Любовник ведьмы с Верзил-горы

Глава 1

Жизнь в Доме Светозаровом в горной деревне Уступке имела свои преимущества. Летние грозы обрушивали на Верхотурье самые обильные звездопады в Барбении, что помогало служителям без помощи горцев собрать требуемую мзду для нужд столичного жречества и обеспечивать себя всем необходимым – купцы в Козограде давали хорошую цену за звёздный металл.

Жрец Апатий не настаивал, чтобы горцы присутствовали на службах, не вмешивался в уклад их жизни, и служители Светодаровы мирно сосуществовали с местным населением в далёком и неприветливом горном краю.

А с тех пор, как писарь Лесьяр, на досуге, начал рисовать на стенах храма Светлоликих Ильян, местные стали чаще заглядывать в святилище: девушки в летящих одеждах завораживали зрителей. Самые неравнодушные к искусству горцы привозили Лесьяру краски и порой заказывали ему нарисовать что-нибудь для них. Пару раз писарь изобразил для желающих Гром-бабу, верхотурское божество совсем иных пропорций, чем ильяны, и куда суровее их.

Жрецов Светодаровых иногда переводили в другие храмы, не минул этот обычай и Апатия. С чувством сожаления и неуверенности в том, что принесёт им непрошенная перемена, служители проводили Апатия, чьи скромные пожитки уместились на спинах шести мулов.

На место Апатия прибыл новый жрец – Кипрей. Был он худощав, подвижен и суетлив. Его новенькую сутану стягивал расшитый золотом пояс, на котором крепился фиал с розовым маслом. Жрец имел привычку разбрызгивать масло, если ему чудилось, что рядом плохо пахнет.

Оценив росписи в Доме Светодаровом, Кипрей похвалил Лесьяра и пообещал, что в Небесных чертогах ему обязательно зачтётся за веру и усердие. Выделив писаря среди прочих служителей, Кипрей признался в своих опасениях не найти в глуши достойного собеседника, и был рад, что встретил человека грамотного. Лесьяр, в свою очередь, обрадовался, узнав, что Кипрей привёз новые книги, которые пополнили скромную храмовую библиотеку.

Кипрей посетовал на то, что в Уступку его сослали по чьему-то злому навету; он-то считал себя птицей высокого полёта, верил, что добьётся славы в столице, но видимо досадил влиятельным людям, за что и был отправлен в Верхотурье, – выше уже было некуда. Он жаждал подвига, поступка, который бы доказал его ценность и вернул расположение главного жреца и королевскую милость. Лесьяр не представлял, что такого незаурядного можно было совершить в Уступке, чтобы произвести впечатление на столичное жречество.

На службу в день Светодаровый явилось пять человек. Кипрей потребовал объяснений у Лесьяра. Тот растолковал ему, что зимой, когда везде снег, а в храме тепло и кормят супом, в обители не протолкнуться. В остальное время горцы были заняты на пастбищах и полях или уходили в Козоград, где нанимались проводниками. Они предпочитали общаться с богами без отрыва от трудовых будней.

Не удовлетворившись доводами Лесьяра, Кипрей обошёл все дома в деревне, доискиваясь до причин верхотурского безверия. Вернувшись, жрец позвал писаря к себе.

– Завтра мы с тобой идём в поход, Гром-бабу искать, – объявил Кипрей.

– Какую Гром-бабу? – Лесьяр знал, что каждый горец держал при себе фигурку Небесной матери.

– Самую главную. Ту, которую нашим пастухам не лень навещать и жертвами ублажать.

Лесьяр, который прожил в горах последние десять лет и редко выходил за пределы деревни, горные тропы не любил, высоты боялся.

– Разве есть такая? – без энтузиазма спросил он. – И зачем нам её искать?

– Сбросим её с горы! Пусть горцы славят Светодара Всеугодного и Светлоликих Ильян, а не выдумывают несуществующих божеств. Зря, что ли, мы старались, возводили для них Дом Светодаровый?

Затея Кипрея была Лесьяру противна, и на следующий день в пути его мучили сомнения. Горцы не простят, если они посягнут на их Небесную мать. Как бы они их самих с горы не сбросили. Горцы в храме Светодаровом не чудили, не требовали его убрать.

Лесьяр записал местные легенды. По поверьям горцев, они произошли от Гром-бабы и Дракона. Гром-баба благоволила к ним, а Дракон был жадным, всю жизнь собирал и копил звёзды в кладовых. Никогда не досталось бы горцам звёздное богатство, если б не их братья и сёстры, небесные воры, которые выносили мешки звёзд из драконьего логова, пока он спал или отсутствовал, и высыпали над Верхотурьем.

Когда служители Светодаровы влезли на труднодоступные склоны Верзил-горы, чтобы приобщить местное население к правильному видению мира, горцы признали Светодара сыном Гром-бабы, которому повезло отхватить себе большой кусок неба и снискать почёт и уважение жителей долин. Случалось, что горцы жертвовали Дому Светодарову баранов и коз, сыр и масло, но Гром-баба оставалась для них главным божеством.

“Светодар далеко, а Гром-баба близко”, – поясняли они служителям, пытавшимся наставить их на путь истинный. Апатий с ними не спорил, и сейчас он казался Лесьяру не просто ленивым, а весьма мудрым. Как бы Кипрей с его непримиримостью не испортил отношения с горцами. Лесьяр думал, как убедить жреца оставить в покое Гром-бабу, не прогневив его. Не хотелось бы лишиться работы из-за обвинений в маловерии. Другой бы на его месте не переживал, что его выгонят из Уступки, но он привык к тихой жизни в горах и не хотел ничего менять. Размышления отвлекали писаря от созерцания крутых обрывов и нависающих над тропой скальных выступов. Впрочем, тропа до сих пор была широкой. Иногда Лесьяр чувствовал затылком, что за ними кто-то наблюдает, но когда оборачивался, то никого не видел.

Кипрей с выражением читал стансы о славе Светодаровой, но скоро запыхался и дальше шёл молча.

Лесьяр молился о том, чтобы они не нашли Гром-бабу, – это было бы лучшим исходом их рискованного предприятия.

– Далеко ещё? – спросил он, заметив, что солнце позолотило тропу, – до заката оставалось лишь несколько часов.

– Не знаю, – отозвался Кипрей, не замедляя шаг.

– Не хотелось бы ночевать в горах.

– Отчего же? Мы в состоянии потерпеть мелкие неудобства ради подвига веры!

“Если начнётся дождь или ветер задует, неудобства не покажутся тебе мелкими”, – мрачно подумал Лесьяр.

Они вышли к пастбищам, по которым бродили чёрные и рыжие овцы. Несколько горцев расположились у костра; от котла, в котором готовился ужин, шёл вкусный запах.

Лесьяр помахал горцам рукой, но Кипрей не остановился, он целенаправленно шёл вперёд, как будто его влекла некая сила.

Смеркалось. Они находились в защищённой от ветра долине, и Лесьяр был рад, что скоро им придётся остановиться на ночлег.

– Вот она! – воскликнул Кипрей.

Каменное изваяние круглолицей, грудастой Гром-бабы высилось посреди луга, а вокруг него располагались валуны – её небесные сыновья и дочери. Святилище смотрелось гармонично и незыблемо, как будто существовало на этом месте всегда. Если Кипрей и смог бы повалить скульптуру, то ему пришлось бы далеко катить её, чтобы сбросить с горы.

Кипрей – откуда только в нём бралось столько прыти! – поскакал к Гром-бабе, а Лесьяр потащился за ним.

Лицо у истукана было недоброе. Как будто Небесная мать сердилась на проделки земных детей и даже собиралась их отлупить. А может, она не обрадовалась приходу Кипрея с Лесьяром.

– Эх, инструмента-то не взяли! – расстроился Кипрей. – Сейчас бы кирками её на куски разнесли.

– Горцам не понравится, если вы её ломать вздумаете. Они думают, что она их Небесная мать, – Лесьяр попробовал вразумить самонадеянного жреца.

– Они не перестанут так думать, если мы будем потакать их суевериям. Мы сюда посланы не для того, чтобы нравиться горцам, а чтобы нести им свет веры истиной.

Кипрей поднял камень и швырнул его в Гром-бабу. Лесьяр дёрнулся, когда камень стукнулся о круглый живот изваяния.

– Давай, помоги мне! – Кипрей наклонился за вторым камнем.

– Вам бы лучше прийти сюда с наёмниками или солдатами, – сказал Лесьяр. – Не боязно здесь одному?

– А ты разве не со мной? Или в вере своей сомневаешься? Может, тоже себя сыном этой страшилы считаешь?

Камни летели один за другим, и все попадали в цель.

– Что стоишь? В острог захотел?

Следующий снаряд отбил у Гром-бабы кусочек носа.

Лесьяр развернулся и пошёл прочь. Пусть жрец напишет на него жалобу, и его выгонят из Дома Светодарова, но находиться рядом с этим ненормальным было выше его сил.

Внезапный вскрик заставил его обернуться. Кипрей лежал ничком, и камни теперь летели в него. Горцы, которые, видимо, прятались до того, как жрец упал, осмелели и побежали к обидчику.

– Стойте! – закричал писарь, понимая, что если он не вмешается, горцы забьют жреца до смерти.

– Не подходи! – замахал на него руками один из атакующих. – Тебя бить не будем!

– Не трогайте его! – взмолился Лесьяр. – Убьёте!

Он попытался оттащить одного из карателей и тут же получил камнем в голову. В глазах потемнело. Его толкнули, и он упал.

Раздался заливистый свист. Горцы смолкли, и после нескольких мгновений жуткой тишины земля затряслась от топота ног.

Почувствовав прикосновение руки к груди, Лесьяр разлепил веки. В сумерках было трудно разглядеть лицо, склонившееся над ним, но оно было женским.

– Живой? – спросила она.

– Гром-баба? – вымолвил Лесьяр.

– Я-то? – женщина рассмеялась.

От её смеха душа ушла в пятки. Он подумал, что горцы разбежались слишком поспешно.

Она помогла Лесьяру сесть.

– Это ты свистела?

Женщина усмехнулась. Светлые спутанные волосы, зелёные глаза. Молодая. Лесьяр покраснел.

– Ты кто такой?

– Лесьяр. Писарь из Дома Светодарова. А ты?

– Милодуха. Ведьма местная. Бу! – она сделала большие глаза.

“Если ведьма, то понятно, почему убежали горцы”, – успокоил себя Лесьяр.

– Там человек, нужно ему помочь. – Он встал, пошатнулся, но удержался на ногах и побрёл к изваянию, под которым неподвижно лежал Кипрей.

– А нужно ли? Он первым камнями швырять начал.

– Это жрец. Важный человек. Его искать будут. Из столицы дознавателей пришлют.

– Горцы его отсюда уберут. Подстроят, как будто он под обвал попал. Дознаватели ничего не заподозрят. Брось его. Пойдём со мной. Травами напою, сердцем отогрею.

– Живой он, – сказал Лесьяр, осмотрев Кипрея. – Не по-людски его здесь оставлять, если спасти ещё можно.

Ведьма подошла, присела возле раненого. Послушала сердцебиение.

– Я бы с ним не цацкалась. Поправится, опять чудить начнёт. Люб он тебе, что ли?

– Не люб, – буркнул Лесьяр. – Но бросить его не могу. Ты можешь помочь?

– Помогу, раз просишь.

Она ушла, двигаясь тихо, подобно тени, и вернулась, ведя на поводу мула. Лесьяр и не заметил, где тот стоял.

– Закидывай своего жреца ему на спину.

Лесьяр с трудом, но справился с задачей, благо Кипрей был худым. Апатия поднять у него бы не вышло. Кипрей повис поперёк седла, как мешок, а писарь брезгливо вытер липкие от крови руки о штаны.

Милодуха зажгла масляный фонарь, и Лесьяр содрогнулся, когда она посветила на избитое лицо жреца.

– Смотри, чтобы он не свалился с мула, а я буду показывать дорогу.

Она пошла вперёд. Лесьяр поначалу отставал, приноравливаясь к поступи мула и спотыкаясь о невидимые препятствия. Он с тоской вспоминал свою каморку в Доме Светозаровом. Вечерами он любил читать и пить тёплое вино с мёдом, а не ходить по едва намеченным тропам с полуживым жрецом, мулом и ведьмой. Жаль, что Кипрей приехал к ним до того, как начались звездопады, когда даже самые непоседливые не высовывают носа на улицу, не ходят в походы. Жаль, что Кипрей вообще к ним приехал.

Лесьяр озяб, рана на виске саднила, но хуже всего было его ногам: он так натрудил их за день, что каждый шаг отзывался острой болью. Он начал читать молитвы Светлоликим Ильянам, борясь с желанием отпустить мула и ведьму и лечь на тропу.

– Эй, не отставай! – велела Милодуха. – Здесь туннель, будет узко.

Голова жреца билась о стены прохода, но Лесьяру было уже всё равно. Он обрадовался, когда в конце спуска, в круглой пещере, увидел ещё двух мулов, – похоже, это был конец пути.

– Мула оставь, а жреца сюда неси. – Милодуха ждала его у входа в следующую пещеру.

Со стоном Лесьяр взвалил Кипрея себе на спину и потащил к ней.

– Клади сюда, – ведьма указала на циновку, и Лесьяр поскорее избавился от ноши, а сам прислонился к стене, тяжело дыша.

– Какой ты бледный! – воскликнула Милодуха после того, как зажгла несколько светильников и рассмотрела его получше. – Идём со мной.

Она помогла ему спуститься в очередную комнату-пещеру. Здесь было неожиданно тепло, и клубился пар.

– Раздевайся и залазь в купальню. – Ведьма подтолкнула его к каменной чаше, в которой бурлила горячая вода. – Это природный источник, согреешься, тебе станет лучше.

Она оставила масляный фонарь, чтобы Лесьяр видел, куда лезть, и сбрызнула края чаши чем-то ароматным.

Как только Лесьяр погрузился в воду, его душа ожила.

Он не ожидал, что жилище ведьмы окажется таким просторным. Пузырьки пощипывали кожу, теплота разливалась по телу, приятные запахи щекотали ноздри – это было восхитительно! Он расслабился и задремал, а когда очнулся, то увидел, что в пещере стало светлее. Милодуха повсюду расставила свечи.

– Согрелся? – она улыбнулась и стала раздеваться. – Ох и умаялась я!

Лесьяр сглотнул, когда голая ведьма скользнула в воду.

– Подвинься! – она толкнула его ногой в бок.

Лесьяр поджал колени, а Милодуха села, вытянув ноги, опустившись в воду до подбородка.

Тело её гладкое и упругое, с округлыми грудями, подпрыгнувшими, когда она заходила в купальню, продолжало стоять перед мысленным взором Лесьяра. От осознания её близости у него перехватило дыхание.

– Что ты жмёшься? – спросила Милодуха, приподняв голову. – Боишься меня?

Она села, давая ему больше пространства, и его взгляд задержался на её груди.

– Иди сюда! – она потянула его к себе, и они оказались друг против друга, её бёдра – поверх его.

Он нагнулся и поцеловал её, но всё вдруг поплыло перед глазами. Она быстро прервала поцелуй.

– Давай без обмороков, – прошептала она, скользнув горячими губами по его шее.

Они сплелись телами, все теснее прижимаясь друг к другу и распаляясь, пока он не овладел ею с диким ликующим криком.

– Хорош, хорош! Ах, красавчик! – довольная ведьма высвободилась из-под него и встала во весь рост, приглашая следовать за собой.

Ложе у неё было низкое и широкое, покрытое овечьими шкурами. Распаренные и разнузданные они продолжили любовные баталии, пока не обессилили. Лесьяр и не подозревал, что в нём осталось столько огня после изнурительного дня. Да и в прочие дни не догадывался о таящемся в нём любовном пыле.

В Уступке редко появлялись возможности для телесных удовольствий. Горцы воспитывали девушек строго. Общаться с выходцами из долины они могли лишь под присмотром мужчин рода и замуж выходили только за своих. Максимум, что перепадало Лесьяру, это быстрые взгляды и мимолётные улыбки. У него был короткий роман с одной вдовой, которая остановилась в гостинном дворе в Козограде и просила служителей помочь ей разобраться с бумагами покойного мужа. Апатий отправил к ней Лесьяра, и вдова быстро смекнула, что может получить от него не только бумажные услуги. Пока она щедро жертвовала Дому Светодарову, Апатий не интересовался, чем занимался с ней Лесьяр. Но вдова уехала почти год назад, и с тех пор у Лесьяра никого не было.

Милодуха тоже давненько ни с кем не любилась, но ей и не хотелось, потому что никто не нравился. А Лесьяр ей приглянулся, и это было чудно.

С вдовой Лесьяр владел собой, не терял голову, а с ведьмой… он не мог и не хотел думать. Он прижал к Милодухе всего себя, уткнулся носом ей в волосы и растаял в блаженном сне.

Только утром Лесьяр вспомнил о жреце. Светодар Всеугодный! Их с ведьмой вопли могли разбудить мёртвого или вогнать в гроб живого!

– Как там Кипрей? – спросил он, когда Милодуха проснулась.

– Пойду посмотрю.

Она выгнулась, как кошка, встала и, завернувшись в плед, прошла по циновкам в другую пещеру.

Лесьяр сел на кровати и осмотрелся. Свечи догорели; вчера они даже не подумали их затушить, но свет попадал в пещеру через небольшое отверстие сверху.

– Жрец твой ещё пару дней проваляется. Иди завтракать! – позвала ведьма.

Уминая сыр и мясо, Лесьяр опять подивился тому, как уютно устроилась ведьма в их суровых краях.

Перемотанный тряпками жрец лежал в том же углу, где Лесьяр оставил его ночью.

“Пусть он подольше не поправляется”, – подумал писарь. Возвращаться в храм не хотелось.

Последующие дни слились в восхитительную фантасмагорию; они с ведьмой никак не могли насытиться друг другом. Даже во время сна воображение рисовало фрески суланжарского рая: бесстыдные соития в мыслимых и немыслимых позах. Лесьяр не бывал в Суланжаре и не видел этих изображений, но во сне фигурки на фресках оживали, и он узнавал в них себя и Милодуху. Травяной чай и вкусная еда быстро восстанавливали силы, и Лесьяр с упоением ублажал себя и Милодуху, плавясь от сладострастия.

Она не разрешала целовать себя в губы. Однажды, раззадоренный запретом, он схватил её за руки, придавил к кровати всем телом и жадно приник к её полным, но сжатым губам. Поддавшись на нетерпеливую ласку, она разомкнула их и вдохнула, а ему показалось, что штормовая волна прокатилась по нутру, ударила в голову и лишила чувств.

Он действительно сомлел, а когда очнулся, Милодухи не было рядом. Ему показалось, что он слышит её голос. Неужели Кипрей проснулся?

Лесьяр наспех натянул штаны и рубаху. Голова гудела. На полдороге в соседнюю пещеру он зашатался и вынужден был сесть на пол, чтобы собраться с силами. Ему слышались голоса, но суть сказанного до сознания не доходила.

***

– Давай перережем ему глотку. Я соскучился по крови, и он мне не нравится.

– Лесьяр сказал, что он важный жрец, и если его убить, то расследованием займутся сыщики.

– Пусть только сунутся! Ты сомневаешься в том, что я смогу защитить тебя?

– Опасные речи! Что на тебя нашло? Ты всегда советовал мне быть осторожной.

– Мне скучно. И этот презренный жрец всегда на виду. А ты с писарем!

– Не ревнуй! – Милодуха погрозила пальцем мечу, который висел на стене.

– Чую, этих двоих уже ищут, – проворчал меч. – Гнала бы ты их отсюда, пока самим убегать не пришлось.

Лесьяр почувствовал себя лучше, встал, добрёл до соседней пещеры и увидел голую Милодуху, перемешивающую какое-то варево в горшке.

Беспамятный жрец всё также лежал в углу.

– С кем ты разговаривала? – спросил Лесьяр.

– С мечом.

Лесьяр посмотрел на длинный клинок, украшающий стену пещеры. Боевой трофей, оставшийся Милодухе на память от погибшего мужа. Такое объяснение получил Лесьяр, когда полюбопытствовал, откуда у неё рыцарское оружие.

– Я так давно живу одна, – пояснила ведьма, – что завела привычку разговаривать с мечом, Сваном и даже мулами.

Лесьяр поморщился. Сван – гнусный паук, которого ведьма держала при себе, как некоторые дамы – мелких собачек. У него был пуфик для отдыха, но он свободно передвигался по всем пещерам. Лесьяр чуть к ильянам не отправился, когда увидел, как Сван ползёт по простыне первый раз. А ведьма взяла его на руки! Он старался ничем не выдать своего омерзения, но считал, что было бы уместно посадить эту волосатую образину в клетку.

– Мне показалось, что Кипрей очнулся, – сказал Лесьяр.

Он был уверен, что слышал мужской голос.

– На, выпей, – ведьма налила ему в кружку свежий отвар. – Тебе показалось.

Пока Лесьяр пил, она присела перед жрецом, пощупала ему пульс, отогнула веки.

– Не хочу, чтобы он очнулся и увидел меня.

Милодуха задумалась. Жрец выглядел лучше: раны затянулись, синяки побледнели. Она поила его сонным зельем, чтобы он дольше не приходил в себя. Но меч был прав: пора избавляться от гостей. Как ни приятны были утехи с молодым писарем, ей ни к чему привлекать внимание к её гнёздышку.

– Пора вам домой, – сказала она. – Жрец твой оклемался, жить будет. Обещай, что никому не скажешь обо мне и моей пещере.

Лесьяр содрогнулся, будто его ледяной водой окатили.

– Ты хочешь, чтобы я ушёл?

– И жреца увёз. Вряд ли он обрадуется, что я его вылечила. Вместо благодарности казнить меня захочет. Я свою свободу ценю.

– Горцы видели, что ты нам помогла, и я за тобой пошёл.

– Видели. Но не знают, куда. Скажешь, напоила тебя зельем, больше ничего не помнишь. Проснулся на лугу, жреца разбудил. Скажешь, что ведьма вам помогла, но какая она, откуда пришла и куда исчезла, ты не ведаешь.

– Я бы хотел остаться с тобой, Милодуха.

Лесьяр понимал, что она не зря боится. Странно, что до похода за Гром-бабой он о ней ничего не слышал, – не так уж далеко от Уступки она обитала. Видимо охранные заклинания защищали её жилище от чужого любопытства.

– Ищут вас. Не хочу, чтобы сюда пришли. Но не грусти, – ведьма подошла, взяла его за подбородок. – Когда заскучаю, я тебя найду.

Пришлось Лесьяру сделать, как она просила. Жреца опять взвалили на мула, и ведьма проводила их тайными тропами до подходящего места.

– Отсюда до капища горцев недалеко идти: через лесок и налево, – подсказала она. – И запомни, если кому расскажешь обо мне, то не жить тебе!

Лесьяр не поверил её угрозам. Она была добрая, податливая, горячая. Он никогда не устал бы любить её. Почему они должны были расстаться? Несправедливо!

– Не забывай обо мне, – сказал он хрипло.

Она послала ему воздушный поцелуй и убежала.

***

Кипрей проснулся на следующее утро. Жаловался на гул в голове и пил много воды. В полдень, по дороге в Уступку, они встретили поисковую группу во главе с Толием. Горцы при виде их попятились, некоторые убежали, спрятавшись за уступом.

“Испугались, что Кипрей на них кричать будет”, – вяло подумал Лесьяр.

Служитель Светодаров, Толий, – человек спокойный и основательный, тоже не сразу приблизился к единоверцам, а прежде внимательно изучил отбрасываемые Лесьяром и жрецом тени.

На его осторожные вопросы Лесьяр отвечал, что ничего не помнит. Его контузило камнем, и какая-то женщина его лечила, поила снадобьями, он много спал. Когда ему полегчало, женщины рядом уже не было, но он нашёл привязанного к дереву мула. Как только Кипрей очнулся, он посадил его на мула и повёз в Уступку. Жрец не смог добавить к его рассказу ничего вразумительного. Похоже, он всё ещё не понимал, где находится, и что происходит.

Выяснилось, что их не было пять дней.

Нанятые Толием для поиска пропавших служителей горцы узнали у своих соплеменников, что Лесьяр с Кипреем напали на Гром-бабу, а та их проучила. Камни, которые они в неё швыряли, полетели обратно в обидчиков. А потом появилась ужасная ведьма и увезла обоих служителей на своём заколдованном муле.

– Правильно, – кивнул Лесьяр. Идея горцев о том, что не они, а Гром-баба кидалась камнями, пришлась ему по душе. – Кипрей на Гром-бабу накинулся, а я его отговаривал. Но и мне камнем в голову прилетело.

– Горцы сказали, что живыми мы вас не найдём.

От Лесьяра не укрылось, как Толий сунул в рот лист знай-травы. Считалось, что знай-трава горчит, если перед тобой оборотень.

– Горцы ведьму стороной обходят, – продолжил Толий, пережёвывая лист. – Говорят, она с демоном в сговоре. Если схватит человека или овцу, то демону отдаёт. Демон – восьминогое чудовище, живой силой питается.

Лесьяр подавил нервный смешок.

– Восьминогого чудовища не видел, – сказал он.

Память услужливо подсунула ему паука, ползущего по одеялу к Милодухе. Однако Сван, донельзя мерзкий, на демона всё-таки не тянул.

– Повезло вам. – Толий сглотнул, видимо лист не горчил. – Или горцы брешут. Сами-то они на вас не нападали? Может, Гром-бабу защищали?

– Нет, – рискнул соврать Лесьяр.

Лучше было настаивать на том, что Гром-баба сама себя защитила, тогда Кипрею не захочется повторять “подвиг веры”.

***

Жрец после приключения в горах стал тише, задумчивее. Он больше не рвался громить идолов, но заставлял Лесьяра и Толия снова и снова пересказывать ему всё, что случилось. Провал в памяти тревожил его. Любопытно, что рассказы горцев о ведьме заинтересовали его больше, чем каменное изваяние, закидавшее их камнями.

“Демон-душеед”, – повторял Кипрей, как будто в этих словах была зацепка, ниточка, ведущая к раскрытию тайны, а Лесьяру становилось тревожно.

Лесьяр тосковал по Милодухе. Ему хотелось её нарисовать, но он опасался, что кто-нибудь случайно увидит картину, появятся вопросы, и Кипрей поймёт, что он что-то скрывает.

Лесьяр сочинял стихи, от которых огонь бежал по жилам, краснели уши и твердела плоть, прятал их в черновиках сказаний об ильянах столетней давности, которые он разбирал и переписывал последние полгода. Маялся, грезил, подумывал о побеге. В один из таких вечеров Кипрей постучался к нему в комнату.

Лесьяр быстро привёл письменный стол в порядок и открыл дверь. Жрец вошёл с книгой и показал писарю её разворот.

– Это она? Ведьма?

На портрете была изображена молодая девушка, одетая как подобает знатным особам: волосы уложены “улитками”, на шее – жемчуг, в руках – букет лилий. Но лицо… Он узнал это лицо!

Под портретом было имя: “Принцесса Инока”.

– Не похожа, – сказал Лесьяр, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Эта – молодая и красивая. Та, что нас лечила… старше была.

– А горцы говорят, что похожа, – жрец испытующе посмотрел на писаря.

– Вы серьёзно считаете, что принцессу занесло в эти дикие края?

– Неужели ты не слышал про принцессу Иноку?

“Кто же не слышал про знаменитую принцессу-душегубку?” подумал Лесьяр.

– Но разве она живёт не в Зелодании?

– Инока сбежала из тюрьмы и сейчас может находиться, где угодно. В последний раз её ловили в Чуфе, а это не так далеко от границы с Барбенией. Итог: два трупа и пропавший без вести королевский шпион Эфа.

– Зачем бы Инока нас лечила? – Лесьяр отступил на шаг от напирающего на него жреца. – Она бы убила нас.

– Очень подозрительная история, – жрец захлопнул книгу и ушёл, взвинченный, подрагивающий от нетерпения.

Наверное, он представлял, как поймает принцессу Иноку и заслужит признание у столичного жречества.

Лесьяр вытер пот со лба. Он понимал, что Кипрей прав. Принцесса родилась уникальной. Чтобы не умереть, она должна была высасывать жизнь у других. Вот почему он лишался чувств, когда целовал её в губы. Но она не хотела причинить ему вред, останавливала себя. Не может быть, чтобы никто не пытался найти средство от её недуга. У неё даже был врач… Но Крутимир казнил его, когда заточил дочь в башню.

За те пять дней, которые Лесьяр жил у ведьмы, она никого не убила! Может, Милодуха и не Инока вовсе, а он просто поддался наветам жреца? Но портрет… как не доверять собственным глазам?

Лесьяр представил, как ведьма приманивает овцу, обнимает и, прижавшись ртом к овечьим губам, высасывает живительную силу, пока бедное животное не падает бездыханным. Его затошнило.

Конечно, он будет всё отрицать. У Кипрея недостаточно оснований, чтобы вызвать в Уступку дознавателей. Едва ли дипломатические службы станут беспокоить соседей из-за того, что контуженному на голову жрецу померещилась принцесса Инока. Верзил-гора слишком далека и недоступна, чтобы проверять чьи-то подозрения.

Стоит ли ему предупредить Милодуху? Она не обрадуется, если поймёт, что он знает её тайну. Нет, пусть всё останется, как есть. Может, ведьма уже забыла о нём. Но нет, он знал, что это не так, и сам жаждал увидеть её снова.

***

Лесьяр недооценил Кипрея. Жрец не так давно покинул столицу и хорошо помнил прошлогодние сплетни, когда соседняя страна оплакивала гибель племянника короля Джебберта Некурящего и исчезновение Эфы. Кипрей был уверен, что любые известия о принцессе Иноке будут приняты со всей серьёзностью, даже если её опознали по портрету только дикие горцы. Поэтому он немедленно написал письмо о своём открытии и отправил посыльного в Козоград.

Ещё одна смутная тревога не давала ему покоя. Люди в столице говорили, что Джебберт отправился в глухомань не за Инокой, а за говорящим мечом. Тем самым, который Громобой завещал отдать Здравомыслу, а барбенцы ослушались и развязали войну. Меч был утерян, и его постоянно кто-то искал.

Кипрей не мог отделаться от ощущения, что видел этот меч недавно. Жрец ясно представлял себе каждую деталь неброского знаменитого клинка и его вкрадчивый голос.

“Давай, я перережу тебе глотку”, – слышалось ему снова и снова, и от этих слов кровь стыла в жилах.

Мог ли Перст Судьбы быть у принцессы Иноки?

Кипрей склонялся к тому, чтобы вернуться к капищу и попробовать отыскать жилище ведьмы. Её мула до сих пор держали в конюшне, и он мог указать дорогу. Рискованно было отправляться туда, откуда он чудом вернулся живым. Горцы его не жаловали – озлобились из-за бабы. Спихнут с тропы и в ус не дунут. Да и ведьма второй раз может не отпустить. Нет, встречаться с принцессой Инокой было равносильно самоубийству. Но что если его теория верна, и легендарный меч у неё? Ради него герои и не так рисковали! Не носит же она его с собой, это неудобно. Узнать бы, где он хранится.

Дни и ночи мысли Кипрея крутились вокруг Иноки и волшебного меча.

Когда служитель Пуйка доложил, что в Дом Светодаров прибыла благородная дама, Кипрей удивился, но совершенно не был готов к тому, что увидел. Ноги стали ватными, руки задрожали, в глазах потемнело. В панике жрец отвинтил крышечку у флакона с розовым маслом и пролил на себя половину. Это помогло унять волнение.

Дама была в бархатном тёмно-синем платье, несколько старомодном, но вполне подходящем даже для дворца. Волосы, уложенные в аккуратный пучок на затылке, отливали рыжим. Принцесса была блондинкой, но он, по нескольку часов к ряду изучавший её портреты, узнал Иноку.

– Моё почтение, – вымолвил он наконец. – Большая редкость… да что там! Никогда прежде не доводилось мне встречать здесь такую обворожительную благородную даму. Простите моё смятение. Моё имя – Кипрей.

Жрец поклонился, а дама присела в реверансе.

– Хиема Скиталица.

– Вы не похожи на скиталицу! – руки жреца непроизвольно обрисовали в воздухе её эффектное обличье.

– О, это моё прозвище. Люблю путешествовать. Езжу по миру и записываю свои впечатления. Так высоко я ещё не бывала!

– Вы добрались сюда без сопровождающих? Но как? Это же тяжело. Такой крутой подъём. Я сам прибыл недавно и… – Кипрей запнулся. Ему нужно делать вид, что он ей верит.

– Вы правы! Никто не соглашался путешествовать дальше Козограда. Мне удалось нанять пару горцев, они-то меня и провели. Хотя, если мне не рассказали бы, что здесь есть Дом Светодаров, я не рискнула бы подняться. Какие красивые фрески! – дама указала веером на росписи.

– В Доме Светодаровом всегда привечают путников, не так ли? Говорят, у вас и писарь есть? Мне бы он пригодился. Я и сама пишу, но говорить люблю больше. Я бы ему надиктовала всё, что помню о моих путешествиях, и заплатила, конечно, за труд и постой.

“Значит, её Лесьяр интересует, – усмехнулся жрец. – Каков ловелас! А сам отпирался”.

– Писарь у нас замечательный, – сказал он вслух. – И домик для гостей имеется. Ничего особенного, скромный, но вы, как бывалая путешественница, не должны испугаться. Проводить вас?

– Пожалуй.

Гостевой домик был отдельной постройкой во дворе. В прихожей находился камин и стояли стол с лавками, а в соседней комнате – кровать и сундук для хранения вещей.

– Если вам нужна прислуга, я пришлю девушку, – предложил Кипрей.

– Пока не нужно. Лучше скажите, когда я могу увидеть писаря?

– Могу вас познакомить, а дальше вы сами договоритесь.

– Да, приведите его.

– Как долго вы планируете у нас задержаться?

– Дня три-четыре. Может, больше. Воздух здесь такой вкусный!

***

Кипрей рассказал Лесьяру, что им интересуется знатная дама, которой хочется, чтобы он записал её истории, но не предупредил, что узнал в этой даме принцессу Иноку.

Они постучались, и путешественница открыла дверь.

– Наш писарь к вашим услугам, – Кипрей покосился на остолбеневшего Лесьяра. – Кажется, он тоже сражён наповал вашей красотой.

– Хиема, – дама протянула руку, которую Лесьяр поцеловал, залившись краской.

– Думаю, с вами будет приятно работать, – рассмеялась дама.

От жреца не укрылось, каким влюблённым взглядом она одарила Лесьяра.

“Бесстыдство, распутство и неприличие!” – подумал Кипрей, который никогда не разрешил бы никакой другой даме и служителю Светодарову уединяться в одной комнате для сомнительных дел. Но кто в здравом уме стал бы перечить принцессе Иноке? К тому же, пока она здесь с Лесьяром, у него был шанс найти и беспрепятственно обыскать её жилище.

– Что же, не буду вам мешать, – откланялся жрец.

Бесстыжая Хиема пригласила Лесьяра войти.

Служители Пуйка и Толий поджидали Кипрея, сгорая от любопытства.

– Никак дама к Лесьяру приехала? – спросил Толий, едва Кипрей вошёл в храм. – Видать прошлая заказчица очень хвалила… мастерство нашего писаря. Скоро паломничество начнётся!

– Какая прошлая заказчица?

– Да была одна вдовушка, бумаг привезла – за год не прочитать. Правда, к ней Лесьяру самому приходилось ездить в Козоград. Но он не жаловался, – хохотнул Толий.

“Гнездо разврата, средоточие порока, позор! Что они себе позволяют!” мысленно охаял служителей Кипрей, прикрыв веки.

– Где вещи дамы? – спросил он вслух. – Мулы? Отвели на конюшню?

– Так не было вещей, – Пуйка посмотрел на него невинными круглыми глазами. – Дама налегке прибыла. Мулов и горцев, наверное, раньше отпустила.

– Наверное, – выдавил Кипрей сквозь зубы. – Будьте гостеприимны. Всё, что дама попросит, доставьте ей сразу. Я в паломничество собрался. Мириться с Гром-бабой пойду.

– Как? – Толий не поверил своим ушам.

– Дары отнесу. Прощения попрошу за то, что камнями кидался. Благодушные горцы скорее к нам потянутся, чем озлобленные.

“Простите, Ильяны Светлоликие, за мои крамольные речи”, – взмолился Кипрей мысленно.

– Дело доброе, – кивнул Толий. – Только одному вам ехать не нужно. Возьмите нас.

– Прошлый раз уберегла меня милость Светодарова и сейчас не пропаду. Вы же никому не говорите о моей отлучке и о причине отъезда. Не хватало ещё, чтобы слух пошёл о том, что уступкинские служители идолам поклоняются. Как мне, когда я только приехал, непонятны были местные нравы, так и другим толково объяснить не сможете.

– Хорошо, мы не скажем, – обещали Толий и Пуйка.

Они были рады, что жрец образумился и не будет менять привычный уклад.

***

– Ты покрасила волосы, – сказал Лесьяр, когда Милодуха задвинула защёлку на двери и обвила руками его шею. – В этом платье ты совсем не похожа на ведьму.

– Я сниму платье, и ты увидишь, что я совсем не изменилась.

– Сейчас? Здесь? А если Кипрей вернётся?

– Думаешь, он поверил, что я позвала тебя, чтобы записывать истории?

– Думаю, он нас обоих выгонит, если застанет без одежды, – прошептал Лесьяр, но, вопреки благоразумию, его пальцы уже распутывали завязки её юбки.

Руки Милодухи скользнули по его спине и задержались на ягодицах.

– Я так соскучилась по тебе!

Лесьяр подхватил её и отнёс на кровать.

– Я бы сам нашёл тебя, но думал, ты боишься, что о тебе узнают. А ты вон какая смелая!

– Если всего бояться, то и жить не стоит. Мне надоело прятаться!

Лесьяр справился со шнуровкой, и ведьма высвободилась из платья. Белья на ней не было.

Захлёбываясь от восторга, Лесьяр чуть не примкнул к её губам, но она уклонилась, и он осыпал поцелуями её шею и грудь.

– Люби меня, милый мальчик, – прошептала ведьма. – Люби меня горячо.

***

Расчёт Кипрея оказался верен. Мул уверенно бежал по еле заметной тропке, оставалось лишь поспевать за ним.

Взошла луна, когда они подошли к расщелине в скалах и начали спускаться по узкому туннелю. Жрец впервые почувствовал робость. Вдруг ведьма живёт не одна? Что если её жилище заколдовано, и он попадёт в ловушку? Чтобы придать себе уверенности, Кипрей прочёл молитву Светодару Всеугодному. Если ему удастся добыть Перст Судьбы, то король Атанас подарит ему титул, поместье, славу.

Они вошли в тёмную пещеру, и услышали ржание. Кипрей зажёг лучину и осмотрелся. В нише, над входом в следующую пещеру, он нашёл масляную лампу, зажёг её и отпустил повод. Всего в ведьмовской конюшне было три мула. Она щедро запасла их сеном. Его проводник сперва подошёл к углублению в скале, где скапливалась вода из родника, чтобы напиться, а потом присоединился к собратьям и начал жевать сено.

Жрец вынул лампу из ниши и осторожно прошёл вглубь пещеры, которая служила ведьме кухней. Его посетило ощущение, что он бывал здесь. Жрец остановился в углу, где недавно лежал без сознания. Вот на той стене висел меч и разговаривал с ним. Или это ему приснилось?

Сейчас меча на стене не было, но крюки, на которых он крепился, остались!

Как по наитию Кипрей прошёл дальше, в спальню, где журчала вода, а воздух был тёплым и влажным из-за пара.

Обойдя купальню и ложе, жрец остановился у скатанного в рулон ковра. Поставив лампу на пол чуть поодаль, чтобы не мешала, Кипрей наклонился и хотел развернуть ковёр, но вдруг чёрное пятно на рулоне зашевелилось! Выпростав восемь уродливых лапок, существо поползло к Кипрею. Он отдёрнул руку. Мохнатый паук повернулся и начал раскачиваться, приподняв передние лапы.

“Сейчас прыгнет”, – испугался Кипрей.

Он сорвал с пояса флакон с розовым маслом, вылил на паука всё его содержимое и отскочил в сторону.

Паук задёргался, скатился с рулона и уполз в темноту.

Кипрей выдохнул и развернул ковёр. Меч, как он и предполагал, был здесь. Жрец хотел вынуть его из ножен, но передумал. Он и так был уверен, что перед ним Перст Судьбы. В ножнах он молчал, а вот без них… Не хотелось услышать ещё раз, как меч хочет перерезать ему горло. Интересно, он признает его своим новым хозяином?

Хотелось немедля покинуть жилище ведьмы. При мысли о том, чтобы заночевать в комнате, где затаился ужасный паук, жреца прошиб озноб. Но и выходить на тропу ночью не имело смысла, он заблудится или переломает ноги. Кипрей решил дождаться рассвета.

Он так и не уснул. Сидел на циновке у входа в пещеру и убеждал себя и Светодара Всеугодного, каким благим делом будет вернуть меч Громобоя барбенскому двору.

Чуть посветлело, и Кипрей отправился в обратный путь. Он решил обойтись без мула. Мул не конь, от погони на нём не ускачешь Одному будет легче спрятаться в каком-нибудь гроте или овраге. Меч не был таким уж тяжёлым; Кипрей позаимствовал ремни с упряжи мула и закрепил Перст Судьбы у себя на спине.

Обратная дорога прошла без приключений. Жрец никого не встретил, а, может, просто не заметил. Дойдя до развилки, где одна тропа шла вбок, к Уступке, а другая вниз, к Козограду, Кипрей остановился. Разумнее было не возвращаться в Уступку, но для длинного путешествия ему нужен был провиант.

Кипрей пошёл прямо, присматривая место, подходящее для тайника. Скоро он вскарабкался выше, туда где росли кривые карликовые сосны, спрятал меч в углубление между скалой и корнями и замаскировал его камнями. Вернувшись на тропу, он придирчиво осмотрел тайник; меча не было видно. Тогда он повернул назад и поднялся к Дому Светодарову.

День близился к закату. На кухне Кипрей застал Толия и Пуйку. Они расспросили его о путешествии; жрец заверил их, что с Гром-бабой он помирился, а сам поинтересовался, как справляется с неожиданной подработкой Лесьяр.

– Работает усердно, – поведал Толий, пряча ухмылку. – Мы с Пуйкой очень за него переживаем. Из домика гостевого почти не выходит бедолага.

– Похвально, похвально, – процедил жрец сквозь зубы.

Его посетила мысль ещё об одном деле, которое необходимо было провернуть перед уходом.

Кипрей запасся едой и поднялся к себе. Чуть позже он тихонько постучался к Лесьяру, и когда писарь не откликнулся, прошёл в его комнату и положил на кипу рукописей и бумаг одну книгу.

На этот раз темнота не остановила Кипрея. От нетерпения пятки горели, хотелось скорее бежать из храма.

Заночевал он возле сосен, под которыми спрятал меч. Наутро вытащил сокровище из-под корней, закрепил на спине и начал спуск к Козограду. Путь предстоял длинный, но жрец не чувствовал усталости.

***

К концу третьего дня ведьма засобиралась домой.

– Хочу проведать моих мулов и Свана, – сказала она, лениво потягиваясь.

– Куда ты, на ночь глядя? – удивился Лесьяр.

– Хороша я буду, если днём на метле полечу! Вся маскировка насмарку.

– Ты на метле прилетела?

– Я же ведьма! – Милодуха легонько ударила Лесьяра по подбородку, чтобы он закрыл рот. – На метле быстрее. К утру вернусь. Отдохни пока, а то замаялся со мной.

Лесьяр не стал спорить.

– Чая мне принеси, – попросил он. – Чтобы сил у меня прибавилось.

– Хорошо.

Вернувшись к себе, писарь упал на кровать и уснул, не раздеваясь.

Милодуха прошла по тропе до того места, где спрятала метлу, и взмыла к звёздному небу. Хотелось принять горячую ванну. В гостевой дом приносили воду для мытья, но такой роскошной купели, как у неё, не было даже у жреца.

Войдя в пещеру, она сразу почувствовала тревогу. Мул, которого она отправила с Лесьяром и жрецом, вернулся, или кто-то его привёл.

Ноздри её раздулись, когда она уловила чужой запах. Посветив лампой в пещере-спальне, Милодуха поняла, что у неё украли.

А ведь меч предупреждал её. Говорил, что глупо лететь в Уступку и показываться людям. Не важно явится ли она к ним, как оборванка или как знатная дама, её обязательно в чём-нибудь заподозрят. Они поругались, и Милодуха спрятала его в ножны, чтобы не болтал. Так хотелось любви, пока она была молода и красива! Что толку от всех прятаться? Если её узнают, им же хуже.

И вот Перст Судьбы исчез. Кроме Лесьяра, никто не знал, где она живёт.

Исторгнув рык разочарования и боли, ведьма выбежала из пещеры, вскочила на метлу и полетела обратно.

Ворвавшись в жилую часть Дома Светодарова, Милодуха заколотила кулаками в первую же дверь. Ей открыл заспанный Толий.

– Что такое? Кто здесь? Пожар?

– Где Лесьяр? – рявкнула Милодуха.

– Вверх по лестнице и направо, – растерянно пробормотал Толий.

Некоторое время он стоял в проёме, прислушиваясь, как сердитая дама поднимается по лестнице, шурша юбками.

“Чем это писарь досадил ей?” – удивился Толий.

Милодуха скользнула в комнату к Лесьяру, – у него было не заперто, – зажгла свечи в канделябре и растолкала писаря.

– Ты… ты уже вернулась? – Лесьяр невольно отшатнулся, увидев её гневное лицо.

– Где мой меч? Кому ты рассказал, где я живу?

– Меч? Я… никому не говорил.

– Врёшь.

Милодуха металась по комнате, как будто что-то искала.

– Я же был всё время с тобой, – вздохнул Лесьяр, – и не мог взять твой меч.

Взгляд Милодухи упал на стол, где поверх рукописей лежала книга. “Королевская династия и другие знатные люди Зелодании”, – прочитала она название. Из-под обложки выглядывал лист бумаги. Милодуха вытащила его и поднесла к канделябру. Брови её поползли вверх.

“Министру иностранных дел Барбении, Велисвету Бурдонскому. У нас есть все основания предполагать, что преступная принцесса Инока скрывается в Верхотурье, в горах неподалёку от деревни Уступка…”

Буквы расплылись у неё перед глазами, рука, державшая лист, задрожала.

– Ты знал, что я принцесса Инока? Ты написал на меня донос? – её голос срывался от обиды.

– Я ничего не писал.

Ведьма сунула письмо ему под нос, и Лесьяр пробежал глазами по строкам.

– Это не я. Кто-то подложил эту бумагу, когда меня не было в комнате.

Милодуха словно не слышала, что он говорит. Уронив письмо, она подсела к Лесьяру на кровать и положила руки ему на плечи.

– Ты говорил, что любишь меня.

– Я люблю тебя, – Лесьяр с теплотой смотрел в её полыхающие негодованием глаза. – Я знал, что ты Инока, но никому не говорил об этом.

Ведьма наклонилась, и их губы сомкнулись в поцелуе.

Лесьяр обнял её, словно защищая от жестокого мира, который охотился за ней и хотел отнять у него.

Его душа была невинной и свежей, как утренний ветерок, сладкой, как глоток воды из самого чистого родника. Ведьма заплакала, и её солёные слёзы примешались к смертельному поцелую. Она ещё долго не разжимала объятий, оплакивая свою любовь, жалея о том, что сотворила.

Но никто не должен был знать о том, что она разыскиваемая принцесса Зелодании.

Сглотнув слёзы, она опустила писаря на кровать. Сжала в комок листок с доносом. И вдруг вспомнила, что, вернувшись в пещеру, не видела Свана. Похищение меча так разгневало её, что она даже не проверила всё ли в порядке с её питомцем.

Подстёгиваемая новым страхом за жизнь давнего компаньона и друга, Милодуха затушила свечи, покинула Дом Светодаров и полетела домой.

Свана она нашла не сразу. Паук лежал за сундуком и даже не пошевелился, когда она взяла его на руки. Он был липким и пах розовым маслом. Кипрей! Вот кто побывал в её пещере и украл меч. И донос написал он. Почему она сразу не уморила его травами? Была же возможность!

Милодуха поднесла паука к губам и дохнула на него, возвращая к жизни. Потом она аккуратно оттёрла его спинку и лапки от розового масла.

– Не беспокойся, Сван. Мы отомстим ему и вернём Перст Судьбы. Даже если придётся разобрать на брёвнышки Дом Светодаров.

“А стал бы жрец прятать меч в Уступке? – задумалась Милодуха. – Рискнул бы остаться в деревне, зная, что она рано или поздно выйдет на его след? Нет, он сбежал. Понадеялся, что в большом городе у него больше шансов укрыться от её гнева. Решил, что она не станет покидать надёжное убежище, испугается ищущих её повсюду шпионов”.

Он ошибался. Она всегда была готова пренебречь осторожностью ради мести. И ради любви. Если потребуется, она найдёт его даже в столице.

Неутомимая Милодуха вновь оседлала метлу.

Ей не пришлось лететь до самого Козограда. Солнце давно взошло, и горная тропа хорошо просматривалась сверху. Жрец не глядел по сторонам и не заметил её. Ведьма обогнала его и приземлилась за поворотом тропы.

– Сюрприз, – сказала она, неожиданно преграждая ему путь.

– Я вооружён! – жрец торопливо снял с себя ремни и выхватил меч из ножен.

– Умеешь драться? – усмехнулась Милодуха.

– Перст Судьбы сам знает, как защитить хозяина.

– О, Перст Судьбы – особенный меч. Он сам выбирает себе хозяина.

Кипрей стушевался под холодным взглядом ведьмы и крепче сжал рукоять. Но его рука отказалась повиноваться. Не понимая, зачем он это делает, Кипрей согнул руку в локте и полоснул лезвием меча по своей шее. Тёплая кровь хлынула из раны.

– Я ведь тебе обещал, – ехидным голосом заметил меч, и жрец замертво упал на тропу.

Милодуха разжала ему пальцы, забрала меч и вытерла лезвие об одежду вора.

– Ну как? – спросил меч. – Довольно ли ты налюбилась, молодая и красивая?

Ей было не до бесед, ничего не ответив, ведьма вернула меч в ножны. Жреца она докатила до обрыва и сбросила в бездну.

“Будь проклят ты во веки веков, вор и доносчик!”

***

Настроение было унылым. Если совсем недавно её душа полыхала, как костёр, то сейчас она превратилась в горстку серой золы.

Ведьма взялась за изготовление куклы Лесьяра. Это ремесло раньше всегда успокаивало её, возвращало душевное равновесие. Милодуха старалась, и кукла вышла похожей. Но тоска не ушла. Почему-то Лесьяр напоминал ей не о славных днях, которые они провели вместе, а о том, что так хорошо ей уже не будет. Было безумно жаль, что она не сдержалась, не простила его. Ведьма понимала, что любовь не бывает вечной; Лесьяр надоел бы ей, а она – Лесьяру. Почему же при взгляде на куклу писаря она бередила душу запоздалыми мечтами о том, что жизнь с ним рядом могла бы изменить её? Сделать мягче, добрее, лучше. Нет! Мир не достоин того, чтобы она стала лучше!

Когда знакомый коробейник, Кондор, заглянул в гости, она продала ему Лесьяра и других кукол. Инока никогда не выбрасывала свои творения, ведь в каждом из них оставалась частичка её жизни.

Избавившись от милого мальчика, навевавшего неудобные мысли и сомнения, ведьма не на шутку разбушевалась.

Жители деревни и горцы погибли или сбежали в Козоград. Храм Светодара Всеугодного опустел. По Верхотурью поползли слухи о том, что на Верзил-горе поселился страшный демон, который выкачивает жизнь у людей и животных.

Солдаты, посланные Атанасом, чтобы разобраться с чудовищем, не вернулись. Ещё один хитрый зелоданский шпион, которому поручили отловить и доставить Крутимиру Иноку, пропал без вести.

Долгое время никто не рисковал подниматься на Верзил-гору.

Но через пару десятков лет деревню восстановили, а Дом Светодаров отремонтировали.

Новый служитель занялся переписыванием “Сказаний об Ильянах”. Каково же было его удивление, когда среди благочестивых записей он обнаружил непристойную поэму.

Я знаю лучшее. И не вернуть меня

С блистающих небес на сумрачную землю,

И жизнь свою с твоей соединя,

Я одиночества отныне не приемлю.

В тебе, с тобой, всегда в твоей я власти.

Сражаюсь, плоть свою вонзая в ритме бодром,

И в этом хаосе слияния и страсти

Опорой служат мне твои нагие бёдра.

Горим, дрожим, летим, счастливые, хмельные.

Нас двое, мы одно, нам сладко и легко.

Зачем искать себе занятия другие?

Что в жизни есть? Нет лучше ничего!