревел рыжий жених.

— Нет, — успокоил его старик. — Но пусть их приведут.

Рабов доставили, и Клисфен показал судьям на руки и ноги неудачливых здоровяков:

— Видите ссадины? Они и правда побиты, и часть побоев нанесена явно не руками. Все увидели? Уведите.

— Говори ты, почтенный Ксанф, — велел секретарь. — Что ты видел?

— Сначала я услышал грохот камней на тропе к святилищу, призвал даймон камня и понял, что Астиоха в опасности. Я пошёл вниз узнать, что случилось, и встретил её по пути. Она рассказала, что Адраст хотел захватить её, и мы вместе пошли в деревню.

— То есть ты не видел, как я… — начал Адраст.

— Тихо! — прикрикнул Клисфен. — Не влезай. Почтенный Ксанф, ты не видел своими глазами, как всё происходило?

— Нет, — спокойно ответил наставник. — Но даймон дал мне ощутить угрозу для моей ученицы.

— Даймон в суд не вызовешь, — покачал головой Клисфен. — А ты допускаешь, что твоя ученица сама могла напасть на Адраста?

— Нет, — уверенно сказал жрец. — Мы, врачеватели, стремимся не причинять другим боли и смерти. От этого слабеет даймон целительной силы.

Клисфен кивнул ему, и наставник вернулся на своё место.

— Я не понимаю одного, — сказал кто-то судей. — Из-за чего вообще у них возникла ссора? Адраст, о чём ты хотел говорить с Астиохой?

— Я… хотел… — рыжий замялся, и Астиоха мысленно усмехнулась: ты хотел изнасиловать невесту, чтобы перестать её бояться. Но сказать это при всех не посмеешь.

На мгновение возник соблазн подтолкнуть его к откровенности. Лишь немного даймона мысли — и он заговорит… Но Астиоха ничего не сделала: на суд смотрят боги. Если она применит свою силу, это будет нечестно. Боги не станут на сторону того, кто жульничает!

— Он ей позавчера такого наговорил! — раздалось из толпы женщин.

Астиоха невольно улыбнулась. Снова Ксенобия! Конечно, она нарушает ход суда, но это ведь потому, что хочет защитить её, Астиоху. Сестра всё-таки умница.

— Та-ак, — нахмурился Клисфен, — а что было позавчера?

И тут уж все девушки из дома Астиохи наперебой принялись рассказывать, как Адраст пришёл насмехаться над невестой и обижать её, а она его по колено в песке утопила.

— Мы все это видели! И слышали! — кричали девушки.

— Вот, вот видите! — снова завопил Адраста. — Она опасна! Творит что хочет, в людей камнями кидается, в ямы толкает! Вы ещё пожале…

И сам опрокинулся на спину, не удержавшись на ногах. Попадали ещё многие, потому что земля с такой силой вдруг ударила в ноги людям, что устоять было никак не возможно. Олива тревожно зашумела ветвями, сверху посыпались листья и обрушилось с полведра недозрелых оливок.

— Посейдон гневается! Горе, горе! Колебатель Земли-и гневается-а! — кричали отовсюду.

Равнина ходила ходуном. Астиоха в ужасе огляделась: деревья на склонах гор качали вершинами туда-сюда, как трава, а море от берега до самого горизонта всё покрылось мелкой рябью.

Она упала на колени, прижала ладони к земле:

— Владыка морей, Колебатель земли, Повелитель быков! Смилуйся, не губи нас! Мы почтим тебя жертвами, только не бери людей, прошу!

И руки её тут же по локоть ушли в землю. И в пальцы кольнуло ощущение огромного напряжения, силы, что скручена, как пружина, и не может найти выхода. А если не найдёт — ударит вверх, вверх! И все эти жалкие горы и долины, реки и холмы превратятся в месиво первозданной глины. И из неё можно будет лепить новых людей, потому что все здешние погибнут...

Трещина распахнулась прямо под ногами судей, и Астиоха потянулась к ней даймоном, принялась сводить, стягивать края. Земля вздохнула, просела и нехотя закрылась, оставив грубый рубец серой почвы.

А Астиоха продолжала ощущать тягучую силу, которая искала выхода… Если бы её можно было толкнуть куда-то, высвободить так, чтобы не вставала дыбом земля… Может быть, в горы, где никто не живёт? Она будто уперлась ладонями во что-то упругое, тяжкое, принялась толкать изо всех сил, как упрямого бычка, что не хотел поворачивать в стойло. Давай, давай, ещё немного…

Сила вдруг рванулась из рук Астиохи, ударила куда-то вдаль, и на глазах всех, кто не лежал лицом в траву, в облаке пыли осела вниз дальняя вершина хребта. Лысая, безлесная, она видна была в ясную погоду и с моря, и с суши, но там не бывали ни люди, ни звери — туда не было дорог. А теперь она будто провалилась сама в себя, острый пик исчез, а в очертаниях хребта на фоне неба появился новый зубец.

Астиоха повалилась на землю. Ладони горели, будто она стёрла их до мяса. И не было сил не то что встать — даже повернуться на спину, чтобы поглядеть, что стало с деревней. Ей помогли сильные руки: отец осторожно поднял её, поддержал голову.

— Ты меня слышишь? Астиоха, детка?

Как давно он не говорил с нею ласково… Она уже и забыла, как это бывает.

Подошёл и наставник:

— Ей нужно отдохнуть, она выпустила слишком много даймона. Вели отнести её в дом.

— Эй, а как же суд?

Секретарь выбрался из-под оливы, поднялся на ноги, отряхнул одежду.

— Погодите! Мы должны закончить заседание!

Наставник согласно кивнул:

— Верно. Мы выслушали людей, а потом увидели и волю богов. Кажется, Колебатель земли недоволен дерзкими словами Адраста. Не он ли навлёк на нас беду? Что скажут судьи?

Отец, по-прежнему держа Астиоху на руках, повернулся к священной оливе. Судьи, грязные, запылённые, снова заняли свои скамьи. Клисфен подошёл, отряхивая бороду:

— Вы всё видели своими глазами. Каково каше решение?

Судьи вполголоса совещались, никто их не прерывал. Потом старший из судей что-то долго объяснял на ухо Клисфену.

— Суд вынес решение, — сказал наконец старейшина. — Адраст виновен в нападении на Астиоху, дочь Горгия, и должен выплатить её отцу виру в одну треть быка. Помолвка Адраста и Астиохи должна быть расторгнута: у Адраста нет даймона, он не будет равным супругом этой девушке. Астиоха отныне должна жить под защитой богов в святилище Асклепия. Пусть обучается врачеванию и управлению даймоном. Поскольку она уберегла от разрушения наши дома и поля, то мы должны обеспечить её приданым, когда найдётся пригодный ей в мужья мужчина с даймоном. Колебателю Земли община должна принести в жертву бычка. Да благословят боги это решение, суд сделал лучшее, что было в его силах.

Глава 5. Даймон разума

Словно в дурном сне, Ксенагор снова стоял перед возвышением, на котором сидел царь Фесу. Но сейчас охотник был крепко связан, а царь ещё более хмур, чем в первую их встречу.

— Вижу, что я пригрел на груди змею, — мрачно произнёс царь. — Ты или дикарь, не способный оценить гостеприимства, или лазутчик врага, что охотится за моими тайнами. В обоих случаях ты умрёшь.

Ксенагор не особенно внимательно слушал царские речи. Освободиться от верёвок для него было нетрудно, беспокоило другое. Его или предали, или обманули. Обвели вокруг пальца… но кто? Он попал в хитро расставленную ловушку — если это ловушка. Вот только непонятно, кто бы мог раскинуть такие сети и заманить в них неопытного борца с чудовищами. Царь? Не похоже. Ему было проще выставить нежеланного гостя за пределы страны или убить на охоте — охота для того и устраивается, чтобы избавляться от неудобных гостей… Кажется, во время Калидонской охоты царь Ойней провернул такую хитрость!

Нет, это не царь, здесь что-то иное. Самое неприятное было в том, что Ксенагор почти ничего не помнил. Он шёл к норе чудовища, а потом что-то произошло — и вот он уже лежит на земле связанный, а вокруг царские воины наставили на него копья. И ведь времени прошло всего ничего — только-только начинало светать, а вышел он ещё по темноте. Ксенагор потряс головой: чепуха получается! Как будто его одурманили… одурманили… о чём же таком странном он думал, пока шёл в лес?

— Сегодня в полдень ты будешь казнён, — произнёс Фесу. — Как вражеского соглядатая тебя надлежит сбросить со скалы. И моли всех богов, в которых веришь, чтобы твоя смерть была быстрой! Не всем так везёт…

И царь глумливо рассмеялся.

Ксенагор задумался: не пора ли бежать? Нет, удрать ещё вполне возможно, но он навсегда потеряет возможность решить опасную загадку. Где же всё-таки химера? Что тут творится? И почему он ощущает себя так, словно пил три ночи подряд и пропил всю память? Надо выиграть время!

— Если ты позволишь мне сказать слово в свою защиту, о царь… — начал он.

Фесу уже поднимался со своего кресла. Тут он замер и удивлённо поглядел на Ксенагора:

— Что?! Ты ещё дерзишь? Твоя вина доказана…

— Нет, о царь. Прости, но мою вину никто не доказал. Ты произнёс свой приговор — ты в своём праве, ты царь. Но доказательств у тебя нет. Конечно, спорить с царской волей — безумие, и я не спорю с тобой. Я прошу твоей милости. Дай мне время до следующего полудня, чтобы я мог доказать, что я тебе не враг и не злоумышлял против твоей страны.

Фес вцепился в рыжую бороду:

— Ты дерзок, варвар… Не вижу, зачем бы мне было слушать твои обманные речи!

— Я спас тебе жизнь, о царь, ты сам сказал это в лесу в день охоты, — ровным тоном напомнил Ксенагор.

Тиррен скривился, опять дёрнул себя за бороду. Эллин рассчитал верно: напомнить царю, что за ним должок, да ещё в присутствии воинов, — дельная мысль. Да и слова царя «я твой должник», сказанные под сенью леса, то есть перед слухом богов, тоже многие помнили. Царь не может отступаться от своих слов, по крайней мере, в открытую: это значит идти против законов, данных богами!

Фесу проворчал:

— Все вы, эллины, хитры и коварны! Никогда не знаешь, чего от вас ждать… Хорошо! У тебя время до завтрашнего полудня. Но клянусь молнией Тина: ты просидишь это время в темнице, и я не позволю тебе ни с кем встречаться и разговаривать. А завтра… — царь ухмыльнулся, — завтра ты всё-таки получишь своё, проклятый лазутчик. Всё, это моё последнее царское слово. Уведите его.

В сухом прохладном подвале с крепкой дверью Ксенагора оставили одного, развязав руки. Помещение было просторное, пустое, с маленькими оконцами под самым потолком. Должно быть, обычно вместо заключённых здесь хранили съестные припасы.

Ксенагор уже понял, что это не темница как таковая: по каким-то причинам царь не посадил его к другим узникам. Возможно, боялся, что эллин как-нибудь использует их или просто даст убежать? А может, там сидят настоящие лазутчики врага? Пожалуй, это и хорошо: меньше ненужных свидетелей. А если ничего не выйдет — что ж, сбросить со скалы того, кто умеет подниматься в воздух силой даймона, — непростая задача! Только бы царь не решил попросту отсечь ему голову — от этого даймон спасает не всегда…

Окошек под потолком было достаточно, чтобы ветер, призванный с помощью даймона воздуха, понёс короткое сообщение Ксенагора в сторону от города, туда, где на плоском холме стояло циклопическое святилище — обитель сивиллы.

Всё изменилось, когда солнечный луч переместился из первого окошка в третье — солнце ушло к югу, было за полдень. В подвал явились три царских воина, один выразительно потряс крепкой верёвкой:

— Тебя приказано связать и доставить к царю.

— Что, уже наступило завтра? — усмехнулся Ксенагор.

— Шагай, не умничай! — прикрикнул воин.

Ксенагор дал себя связать: если что, сжечь верёвки — дело мгновенное, это вам даже не кожаные ремни. Прошли снова по тем же переходам и оказались в зале с царским возвышением. Царь был на том же месте, будто так и просидел тут всё время, пока Ксенагор прохлаждался в подвале. А перед ним в эллинском кресле с удобной спинкой сидела маленькая очень старая женщина, и рабыня за её плечом усердно качала опахалом из перьев. Женщина была вся закутана в длинный плащ из некрашеной шерсть, из-под него виднелись только сухонькая старческая рука и ноги в простых потёртых сандалиях. Но Ксенагор увидел то, что никак не скроешь от людей с даймоном: аура старушки была огромна! Вся она будто укрывалась плотным цветным коконом, и самым ярким цветом в нём был белый — так Ксенагор воспринимал даймон разума. Получилось. Он угадал!

Ещё по рассказам царя, когда они катались по горам и долам вокруг Тархны, Ксенагор предположил, что у сивиллы может быть сильный даймон. А какой даймон помогает делать предсказания? Или воздух, или разум, скорее второе. И сивилла услышала его послание, и поняла его, и сочла достаточно важным, чтобы явиться к царю собственной особой. А это значит, что, возможно — только возможно! — если сивилла служит не царю, а богам, то она захочет разобраться, почему следы чудовища привели охотника сюда, в Тархну. Теперь она здесь, и надо не упустить свою удачу! Ксенагор мысленно вознёс молитву всем богам: не ради себя стараюсь — ради людей, вы же вручили мне защиту рода человеческого! Помогите, надоумьте, как всё не испортить!

Ксенагора толкнули в спину, видимо, снова пытаясь поставить на колени. Он вывернулся, сохранил равновесие и поклонился царю. Фесу схватился за бороду:

— Вот, почтенная мать, этот дерзкий лазутчик, он рассказывает всем, что…

— Я поняла, о царь, — неожиданно сильным голосом прервала его старушка. Она поднялась из кресла, просеменила к Ксенагору и оглядела его:

— Это ты охотник на чудовищ?

— Я, почтенная мать, — согласился Ксенагор.

— Развяжите его, — повелительно произнесла сивилла. И воины, даже не глядя на царя, торопливо распустили верёвки на руках охотника. От его внимания не укрылось, что сивиллу слушаются все — и царь, и его слуги… Значит, надежда есть! Надо только вести себя умно.

— Принесите ему кресло, — распорядилась тем временем старушка. Царь порывался что-то сказать, но воины не осмелились перечить сивилле, и царь, видимо, тоже решил не вмешиваться. Ксенагора усадили боком к царю, и сивилла села так же, но напротив охотника.

— Расскажи мне, что случилось, когда ты пошёл ночью в лес, — велела она.

— Я не помню точно, — признался Ксенагор. — Помню, как я вошёл в лес, свернул с тропинки…

— Куда свернул? — перебила сивилла.

— Влево — туда, где должно быть логово твари… как я думал…

— И нашёл его?

— Нет, — Ксенагор покачал головой. — Помню, как перешагнул ручей, а дальше... очнулся, когда царские воины ткнули меня копьями и велели идти на царский суд.

— Это опасное дело, — произнесла сивилла тихо, ни к кому не обращаясь. И снова посмотрела на Ксенагора:

— Я могу изучить твою память: то, что ты видел и забыл, доступно моему аихра.

«Даймону», — перевёл мысленно Ксенагор.

— Я готов, почтенная мать. Что нужно делать?

— Ничего, — старушка встала, подошла к охотнику и положила руки ему на виски. — Просто впусти меня в свой разум. Ты знаешь, как.

Наступила тишина. Воины, стоявшие вокруг, даже дышать старались через раз, чтобы не помешать священнодействию. Видимо, так это и понимали тиррены: как священнодействие. Ксенагор глубоко вздохнул и отпустил все свои даймоны. Не выпустил наружу — наоборот, будто бросил поводья колесницы: пусть несёт, куда несёт.

И увидел то, что уже видел не далее как сегодня ранним утром, но совершенно позабыл.

Само чудовище с ним не говорило: не предназначена львиная пасть для человеческой речи. Вместо неё говорил величавый бородатый человек в длинном хитоне и дорогом плаще из крашеной шерсти. Говорил размеренно, монотонно, и диалогом это никак было не назвать: Ксенагору была отведена роль не собеседника, а слушателя.

— Излишне говорить, что только вы, наделённые даймоном, а сверх того непомерной гордыней, — единственная причина моего появления. Вы породили меня, вы сопрягли несовместимое, удержали жизнь внутри тела, которое не долно было жить. Вы питали меня силой даймона — и я усвоила её. Я выросла. Я голодна. И я хочу большего, чем просто набить брюхо!

Ксенагор содрогнулся. Стражники царя держали его крепко — без даймона не вырваться, а призывать даймон рядом с этим чудищем он опасался: неясно, что произойдёт. Притом химера была напрочь лишена даймона! Это Ксенагор видел ясно. А вот бородач, что говорил за неё, был одарён богато — богаче, чем кто-либо, кого охотник видел в своей жизни. Боги осыпали его разнообразными дарами: даймон земли, воды, огня, даймон исцеления, немного боевой силы, но главное — могучий даймон разума. И как же этот сильный, способный умный человек оказался под властью химеры?..

— Нет, я не стану тебя пожирать, — произнёс бородач слова чудовища, — ты мало что можешь мне дать. Плоть твоя жестка, разум силён и плохо поддаётся моим силам. Я знаю: ты охотишься на таких, как я… вернее, на тех, кто подобен мне по рождению. Но таких, кто сравнился бы со мной в могуществе, до сих пор не ходило по лику Геи! Я царица химер. Я сильна, умна и отважна. Ты уже понял, ты умный мальчик: я хочу власти. Вы, двуногие, — тут химера обвила длинным леопардовым хвостом свои конские ноги, — будете служить мне, потому что…

Бородач замолк, а химера облизнула длинным языком усатую морду.

— Потому что вам нравится унижать и убивать друг друга, дай только повод. А я дам много поводов! Я устрою для вас праздники крови и смерти, и вы будете в восторге уничтожать друг друга, прославляя меня. Вы наделаете ещё таких, как я, но слабых, по сути животных, и они станут моей армией. Почему в ваши игры власти, крови и войны могут играть одни лишь люди?

Бородатый одарённый закашлялся, один из воинов плеснул воды в плоскую гидрию и подал ему. Ксенагор воспользовался перерывом в потоке красноречия химеры:

— И что, всё твои усилия — только ради этого? Начинать и прекращать войны, видеть потоки крови?..

— А ты что мне предлагаешь? — Тут бородач снова умолк, а химера расхохоталась, и звучало это как львиный рёв. — Творить добро, прославляя богов? Вы, — коготь химеры в такт словам её раба качался перед лицом Ксенагора, — вызвали меня из небытия, не думая, как должно страдать существо моей природы. Вы обрекли меня на мучения, чтобы я была вашим орудием. Так теперь моя очередь! Вы моё орудие, и вы познаете муки! Я…

Тут бородатый схватился за горло, зашатался и начал заваливаться на бок. Два воина кинулись к нему, поддержали, усадили на плоский камень у входа в логово. Химера шипела и лила себя хвостом по бёдрам. Бородатый отдышался и вдруг хрипло выдавил:

— Будь ты проклята, драная кош…

Тут глаза его закатились, и он обмяк. Воины положили его на землю, не выказывая никакого особенного беспокойства. Ксенагор снова не упустил удачного случая: сбросил с плеч руки, что удерживали его, сложил пальцы в начальную позицию вызова даймона битвы:

— Теперь послушай меня: тебе тут не место!

И ударил. И самый миг удара, в который он, не жалея, вложил все доступные силы, химера раскрыла пасть и дохнула. Воздух помутнел, горло зажгло нестерпимо, будто от кипятка, Ксенагор невольно втянул в лёгкие мутный дым, и сознание покинуло его.

Ксенагор помотал головой, разгоняя остатки видения. Перед его лицом кто-то держал кубок с разбавленным вином. Охотник глотнул — вино потекло по пересохшему горлу, вызывая резкую боль. Сивилла протянула руку, коснулась его головы — и мутная тяжесть отступила, Ксенагор вздохнул свободно и взглядом поблагодарил старушку.

— Ты можешь говорить, юноша? — спросила сивилла. — Тогда расскажи царю, что ты вспомнил. Я и так это видела в твоей памяти, но лучше, если ты облечёшь это в слова.

Ксенагор поклонился провидице и повернулся к царю.

— Говори, — разрешил Фесу.

Всё, что ему удалось увидеть, услышать и понять, Ксенагор постарался уложить в короткий рассказ и заключил его своим главным выводом:

— Тот человек, одарённый, объединил разум химеры со своим, чтобы повелевать ею на расстоянии. А она обратила эту связь против него: овладела его разумом и сделала из человека свою игрушку.

Фесу вцепился в рыжую бороду:

— Я видел этого человека! Он обещал мне…

Царь замолк: понял, что начал говорить лишнее. Но Ксенагор понял: это бородач сосватал царю Тархны чудовище как подмогу в войне. То есть, если верить тому, что он узнал, не бородач, а сама химера. А воины, которых царь отрядил охранять логово, получили строгий приказ не возвращаться в город и хранить тайну. Охотник задумался: любопытно, смогла бы химера подчинить себе разум царя? Ведь для чего-то ей было нужно остаться в Тархне. Просто ради того, чтобы на войне убивать людей? Это она итак могла бы сделать…

Сивилла прервала его размышления:

— Логово пусто. Чудовище ушло, и никто из твоих воинов, о царь, не сможет сказать, куда оно отправилось. Они не вспомнят.

Старушка взглянула на царя, и в её лице Ксенагор без труда прочитал всё, что она думала о хитром плане Фесу и о том, чем он теперь обернётся для тирренской страны.

— Награди этого юношу, как подобает царю: он во второй раз спас твою жизнь, — просто молвила сивилла. — А потом дай ему охрану до границ твоего царства: если он решит преследовать чудовище…

— Конечно! — не сдержался Ксенагор. Сивилла ласково улыбнулась:

— Ты легко найдёшь её следы. Да пошлют тебе боги успех в твоей охоте.

Она повернулась и, не говоря больше ни слова, вышла из зала. Ксенагор растерянно поглядел на царя — царь не менее растерянно поглядел на охотника.

— Я дам тебе своих воинов для охраны… — начал Фесу.

— Не нужно, о царь. Тебе потребуются все воины, чтобы оборонять город. А я один налегке пойду быстрее.

— Тогда… — задумался тиррен, — тогда вот что тебе пригодится.

Он подозвал раба, послал его куда-то, взял из принесённого ларца золотую табличку с изображением какого-то крылатого божества или демона, протянул Ксенагору:

— Отдай это старшему над гребцами на корабле «Стрела», что стоит в гавани. Он довезёт тебя кругом полуострова до ваших эллинских берегов.

Ксенагор поклонился.

— И дары не забудь, — напомнил Фесу, — сейчас принесут сундук!

Глава 6. Дар Громовержца

С утра было очень душно, а к вечеру сгустилась липкая жара. Ветер, и так еле заметный, совсем утих, даже мошкара попряталась. Замолкли птицы, над дальними вершинами хребта повисло серое облако, а у горизонта резко обозначилась граница моря и неба. Всё это были явные знаки: близилась гроза. Тучегонитель собирался покарать какое-то зло, что бродит по земле безнаказанным, и людям лучше поскорее найти укрытие. А в горах так и вовсе нельзя стоять под открытым небом: божественная молния может поразить любого, кто недостаточно почтителен.

Астиоха старалась унять страх, занимаясь привычными делами. Набрала в источнике питьевой воды, а на улицу выставила большой котёл: пусть наливается дождевая вода — в ней хорошо стирать. Потом занесла под крышу жреческого домика разложенные на просушку подушки, встряхнула одеяло наставника и тоже убрала внутрь, а на дверь повесила старое красное покрывало: люди верили, что красный цвет отвращает молнии.

Наставник увидел это и улыбнулся:

— Не бойся, дитя, Громовержец не станет поражать святилище.

Астиоха молча кивнула, но покрывало оставила.

Её с детства пугала гроза, особенно в горах. Грохот стоял такой, что сотрясались вершины, в лесу по склонам двухсотлетние сосны трещали и валились, как сухая трава. Часто от ударов молний в зарослях возникали пожары, и всё живое бежало вниз, к реке и под защиту распаханных полей — в деревне всегда говорили, что мать Гея уберегает от молний… Вслед за первыми ударами грома обрушивался сплошной стеной ливень, и потоки воды с гор были так сильны, что уносили ветхие хижины, мостики, причалы для лодок, а уж про сами лодки и говорить нечего. Однажды Астиоха видела, как бешеная вода смыла и потащила в реку корову. Сильное большое животное было в этом потоке беззащитно, как мышь...

Став постарше, Астиоха послушно делала всё, что положено делать для защиты от грозы: возносила молитвы Громовержцу, вывешивала красные ткани, жевала уголёк из очага. Вместе со всеми пряталась под крышу и там пыталась унять малодушную дрожь. Сестрица Ксенобия грозы любила, всегда пыталась высунуть нос из дома и встречала каждую вспышку молнии радостными воплями: «Получай, нечисть! Получай!» А когда грохот и молнии укатывались за горы, она выбегала под дождь и скакала в лужах, мокрая до нитки и счастливая. Прокна сдержанно одобряла её: «Будешь благословенна небом, попасть под дождь после грозы — к здоровым детям...»

Но Астиоха даже ради будущих здоровых детей не находила в себе сил выйти под ливень, пока не расходились тучи. Ксенобия с восторгом встречала молнии, а Астиоха — радугу после дождя. Если пестрокрылая Ирис спускается с небес, значит, опасность миновала!

Наставник заглянул в дом, взял свой посох и сумку с лекарствами.

— Учитель, ты уходишь?!

— Надо навестить Лисандру. Прошло двое суток после родов, она ещё в опасности. Если у неё лихорадка не прошла, придётся мне провести ночь в деревне. Да и ребёнка нужно осмотреть, в такую жару младенцу тяжело…

— Но учитель… гроза…

Наставник улыбнулся ей:

— Я успею дойти, не волнуйся. А тебе даю поручение: во время грозы слушай даймон. Все силы природы придут в величайшее напряжение, и это лучшее время, чтобы развивать чувствительность одарённых.

Наставник вышел в душную жару и зашагал по тропе вниз. Астиоха содрогнулась. Мало того что она остаётся в горах, — она остаётся совсем одна! Она же помрёт от страха!..

Мысли о том, что она взрослая, с даймоном и вообще в святилище, не очень утешали. Было страшно. И вот уже забормотал за горой первый гром, и померкло солнце, на него налезла толстая, как тюфяк, туча цвета созревшего синяка. Астиоха бросилась в дом, закрыла дверь, подперла её изнутри кочергой, забилась в изножье кровати и накрыла голову гиматием. Свет стремительно мерк, задул резкий ветер, громыхнуло сильнее, и вдруг даже сквозь закрытые веки Астиоха ощутила яркую вспышку. Первая молния! Пришло время для гнева Тучегонителя.

Гроза обрушилась мгновенно: стало не просто сумрачно, а вовсе темно, дождь заколотил по крыше, будто требовал его впустить. Астиоха мимолётно порадовалась, что крыша в домике тесовая; соломенные крыши в деревне часто не выдерживали совместного напора дождя и ветра. Гром гремел непрерывно, и вспышки молний шли одна за другой: не успеваешь проморгаться — новая слепящая зарница!

Чувство одиночества охватило Астиоху. Да, совсем рядом внизу, в деревне, люди, а поутру вернётся наставник, но здесь, сейчас рядом никого близкого! В детстве она обнимала отца и прятала лицо у него на груди, а если его не было дома, прижималась к старой Прокне, и та чуть слышно говорила ей что-нибудь, только чтобы отвлечь от страха… Но теперь Астиоха взрослая девушка, невеста, стыдно, стыдно!

Она и правда устыдилась своей слабости и решила по совету наставника послушать даймон. Села на кровати, закрыла глаза, открыла разум… о, это было поразительно! Никогда ещё Астиоха не чувствовала так ясно даже те стихии, которыми не могла управлять. Пела вода, низвергаясь с небес и проникая в каждую щёлочку на высохшей, жаждущей земле. Пела земля, в которой стремительно оживали замученные засухой корешки, и поднимали головы колосья на полях, и жадно пили виноградные лозы на склонах, и деревья разворачивали листву навстречу дождю. Пел напитанный водой воздух, и каждая молния — вот диво! — очищала его, делала свежее и слаще. Далеко внизу, под склоном горы пело море: волны стали круче, но шли так же ровно, и из глубин поднимались к поверхности рыбы.

Астиоха забыла страх, слушая этот хор стихий. Её словно поднимало к небу — до того широким, ясным казался мир. Будто она видела его с облаков, подобно богам! Её внутренний взор достигал таких далёких земель, куда она никогда не дотягивалась в обычное время. Она могла взглянуть на склоны соседнего горного хребта, а до него многие дни пути. Она слышала в ветре запахи, принесённые из-за моря: дыхание стран, где кончается земля людей, где живут сирены, кентавры, великаны и пигмеи. Она слышала шорох каждой струи дождя, текущей по листве, по камням, по крыше, по тропинке, сбегающей к морю…

А ещё она услышала крик о помощи.

Страшный, полный муки, он вырвал Астиоху из мечтаний, из слияния со стихиями. Рядом человек, и он может умереть! Надо помочь, надо бежать… На миг Астиохе стало жутко: выйти из дома в самую грозу, когда молнии Зевса падают одна за одной! Но она целитель, она должна спасать, ради этого боги послали ей даймон. А если это воля богов, то, может, они и помогут ей?

Астиоха торопливо затянула ремешки сандалий, замотала голову и плечи гиматием, схватила свою сумку с лекарствами и бинтами — не такую большую, как у наставника, но кое-что имеется! Цапнула кочергу — всё равно другого посоха нет, — и рванула на себя дверь.

Ветер едва не сбил её с ног, крупные дождевые капли ударили в лицо, Астиоха на миг задохнулась. Потом сообразила опустить голову и в кромешной тьме зашагала на зов. Сперва вверх по тропинке, к священному источнику, а потом… а потом куда-то. В лес.

Молниям она была даже немного благодарна: они освещали дорогу, пусть и на короткий миг, но глаза успевали запомнить, куда можно шагнуть. А вот от раскатов грома сжималось сердце: казалось, небо падало на голову! Когда загрохотало совсем близко, Астиоха упала на колени, скорчилась, обхватив руками голову, и закричала, но даже не услышала своего крика. Она одна — маленькая, слабая, в тёмном лесу, посреди буйства молний… Во имя всех богов, за что ей это?..

Но зов где-то впереди не умолкал, значит, человек ещё жив, ещё борется! А чем дольше она тут сидит и нянчит свои страхи, тем меньше ему остаётся времени. Надо идти. Надо опереться на кочергу, встать, подобрать мокрый подол и шагать. Пока не поздно.

Когда Астиоха вошла под своды леса, на удивление стало легче: молнии сверкали по-прежнему ослепительно, а вот дождь уже не колотил так больно по плечам, и гром здесь был, кажется, потише. Она сошла с тропы — дальше с ней не по пути… Под ноги тут же подвернулся толстый корень, Астиоха едва не упала, схватилась за ствол, гиматий тут же приклеился к смоле… Во имя богов, да что же она такая дурочка? Всё ведь не так делается!

Астиоха остановилась, позвала даймон земли — и послала его впереди себя: спрямлять дорогу, сглаживать кочки, отодвигать корни, заравнивать ямы. Дело сразу пошло на лад, идти стало куда проще! Теперь она почти бежала, только иногда останавливалась, чтобы дождаться следующей молнии — нужен свет, чтобы выбирать дорогу. Сама бы не поверила: она ждёт молний! Она, которая всю жизнь от них пряталась!

Зов уверенно показал ей направление… но сам он звучал всё тише, и Астиоха шагала всё быстрее. А когда нашла наконец, кого искала, то даже не сразу это поняла.

Старая толстая сосна была вывернута из земли; извилистые корни торчали к небу, как щупальца жуткого чудища. Сосна упала только что: ещё пахло свежей землёй, и сломанные молодые сосенки источали стойкий аромат смолы, и чешуйки коры осыпали мокрую землю вокруг. Из-за этой громадной сосны Астиоха не сразу увидела человека. Его почти завалило землёй, только во вспышке молнии стало видно белое обнажённое тело, потом молния погасла, и осматривать человека Астиоха полезла на ощупь.

Молодой мужчина, порядком отощавший, сжимал в руке хорошее ясеневое копейное древко, но в паре локтей выше его руки древко было разлохмачено и отломано. Будто какая-то пасть перекусила, как щепку. Копьеносец дышал ровно, но слабо. Есть ли на нём раны, Астиоха не смогла толком рассмотреть, поэтому просто выпустила даймона: так будет проще.

Даймон позволил увидеть состояние больного. Опасных ранений нет — так, ссадины, а вот сил у него кто-то отожрал немало. Именно отожрал — это не обычная усталость, это как если бы вся сила из мышц ушла! Сердце билось ровно, но едва-едва, того гляди совсем затихнет… Но ран и переломов нет, значит, надо его поднять! А для этого подкормить даймоном, совсем немножко, чуть-чуть…

Астиохе это усилие было привычно: так она поддерживала маму в первые недели после родов. Мужчина, конечно, потребует побольше сил, но всё сразу выплёскивать нельзя, а то она не то что лечить — ходить не сможет. В сумке она нашла маленькую фляжку с вином — первое средство для замёрзших, усталых и голодных, как учил наставник. Этот явно и замёрз, и устал, и изголодался, теперь ещё глотнёт неразбавленного сладкого винца — и совсем очумеет… Лишь бы встал, это главное.

Вино и лечение помогло: больной зашевелился, потянул к себе остатки копья.

— Оставь ты палку свою, вставай, — сказала Астиоха. — Надо подниматься, давай, держись за меня. А, нет, не бросай палку!

Ей пришла в голову добрая мысль: пусть опирается на свой обломок, как на посох, не кочергу же ему предлагать. Незнакомец разлепил веки, огляделся.

— Где она?

— Не знаю, я тут никого не видела, — проворчала Астиоха, пытаясь подсунуть руки ему под плечи. — Поднимайся. Сперва сядь, я тебя поддержу. Опирайся на палку, мне ж тяжело!

Понемногу незнакомец вроде бы опомнился и начал соображать, что к чему. Не без помощи бывшего копья сел, потом повернулся на бок, оперся о землю коленом, попытался выпрямиться…

— Держись за меня! — велела Астиоха.

Он отмахнулся, но без поддержки не смог встать на ноги и всё же схватился за руку Астиохи. Неуверенно, качаясь, утвердился на ногах, потряс головой:

— Где она?

— Мы тут одни, — уверила Астиоха. — Пошли. Шагай вот сюда, я поведу.

— Куда?..

— Домой. Ко мне. И давай время зря не терять, а то у тебя опять силы кончатся, я тебя не утащу! Пока ноги двигаются — двигай, тут недалеко.

Пока в кромешной тьме доковыляли до святилища, Астиоха устала до предела: и обычные, и даймоновы силы ушли без остатка. Кое-как она затащила спасённого в дом, уронила на постель учителя, застеленную шерстяным покрывалом, со стоном разогнула усталую спину:

— Ну и тяжёлый ты! Сейчас достану сухую простыню.

Но вместо ответа она услышала ровное сопение: незнакомец уже спал где положили. Эх, она бы и сама сейчас занялась тем же, но сперва надо выполнить все целительские обязанности!

Астиоха засветила лампу, переоделась в сухое, вытерла волосы, отяжелевшие от воды. Торопливо поела: после того, как потратишь силу даймона, есть надо обязательно и как можно скорее и сытнее! По-хорошему надо бы сварить гороховую похлёбку на поджаренном сале — горячее и жирное очень полезно и ей, и больному. Но сейчас просто не хватит сил… Так что Астиоха просто сжевала горсть солёных оливок и закусила куском лепёшки, политой жидким мёдом.

Под тёплым шерстяным одеялом больной задышал глубже и ровнее. Кроме ссадин и царапин на нём не было ран, а всё остальное лечат даймоном, покоем и сытной едой. Поставив этот диагноз, Астиоха и сама легла подремать на своём ложе. Хотела просто немножко отдохнуть — а проснулась поздним утром. Яркое после грозы солнце, вопли птиц, ровный шум ветра в соснах… День на дворе, а она валяется — непорядок!

Астиоха вскочила — и тут же наткнулась взглядом на незнакомца. Тоже спит без задних ног, на вид ему хуже не стало… С помощью даймона Астиоха обследовала его: да, кроме крайнего истощения всех сил, никаких болезней или повреждений. Значит, скоро нужно будет его будить и кормить.

За приготовлением похлёбки её и застал наставник, что поднялся по тропинке из деревни.

— Дитя, что с тобой?

Он заставил Астиоху посмотреть ему в лицо, повертел её голову из стороны в сторону:

— Ты плохо спала? Из-за грозы?

— Я… нет, — смутилась Астиоха. — Я ночью… прости, учитель, у нас больной. Я его ночью привела.

Наставник посмотрел на неё одобрительно:

— Не испугалась? Вышла в грозу из дома?

— Пришлось! Если бы не крики о помощи, я бы никогда…

И снова наставник положил ей руку на плечо, как равной:

— Поистине, Громовержец наградил тебя смелостью! Я рад, что ты становишься настоящим врачевателем. Ничто не должно мешать нам приходить на помощь людям: ни наши страхи, ни чужая злая воля… Идём, покажи больного!

С диагнозом Астиохи наставник согласился, рецепт похлёбки одобрил, а сам, пока готовилась еда, запарил травы:

— Прежде чем кормить, дай ему выпить это.

Астиоха приняла горшок со снадобьем, принюхалась, определяя состав. Зверобой — трава, родившаяся от удара молнии Зевса: она поддерживает усталых и даёт силы жить тем, чья душа источена страданием. Укроп — растение, подаренное Деметрой: одновременно успокаивает и укрепляет сердце. Чабер — лечит головокружение и слабость, а ещё отгоняет дурные сны. Мята — трава Гелиоса, даёт силу мышцам и проясняет разум. Розмарин — отгоняет страхи и душевную слабость… Получается укрепляющий настой — в самый раз для воина.

Больной открыл глаза, стоило только Астиохе внести в хижину горшок с похлёбкой. Видно, унюхал аромат поджаренного сала… Ну, если есть аппетит, значит, скоро встанет на ноги!

Однако взгляд у незнакомца был пока ещё не очень осмысленный. Оглядев Астиоху, он в третий раз задал непонятный вопрос:

— Где она?

— Да кто она?

Астиоха села на скамью рядом с его ложем, взяла кубок с травяным настоем:

— Выпей-ка, это лекарство.

Незнакомец без всякого интереса отпил снадобья, снова осмотрел хижину:

— Совсем никуда не годится.

Голос его был ещё хриплым и слабым, но Астиоха как-то сразу поняла, что к спорам он не привык. Однако она обиделась:

— Отличный домик! Ты, может, обычно живёшь во дворцах, но здесь не дворец, а святилище! Роскоши тут не место.

Взгляд незнакомца заострился:

— Святилище? Какого бога?

— Акслепия. Пей ещё, ты должен выпить всё до дна.

Он нетерпеливо выхлебал настой, сунул кубок в руки Астиохе:

— Даже святилище не выстоит, тем более без каменной стены. Надо уходить отсюда.

Он попытался рывком подняться с постели, но мышцы подвели: упал обратно. Астиоха строго сказала:

— Никуда уходить не надо. Надо пить лекарства и есть досыта: ты потратил даймон и должен отдыхать.

Незнакомец свёл брови:

— Дитя, ты не понимаешь! Я не убил её. Она может вернуться.

Астиоха уже хотела было обидеться на «дитя», но потом поняла всё остальное, что сказал незнакомец. Кто бы ни была эта она, похоже, больной полностью в здравом уме и не шутит!

— Да о ком ты говоришь? Расскажи, — она принялась тормошить незнакомца.

— Она химера. Не знаю, кто и каким образом её склепал, но она питается людьми. Вчера я отогнал её, но не убил. Если тут поблизости есть поселения…

Он не договорил, побеждённый одышкой. А Астиоха, бледная от ужаса, бросилась из домика наружу — искать наставника.

Глава 7. Вопрос доверия

— От вашего даймона одни беды! — ворчал сосед Астиохиного отца. Мужчины деревни поднялись на военный совет в святилище, наставник уговорил их прийти. Но согласия между ними не было.

— Беды? — прищурился наставник. — Значит, не надо было тогда Астиохе останавливать гнев Колебателя Земли с помощью даймона? А лечить твою сорванную спину тоже было не нужно?

— Ну, я не это имел в виду, — смешался землепашец.

— Даймон породил эту тварь, — вмешался ещё один из соседей. — Всякие одарённые якшаются с тёмными силами, а мы потом должны придумывать, как себя защитить!

— Как будто неодарённые не балуются тёмным колдовством, — возразил отец Астиохи.

— Но они химер не творят!

— А мы этого не знаем!

Мужчины заспорили.

Астиоху на совет, конечно, никто не звал, но обсуждали всё громко, не таясь. Мужчины сидели кругом у алтаря, под открытым небом, а Астиоха то готовила лекарства в хижине, то пробегала за водой к источнику. И конечно, слышала каждое слово.

Спасённый ночью охотник на химеру тоже сидел среди мужчин деревни. Ходил он ещё с трудом, неуверенно, но попытки Астиохи оставить его в постели пресёк решительно: «Мне лучше двигаться, тогда силы восстанавливаются быстрее. Я не привык подолгу лежать». Ну не привык так не привык, что она, привяжет его, что ли?

Как только ночной гость сказал о химере-людоеде, Астиоху охватил дикий страх. Показалось, что из леса уже глядят на неё безжалостные глаза, ноги отказывались подчиняться, а надо было бежать, скорее бежать, спасаться! И только когда она оглянулась вокруг и вспомнила, что она врачеватель и у неё есть долг, разум понемногу одолел панику. Есть ведь беспомощный охотник, он её больной, она за него отвечает!

Сердце понемногу замедляло бешеный бег, Астиоха пришла в себя и первым делом побежала за наставником. Он-то наверняка придумает, что делать! Он самый мудрый, самый опытный… И когда Астиоха прямо-таки налетела на него во дворе и выпалила свои вести про химеру, лицо старого жреца даже не изменилось — осталось привычно спокойным:

— Вон оно что! Идём-ка к нашему гостю, пусть расскажет подробно.

Ксенагор уже собрался с мыслями и поведал историю химеры коротко и связно. Наставник покачал головой:

— Значит, уже три года как ты преследуешь её? Но почему ты один, разве некому помочь тебе?

— Были у меня помощники, — Ксенагор горько усмехнулся, — но проку от них оказалось немного. Кто сбежал, не выдержав напряжения погони, кто струсил, один попытался продать меня пиратам…

— Зачем?! — не удержалась Астиоха.

— Сам не знаю до сих пор, — охотник развёл руками. — Видимо, хотел разбогатеть. А что бывает с теми, кто торгуется с пиратами, — об этом не подумал, как всегда… В общем, не нашлось у меня пока что помощников. Неодарённым трудно, а одарённых я встречал так мало… Да и даймон у всех разный, чаще всего мирный.

— Я спущусь в деревню и расскажу о химере, — решил наставник. — А потом приведу мужчин сюда: ты объяснишь им всё, что говорил мне и моей ученице, и дашь свои советы, как нам защититься, а быть может, и одолеть чудовище.

— Едва ли почтенные мужи станут меня слушать, — вздохнул Ксенагор. — Это я уже видел не раз: для взрослых я мальчишка, и то, что я несу, — просто пустая болтовня, ведь химер не бывает!

Последние слова он произнёс, надув щёки и кого-то передразнивая.

— От непочтительности к бойцу, ведущему войну с чудовищами, я их излечу, — пообещал наставник. — А бывают чудовища или нет, боюсь, они скоро увидят своими глазами…

Он ушёл. Ксенагор хмуро поглядел на Астиоху, так что та смутилась:

— Ты мне тоже не веришь?

— Я видела сломанные деревья в лесу, — тихо сказала Астиоха. — И знаю, что кто-то выпил все твои силы.

— Ты ещё и одарённая, тебе проще. Но для ваших деревенских это не доказательства, — хмуро бросил Ксенагор и поднялся, опираясь на костыль. Надо было идти к мужчинам.

Шумели и спорили до тех пор, пока солнце не накололось на вершины сосен на западном хребте. Увещевания наставника помогли убедить почтенных мужей не отпускать никуда по одиночке ни домочадцев, ни рабов и каждое утро осматривать дорогу и луга за деревней: нет ли чудовищных следов. Но уже когда все разошлись и Ксенагор по настоянию Астиохи улёгся в постель отдыхать, он сумрачно заметил:

— Пока не найдут первые трупы, в опасность по-настоящему не поверят.

— Трупы?! — содрогнулась Астиоха. — Ты имеешь в виду трупы людей?!

— Ну а какие ещё, — вздохнул Ксенагор. — Как я понимаю, растерзанную козу скорее спишут на леопарда, а растерзанного леопарда — на медведя… У нас дома всё начиналось точно так же.

Астиоха, замирая от страха, слушала рассказ о первой охоте Ксенагора. Тогда жители деревни поверили знахарке и уважаемому одарённому — Ксенагорову деду. Наставнику соседи Астиохи тоже верят, но он ведь не охотник на чудовищ, сам химеру не видел, а просто полагается на слова пришлого мальчишки. Конечно, Астиоха могла бы рассказать про сломанные деревья… После того как она остановила гнев владыки Посейдона, её в деревне стали уважать и побаиваться. Но и она чудовище своими глазами не видела! Деревья и грозой могло поломать.

Астиоха пошла к источнику с кувшинами — и вдруг поймала себя на том, что боится леса. Тёмная глухо шумящая чаща вдруг стала пугать её: что если чудовище прямо сейчас следит за ней оттуда? Если верить Ксенагору, можно подпасть под власть химеры и даже не заметить этого…

Ну вот ещё! Не хватало новых страхов! Астиоха встряхнулась, выпрямилась и посмотрела прямо в густеющую лесную тьму. Нет там никого — даймон земли молчит. А про то, что химера ходит бесшумно, Ксенагор ничего не говорил! Услышал же он с помощью даймона, как тварь ворочается в своём логове. Значит, даймон земли ей не обмануть! А если так…

Астиоха поставила на огонь котелок для будущей похлёбки и села на табурет рядом с ложем больного:

— А что если мы выследим твою химеру даймоном?

Ксенагор поглядел удивлённо:

— Мы?

— Мы втроём: ты, наставник и я. У нас всех есть даймон земли, а ты говорил, что именно так нашёл её логово…

Ксенагор приподнялся на локте:

— Да ты подумай, какие расстояния нам придётся осмотреть! Леса без конца и края…

Астиоха усмехнулась:

— Здесь горы. Скалы, ущелья... Есть места, где никакая химера не пролезет. Она же не умеет летать?

Ксенагор покачал головой:

— Нет, крылышки у неё не для полёта.

— Значит, земля поможет нам её найти, — уверенно продолжала Астиоха. — Но если она сидит где-то в глухом урочище…

— Не сидит, — отмахнулся Ксенагор. — Ей надо питаться, а где нет людей, там нет и еды. Я уверен: она объявится вблизи одной из деревень, и очень скоро!

— И что ты будешь делать? — тихо спросила Астиоха. Голос у неё вдруг сел — до того стало жутко.

— Что-что… Пойду на охоту, — так же глухо буркнул Ксенагор. — Трижды она от меня ушла, но…

— Постой, ты что, один идти собрался?!

Ксенагор глянул на Астиоху, изумлённо поднял брови:

— Ну а с кем? С вашими деревенскими вояками?

Астиоха чуть не ляпнула «со мной», но прикусила язык. То ли даймон разума подсказал, то ли своими силами додумалась: сейчас Ксенагор злится на себя и на чудовище за свои прежние неудачи. И если бы девчонка предложила идти с ним, это была бы явная насмешка. Мол, один не справился — возьми деву в помощь, слабак!

Вместо этого Астиоха осторожно спросила:

— А что, от наших мужчин совсем никакого проку? Они всё же охотники, да и приёмам боя учились…

Ксенагор скривился, хотел, видно, сказать что-то резкое, но сдержался:

— Я верю, что они умеют метать копья и даже попадать куда надо. А защищать свой разум от химеры они умеют? А отличать насылаемые видения от истины? Ты пойми: я искал себе спутников-одарённых, надеялся, что мы сможет работать вместе. Один сдерживает химеру, другой бьёт. Или один бьёт, а другой защищает его. У меня ничего не вышло. Только вдвоём с дедом мы могли сражаться согласно… Нужен кто-то с даймоном разума, иначе у твари слишком большое преимущество.

И Астиоха решилась:

— У меня есть даймон разума. Не очень сильный, но… но я могла бы…

Ксенагор поднял на неё взгляд — о, этим взглядом можно было вбить в землю по колено, как сама Астиоха закопала глупца Адраста!

— И ты думаешь, дитя, что я возьму на такую охоту деву? Да будь ты хоть нимфой-охотницей из числа спутниц самой Артемис…

— Я не дева. Я врачеватель и одарённая. Даймоном разума, как ты и хотел, — твёрдо сказала Астиоха.

Она вдруг перестала бояться и сомневаться. Знак богов — чего же больше?

— Ты искал помощи? Ты её нашёл, а другой здесь не будет. Мойры сплели нити наших судеб. Хочешь разрубить их — ну давай! А потом ещё три года ищи нового помощника, ну и что, что химера тут кого-нибудь сожрёт.

Ксенагор устало улёгся на постель:

— Дитя, ты хоть понимаешь, о чём прос…

— Я не прошу, — так же твёрдо ответила Астиоха. — Я даю. Вопрос, возьмёшь ли ты то, что тебе дают. Да, я не очень хороша с даймоном мысли, но однажды он меня спас. И лучшего нам здесь не найти.

— Безумие, — пробормотал Ксенагор, глядя в потолок. — Сумасшествие.

Помолчал и устало спросил:

— И ты думаешь, мы победим тварь вдвоём?

— Конечно, нет. Мы победим все вместе: с помощью моего наставника и отряда из деревни.

— Ты уже всё придумала? — усмехнулся Ксенагор.

— Придумывать будешь ты — великий охотник на чудищ, — едко ответила Астиоха. — А я советую взять всё, что тебе дают. Не пригодится — ничего страшного, подвигов на всех хватит. Пей отвар, а потом будем ужинать.

И всунула в руку оторопевшему от её напора больному чашку с вечерним травяным сбором.

Вино было, что больной злится на самого себя: за слабость, за болезнь, за то, что впустую тратит время и отлёживает бока… Астиоха знала таких людей: они настолько привыкают всегда действовать, двигаться, сражаться, трудиться, что вынужденный отдых во время болезни для них хуже самой болезни. И так бывает не только с мужчинами! Недавно Астиоха с наставником навещали в деревне мать семейства и хозяйку большого дома, которая ушибла ногу и не могла, как обычно, с утра до темна крутиться по дому в заботах. Бедняга чуть не плакала: рабы без присмотра не сделают работу, дети покалечатся, муж вовремя не поест — стыд-то какой! Плохая хозяйка.

Наставник дольше уговаривал больную лежать в постели, чем лечил ей ногу. И ведь у неё не было по-настоящему спешных дел. А что сказать эту охотнику? Как убедить, что нельзя есть себя поедом за «безделье»? А время-то в самом деле играет против него: химера на свободе и опасна как никогда! Конечно, сама Астиоха никогда его не упрекнёт, да и наставник тоже. Но ведь страшно, очень страшно… Поход на чудище можно было бы устроить хоть завтра, если охотник был здоров.

После трав и сытной еды Ксенагор уснул, а Астиоха села у очага штопать рабочий хитон наставника и думать. Просто переливать больному свою силу не очень полезно: она сразу расходуется, а тот, кто делится силой, ослабляет себя. Когда надо было любой ценой дотащить охотника из леса в святилище, Астиоха вливала в него силу, не жалея. Но сейчас это не поможет… А сама Астиоха уже не может делать вид, что здесь, под защитой бога, ему ничто не угрожает. Врать одарённому бесполезно!

Под защитой бога… Астиоха уколола палец иглой и мысленно выругала себя: сидишь в святилище — и забыла о богах! Когда не знаешь, что делать, спросил богов: они пошлют знак. Наверно уж, они дали ей даймон не только для лечения чирьёв.

Астиоха отложила шитьё, взяла с полочки фиалы для вина и масла, наполнила их из запасов. И задумалась: ночь на дворе, солнце давно село. Идти к алтарю Акслепия поздно. Разумнее подождать до утра…

Молодая луна заглянула в хижину, прикрылась облачком, снова показала свой лик. И Астиоха решилась. Накинула на голову гиматий, взяла приношения и выскользнула из домика. Наставника тревожить незачем: захочет найти её — и так найдёт с помощью даймона. А говорить, куда собирается, Астиохе почему-то не хотелось… Может, так и бывает с девами, которые идут приносить дары Деве?

Старый алтарь Артемис стоял на склоне той же горы, что и святилище Акслепия, только выше и восточнее. Раньше на этой горе охотились на оленей и диких коз, вепрей и туров, а перед охотой и после неё шли с дарами к алтарю Разящей без промаха. Потом зверьё на горе повывелось, охотники выбирали другие места для промысла, и про алтарь вспоминали только осенью, в день чествования Охотницы.

Но он цел, не повреждён, и случайные путники всегда оставляют там нехитрые дары, чтобы Дева хранила их в пути от дикого зверя, а более того — от дикого человека. Бывала у алтаря и Астиоха: вместе с другими девочками из деревни они каждый год приносили Охотнице хлебцы в виде полумесяца с рогами, пшеницу, горох, вино, жгли ветки кипариса, любимого богиней…

Пусть через лес по едва заметной тропке не пугал Астиоху: ужас перед чащей, где могла скрываться химера, отступил под ясным холодным светом луны. Полог ветвей над головой, ажурный и прозрачный, пропускал достаточно света, и Астиоха легко различала тропу. А возня и песни ночных птиц в ветвях ясно показывали: ужаса поблизости нет. Будь здесь чудовище — птицы попрятались бы.

Алтарь открылся неожиданно: кусты орешника буйно разрослись с прошлого года, и Астиоха не сразу узнала полянку, посреди которой лежал простой светлый камень. Резец лишь немного придал ему прямоугольную форму. На дереве рядом висела полуистлевшая шкура оленя, а ветвистые рога — дары богине — стояли и лежали вокруг. Живая тишина ночного леса окружила Астиоху, наполнила душу покоем. Она выбила кресалом искру, подожгла жертвенный огонь из заботливо оставленных у камня веток и принялась осторожно лить в пламя свои дары.

— Дева, Отвращающая зло, подскажи, как избавиться от чудовища. Надоумь, научи, что нам сделать, чтобы охота была удачной!

Огонь догорел, аромат кипарисовых углей, горьковатый и свежий, окутывал Астиоху, будто она дышала сейчас одним воздухом с богиней. Ночной ветерок дохнул ей прямо в лицо… и тут же громкий хруст на другом конце поляны заглушил все другие звуки. Астиоха испуганно сжалась и замерла: что-то большое ломилось сюда, к алтарю!

Астиоха шарахнулась к дереву, прижалась спиной к неровному бугристому стволу и призвала даймон земли: что, что там?! Но даймон подсказал только, что это крупное существо… нет, два существа! Чёрная медведица выкатилась на поляну, прыгнула, поднялась на задние лапы, замахала передними — но не в сторону Астиохи, а туда, откуда пришла. А вслед за ней, ломая орешник, явился огромный медведь. Подбежал к медведице, толкнул её плечом, заставляя опуститься на все четыре лапы. И оба поскакали вокруг поляны, ворча и порыкивая.

Пробежав немного, медведица повернулась к самцу и принялась облизывать его морду, игриво хватать белыми зубами за мех на щеках. Тот вдруг приобнял медведицу, лизнул её в нос, потёрся головой о её плечо… Астиоха забыла дышать: да спасут её все боги, только бы звери её не заметили!

Но парочка была слишком увлечена друг другом. Потолкавшись на поляне, медведи ушли обратно в лес. Астиоха перевела дух и отлепилась от дерева. Это был знак от богини, несомненно, это он! Любовные игры её священных зверей прямо у алтаря — не считать же это за случайность. Но если это знак для Астиохи, то как его понять?..

И тут в памяти словно открылась дверца — может быть, даймон разума помог припомнить мельком слышанное когда-то. О людях с даймоном, которые увеличивали силу друг друга, предаваясь любви. Увеличивали силу… А не действует ли это так же, как вливание силы в другого, только лучше?

Астиоха представила себя и Ксенагора вместе. Ощутила, как загорелось лицо, — но своих мыслей не оставила. Правду говоря, она запретила себе думать о нём как о мужчине: он больной, она врачеватель! Нельзя вести себя так с пцаиентами, это наставник рассказывал ей не раз. Но ведь тут другое… или нет?

А между прочим, думать об этом Ксенагоре как о мужчине очень интересно! В сравнении с рослыми могучими атлетами он мог бы показаться мелким… Тут Астиохе вспомнился громила Адраст, и она поёжилась. Нет, Ксенагор не мелкий — невысокий, это верно, но сильный и гибкий, не грубая гора мышц. Да и в голове не пусто! Только заносчив не в меру, этого не отнять. Ну да парни часто дерут нос, особенно если с ними ведут себя покровительственно, как здешние мужчины, которые зовут его мальчишкой. Нет, Астиоха никак бы его мальчишкой не назвала!

Она постояла ещё немного: медведи ушли, не услышат её. Значит, и ей пора домой. Богиня сказал ей достаточно. Лес больше не пугал: когда богиня здесь, рядом, никакое зло не посмеет приблизиться.

Дорога назад к святилищу показалась Астиохе совсем короткой: мысли о божественном знаке занимали всё внимание. Дева ясно указала, что ответ на вопрос «как помочь охотнику?» — это ответ для двоих. Но Дева — не Афродита, она не толькает к безумствам любви! Значит, дело не в страсти; это больше похоже на обряд…

Но если не смотреть на Ксенагора только как на пациента, то ли даймон, то ли что-то ещё в нём ясно говорит, что он свой — более свой, чем парни из деревни, чем тупица Адраст… Ну и даймон, конечно, тоже важен: одарённому редко даётся счастье в союзе с неодарённым. Слишком разная жизнь… Конечно, если Эрос пошлёт свою стрелу, от которой нет защиты, всё будет казаться ничтожным перед его силой! Но здесь Эрос и мимо не пролетал, а между тем… Астиоха остановилась и постаралась представить себе, как она могла бы обнять Ксенагора, обвить его шею руками, коснуться губами его губ… почувствовала, как снова кровь прилила к лицу от смущения...И всё же ей захотелось попробовать! Да, свой. Да, поймёт. Нет, не будет высмеивать и не попытается подчинить — об этом даймон предупредил бы сразу.

Оглянувшись на луну, Астиоха тихонько нырнула в хижину и решительно шагнула к лежанке, на которой спал Ксенагор… или не спал?

Глава 8. Охота

Ксенагор увернулся от копья, отпрыгнул на пару шагов от своего безумного противника и быстро огляделся. В лесу вокруг было полно людей: охотники из деревни ждали подходящей минуты, чтобы напасть на химеру…, но нападать на человека они были не готовы! А на поляну перед древним дубом с огромным дуплом от самой земли выскочил именно человек. В глухом шлеме, в нагруднике из хорошей кожи, с большим щитом и длинным копьём. Ксенагор щита не носил: он охотник, а не гоплит. А этот чудак будто прибыл сюда прямиком из-под Трои! Додревний шлем особенно хорош: местами позеленел от старости, нащёчник сломан… И всё же это немалая защита от легковооружённого Ксенагора.

А вещатель с бородой, тот самый, что был голосом химеры ещё там, в стране тирренов, опять бормотал своё:

— Сперва одолей в поединке моего лучшего бойца, потом я подумаю, убивать ли тебя сегодня или подождать.

А противник быстр и силён! То ли уже привык таскать свои латы, то ли химера придаёт ему сил… Логику боя он не знает и не понимает, но с его напором это и не нужно: лезет в атаку, не позволяет ни увернуться, ни уклониться. Только прыжки в стороны пока спасали Ксенагора от его копья. Но Ксенагор не каменный! Усталость понемногу брала своё, а ведь он пока ещё не призывал даймон…

И вдруг из глубины дупла раздался гневный вой! Бородатый вещатель содрогнулся, а чудак в шлеме перестал рьяно кидаться на врага. Да, всего на миг, но этого хватило Ксенагору, чтобы ударить даймоном в его щит. Щит разлетелся на осколки, боец отступил, но тут очнулся бородач:

— Не вмешивайся в поединок, дура! Это честный бой один на один!

И сейчас же голос Астиохи едко возразил:

— Ты своего бойца поддерживаешь и гонишь в бой, а ещё врёшь про честный поединок. Ловко! Ну теперь попробуй-ка, что значит биться двое на двое.

И сама Астиоха выступила из-под защиты деревьев.

Ксенагор облился холодным потом от ужаса: вот сейчас дурень в шлеме ка-ак даст ей копьём! Но поединщик будто утратил волю…, а быть может, и правда утратил. Как-то нехотя поднял копьё, будто забыл, что с ним делать. Ксенагор понял: это шанс покончить с ним, а потом уже всем вместе разделаться с химерой. Этой — никаких поединков!

Удар в шлем копьём, тут же прыжок вперёд, и даймоном по вражескому копью, пусть разлетится в щепки. А теперь даймоном земли — пусть почва под ногами у дурня раскиснет в грязь, хватит ему бегать. И снова в шлем, чтобы уж наверняка оглушить!

Когда буйный боец наконец упал, Ксенагор прыгнул к нему, спеша обездвижить. Но и лежащий тот был опасен: его крупные руки принялись искать горло охотника. Ксенагор вцепился в его предплечья, чтобы отвести от себя угрозу, и оба покатились по земле.

Когда охотнику удалось сесть на врага сверху, он на мгновение оглянулся — посмотреть, что с Астиохой. А с ней было худо! Маленькая фигурка, что стояла перед огромным дуплом, вся поникла, опустила голову. Ксенагор ощущал, что все её силы куда-то уходят.

Будь он свободен — бросился бы ей на помощь, голыми руками повалил бы этот дуб! Но его противник не сдавался, и одолеть его Ксенагору уже не хватало сил. Он обжигал врага искрами даймона огня, сдавливал ему жилы на запястьях, пытался даже укусить — без толку! Тот был больше и сильнее, и Ксенагор снова проклял свой маленький рост и лёгкий вес.

А Астиоха всё отступала и отступала, а потом потянулась рукой к висевшему на поясе ножу, вытянула его и неуверенно, как во сне, приставила к своей шее.

Ксенагор зарычал в бессильной ярости. Целый отряд ждёт рядом, но у них твёрдый приказ: бить только химеру. А она пока что так и не показалась. И у него уже в глазах темно от слабости: доконает его этот гоплит. Неужели в этот раз он проиграет? Себя не жаль, но девочка… И зачем он только её послушал! А так хорошо всё начиналось…

Ксенагор открыл глаза, когда горячий солнечный луч, заглядывая в дверь, очень уж настойчиво нагрел ему ухо. Хотелось по привычке потянуться, разминая суставы, но он вовремя вспомнил, что такое придавило ему правую руку. Астиоха. Примостилась сбоку на узком ложе и просыпаться не спешила. Упругая завитая прядка щекотала ему плечо.

Что это было? Ночью он, честно сказать, не раз успел подумать, что всё это ему снится в приступе вернувшейся лихорадки, а проснётся он всё в том же сыром лесу под дождём…

Чего ради эта гордячка, задирающая нос великая врачевательница, решила вдруг вести себя как обычная смелая девчонка из деревни? Во внезапно вспыхнувший эрос Ксенагор не верил: это не так бывает. На расчётливую хитрую стерву она не похожа, да и что толку на его расчёты строить? Он не царь, не герой, не владеет кораблями и землями, стерве тут ловить нечего. Значит, ответ в даймоне. И это честный ответ.

Конечно, Ксенагор слышал рассказы о том, что эрос двух одарённых прибавляет им обоим силы. Но попробовать на себе это чудодейственное средство ему не довелось. Все одарённые, кого он встречал в своих путешествиях, были как на подбор мужчины. Кроме сивиллы, конечно. Но сивилла тут бы вряд ли помогла…

И вот первая же встреченная одарённая девочка сперва очень решительно идёт куда-то среди ночи, а вернувшись, так же решительно устремляется к нему под одеяло. Да, Астиоха не кто попало, но до этой ночи она вообще не смотрела на него как на мужчину! В чём секрет? Скорее всего, в даймоне.

А ведь слухи не врали: Ксенагор чувствовал себя здоровым. Хотелось размяться на свежем воздухе, а потом облиться прохладной водой из здешнего целебного источника. Никаких тебе болей в мышцах, ломоты в суставах и тяжести в голове. Хорошее лекарство, работает!

Астиоха пошевелилась, вздохнула, подняла голову с руки Ксенагора и тогда только открыла глаза:

— Ой, сколько же я спала? Пора готовить…

Она тороплво вскочила, принялась оглядываться, вспоминая, куда бросила хитон. Ксенагор потянул её за руку:

— Ты не убегаешь — это хорошо. Но куда так спешить?

Он сел на ложе, усадил Астиоху рядом:

— Ты не смотришься недовольной, значит, не откажешь в поцелуе?

И тут же проверил это на опыте. Не отказала. Даже обняла. Ну бывает же!

— Надо готовить… — бормотала девочка, но убежать не пыталась. Может, и потом не убежит?

— Что готовить-то? Наломать хлеб и налить масла? Ты справишься, я думаю, — рассмеялся Ксенагор и обнял её ещё разок напоследок.

— Пойдём умываться.

У источника их встретил жрец, и Астиоха залилась краской, даже закрыло лицо волосами. Старикан, однако, ругать её не собирался — так, усмехнулся в бороду. Хороший старикан, понимающий!

Пока Астиоха суетилась с завтраком, жрец отвёл Ксенагор в сторонку:

— Ты же сказал ей, что не собираешься оставаться здесь?

— Сказал, — кивнул охотник. — Прямо этими же словами.

Внутри него поселились два чувства. Холодная горечь: он в самом деле не собирался оседать тут, в глуши на краю земли, а значит, с Астиохой надо прощаться. И бестолковая надежда: а может быть, всё как-нибудь так устроится, чтобы не прощаться? Как это может быть — он пока не знал, но подумать стоило!

А тут как раз и Астиоха выбежала:

— Завтрак готов! А когда мы пойдём на охоту?

И ведь не сведёшь теперь такие разговоры к шутке: шуток на эту тему она не поймёт. Она готова к битве. И не заставишь её дома сидеть: он ей не муж и не отец… Да ещё и жрец кивает: надо, мол, врачевательницу с собой брать, не ровен час помнёт чудовище охотников. А у Ксенагора теперь только от одной мысли, что девчонка встретится с этим, мурашки по спине. Пока она была просто девчонкой из глуши, можно было наорать на неё, назвать неумехой, высмеять, наконец, чтобы обиделась и ушла домой слёзы лить. А теперь она — его женщина, и с ней так нельзя.

Астиоха подняла глаза от тарелки, глянула ему в лицо — и вот даймон, не иначе, раскрыл ей Ксенагоровы мысли:

— Я не полезу в драку, не думай. Но дурить голову охотникам эта тварь не будет. Я не дам.

Ксенагор уже выучил, что девчонка точно знает, что она может, а чего не может. Отказать ей нельзя: без неё охотники и в самом деле будут в опасности. Он молча сдал кулаки в бессилии — но под столом, чтобы Астиоха не увидела.

Чернота перед глазами отступила, Ксенагор подняло голову. Оказалось, он по-прежнему сидит верхом на своём противнике, а тот лежит лицом в землю и больше никуда не хочет. Но дышит. Повезло дураку, понял Ксенагор, когда осознал, что его руки всё ещё сжимают врага за шею.

Тут он вспомнил наконец про Астиоху. Разко обернулся, ища её взглядом, и увидел, что она стоит, как и прежде, перед громадным дуплом, а рядом, положив руку ей на плечо, возвышается жрец из святилища.

— У тебя больше не осталось никого, чтобы погнать в бой вместо себя, — спокойно сказала Астиоха, видно, уже не в первый раз. Выходи. Выходи, бессмысленная куча шерсти, и покажи, на что ты способна. Хватит поджимать хвост! Или ты решила до скончания веков сидеть в этом дереве, как сыч?

Ксенагору подумалось сначала, что взять химеру на слабо — не лучшая мысль, и только потом он понял: Астиоха вкладывала в свои слова силу даймона. И ещё пока она говорила, дуб дрогнул от корней до верхушки, и Ксенагор с ужасом понял, что сейчас будет. Химера рванёт наружу и просто затопчет обоих целителей!

Он вскочил на ноги — и тут началось. Из дупла выметнулась львиная голова со встопорщенной гривой, потом вытянулась гибкая шея, как у цапли, полезло туловище твари, страшные передние лапы с когтями в локоть длиной пропахали в земле глубокие борозды, и вот уже вся химера показалась целиком и рванулась к Астиохе, а та спокойно стояла на пути чудища.

И земля перед самым носом химеры вспучилась, поднялась валом и вознесла жреца и девочку к небесам. А тварь не успела остановиться и воткнулась рылом в земляной вал. И тут же из леса раздалось:

— Бей!

Два десятка копий и несколько стрел ударили в чудовище с обоих боков. Некоторые пропали даром, но другие вонзились в плотный мех твари, повисли, мешая двигаться, пробили расправленные крылья. Химера заревела, и Ксенагор понял: пришло его время.

Обегать вновь возникший холм он кругу он не стал — призвал даймон ветра и просто пролетел немного, только до вершины холма. На большее сил у него не хватило бы, да и не надо. Химера была внизу: рычала, растопыривала крылья, крутила головой на гибкой шее — и не могла решить, куда бежать, кого хватать. На тех, что наверху? Тогда копья полетят в хвост, а сзади у неё никакой защиты. На охотников в лесу? Но нельзя бежать сразу в две стороны, а пока бежишь направо, слева нападут… Жёлтые глаза твари горели ненавистью.

Ксенагор больше не думал: даймон битвы пришёл привычно и чётко, нужные жесты получались словно сами собой. Вот твой враг, на этот раз он не уйдёт и не одурманит, не усыпит. Пора с ней покончить.

Астиоха стояла с закрытыми глазами, и Ксенагор ощущал, как она направляет силу даймона, сдерживая химеру. Никаких иллюзий, видений, колдовских снов — воля человека сильнее воли порождения Тартара. Старый жрец закрывал её от взора твари и поддерживал, не давая оступиться и упасть.

Химера дышала ядом — Ксенагор вызывал ветер, и облако отравы несло обратно в саму химеру. Она плевалась огнём — в ответ жрец поднимал с земли тучу пыли, она сгорала, но и огонь угасал.

Ксенагору казалось, что чудовище устало; уже не так быстро крутилось, уклоняясь от стрел, не так метко дышало ядом, оба крыла повисли, левый бок заливал чёрный ихор из ран. А чтобы тварь не заворожила охотников своим проклятым даймоном, Астиоха вливала и вливала силы в защиту…

Ксенагору хотелось завершить свою долгую охоту славной победой славным оружием. Даймон битвы уже достаточно помог ему, а теперь пришло время покончить с чудовищем ударом копья. Он поудобнее перехватил древко, выбрал миг, когда химера опустила свою башку, переводя дух. И прыгнул с холма вниз.

И химера тоже прыгнула.

Глава 9. Сердце чудовища

Сознание возвращалось медленно. Сперва Ксенагор сквозь равномерный шум в ушах разобрал какие-то звуки. Звуки были знакомые и приятные: голос Астиохи, позвякивание медного котелка, шелест деревьев. Но посмотреть на мир пока не удавалось: поднять веки не хватало сил. Он вслушивался в звук шагов и голосов, пока снова не уснул.

Разбудил его вкусный запах: неизменная похлёбка на жареном сале. Она всегда Астиохе особенно удавалась. От мысли, что можно поесть божественного блюда, сразу и газа открылись. Астиоха с миской похлёбки села на табурет рядом с его постелью:

— Это главное лекарство. Если съешь хоть пару ложек, утром можно будет перейти к другому лечению… более приятному…

И усмехнулась так красноречиво, что захотелось обнять её прямо сейчас. Но не выйдет, да. Придётся ждать утра.

Еда, сон и иные виды лечения поставили Ксенагора на ноги за два дня. За это время многое изменилось Мужчины из деревни больше не называли его мальчишкой и звали на праздник вниз, в долину, как только он наберётся сил. Как что праздновать? Победу над чудищем Тартара!

Спасённый от власти химеры бородач тоже выжил: деревенские хотели его убить, чтобы неповадно было чудовищу служить, но жрец их убедил, что человек не виноват. Попал под власть чудовища, не своей волей служил ему… Пощадили, тем более что не хотелось портить будущий праздник.

— Да поможет мне Асклепий, я даже не помню, кто её убил-то, химеру, — признался Ксенагор Астиохе и жрецу.

— Ты убил. Копьём в самую пасть! — с восторгом описывала Астиоха. — Она вдруг как подскочит, как кинется! Ну и ты копьём прямо ей в пасть и направил. Пробил ей голову насквозь! Но упали вы вместе, она тебя придавила.

— Хорошо, что не всем весом, — добавил жрец. — Мы её потом измерили: от головы до кончика хвоста пятнадцать шагов!

— Когда я видел её в Италии, она, пожалуй, поменьше была, — вспомнил Ксенагор. — Отъелась за год…

Всё, с ней покончено, — Астиоха обняла его, положила голову ему на плечо. — Ты настоящий герой.

— Я-то почему? Я же не один её убивал. Без вас ничего бы не вышло.

— Ну, мы тоже герои, — улыбнулась Астиоха.

Свет в хижине вдруг померк — вход загородила громадная фигура. Ксенагор пригляделся: да это же тот здоровяк в шлеме, с которым он дрался!

— Вода, — сказал здоровяк, глядя собачьими преданными глазами на Астиоху.

— Хорошо, Адраст, поставь котёл во дворе.

— Ага, — с готовностью кивнул здоровяк и ушёл.

Ксенагор вытаращил глаза:

— А он-то что здесь делает? Ещё и имечко как у того дурня, за которого тебя сватали…

Астиоха рассмеялась:

— А это он и есть. Тварь подчинила его себе и заставила сражаться за неё.

И тут же лицо Астиохи потемнело:

— Когда он избавился от власти даймона разума, его собственный ум пошатнулся. Он многое забыл: откуда он родом, кто его родные, зачем он здесь… Только меня и наставника узнаёт: его боится, а меня слушается. А в остальном — как ребёнок!

Ксенагор поёжился — вспомнил, какие кулаки у этого ребёночка.

— А он не пристукнет нас тут среди ночи? Мало ли что ему в голову придёт…

— Нет, — твёрдо ответила Астиоха. — Он утратил всю свою злобу и хочет только жить рядом с людьми. Наставник говорит, что Адраст вряд ли станет прежним…

И Ксенагор не понял по её голосу, радует её это или печалит.

Пока обедали, по тропинке снизу, со стороны деревни, поднялся гружёный по самые уши ослик, а следом за ним… да это же тот бородатый мужик, который таскался сч химерой! Неужто и его пригрели?

— Господин мой Ксанф, — лысый бородач почтительно поклонился жрецу, — я привёз припасы. Куда прикажешь разгрузить?

— Идём, покажу, — жрец увёл бородатого, а немного погодя вернулся с ним к столу:

— Садись, Фокид, раздели с нами трапезу.

— Да будут все боги милостивы к вам, — вежливо произнёс бородач. — Не знаю, как выразить благодарность вам всем: вашими усилиями я жив и, — тут он оглянулся на рыжего Адраста, что ломал хворост во дворе, — остался в здравом уме.

— Милостью Асклепия, — согласился жрец. — Ты всегда желанный гость в этом скромном доме, Фокид. Надеюсь, теперь твоя жизнь будет спокойной и мирной.

— Да пошлёт нам всем Зевс Благодетельный мир и покой.

Когда Фокид со своими ослом удалился, Ксенагор отвёл Астиоху в сторонку:

— Какой-то он слишком благостный, не находишь? Ты не проверяла, что у него в голове?

— Проверяла, конечно. Он так напуган, что старается даже не думать обо всём, что было. И в самом деле пытается отплатить за спасение.

Ксенагор скривился:

— И всё-таки неприятный он какой-то.

— Может быть. Видно, он и до химеры был не самым симпатичным человеком. Бывает! Ничего, скоро он уедет отсюда — как только придёт корабль из Аттики.

— Пусть катится, — согласился Ксенагор. — Чем скорее, тем лучше.

Какая-то мысль кольнула его, что-то вспомнилось и растревожило… Но мысль мелькнула и ушла, и Ксенагор забыл о ней.

Ночью его разбудил какой-то шум. Он уже вполне пришёл в себя после очередной болезни, и разум подсказывал, что надо скорее вставать и хватать копьё… Ксенагор попытался сесть — не смог. Руки и ноги не подчинялись ему! Да и вообще всё тело вело себя как чужое. Только голова поворачивалась. Что ж, уже неплохо! Ксенагор осторожно повернул голову на шум.

В хижине горел неяркий светильник, и в его рыжем тусклом свете он разглядел Фокида. Вот тебе на, этот здесь откуда среди ночи? Фокид торчал посреди комнаты; лысина его блестела, борода топорщилась, глаза перебегали с Ксенагора на лежащую рядом Астиоху, тоже обездвиженную, а с неё — на жреца. Тот лежал на полу, такой же беспомощный и, кажется, вообще без чувств.

Ну ничего, подумалось Ксенагору, сейчас мы его даймоном… А нет — даймон тоже не подчинялся, не приходил. Даже самый послушный, самый сильный — даймон битвы. Помоги им всем Арес, да что ж такое творится!

Фокид увидел, что Ксенагор смотрит на него.

— Ну вот, сын барана и ослицы, пришло наконец твоё время. Три года ты не давал мне покоя, гнал меня, как зайцав, пытался убить моё творение. Довольно! — Бородач потёр руки. — Сегодня я отправлю тебя и этих недоумков в страну теней, а потом создам себе нового слугу — умнее, сильнее, хитрее прежнего…

Ксенагор с трудом выговорил:

— Она же… подчинила… тебя…

— Да неужели? — Фокид хрипло расхохотался. — А может, наоборот? Я дал моей девочке почувствовать себя сильной, самостоятельной — она нужна была мне не просто как орудие. Она была моей защитой, а я поделился с ней своим даймоном…

— Ты про…гневил богов, — сказал вдруг очнувшаяся Астиоха. — Даймон не… даётся тварям… Тартара.

— Конечно, — ухмыльнулся Фокид. — Она пользовалась моим даром…

— Я не то… Ты — тварь… Тартара!

— Волчица! — взвизгнул Фокид. Он подскочил к Астиохе, ударил её по лицу. Ксенагор не мог ударить его в ответ, поэтому попытался хотя бы укусить, а когда промахнулся, плюнул в рыхлое лицо лысого бородача.

Бить его, даже беспомощного, Фокид не решился. Он отступил от ложа:

— Я отдам вам как жертвы моему покровителю, владыке, что ведёт меня и благоволит созданию моих творений.

В руке его невесть откуда появился острый серп. Фокид взмахнул им и принялся декламировать:

Славный Порфирион, мощный, прославлен ты в битвах жестоких,

Мрака и Ночи потомок, ты самый из братьев могучий,

Жертву прими ты и вдоволь живительной крови напейся,

Чтобы потом…

Но что случилось бы потом, Ксенагор так и не узнал. Речь изготовителя химеры прервалась на самом интересном месте: Адраст, голый и сердитый, возник у него за спиной и от души угостил жертвователя поленом по макушке. Фокид рухнул как подкошенный, серп выпал из его руки, и Адраст взвалил побеждённого противника на плечо.

— Куда ты? Стой! — крикнула Астиоха, но рыжий не послушал даже её: с трофеем на плече он вышел и исчез в ночи.

Паралич, которым их связал Фокид, прошёл, Ксенагор вскочил на ноги:

— Стой, говорят тебе! Куда ты его…

Но вдогонку не побежал: поздно, да и куда важнее было помочь Астиохе.

Она тоже вернула себе власть над своим телом, села на постели, растёрла ноги. И тут же бросилась вперёд:

— Учитель!

Ксенагор помог положить жреца на ложе, но тот уже приходил в себя:

— Со мной всё хорошо, дети мои, не тревожьтесь…

Однако над ухом у старикана набухала немалая шишка: Фокид не смог сразу подчинить себе сильного одарённого и попросту ударил его деревянным ковшом по голове.

— Как ему всё это удалось? — сокрушённо повторяла Астиоха. Ксенагор прямо видел, как жестоко она винит себя: не распознала, не догадалась…

А потом он вспомнил мысль, которая мелькнула у него, когда он увидел Фокида и услышал его рассказ. Ещё в тирренской стране он сам предположил, что Фокид сильнейший одарённый, а потом не получил подтверждения своей догадке и забыл о ней. Неудивительно, что хитрый бородач обвёл вокруг пальца неопытную Астиоху: её даймон мысли её не очень развит. Мерзавец просто защитился от неё.

— Не кори себя, — согласился с ним и жрец. — Ты не предполагала, что спасённый тобою человек может врать, потому что ты очень хорошего мнения о людях. Ты не готова всех подряд подозревать в подлости. На негодяя у тебя не хватило проницательности — это часто бывает с добрыми людьми. Зато ты убедила меня оставить в святилище этого рыжего верзилу — и видишь, каким благом это для нас обернулось!

— И всё равно я должны была… — всхлипнула Астиоха.

— А кто такой этот Порфирий? — спросил Ксенагор, чтобы отвлечь девочку от самобичевания.

Астиоха пожала плечами, зато ответил старикан:

— Порфирион — гигант, сын Эреба и Никты. Иногда, впрочем, говорят, что он сын Урана и Геи, как и прочие гиганты. Он восстал против власти молодых богов и привёл с собой на битву полчища чудовищных тварей, что плодились без солнечного света в бездне Тартара. За это Зевс заточил его особенно глубоко в тех же самых безднах.

— И этот болван молился ему?! — ужаснулась Астиоха.

— Поклонение тёмным титанам и чудовищам — не новость, — вздохнул жрец. — Время от времени кого-нибудь из людей, особенно одарённых, тянет обратиться к тьме, чтобы найти больше могущества, чем им доступно. Но я пока не слышал, чтобы тьма создала что-нибудь сильнее, чем божественные силы.

Так, рассуждая о титанах, безднах и богах, они просидели до рассвета — спать уже никому не хотелось. А когда перед восходом жрец и Астиоха отправились убирать и украшать алтарь Асклепия, вернулся Адраст, довольный и весёлый. Он склонился перед Астиохой и гордо сказал:

— Он больше не придёт, не бойся.

— Что ты с ним сделал? — выдавила Астиоха; от волнения у неё даже голос сел.

— Он у Посейдона, — сказал Адраст. — Посейдона надо почитать.

Астиоха вдруг оглянулась на Ксенагора, и во взгляде её была радость. Но причин для радости Ксенагор не видел!

— А почему надо почитать Посейдона? — ровным тоном спросила она рыжего. Тот не задумываясь объяснил:

— Посейдон хотел обрушить нашу гору. Ты молила его. Ты почитаешь Посейдона, и он не стал рушить гору. Посейдон могучий!

И он наставительно поднял палец.

— Верно, богов надо чтить, — согласилась Астиоха таким тоном, каким говорят с маленькими детьми. Ты молодец. Ложись спать, ты устал.

— Ага, кивнул Адраст и вышел.

— И чему ты радуешься? — хмуро спросил Ксенагор, когда рыжий убрался.

— К нему возвращается память. Я же рассказывала тебе, как у нас было землетрясение? Это было при нём, и он впомнил всё, что было. Значит, он не всегда останется таким вот… простым.

— На всё воля богов, — напомнил жрец. — А теперь, дети мои, расскажите, что вы будете делать дальше?

И Ксенагор вдруг понял, что он будет делать дальше.

— Я пойду в деревню просить отца Астиохи отдать мне его дочь в жёны.

— И вы уедете на твою родину?.. — начал жрец.

— Боюсь, что нет, — развёл руками Ксенагор. — Моя жизнь не принадлежит мне: Мойры определили мне странную судьбу, но Астиоха, дочь Горгия, готова разделить её со мной.

— Ему нужне целитель рядом, — Астиоха толкнула Ксенагор в бок. — Когда в другой раз решит прыгать на загривок химере, может поцарапаться… или порезаться…

И рассмеялась, уткнувшись лбом в его плечо.

Ксенагор вдруг встревожился:

— Но если ты, почтенный, считаешь, что Горгий не согласится…

— Согласится, в этом-то я уверен, — махнул рукой жрец. — Главное, чтобы вы понимали, какой путь выбрали. А у Горгия будут скоро другие заботы…

— Что такое? — испугалась Астиоха.

— Весной, на праздник Дионисий, если Дева и владычица Гера не оставят его своей милостью, у него родится сын.

— Мама… — Астиоха прижала ладони к щекам.

— Ты вернула ей здоровье. Я был у них дней десять назад, и даймон ясно показал: она носит мальчика. Ну а вы, — жрец оглядел обоих одарённых, — готовьтесь, что на свадьбе вы будете гулять дня три. Деревня обещала дать за Астиохой приданое, значит, без большого праздника вас не отпустят.

— Придётся пережить большой праздник, — с притворной грустью сказал Ксенагор. — Ты готова?

— Готова, — кивнула Астиоха. — Это тебе всё-таки не химер ловить.