Любовная магия

Глава 1

Посвящается Дарье Николаевой – режиссёру, музыканту, Поэту.

– Поверьте, мне безумно жаль вас расстраивать, уважаемый сквайр, но вынужден повторить: нет никакой любовной магии.

– То есть как нет?! Почтенный маг, вы… вы… – Кервильд набрался духу – не каждый осмелится оскорбить изгнанника Пелинорга – и, наконец, сказал то что думал: – Лжец!

По слухам, бывшие пелиноргцы всегда готовы испепелить кого угодно за одно лишь неосторожное слово, но этот маг оказался не из обидчивых. Он по-прежнему смотрел на королевского оруженосца со смесью искренней жалости и снисходительной насмешки, которая сводила недавнего мальчишку с ума. Чёрная полумаска надёжно хранила инкогнито визитера, а недорогая одежда не позволяла даже заподозрить его в принадлежности к королевской свите, поэтому кто именно опозорил дворянство, оскорбив старого мага, догадаться было невозможно; но юноша, представившийся простым сквайром, всё равно извинился, слегка заикаясь от волнения:

– П-прошу п-поверить, что испытываю безмерное уважение к в-вашему в-возрасту, п-почтенный маг, но молчать, услышав, как в-вы говорите в-вещи, имеющие впечатление неп-правды, я не мог. Возможно, я п-позволил себе лишнее, но более мягких слов, чтобы выразить своё отношение к тому, что в-вы изволите говорить неправду после таких клятв, я, как будущий рыцарь, а значит, защитник не только св-воего сеньора, а такоже вдов, сирот и прочих слабых мира сего от края его и до края, но и Веры Света…

Кервильд хотел сказать, что после клятв именем Света, а также сыновей, дочерей и пасынков его, даже белому магу непозволительно лгать, но конец тирады безнадёжно повис в воздухе. Юноша беззвучно шевелил дрожащими губами, сжимал изо всех сил рукоять меча, но ничего не мог поделать с языком, который вначале просто спотыкался, а сейчас совсем отказался слушаться. В доме мага не водилось зеркал, но королевский оруженосец и без них знал, как сильно покраснело его лицо, и был безмерно рад, что полумаска хотя бы отчасти скрывает сей факт. Не дай Свет старик ещё подумает, что юный сквайр струсил…

Струсил?! Только не это!

Кервильд прикусил губу и поторопился объяснить:

– Моими извинениями двигал вовсе не страх перед вашей магией. Я не отказываюсь от своего утверждения, что вы говорите неправду и что поступок сей возмутителен и требует открытого порицания. Мне всего лишь показалось, что прямо называть лжецом мужчину на две с половиной тысячи лет старше себя будущему рыцарю непозволительно, тем более делать это тоном, более приличествующим базарным торговкам, нежели тому, кто несёт за латным всадником ясеневое копьё. И если вы изволили принять нежданные огрехи в моей речи за проявления малодушия, то сп-п… сп-пешу… сп-пешу в-вас… сп-пешу в-вас зав-в… в… в…

Проклятое заикание нападало на Кервильда Наманье только тогда, когда разговор касался темы, которая привела его на поклон к известному магу. И так как на эти темы Кервильд не разговаривал почти ни с кем, то о том, что королевский оруженосец иногда не справляется со своим языком, почти никто не знал. Тем обиднее ему, кого ставили в пример даже Горвильду и Ноклаку (для всех – принцы крови, а для Кервильда – просто Горри и Нокки), было показать себя заикой перед единственным на всё королевство чародеем из Пелинорга. Страх быть обвинённым в трусости вернул его языку твёрдость, но стоило вспомнить о заикании, как оно снова дало о себе знать. Причём гораздо сильнее, чем в предыдущий раз. Кервильд минуты две пытался заверить мага в том, что огрехи его речи следовало списать не на боязнь, а всего лишь на волнение, но так ничего и не вышло.

Совсем забыв, что на нём полумаска, подросток готов был провалиться под землю от стыда. Ему казалось, что даже птицы, которые облюбовали зелёную ветку, заглянувшую в окно, смеются над ним и не верят ему. Что сейчас они вспорхнут и полетят по городу, разнося во все концы весть о том, как королевский оруженосец оробел перед престарелым магом.

Бежать! Бежать из этого дома, пока случайным словом не выдал себя! Пока не сказал очередную глупость!..

Кервильд развернулся к дверям, но вдруг разобрал в мотиве резьбы, украшавшей притолоку, переплетённые мужские и женские тела, и замер.

Бежать? И распрощаться со своей мечтой навсегда?.. Но какой смысл оставаться, если белый маг поклялся Светом, что его мечта так и останется мечтой? Что любовной магии нет и никогда не было…

На негнущихся ногах юноша добрался до ближайшей скамьи и заплакал. Он понимал, что этим поступком окончательно теряет честь в глазах хозяина дома, но теперь ему было бы всё равно, даже если бы на его лице не было полумаски. Мёртвым безразлично, кем их считают живые. Сегодня же он бросится с обрыва на камни – те, что возле Кордекнельского Ясеня. На которых после купания так любила сидеть Она до того, как во дворце починили бассейн.

Юноша никогда не видел и не мог увидеть, как Она купается (даже во дворце, маленьком городе внутри столицы, к бассейну королевы ни охранники, ни простые смертные подходить не смели), но по рассказам служанок знал об этом. Она, говорили служанки, не меньше часу сидит на этих камнях и, расчёсывая волосы, слушает чаек.

Когда закончился ремонт бассейна, то из соображений безопасности Она согласилась с требованием командира дворцовой охраны – купаться только в пределах вверенного его попечению маленького города внутри столицы, но Кервильд Наманье в часы, свободные от обязанностей оруженосца, ещё полгода ходил к обрыву возле легендарного ясеня и, приложив щёку к мокрым камням, лежал в глубокой печали чуть ли не до заката, время от времени нежно целуя гранитное ложе, на котором когда-то возлежала Её плоть.

Кервильд Наманье сильно ошибся в характере господина Готхунвингера. Старый маг в ответ на его плач не только не засмеялся, но и убрал снисходительную усмешку. Он сел рядом с безутешным юношей, протянул ему платок с непонятной монограммой, и сгорающий от стыда оруженосец вынужден был его принять. Облачаясь в одежду друга из небогатой семьи, Кервильд позабыл, какой тот неряха, и потому не переложил свой кусочек батиста в карман чужого камзола.

– Пойми, – перешёл на «ты» старый маг, когда всхлипывания оруженосца поутихли, – мне было бы очень выгодно тебя обмануть в вопросе любовной магии, но чистая совесть и белая накидка не позволяют этого сделать. Будь я каким-нибудь беспринципным членом Серой или Чёрной фракции, то вытянул бы из тебя столько золота, сколько душа пожелает, но я белый маг. Я не могу поступать как они! Как ты наверняка знаешь, изгнанники из Пелинорга подвергаются процедуре усекновения, в результате которой лишаются возможности творить многие заклинания, в том числе те, которыми маг способен накормить и напоить себя средь голой пустыни. Вот почему пелиноргцы, живущие среди людей, вынуждены продавать свои услуги желающим, и не все из нас поступают в этих вопросах согласно требованиям чести. Я не хочу, чтобы ты, когда выйдешь от меня, попался на удочку шарлатана, недобросовестного мага или… что ещё хуже, презренной ведьмы.

Маг вдруг нахмурился, резко встал, прошёл к столу, выпил из кубка вина и вернулся на скамью к юному сквайру. Кервильд слышал, что даже лучшие из пелиноргцев ненавидят ведьм, но не знал, что напоминание об этом народе действует так сильно, что маг не может продолжать разговор без глотка крепкого напитка.

Успокоившись, престарелый чародей продолжил рассказ о любовной магии – точнее, её отсутствии:

– Любовь – эта тайна, недоступная даже магам. Она – сила, пред которой волшебники всех мастей встают на колени. Она смеётся над любыми попытками проникнуть в её секреты и дерзко наказывает скептиков, ищущих рациональное в том, что ирреально по сути. Выждав момент, она или карает таких людей страстью, которая разрушает всю их жизнь, или совсем не приходит в их сердца, и ещё неизвестно что хуже. Я живу в мире людей две тысячи лет, четыре пятых своей жизни без какой-то малости. И до сих пор не могу понять, почему один из вас любит другого. Да и сам я… – Старик грустно вздохнул, словно вспомнил что-то приятное и тоскливое одновременно. – Нет, я никогда не иду против своей совести ни за какое золото, потому что знаю: настоящие дружбу и любовь всё равно не купить. В лучшем случае благосклонность за деньги – обычная благодарность, в худшем – холодный расчет, надевший красивую маску…

– Почтенный маг, – снова заговорил Кервильд, – вынужден не согласиться с вашими утверждениями и снова обвинить вас во лжи. Не соблаговолите ли вы…

Не закончив фразы, он засунул руку за пазуху и предъявил магу ворох миниатюрных свитков с объявлениями, где потомственные чародеи обещали приворожить любимого, устранить соперницу, снять венец безбрачия. Кервильд хотел сходить по одному из этих адресов, но, немного подумав, решил, что если любимая девушка сама знается с колдовством, следует обратиться к самому могучему чародею королевства. Тому, кто не даёт объявлений, но чей дом известен каждому жителю столицы.

Старый маг долго хмурился, читая зазывные тексты, но к юноше обратился дружелюбно:

– Неужели ты поверил шарлатанам, которых я уже устал сдавать королевским шерифам?.. В лучшем случае это действительно шарлатаны, в худшем – нечистоплотные маги из враждебных Белой фракций или злые волшебники, то есть представители человеческой расы, но обученные чародейству. В первом случае тебя просто обманут, а во втором преподнесут в качестве любовной магии тёмное колдовство. Знаешь, как они устраняют соперницу?.. Просто при помощи злого заклинания делают ее уродкой. Но только если любовь настоящая, то мужчина не покинет женщину, что бы судьба ни сделала с её формами и лицом, а если нет, то у девушки, купившей страшное колдовство, всё равно не будет счастья, ибо такие мужчины не умеют любить совсем. И нет никаких приворотов, никакой любовной ворожбы. Есть заклятия школы Подчинения. Брось такое на человека – он разделит ложе, с кем захочет колдун, но только это не любовь и даже не страсть. Не знаю, насколько удобно говорить о таких вещах со столь молодым человеком, но поверь, люди, которые заказали страстную ночь через заклятие Подчинения, потом вспоминали об этом с содроганием. Я знал мужчин, которые после такого приключения до конца жизни ни разу не взглянули на женщин, потому что в каждом их движении им чувствовались нити, тянущиеся к рукам невидимого кукловода. Ну и, наконец, самый безопасный суррогат, который предлагают мои нечистоплотные коллеги и ваши злые волшебники под видом любовной магии – это фантомы. Можно сотворить осязаемую копию объекта страсти, но чем больше мужчина спит с послушным любым капризам похоти изображением, тем сильнее ему хочется сжать в объятиях настоящую женщину – такую недоступную и потому притягательную. То есть вместо лекарства тебе предлагают медленно действующий яд. Негодяи поддерживают придуманный ими же миф о том, что в любви есть какая-то магия кроме самой любви, но теперь ты, надеюсь, понимаешь, что правда за честными магами и добрыми волшебниками.

Оруженосец осторожно вернул мокрый платок, и некоторое время старик и юноша сидели молча. Кервильд чувствовал себя неуютно. Кожа под намокшей полумаской сильно чесалась, а в дыхании мага опять почувствовалась насмешка. Юноша подготовил длинную и красивую речь, в которой упорствовал в своих сомнениях, но вместо этого выдал один короткий вопрос:

– И что же теперь делать?

Старик не торопясь вернулся к столу, взял в руку кубок и честно ответил:

– Не знаю. Тем более что госпожа Лейтируэль, королева Гариуля, действительно необыкновенная женщина и способна свести с ума любого. Глупцы думают, что эльфийки завораживают людей заклятием Подчинения, но умные люди знают, что в любви нет магии кроме неё самой. И не спрашивай меня, как я узнал. Всякий раз, когда эльфийка появляется в городе, каждый мальчик-подросток хотя бы единожды окажет честь старому магу, желая заполучить недоступное – или хотя бы лекарство от сумасшедшей страсти. Что подростки – многие мужи сходят с ума от девушек из народа эльдаров. Ты не первый, кто посетил меня с подобной просьбой с тех пор, как ваш король сочетался браком с принцессой Лейтируэль. Но эти визиты прекратились так же внезапно, как и начались, когда мужчины столицы привыкли к её красоте и поняли, что то была влюблённость, а не любовь. Ты – другое дело. Ты пришёл ко мне спустя три года после второго брака короля, значит, любишь по-настоящему. Только по-настоящему влюблённый способен на такую робость. И то, что время не излечило твою тоску, доказывает, что в это пламя каждый день кидают новые дрова, то есть ты видишь предмет своей страсти каждый вечер.

Знаменитый маг поставил кубок, так и не коснувшись его содержимого, смущённо кашлянул и произнёс:

– Любить жену своего сеньора – тяжкое бремя, и ты можешь гордиться тем, что столько лет несешь его достойно. Таиться больше не стоит, Кервильд Наманье. Я с самого начала знал, что передо мной самый юный из королевских оруженосцев. Нет, магия здесь не при чём. Голубокровых сорванцов Горри и Нокки я бы узнал в любой личине, к тому же, да простит меня король, они ещё слишком глупы для большой любви. А других юношей твоего возраста и дворянского звания во дворце нет. Остальные или младше или старше.

Юный сквайр с досадой стянул полумаску.

– Да, я Кервильд Наманье, оруженосец Корика Второго, короля Гариуля, и если дело в деньгах, я готов предложить любую сумму. Я знаю, что мои желания по отношению к госпоже Лейтируэль греховны, и если вы решитесь выдать меня королю, клянусь смиренно принять заслуженную кару. Но прошу вас…

Больше говорить не было сил. Чувствуя, как слёзы снова текут по щекам, юный сквайр опустил голову, словно обнажая шею для удара мечом.

Теперь, когда маски сброшены, что магу его оправдания? Его поступок подл и не заслуживает снисхождения. Бремя неразделённой любви, которое настоящие рыцари гордо несут до конца жизни, сломило оруженосца через неполных три года, и он прибежал молить мага о помощи, словно позабыв, чем в случае огласки единственная ночь страсти будет грозить и ему, и Ей.

Если бы Кервильд Наманье в день, когда его воспитанием занялся добрый король Корик Второй, знал, какой пыткой обернётся должность главного оруженосца страны, то предпочёл бы жизнь простого безземельного рыцаря. Ту жизнь, какую вёл его ныне покойный отец.

* * *

История Кервильда Наманье королевского пажа, а затем оруженосца началась за восемь лет до его визита в дом знаменитого мага, в Год Кровавого Паруса, в первый день осени, когда мальчик вместе с двумя десятками других сыновей безземельных вассалов барона Думоргата готовился покинуть женскую половину замка, дабы познать азы весёлой науки рыцарства.

Матери будущих кавалеров ждали этой минуты с тоской и печалью, но мальчишки уже языки истёрли, обсуждая, кто быстрей получит золотые шпоры. Самые смелые, пользуясь отсутствием хозяина замка и его войска, уже бегали тайком на мужскую половину, чтобы выбрать из длинного ряда детских доспехов и мечей те, которые по душе.

В летнюю ночь плохо спится, поэтому когда заканчивались споры о том, кто же станет рыцарем раньше других, дети шли в мечтах дальше, в день, когда кто-то из них, быть может, дослужится до собственного феода. Пусть в три деревни, пусть в две, пусть в одну, но зато с возможностью построить замок и содержать в нём вассалов. Пусть замок будет из дерева, а в вассалах – всего-то два рыцаря, но зато в этом доме на стенах будут красоваться портреты предков, а рыцари без твоего слова не послушают приказов самого короля.

Разумеется, говорили и о походе против пиратов Кровавого Паруса, вздумавших разорять подвластные королевству острова, походе, из-за которого замки страны обезлюдели на всё лето. В том, что доблестные рыцари без особых потерь разгромят многочисленных, но плохо вооружённых пиратов, никто не сомневался, поэтому от сражений отцов разговор быстро переходил на собственные, пока ещё будущие подвиги.

Увы, в логове пиратов рыцарство Гариуля ждал неприятный сюрприз – маленькая, но отлично вооружённая рать одного из феодалов Эльсиндаха. Эльсиндах наряду с северо-западным Баркулем и Эльрихолем был родиной предков гариульцев. В отличие от Баркуля и Эльрихоля, никогда не проявлявших интереса к судьбе давнишних эмигрантов, какому-нибудь эльсиндахскому герцогу или графу время от времени становилось тесно, и поскольку оспаривать корону у королевской династии Клерненов было делом гиблым, возомнивший о себе авантюрист предпочитал предъявить права на трон острова Гариуль.

Каждый раз получив жёсткий отпор, авантюристы вынуждены были возвращаться домой, как говорят гномы, и табака не понюхав, но очередной претендент на корону оказался хитрее. Щедрыми посулами он уговорил пиратов Кровавого Паруса спровоцировать военную экспедицию гариульцев в свои земли, а генеральное сражение принять на суше.

Расчёт негодяя с герцогской цепью оправдался наполовину. Зная, что топтать конём придётся простых пиратов, тем более пеших, многие рыцари вышли в тот жаркий день на бой, оставив в шатре те или иные детали латного облачения, и когда пираты расступились, освобождая дорогу союзной кавалерии, были неприятно поражены. Но мужество и отвага оказались сильнее военных хитростей, и поле боя всё равно осталось за гариульцами. Вот только победа досталась им не такой лёгкой ценой, на какую рассчитывали в своих ночных разговорах их сыновья.

В первый день осени года, который остался в летописях как Год Кровавого Паруса, в замок барона Думоргата пришли две новости. Одна радостная – что пираты побеждены, вторая страшная – что достославный сеньор сложил в последнем бою голову. На том же поле нашла свой конец и половина его вассалов.

Единственный, кого это известие не повергло в скорбь, был младший брат барона, Дорник. Дня, когда замок перейдёт в собственность этого скверного рыцаря, но азартного игрока, здесь ждали с ужасом. Все знали, что барон бесплоден, а значит, рано или поздно Дорник станет владельцем местных деревень, но надеялись, что это произойдёт не скоро. Дорник уже успел промотать приданное своей жены, некогда славной баронессы Думаркшейм, в результате чего один древний замок стал имуществом богатого купца, а больше сорока рыцарей, в нём обитавших, остались без крыши над головой на тот срок, пока не нашли себе нового сеньора.

Никто не сомневался, что с таким хозяином, как господин Дорник, баронство Думоргат ждёт судьба баронства Думаркшейм. Поэтому, не успев обнять жён и смыть пыль дороги, уцелевшие рыцари сели в кружок, и пока в верхних залах новый сеньор готовился отпраздновать своё вступление в права, стали обсуждать, в какой монастырь стоит пристроить сыновей, пока их отцы не найдут человека, согласного принять вассальную клятву от новых дворян. В том, что такие поиски неизбежны, невозможно было сомневаться, увидев хотя бы раз, как господин Дорник режется в кости.

Мальчишки, половина из которых потеряла отцов, к вечеру собрались в своей спальне, чтобы разработать план побега из монастыря. Сыновья однощитных рыцарей готовы были вести жизнь маленьких бродяг, нищих, прибиться к разбойникам, но только не становиться монахами. Однако не успела спуститься на землю ночь, как в ворота замка постучали, и приникшие к окнам дворянские дети увидели в свете факелов тридцать или сорок всадников. Каждый был одет в цвета королевского дома, а в самом красивом ребятня признала Главного Герольда.

Герольд от самого его величества Корика Второго приехал не с приглашением на турнир или вызовом в суд, а с предложением одному из детей стать личным пажом короля. Кервильд Наманье, ещё не успевший утереть слёзы после известия о смерти отца, только с третьего раза понял, что речь идет о нём.

Как у всякого свободного человека дворянской крови, ещё не принёсшего никому клятву вассалитета, у него был выбор: согласиться на предложение короля или обучаться рыцарству у нового барона Думоргата, но Кервильд не колебался ни мгновения, тем более что мама умерла прошлой зимой и кроме друзей, которых потом всегда можно будет найти, ничто в старом замке мальчика не держало. Если бы кто-нибудь открыл ему будущее, рассказал о королеве Лейтируэль, о муках, какие принесёт с новым браком короля жизнь во дворце, то он просто не поверил бы. Да и как объяснить, что такое несчастная любовь в шестнадцать лет, тому, кому едва исполнилось восемь.

Кервильд не сразу узнал, какую именно услугу оказал его отец королю в последний день своей жизни. В летописях Наманье старший явился к оставшемуся в одиночестве против множества врагов монарху буквально с неба, перенесённый волей Света с одного конца битвы на другой. На самом деле, как предположил в личной беседе король, скорее всего он, оглушённый палицей или дубиной, просто лежал без сознания до тех пор, пока сражение не вернулось на те же рубежи, с которых началось, а оторвавшийся в пылу погони от своего ударного отряда Корик Второй оказался один в гуще вражьих рыцарей и продавшихся им пиратов Кровавого Паруса.

Одетый в лучшую броню элитный конь так устал в предыдущих схватках, что когда крюк алебарды стащил всадника с седла, не смог отбить его грудью и копытами. Но король в любом государстве, где наравне с монаршей волей правит рыцарская честь, не просто владыка, а ещё и первый кавалер страны. «День, когда короли перестанут ломать копья на турнирах и принимать обеты в честь Дамы Сердца, станет последним днём золотых шпор», пели менестрели на просторах рыцарской половины мира.

Как первый воин своей страны, Корик Второй был в пешем бое не менее искусен, чем в конной сшибке. Он поднялся с земли без помощи рук так легко, словно его доспех не ковали из стали, а соткали изо льна, и стал орудовать мечом и щитом так ловко, что враги падали навзничь один за другим. Пираты налетали на него скопом, но острый булат разил без промаха, рыцари же, дабы сохранить честь, спускались с коней и атаковали поодиночке. С братьями по шпорам король не применял клинка, понимая, что пробить мечом такие латы, в какие облачил своих вассалов подлый герцог, невозможно, а вместо этого одним движением вешал изуродованный о черепа бездоспешных противников щит на плечо и, дав мечу повиснуть на петле, что крепилась к рукоятке и обхватывала правую ладонь, бесстрашно шёл в ближний бой.

Клинки рыцарей лишь скользили по славным доспехам гномской работы, а чтобы пропустить удар булавой, Корик Второй имел слишком хороших учителей. Пятеро иноземных латников пытались по очереди сразиться с ним, и с каждым первый кавалер Гариуля переходил к борьбе врукопашную, не получив ни одной раны. Двоих Корик Второй бросил о землю с такой силой, что они не могли больше подняться, а троим травмировал суставы.

И тут яркая вспышка ослепила на мгновение и самого Корика, и его противников. Когда же боль в глазах прошла, все увидели короля Гариуля лежащим на спине, а на груди его восседал рыцарь с длинным кинжалом, приставленным к щели в забрале. Рука, сжимавшая «оружие милосердия», была без наручей и латной перчатки.

Да, многие гариульские дворяне, сетуя на жару и помня, что у пиратов плохое оружие, вступили в тот бой без защиты ног или бёдер, но из тех, кто имел в собственности полный латный гарнитур, оставить незащищенными руки не рискнул никто. Иноземного рыцаря, что пошёл на такой шаг, можно было принять за сумасшедшего, если бы не герцогская цепь и лиловый браслет.

Да, герцог, отыскавший в своей родословной права на гариульский трон, решился воспользоваться Ослепляющим Браслетом, купленным через подставных лиц у каких-то заезжих ведьм, чтобы схватить за ноги законного короля и повалить его на землю. Пять рыцарей, рисковавших жизнями в пешей схватке с Кориком Вторым, были настолько верными вассалами своего недостойного сеньора, что не проговорились бы о его бесчестном поступке за всё золото мира, а больше людей с золотыми шпорами в свидетелях не было.

Летописи говорили, что иноземный герцог трижды требовал у законного короля отказаться от прав на престол, но Кервильду Корик сообщил, что враг безо всяких предисловий пытался проткнуть ему глаз, и лишь он сам, вцепившись обеими руками в вооружённую кисть, не давал ему это сделать. Недостойному герцогу уже готовы были помочь пираты, как вдруг взлетел меч, брызнула кровь, и человек, забывший о рыцарской чести, остался ещё и без правого запястья.

Зарубежные герольды, обсуждая поступок Наманье, поначалу имели сомнения в том, что он полностью соответствует законам, по каким живёт и умирает честный рыцарь. Удар был нанесён практически исподтишка. Но с другой стороны, были ли у кавалера, который спешил на помощь поверженному, лишние мгновения на то, чтобы предупредить противника, который готовился завершить подлость одним ударом кинжала?

Посовещавшись, иностранные знатоки весёлой науки рыцарства решили, что всё-таки человек, спасший короля Корика Второго, действительно герой. То, что рыцарь, к которому Наманье спешил на помощь, был повержен на землю нечестным способом, не должно было вызывать сомнений. Ослепляющий Браслет слишком известный артефакт, чтобы не узнать его даже тому, кому ведьмиными побрякушками пользоваться претит вера в Свет и звание рыцаря. Следовательно, Наманье не мог быть уверен в том, что враг, взявший в бой лиловую железяку, в ответ на вызов не прикажет принять схватку вместо себя кому-то из вассалов или пиратам, чтобы тем временем докончить злое дело. В конце концов, герцог сам себя наказал, когда забыл о дворянской чести. Будь он в полных доспехах, Наманье не сумел бы его даже оцарапать, но Браслет действует лишь тогда, когда надет на плоть, а потому герой, посланный Светом спасти монарха, отрубил вероломную руку, не пролив ни капли пота.

Через три мгновения король был уже на ногах. Раненого герцога уносили прочь, а пираты, видя собирающихся под предводительством гариульского коннетабля на свежих жеребцах в новый клин конников ударного отряда, бросились на монарха с отчаянием обречённых. Они надеялись, что хотя бы голова правителя, брошенная под ноги, развернёт удачу к Кровавому Парусу лицом, заставит гариульцев в панике повернуть назад.

Пираты стремились убить не простого рыцаря, а короля, предводителя вражеской армии, а вот отец Кервильда Наманье так и не догадался, кому он спас жизнь. Как монарха оттеснили от собственных рыцарей конники подлого герцога, он не видел, а узнать Корика Второго в латах, выдержавших тяжёлую битву, не смог. Этот прочный доспех, украшенный бирюзой и рубинами, был знаком каждому кавалеру королевства, но к концу сражения кровь убитых пиратов покрыла не только знаменитый узор из камней, но и герб династии, правившей Гариулем с того дня, как на его земли впервые ступила нога человека.

Прежде чем конники коннетабля, принявшего командование вместо короля, окончательно рассеяли вражье войско, Корик Второй и старший Наманье выдержали короткий, но яростный бой. Но если тело монарха хранил от пиратских сабель и тесаков доспех работы гнома-оружейника, то безземельный рыцарь пользовал облачение от местного кузнеца. Повелитель Гариуля не имел ни одного куска плоти, не закрытого сталью, а барон Думоргат не был настолько богат, чтобы каждого вассала одеть в полные латы. Кольчуга, кираса и шлем-бацинет – вот и всё, на что мог рассчитывать отец Кервильда Наманье в том бою.

Когда король скинул шлем и, жадно ловя ртом воздух, встал на колени перед умирающим, дабы выполнить его последнюю просьбу, Наманье старший и тогда не узнал своего монарха, ибо смерть уже застлала ему туманом глаза.

– Славный рыцарь, – сказал он слабым голосом, – не знаю, кто ты, но судя по тому, что одет в полные латы, ты человек с хорошим феодом. Моя фамилия Наманье, и со смертью жены сын Кервильд – всё, что у меня осталось. Мой сеньор, славный барон Думоргат, пал сегодня на этом поле. Новый барон будет плохим сеньором моему мальчику. Прошу, поклянись, рыцарь, что он станет твоим вассалом. Поклянись, рыцарь! Позаботься о моём мальчике!..

В летописях король приносил долгую и красивую клятву, но в жизни люди, истекающие кровью, столько не живут. Корик Второй едва успел ответить короткое «да», как душа старшего Наманье отправилась в Мир Вечного Света.

Столица, а потом дворец поразили провинциального мальчика с первых часов и нехотя уступили завоёванное без боя место в юном сердце лишь с появлением в Гариуле прекрасной эльфийки. Столица причудливым образом совмещала в себе несовместимое, каждый день дарила новые краски и звуки и тут же приглашала обдумать увиденное и услышанное в ленивые улочки и тихие сады. А дворец.… В отличие от тех, кто попадал сюда взрослым, в поисках хорошей службы и возможностей для карьеры, Кервильд считал дворец родным домом. Его новыми друзьями стали другие пажи короля, сыновья самых знатных людей королевства, а также два принца крови. Для них та часть дворцовой вселенной, где лакеи, стражники, служанки, повара, герольды, дворяне и недворяне, единые в стремлении занять место повыше, плели интриги и расставляли сети против удачливых соперников, существовала за гранью восприятия. Будущим оруженосцам и наследникам королевского рода, даже когда над верхней губой у них начал пробиваться первый пух, а голоса стали смешно ломаться, дворец был миром игр и забав, интересных занятий и запоминающихся праздников.

Их миром.

Все во дворце чувствовали это. Что дворец, во всяком случае, половина короля принадлежит на самом деле не королю, а им, его пажам, сыновьям и оруженосцам. Они любили его, и дворец платил им взаимностью. Многих закоулков этого города в городе боялись даже заслуженные ветераны придворной жизни. Слухи о призраках и темных местах, где легко можно устранить соперника уколом кинжала под сердце, будоражили умы взрослых обитателей родового гнезда гариульских королей, но дети были не паразитами на дворцовом теле, а его хозяевами, потому призраков знали по именам и нисколечко не боялись. Единственными, кто оказался близок к мальчишкам в колготках королевского пажа или подросткам в камзолах монаршего оруженосца в их отношениях с городом внутри города, были те, кто сам когда-то носил ту же одежду. Получив звание рыцаря, дети самых знатных герцогов и графов отправлялись править своим феодом и через три-четыре года забывали о том, в какой зале живёт какой призрак, но стоило им попасть на столичный приём, как былое оживало в душе и не отпускало до тех пор, пока огни королевских покоев не гасли вдали.

Любой король когда-то был пажом и оруженосцем собственного отца, но Корик Второй уже давно не чувствовал той любви к своему дому, какую имел, будучи наследным принцем. В отличие от товарищей детства, так никогда и не узнавших тёмных сторон дворцовой жизни, он, надев корону, погружался в этот смрад каждый день, свободный от турниров, охоты и военных походов. После изучения взаимных доносов придворных интриганов Корик Второй, как и его предшественники на троне, чувствовал дух зловонной лужи, и конные статуи, за которыми он любил таиться во время игры в прятки, казались ему глупыми символами людского тщеславия, а украшенные мозаикой стены – решётками добровольной тюрьмы.

Лишь сыновья и Лейтируэль, новая жена, эльфийская принцесса, ставшая гариульской королевой к концу шестого столетия своей вечной жизни, примиряли его с этой темницей, заставляли погонять коней, возвращаясь из славного похода. И эта же женщина сделала несчастным одного из его оруженосцев, не только сведя беднягу с ума, но и отдалив от него друзей, которые приняли изменения в поведении, нежелание играть и веселиться за простую заносчивость.

Но ещё раньше, чем королева Лейтируэль, в отношения Кервильда с друзьями вмешались другие женщины.

Первый год своего пребывания при дворе сын однощитного рыцаря несколько выделялся среди остальных пажей, и это приносило ему ощутимый дискомфорт. Он, считавший себя очень воспитанным и культурным мальчиком, обнаружил, что его манеры и вполовину не соответствуют эталону поведения молодого дворянина, если сравнивать их с манерами маленьких герцогов и графов. Знаний же, усвоенных от покойной матушки, одного учёного монаха и тех служанок, что чуть пообразованней, вполне хватало, чтобы считаться смышленым малым в родном замке, но для новых друзей счёт до ста и первые страницы гариульской истории были пройденным этапом. Однако уже к девяти годам Кервильд нагнал своих товарищей в учёбе, а его язык отвык от простонародных слов.

Если в первые дни на новом месте сын безземельного рыцаря немного стеснялся своего не самого древнего рода, то после первой игры в мяч стало ясно: здесь такими вещами хвалиться не принято.

Вначале Кервильд, уроженец не самого богатого замка, внешне резко отличался от никогда не знавших голода сыновей баронов и графов, но вскоре стал быстро расти вверх и вширь. Впрочем, зарастать жиром ни ему, ни другим пажам не давали.

Это было чудесное время, что и говорить, хотя и далеко не беззаботное. Кервильд знал, что в восемь лет его относительно беспечной жизни на женской половине замка настанет конец, но никогда даже не мечтал, что обучение на рыцаря начнётся в таких условиях: на элитных конях, у лучших фехтовальщиков, у самых опытных знатоков копейных сшибок. Он не мог своим детским разумением отличить хорошего мечника от плохого, но сердцем чувствовал, что их наставник средних клинков при желании способен двумя-тремя взмахами уложить на землю семерых рыцарей из провинции. Он не мог даже представить сумму, уплаченную за обитателей королевской конюшни, но такие трюки, какие совершали эти жеребцы, никогда не сумели бы повторить лучшие клячи родного баронства. И то, что в обучении мальчишек по мере сил принимает участие сам король, вблизи казавшийся вовсе не таким величественным, как на портретах, временами заставляло сердце биться сильней, чем вес учебных доспехов.

Кроме рукопашной борьбы, конного и пешего боя, фехтования на всех видах оружия и вольтижировки на добрых конях, к возрасту рыцаря им нужно было в совершенстве освоить ещё и историю родного королевства, книги выдающихся писателей прошлого и элементарные догматы веры Света, да ещё это треклятое стихосложение (да не будет добра человеку, который придумал, что без стихоплётства рыцарь – не рыцарь), да ещё эта геральдика, которую, слава Свету, Горри и Нокки пообещали упростить, как только можно, лишь только взойдут на престол.… В общем, много всего нужно знать и уметь, прежде чем наденешь золотые шпоры. Учитывая, что кроме занятий у пажей была ещё и работа, ведь не доверишь же резать мясо на королевском столе человеку низкого происхождения, то, казалось бы, ни о каких играх в прятки или совместных вояжах по столичным достопримечательностям речь идти не могло, но… удивительное дело, у дворцовой ребятни время находилось на всё, а пот и слезы, пролитые на вчерашнем уроке, утром уже вспоминались со смехом. И они были едины в те дни, как семнадцать пальцев одной странной (наверное, демона-великана) руки.

Кервильд, для своих друзей просто Керри, не мог и предположить, что этому единству когда-нибудь придёт конец, и виной тому будет такой враг, какому не бросишь перчатку, не вызовёшь на смертный бой. Нет, той силы, что разрушила бы их дружбу, не существовало ни в нашем мире, ни в том, откуда злые колдуны призывают жестоких демонов, но полное взаимопонимание исчезло, когда те мальчики, с которыми Керри начал тянуть лямку королевского пажа, перешли в оруженосцы. И виной были они, женщины.

Казалось бы, два года – небольшая разница. Когда Керри привезли во дворец, ему было восемь, а сыновьям графов и герцогов уже по десять, а кому и все одиннадцать, но это не помешало им стать друзьями. Два близнеца, которым полагалось унаследовать трон, были ещё младше Кервильда, но это не стало препятствием в день, когда принцы покинули женскую половину дворца, чтобы мальчики постарше приняли их в свою компанию. Но почему же тогда, когда Керри исполнилось двенадцать, а его друзьям по четырнадцать и пятнадцать, когда они сменили работу пажа на обязанности оруженосцев, между ними словно встала стена?!..

Нет, оруженосцы в часы, свободные от занятий, по-прежнему готовы были разделить с пажами любую игру, но когда начинались разговоры, Керри и наследные принцы понимали, что они здесь лишние. Достигнув четырнадцатилетия, друзья словно вошли в другой мир, а их с собой не взяли. В том мире, в котором остались Керри и голубокровые близнецы, не было места девчонкам, а в том, в котором жили вчерашние пажи, только о слабом поле и разговаривали. Как Керри малышом бегал на мужскую половину замка, чтобы поглазеть на доспехи и мечи, так королевские оруженосцы делали ночные вылазки на женскую половину дворца. Выбор будущей Дамы Сердца, той, за которую рыцарь обязан проливать кровь, не ожидая взаимности, знатные подростки, не сговариваясь, отложили на потом, а сейчас стремились достичь как можно больших высот в той любви, без которой тоже никуда. Керри было противно слушать эти рассказы о соблазненных служанках и покорённых товарках, и он спешил уйти на той стадии, когда дело доходило до поцелуев. К счастью, наследные принцы создавали впечатление детей, которые никогда не повзрослеют, но к несчастью уже через год повзрослел сам Керри.

Высокие эльфы, они же перворожденные, или, как их ещё называют, эльдары, некогда были объединены в большую империю, но потом империя распалась на мелкие государства. Из одного из них в год, оставшийся в летописях под именем Года Большой Свадьбы, в Гариуль прибыла небольшая (эльфов вообще гораздо меньше, чем людей) группа перворожденных с просьбой подарить им маленький остров на самом краю государства, чтобы они могли основать там своё королевство. Мир и дружбу предлагалось скрепить династическим браком, тем более что по слухам правитель Гариуля уже давно искал достойную мачеху своим сыновьям.

То, что эти эльфы, как и все прочие, обладавшие магией, которая порой сильней целой армии хороших солдат, просили там, где могли бы потребовать, говорило об их порядочности, а то, что согласны были отдать свою принцессу за смертного человека – о том, что им действительно был нужен свой остров. Соваться в дела бессмертных – опасная и бесполезная затея, в лучшем случае просто ничего не скажут, а потому выяснять, почему эти эльдары не хотят жить с остальными, никто не стал. Король согласился на лестное предложение ещё до того, как увидел Лейтируэль, а увидев, за четверть часа ни разу моргнул.

Иметь эльфов в соседях и друзьях всегда выгодно, и даже если пришельцы были уличены в чём-то нехорошем на прежней родине, это ничем не грозило (перворожденные не вмешивают в свои конфликты смертных), поэтому поступок короля никто не осудил. В честь свадьбы по всей стране были устроены пиры для народа и турниры для знати, и, разумеется, сам жених сломал на одном из них несколько копий, а его паж Кервильд Наманье на год-два раньше срока стал оруженосцем.

Если за рыцарем победней юноша из числа родственников или вассалов несёт лишь копьё, барон имеет от двух до четырёх оруженосцев, граф или герцог – семь или восемь, то король Гариуля в разные годы содержал от четырнадцати до двадцати сквайров. Пять из них на турнирах и в походе везли каждый по копью, трое вели запасных лошадей, а остальные считались хранителями самых крупных элементов латного облачения.

Случилось так, что в последней схватке в честь собственной свадьбы Корик Второй изломал почти все положенные по регламенту древка, а у его противника оставалось ещё три. Королю было уже давно за тридцать и второе место для такого возраста на таких состязаниях считается вполне почётным, но отдать другому рыцарю право выбрать Королеву Турнира, когда пообещал почётную награду собственной невесте, тем более такой красавице как принцесса Лейтируэль, было для него большим унижением.

И тогда Корик Второй рискнул. Понимая, что у него осталось одно копьё против трёх противника, король пересел с любимого турнирного коня на Громобоя, махину с дурным характером, но зато выше любого другого дистриэ на добрых полфута – обстоятельство, неоценимое для копейной сшибки.

Однако первый заход Громобоя не принёс его хозяину победы. Усталость, годы или просто волнение сыграли свою чёрную роль, но вовремя привстать на стременах король не успел, и в результате остался хоть и с копьём, но без шлема. Его противник тотчас шлёпнулся обратно в седло, отбросил обломок древка и, срывая аплодисменты, пришпорил жеребца, не испугавшегося пронестись скорым вихрем мимо самого Громобоя, а монарх, видя, что время, отведённое на схватку, заканчивается, закричал:

– Шлем! Донни, ради Света, шлем! Быстрей, скоро упадёт последняя песчинка!..

Но Донвальд Каманье, державший в руках новое наголовье, не сдвинулся с места. Король не мог доскакать до своих оруженосцев сам, потому что его конь стал беситься. Скрипя зубами, Корик Второй пытался уздой и шпорами заставить жеребца снова слушаться, а его верный сквайр, выкатив глаза, не смел и шага сделать в сторону зверя весом почти в две с половиной тысячи фунтов плюс броня, у которого испортилось настроение.

Трусость Донни позднее осудили, но не стали карать за неё слишком строго. Он остался не только в оруженосцах, но и в хранителях шлема, а подросток, пришедший к королю на помощь, стал всего лишь носителем ещё одного копья.

Сказать по правде, Кервильд, выскочивший из ряда пажей на площадку оруженосцев, чтобы вырвать из рук Донни шлем, вовсе не собирался прыгать в седло и нестись навстречу беснующемуся демону в лошадиной шкуре. Он хотел с безопасного расстояния бросить своему благодетелю новое наголовье, но в последний момент представил, какой будет позор, если король шлем не поймает, и его ноги сами оказались в стременах. И шлем всё-таки пришлось бросить, но не с двадцати, как планировал Керри, а с пяти шагов, ибо тот жеребец, которого оседлал паж, отнюдь не горел желанием приближаться к дистриэ, что даже без брони весил в два с половиной раза больше его.

Кервильд вылетел из седла, но не выпустил из рук двенадцатифунтовый кусок кованой стали. К счастью, когда он нашёл в себе силы подняться, король почти совладал со взбунтовавшимся конём.

– Бросай, Керри! Песчинок осталось всего ничего!

Совсем ничего – герольды уже готовы были перевернуть часы.

Кервильд бросил шлем, Корик Второй без труда его поймал и, наскоро закрепив на своём челе, помчался вперёд, даже не дав Громобою времени на новый разгон.

Да, Громобой не успел набрать сокрушительную скорость дистриэ – не знающего страха рыцарского коня, но в этот раз король успел привстать на стременах, и ристалище осталось за ним. Правда, маленький подвиг пажа, что способствовал этой победе, толпа оценила не сразу. Всё внимание перекинулось на рыцаря, которого Корик Второй чуть не убил. Но когда обломок был извлечён, а старый лекарь, вытерев с молодого лица, сказал, что жизнь противника короля вне опасности, король сам вспомнил о юном Кервильде Наманье. Получив право назвать Королеву Турнира, Корик поспешил было к ложе будущей королевы страны, но стоило его взгляду упасть на забытого всеми пажа со смущённым лицом, как совесть железными тисками сдавила его душу. Корику Второму нелегко было вручать юному Керри такую награду, но именно так он и поступил.

– Сегодня есть более достойный человек, чтобы решить, какая дама будет Королевой Турнира! Он ещё не рыцарь, но с этой минуты больше не паж. Его имя Кервильд Наманье, тот, кто оказался смелее своего коня и одного из моих сквайров! Иди, Керри, и найди для этой короны самую достойную девушку! Мы, король твоей страны и победитель этого турнира, даруем тебе сие право!

Керри, никак не ожидавший такого поворота событий, немного растерялся, но потом быстро понял, что если король рискнул сесть на Громобоя, значит, ему действительно нужна была эта победа. Своей Дамы Сердца мальчик не имел и вообще о женщинах никогда не думал, потому решил поступить как верный вассал.

Никаких других мыслей у него не было, когда он подошёл, чтобы вручить турнирную корону эльфийской принцессе. Он искренне собирался отдать Лейтируэль её законный приз, раскланяться и покинуть ристалище. Но когда эльфийка вышла из ложи, чтобы принять дар, судьба Кервильда Наманье встала на дыбы и выбросила несчастного подростка из детского седла на дорогу взрослых чувств.

Красивые фразы замерли на молодых устах, когда Лейтируэль приблизилась на такое расстояние, с какого видны были Её голубые глаза. До этого Кервильд, как и большинство жителей королевства, видел будущую королеву лишь издали, а тут Она стояла на таком расстоянии, что паж чувствовал аромат эльфийских духов.

Щёки Кервильда Наманье запылали жарким румянцем, в горле пересохло как будто после тренировок с булавой, а очи беспричинно увлажнились. Вероломным рыцарем на полном скаку, не щадя юного возраста и чувствительной натуры, в сердце нового оруженосца врезалась первая любовь, что у нормальных людей проходит столь же быстро как пришла, а бедного Керри заставила мучиться не один год.

Да, мучиться. И чем дальше, тем сильней.

Поначалу Керри был даже счастлив. Двух-трёх минут случайных и не совсем случайных встреч хватало на неделю счастливых снов, где он и его богиня ходили, взявшись за руки, и пели светлые песни. Потом сны стали другими. Тело мальчика понемногу превращалось в тело мужчины, и эти изменения не могли не коснуться его чувств. Они тоже стали более взрослыми… в плохом смысле этого слова.

К юному сквайру пришла жажда обладать женщиной.

Если раньше Керри замечал в эльфийке лишь небесную голубизну глаз, слепящую пышность волос, нежный изгиб шеи, трогательный маленький нос, невероятную грацию движений, золотистый оттенок голоса и удивительно острый ум, то спустя некоторое время подросток открыл, что у жены сеньора ещё и очень стройная фигура.

Любви было мало сердца, она хотела завладеть всем существом несчастного сквайра. Злодейка действовала как опытный завоеватель, по всем правилам военного искусства. Использовав фактор внезапности, захватила сердце и, укрепившись на этом плацдарме, планомерно перешла в наступление по всем фронтам. Уже и ноги не слушались юношу, когда мимо проходила Она, руки тряслись, стоило помянуть Её имя, и даже волосы на затылке шевелились, когда Ей случалось случайно коснуться его плеча. Лишь разум не сдавался подлому захватчику. Это была последняя частица существа юного оруженосца, что сопротивлялась любви к Лейтируэль. Разум ненадолго убедил Керри, что он имеет дело лишь с обычными для таких молодых людей потребностями плоти, и уговорил сходить с другими оруженосцами в место, где распутные простолюдинки ищут отношений с благородными господами, но в результате Керри убежал оттуда сломя голову. По сравнению с женой сеньора они все показались ему страшными, как жёны орков, и глупыми, как големы магов-экспериментаторов.

Обязанности оруженосцев были на порядок ответственней работы пажей, а занятия ещё более тяжёлыми, но лишь здесь Керри мог хоть немного отвлечься от навязчивых мыслей и томных желаний. Правда, был и другой способ, но после лекции аббата Мейне, в которой тот так красноречиво описал грех, обычный для молодых людей возраста оруженосца, и наказания, какие посылает за это преступление Свет, Керри сидел ни жив ни мёртв, чувствовал, как предательски горят уши, молился, чтобы лектор не обращался к нему ни с какими вопросами, и больше никогда не делал того, о чём получил предупреждение.

Занятия до боли в мышцах были менее надёжным методом спать хоть немного спокойно, но за неимением других Керри упражнялся как безумный. Вскоре он стал лучшим и в конном бое и в пешем, за считанные месяцы обогнав оруженосцев, которые были на два-три года старше, и даже стихосложение, которое он раньше проклинал, давалось ему легко и быстро. Король не мог нахвалиться на своего лучшего сквайра, – но много ли бы он сказал комплиментов, если бы узнал истинные мотивы такого усердия? Что юноша вовсе не стремится раньше всех прийти к золотым шпорам, а просто хочет засыпать мгновенно, едва коснувшись головой подушки, без мыслей о жене своего короля и сеньора…

Но и занятия скоро перестали помогать. Стремительно растущее тело приспосабливалось к нагрузкам гораздо быстрее, чем Керри хотел, потому в особо лунные ночи, когда в каждом отблеске ему чудился блеск её волос, тренировки продолжались и после захода солнца. Юноша надевал чёрную полумаску, выбирался из дворца в столицу, и там быстро находил себе напарников по поединкам. Чтобы уравнять шансы лучшего фехтовальщика с драчунами таверн и трактиров, он разрешал им пользоваться любым оружием, а сам шёл в бой с голыми руками. Проиграть, имея таких учителей, он не боялся, а даже если бы так и случилось… Смерть – это, по крайней мере, избавление от страданий.

Спустя три года страдания стали настолько невыносимыми, что Кервильд даже пошёл против своей веры. Веры, которая на множестве континентов и тысяче островов строго-настрого запрещает людям, тем более благородного происхождения, искать иное чудо, кроме поста и молитвы, иных чудотворцев, кроме жрецов Света.

Увы, могущественный маг на поверку оказался вовсе не таким уж и могущественным, но зато очень щепетильным в вопросах собственной чести.

* * *

– …Ты осмелился подумать, что я просто торгуюсь?

Маг никак не прореагировал на приглашение отрубить голову, но зато услышал слова «я готов предложить любую сумму». Увы, Кервильд не разобрал гневных интонаций в его голосе. Забыв о дворянской чести, он встал на колени и горячо зашептал:

– И если кроме денег понадобятся какие-то услуги, то мой меч с превеликой радостью проткнёт любого вашего врага! Пусть эта будет всего одна ночь! Пусть на следующий день она забудет, что любила меня, и будет и дальше счастлива с нашим королём и моим сеньором, а я, клянусь Светом, более не стану утруждать мир своим существованием и умру, приняв самый быстрый яд!.. Но уйти без этого… так и не узнав, что это… я не могу! И я проклинаю себя за такие желания, и у вас они вызывают презрение, но любить так, как любили великие рыцари, я не научился! Клянусь Светом, я пытался, но не смог! Как я был бы рад повторить их судьбу, любить высокой любовью ту, именем которой побеждаешь на турнирах, а низкой – свою жену или благодарную за такой подарок служанку! Сердце моё хочет принять такую любовь, но не может! Простите меня, господин Готхунвингер, и помогите мне!..

Первый раз за время разговора юноша осмелился назвать именитого мага по имени.

– Хм… значит, ты считаешь, что я настолько слаб, что нуждаюсь в услугах твоего меча? По-твоему, проклятое усекновение сделало из меня ведьму без артефактов?

Не слыша ничего, кроме собственной надежды на то, что мечта осуществится, Кервильд, не вставая с колен, приблизился к магу и произнёс:

– Я также слышал, что для некоторых ритуалов колдунам необходимы человеческие органы. Если это склонит вас к тому, чтобы помочь мне заполучить любовь самой прекрасной девушки мира хотя бы на одну ночь, то соблаговолите принять в дар любой мой глаз, но только не забирайте оба, ибо тогда я не смогу созерцать слепящий свет её пышных волос, ибо…

– Ах ты, наглый щенок! Да как ты посмел, мне, представителю Белой фракции, предложить услуги, какие предлагают подлым некромантам в чёрной накидке?! Клянусь Пелиноргом, давно великого Готхунвингера так не оскорбляли!

Лишь когда маг дошёл до оскорблений, юноша пришёл в себя. Вспыхнув до мочек ушей, он одним прыжком вскочил с колен, схватился за меч и, забыв о приличиях, закричал:

– А вы низкий шарлатан!

В следующее мгновение королевский оруженосец врезался спиной в стену, потом в резную дверь, потом в шкаф, заваленный старинными книгами. Взбешённый чародей с помощью магии долго швырял его из стороны в сторону, приговаривая: «Ну и как тебе моё шарлатанство?», а натешившись, выкинул вон.

Оказавшись на улице, Кервильд торопливо натянул полумаску и, пока никто не увидел, со всех ног бросился прочь. В известном ему заброшенном доме можно было, не опасаясь лишних взглядов, вдоволь выплакаться, переживая унизительный урок и крушение мечты, а потом принять яд и исчезнуть навсегда. Броситься на известные всей столице камни – плохая затея. Если Она догадается, что стала причиной смерти оруженосца, это может омрачить Её вечную жизнь. А Кервильд этого не хотел. Нет уж, пусть он лучше умрёт в том месте, где его никто не найдёт.

Волей королевы страна Корика Второго стала миром вечной весны. Всю свою магическую энергию эльфийка тратила на то, чтобы каждую ночь на землю опускался снег, а утром бежали мартовские ручьи. Когда Кервильд шёл на встречу с магом, на улице стоял апрель, но уже к полудню вдали зашумели майские грозы, и оруженосцу пришлось снять камзол, чтобы не вспотеть.

Оказавшись в саду, бедный юноша зарылся лицом в траву и стал ждать. Он собирался лежать так до тех пор, пока не настанет ночь, чтобы кожей почувствовать, как колдовство его богини преобразит землю. Он давно полюбил просыпаться от холода, кусающего за щёки, поднимать голову и видеть только что цветший сад в снегу. И ждать утра, чтобы не пропустить, как стремительно начнут распускаться почки, а иней обернется водой. В каждой новой весне, которой отныне начинался любой день королевства Гариуль, чувствовалась Её воля, и Кервильд жалобно застонал, поняв, что если примет яд, больше этого чуда никогда не увидит. Но иного выхода не было.

Однако пузырёк с отравой выпал из рук оруженосца, когда воздух в двух шагах от него задребезжал, а затем ниоткуда появился мужчина средних лет в приличном костюме. Лишь после того, как он представился, Кервильд понял, что имеет дело с не с настоящим человеком.

– Уважаемый сквайр, меня зовут Закумар, я фантом, созданный великим магом Готхунвингером в помощь тебе, – сказал мужчина, склонившись в почтительном поклоне, – он не отказывается от своих слов, что любовной магии нет и никогда не было, но быть может, презренный народ ведьм сможет тебе помочь.

Пелиноргцы настолько ненавидели не имеющих магической энергии и колдующих лишь с помощью артефактов ведьм, что поступок Готхунвингера значил одно: он действительно жалеет о случившемся и судьба королевского оруженосца не даёт ему покоя.

– В город прибыла повозка презренных бродячих колдунов, – продолжал объяснять цель своего создания почтительный фантом. – Великий маг Белой фракции ещё не знает, настоящие это ведьмы или шарлатаны, поэтому отправляет меня с тобой. Как только почувствуешь сомнения – проси меня о помощи. Но неизвестно, что хуже – встретиться с обманщиками или с настоящими ведьмами, поэтому мне велено напомнить тебе, как следует себя вести с теми, кто продаёт артефакты, заменяющие этому презренному народу настоящее колдовство.

Правил безопасности при общении с ведьмами оказалось не так много. Первое: никогда и ничего не принимать от них бесплатно – если ты действительно приглянулся бродячей колдунье, то она попросит за артефакт цену носового платка. Второе: следить за своим языком – проклятия, адресованные ведьме вслух, мгновенно обращаются на того, кто их произнёс. И никогда, никогда не делить с ними трапезу, не пить вина и уж тем более не курить трубку.

– В трубке не табак, уважаемый сквайр, а зелье, что не действует ни на ведьм, ни на магов, ни тем более на эльфов, но людей повергает в приступ благодушия.

– И что же в этом плохого?

Закумар вздохнул. Точнее, сымитировал вздох – фантомы не нуждаются ни в еде, ни в питье, ни во сне, ни тем более в воздухе.

– То, что человек в таком состоянии отдаёт ведьме всё своё имущество, ничего не требуя взамен.

– Какая низость! – возмутился Кервильд. – Не зря вера Света косо смотрит на их повозки.

– Мой создатель считает, что было бы неплохо совсем истребить ведьм или хотя бы не пускать их в пределы достойных королевств, но пока есть те, кто готов платить деньги за артефакты, будут те, кто их продаёт, – посетовал фантом. – Ведьм преследуют, ведьм ненавидят, ведьм презирают, но скрип их повозок от этого не становится тише.

Кервильд хотел ещё многое спросить, но продолжать разговор было неловко. Ведь он сейчас был, какие оправдания ни придумывай, одним из тех, о ком Закумар говорил с таким неприкрытым сожалением – человеком, который на словах верит в Свет, а на деле ищет помощи у бродячих колдунов. Керри пытался утешить себя, что маг через Закумара сам же и предложил ему сходить к ведьмам, но в глубине души понимал, что узнай он о прибытии очередной повозке раньше Готхунвингера, помчался бы туда и без посторонних советов.

Когда они проходили мимо храма, сердце юноши сжалось в комок, но отступать было поздно. Если Свет не внял его молитвам, придется обращаться к тому, кто сам себе бог, сам себе чудотворец. Это с самого начала была дорога греха. Он влюбился в эльфийку, потом просил помощи у мага, и вот теперь готов встретиться с третьей расой чародеев.

Керри содрогнулся, представив, какие муки ждут его после смерти. Королю-то что? За Корика Второго, совершившего грех бракосочетания с бессмертной колдуньей, служит покаянный канон всё духовенство страны, а кто будет отмаливать его поступок?.. Впрочем, какие бы муки ни ждали по ту сторону, это всё равно лучше той пытки, какую уготовила ему любовь в этом мире, а потому прочь сомнения. Ночь любви и яд в горло.

Фантом по просьбе юноши вел его самыми тихими улицами, но иногда им всё же попадался народ, и тогда их парочка привлекала внимание. Виной этому больше был Закумар, чем Кервильд. Любой может набросить капюшон на голову (полумаску Керри решил снять), а вот манера Закумара не извиняться, когда он толкал людей в узких переулках, не оставалась незамеченной. Люди замедляли шаг, но брань замирала на устах, когда они замечали, что за невеждой следует фигура в плаще, из под-которого выглядывает меч. Но долго так продолжаться не могло. После четвёртого такого случая юноша приказал осязаемому фантому остановиться и гневно произнес:

– Закумар, твоя почтительность с первых минут нашего знакомства вызвала моё расположение, но я с горечью убеждаюсь, что вся твоя воспитанность куда-то пропадает, стоит тебе встретить других людей. Как прикажешь понимать такую нарочитую бестактность?

Ответ оказался настолько простым, что Керри даже растерялся:

– То есть как это?.. Как это я не давал приказа разговаривать?.. А самому нельзя было догадаться?!..

Закумар продолжал стоять в почтительном поклоне, и Керри понял: то, что говорил маг о фантомах, чистая правда. Хорошо, что Готхунвингер не стал делать осязаемую копию Лейтируэль, а честно рассказал всё, что думает о любовной магии.

– Я приказываю тебе извиняться каждый раз, когда столкнёшься с кем-то в этих узких улочках, и разговаривать не только со мной, а с любым, кто к тебе обратится. Если ты меня понял, продолжим путь.

– Мы уже почти пришли, уважаемый сквайр, – фантом кивнул в сторону обгорелого дома. – И помни, что трубку нужно всего лишь приложить по очереди к каждому уху, а ни в коем случае не раскуривать. Если ты замыслил недоброе – она проткнёт тебе перепонку, если же нет, ведьма начнёт с тобой разговор.

– …Зачем сёстрам этот глупый обычай?.. Ха-ха-ха, до чего же наивен мой гариульский брат! Тайны бродячего народа неподвластны даже магам, а брат хочет, чтобы сестра открыла их простому мальчику! Ха-ха-ха! Давно я так не смеялась!.. Звёзды говорили о том, что вечер выпадет весёлый, но не настолько же! Ха-ха-ха! – Нахохотавшись, толстая и грудастая старуха толкнула подростка в знатном камзоле, но с простоватым лицом, в плечо и сказала, ещё раз протянув трубку: – Ну да ладно! Посмеялись и хватит. Никто, кроме сестёр и звёзд, которым они служат, не знает, откуда сёстры берут артефакты, почему зовут все живые существа братьями и как путешествуют между морями, не имея ни лодок, ни кораблей. Но зачем им служит обычай с трубкой, стыдно не знать.

– В наших краях давно не было ведьм, очень давно. И потом я всего два года как из монастыря. Сами понимаете, не у кого там было правду о ведьмах вызнать, – смущённо оправдывался мальчик. – Не заколдовывайте меня, пожалуйста…

– Пусть юный брат не пачкает штаны, сестрёнка сегодня добрая. Давай, прикладывай к уху трубку и вываливай, что у тебя там. Если мои звёзды и твои карманы позволят, сестра поможет тебе.

Подросток приложил трубку по очереди к каждому уху, передал её старухе, а затем выложил горсть монет. Прикурив, ведьма нахмурилась.

– И это всё? Ты что собрался купить – заклятие длиной в три или всё-таки четыре мгновения?! Что это, юный брат, забери тебя чума? Плата за волшебные артефакты или милостыня на молоко?..

– У меня нет, слово дворянина, больше нет. Я только два года хожу в пажах у одного не самого богатого рыцаря, а до этого пребывал в монастыре. И потом, я слышал, что цены на артефакты зависят лишь от воли звёзд, что сегодня один артефакт ведьма продаст за тысячу золотых, а завтра его же звёзды велят отдать первому встречному за горсть меди. Вот я и подумал… а вдруг сегодня именно такой день?

– Эх, мальчик, сестре поджечь бы тебе жгун-перчатками седалище за такую чушь о бродячем народе или обратить одним щелчком оборот-плети в жабу, но звёзды сегодня велят быть добрыми.

Старуха засвистела весёлую песенку и, не выпуская трубку из зубов, стала копаться в повозке. Мальчик, воспользовавшись этим, сотворил дрожащей рукой знамение Света, а наблюдавший за комичной сценой из надёжного укрытия Кервильд поинтересовался у Закумара:

– И всё-таки, зачем им этот обычай, если ведьмы умеют читать будущее?

– Только чужое, – ответил фантом, – своё, уважаемый сквайр, они не в состоянии увидеть совсем. Да и события, что случаются с другими, видны ведьмам не полностью.

– Вот, держи, – закончила тем временем старуха свои поиски.

– Зачем мне портянка? – удивился мальчик. – И почему вы не спросили, что мне нужно?

– Мой юный брат совсем отстал от жизни, – улыбнулась старушка, – новые артефакты выглядят плохо и пахнут скверно, но зато универсальны, как бабушкина настойка. Сестра знает, какая твоя мечта, она всё-таки ведьма, и моя волшебная портянка исполнит эту мечту, а заодно и все, что появятся в ближайшем будущем. Разумеется, не сразу, а спустя некоторое время. Ну, всё, давай, топай уже отсюда и не забудь привести друзей, а приведёшь стражников, жрецов или какого-нибудь ушлого мага, сестра безо всякого колдовства выбьет из тебя дух.

Ведьма дала понять, что разговор закончен, но юный покупатель не спешил уходить.

– Ну и что брат смотрит на сестру, ровно здоровый монах на голую бабу? Хочешь погадать на собственное или чужое будущее, так сгоняй вначале за новой деньгой.

– Какая-то вы… странная. Я думал, ведьмы держатся не так запросто. Как-то более… загадочно, что ли…

Ответить старуха не успела. Кервильд не мог больше этого терпеть. Он выскочил из укрытия и повторил то, что слышал от Закумара:

– Ты прав, Герни! Они держатся очень загадочно, никогда не смеются и всегда, вы слышите, мадам шарлатанка, всегда говорят о себе и остальных в третьем лице!

Старуха на секунду замерла, затем рявкнула мужским голосом «Попалили-таки, гады!» и мгновенно пропала.

– Силы Света! Керри, что ты наделал?! Это была настоящая ведьма! – испугался Герни.

– Тогда пусть у неё выпадут все зубы и волосы! – крикнул Кервильд, улыбнулся и взъерошил свою шевелюру. – Ну, вернулось ко мне проклятие, которое я сказал?.. Видишь, нет. А исчез этот аферист, мой добрый друг, благодаря всамделишному ведьминому артефакту, но только купленному специально для такого случая у настоящей ведьмы.

Кервильд выхватил меч и стал рубить и топтать имущество скрывшегося с места преступления мошенника. А когда гнев прошёл, решил, что пусть этот человек обманщик и негодяй, но для дворянина поступок вышел не очень красивый. Королевский оруженосец вытащил из кармана теперь уже бесполезный мешочек с деньгами и крикнул в пустоту, обращаясь к липовой ведьме:

– Это плата за повозку и имущество, презренный! Начни на моё золото новую жизнь и больше никогда, никогда не смей обманывать!

Герни лишь покачал головой на такое легкомысленное отношение к деньгам. В отличие от своего друга детства Керри он скоро попал в монастырь и пребывал там до тех пор, пока отец не нашёл вместо разорившегося феодала нового. Прибыв в столицу, Герни долго не осмеливался попросить встречи с Кервильдом Наманье, опасаясь, что тот в компании с наследными принцами совсем забыл тех, с кем делил детскую спальню женской половины старого замка. Однако Керри не только обрадовался, но и тут же попросил об одной услуге. Правда, зачем ему понадобился дешёвый камзол, так и не сказал.

– Ну как, исполнил свою миссию? Мы уже можем обратно переодеваться? А жаль, я привык к твоему дорогому костюму. Немножко висит, откормился ты на королевских-то харчах, но нравится! Честно, нравится.

– Забирай его насовсем, мой добрый друг, – сказал Керри, нащупав в глубоком кармане тесного в плечах камзола всё тот же дурнопахнущий пузырёк, – а меня оставь одного, я с твоего позволения хочу побыть один.

– То деньгами швыряешься, то тряпками – не пойму я тебя, но за одежду спасибо.

– Иди, иди мой добрый друг, и никогда не вспоминай обо мне плохо.

– Вспоминать? Ты же не помирать собрался!..

Герни улыбнулся, и Керри чуть не сказал ему правду, что уже сегодня умрёт, но сдержался.

– Нельзя уходить! – вдруг крикнул появившийся из укрытия Закумар. – Жалкий аферист обязательно вернётся за деньгами, и здесь мы его и схватим. Осталось немного, уважаемый сквайр, ведьмины артефакты имеют ограниченный срок действия, тем более те, что даруют невидимость.

Герни удивлённо глянул на Закумара, и Керри поспешил его представить:

– Это Закумар, мой… слуга. Это он научил меня, как отличить настоящую ведьму от шарлатана.

– Ух, ты, а у меня никогда не было слуг! – присвистнул Герни. – Шикарно ты во дворце живёшь.

Керри перед смертью страшно захотелось сделать какое-нибудь доброе дело. Он отвёл Закумара в сторону и шёпотом спросил:

– Прошу, не сочти за бестактность мой вопрос, но когда ты исчезнешь? На какой срок тебя сотворил Готхунвингер?

– Пока моя миссия не будет завершена, уважаемый сквайр. Великий маг Белой фракции дал мне достаточный заряд маны для поддержания формы на ближайшие двести лет, но каждый фантом, хоть осязаемый хоть бесплотный, создаётся для определённой цели. Ему нет смысла засорять воздух, если эта цель достигнута.

– А кто решает, выполнена миссия фантома или нет? И не будет ли излишней наглостью с моей стороны поинтересоваться, в чём заключается твоя?

– Помогать тебе, уважаемый сквайр, и только ты решаешь, когда в этом больше нет нужды.

Керри задумчиво почесал подбородок, а потом сказал:

– Я решаю, что эта миссия… не завершится никогда. Мне нужна твоя помощь, всегда будет нужна… даже когда меня не будет. Ты ведь обязан исполнять мои приказы? Так вот, я приказываю тебе отныне слушаться приказов Герни и никогда, никогда не исчезать.

Керри очень не хотелось, чтобы такой почтительный и внимательный к нуждам господина фантом исчез, не успев и мира повидать. Герни, когда узнал, что у него будет собственный слуга, широко улыбнулся:

– Шикарный день! Бесплатный костюм и постоянный слуга! Спасибо тебе, Керри. Жизнь в золоте не сделала из тебя скрягу и гада, как это порой бывает.

– Спасибо на добром слове, а сейчас иди, я должен побыть один.

Герни и Закумар ушли, и Кервильд Наманье опустился на землю. Всё кончено. Последняя надежда обернулась гнилой повозкой, полной тухлых портянок. Зачем он только родился на свет?..

У юноши не было сил даже доползти до заброшенного дома в тихом саду. Он решил покончить с собой прямо сейчас, пока в этом закоулке, обезлюдевшем после пожара, никто не появился.

Прощайте, друзья! Прощай, Лийтируэль!..

Слабой рукой Кервильд второй раз за день достал один и тот же пузырёк, но чей-то голос заставил спрятать яд обратно в карман:

– Из-за бабы! Как пить дать из-за бабы. Я не ведьма, но кое-какие мысли читать умею!

В мужике, что готов был дать стрекача, сжимая в руках мешочек с золотом, совершенно нельзя было признать ту старуху, которая пыталась обмануть наивного Герни, но лежавшие неподалеку куски искусственной кожи, пустое платье и две дыни, заменявшие женскую грудь, выдали тайну, каким образом произошло превращение.

– Э… ты только сиди, где сидишь, пока я говорю, и не хватайся за меч! Так вот, сынок, Шорни Пройдоха, конечно, гад ещё тот, но у него тоже есть честь! Милостыня ему не нужна! Не знаю, сумасшедший ты или просто не знаешь, что на такие деньги можно купить полтысячи повозок с барахлом, но тебя я не обманывал и, значит, золото получил даром, а Шорни Пройдоха к этому не привык. Не привык кушать хлебушек на дармовщинку. В этом поганом артефакте ещё есть один заряд на полчаса или даже больше. Стань невидимым, получи от своей бабы, пока спит, что хочешь, а там, может… хе-хе… и травиться раздумаешь!

Сказав, что хотел, мошенник бросил Керри кольцо и скрылся в проулках.

Королевский оруженосец долго не мог прийти в себя. Презренный негодяй! Подлый мошенник! Низкая душонка опустившегося человечка! Да как он только подумать мог, что благородный сквайр воспользуется его предложением?!..

* * *

Силы Света и святые великомученики, Кервильд Блаженный и иже с ними!.. Господи, зачем ты создал женщин? Зачем ты создал красивых женщин?! Зачем ты создал самых красивых женщин, бессмертную красу бессмертных эльфиек?!.. Нет, не всех эльфиек, а одну Лийтируэль! Уверен, что все они не стоят мизинца на Её правой руке, хоть их я никогда и не видел, а Её вижу сейчас как никогда чётко... Да, чётко. Не надо отводить каждую секунду смущённый взгляд, переживать за пылающие щёки, не позволять глазам задержаться на совершенном лице и безупречной фигуре хоть на мгновение дольше, чем полагается верному вассалу своего короля… Да, мгновения! Сколько времени я здесь, а кажется, что это был миг!.. Глупый Керри, жалкий похотливый мальчишка, недостойный ни дворянского звания, ни камзола королевского оруженосца, немедленно уходи, ты же знаешь, что у тебя всего полчаса!.. Кольцо имеет свой срок действия!.. Кольцо.… О, проклятый ведьмин артефакт! Проклятый и благословенный ведьмин артефакт! Трижды проклятый и сорок раз благословенный ведьмин артефакт!

Только в сказках кольца невидимости не имеют срока действия. В жизни волшебный артефакт на указательном пальце снимает незримый покров с владельца через полчаса, максимум через час. Керри знал, что ещё должен будет пробежать полмили обратно до ограды, отделяющей бассейн королевы от остального дворца, но заставить себя уйти в тот момент, когда королева вот-вот должна была остаться полностью без одежды, не мог.

Да, он воспользовался подарком Шорни Пройдохи, но, разумеется, не для того, чтобы воспользоваться Её сном для своих низких помыслов, а лишь затем, чтобы полюбоваться на свою возлюбленную последний раз.

Уже наступил вечер, в воздухе пахло осенью, везде стоял крик перелётных птиц, что торопились достичь безлюдных островов, на которые не распространялось колдовство, чтобы утром вернуться на родину. Ещё немного, и на Гариуль должна была спуститься настоящая ночь, а с ней и зима. Тёплая, с лёгким снегом и без жестоких вьюг, и всё же…

Но бассейн королевы усилиями дворцовых инженеров никогда не остывал, поэтому Лейтируэль могла купаться в любое время суток и в любое время года – два понятия, которые в Гариуле слились в одно силой эльфийского волшебства.

Керри, пробираясь мимо охраны и перелезая через ограду, чувствовал себя негодяем почище Шорни Пройдохи, расщедрившегося на кольцо невидимости. Он словно узнал о себе неприятную и жестокую правду. Всё почтение настоящего влюблённого мгновенно улетучилось, стоило получить возможность подглядеть за своей нимфой и при этом остаться незамеченным. Борвильд-менестрель, преподаватель стихотворчества, один из немногих, с кем Кервильд намёками, самыми туманными намёками осмелился, спотыкаясь на каждом слове, заговорить о чувствах, терзавших тело и душу, разумеется, безо всякого упоминания их объекта, сказал, что он может лишь позавидовать такой возвышенной любви в таком юном возрасте. Если бы знаменитый поэт и музыкант увидел Кервильда Наманье с кольцом невидимости на указательном пальце, крадущимся к никогда не замерзающему бассейну, то трижды пожалел бы о своих словах про высокие чувства.

Даже взор эльфов не в силах проникнуть через ведьмины чары, но королева словно знала, что за ней наблюдают, и тянула время, наслаждаясь мучениями притаившегося сладострастника – хотя на самом деле просто Керри в его ожидании каждое мгновение казалось часом. Впрочем, стоило подумать о том времени, которое давал ему артефакт, как полчаса, проведённые возле горячего бассейна, превращались в один миг.

Силы Света, как же она красива!..

В служанки королевы отбирали самых прекрасных девушек, но рядом со своей госпожой они смотрелись дворовыми кошками, окружившими породистую подругу из богатого дома. Кое-кто из тех, в ком недоступная красота будит не любовь и почтение, а зависть и презрение, шептал, что краса Лейтируэль на четыре пятых – недоступные простым девушкам платья, но если бы было так, то с каждым новым куском ткани, переходившим с тела эльфийки в руки служанок, Кервильд всё больше и больше охладевал бы к своей богине, но всё происходило с точностью до наоборот. Через полчаса служанки превратились для не смевшего моргнуть юноши в серые тени, ибо всё его внимание привлекла открывшаяся, пусть не полностью, белоснежная плоть их госпожи. Силы Света, как же долго она раздевалась!

Он видел Её как никогда чётко и в то же время никак не мог рассмотреть полностью. Сев на камень, погрузив ноги до лодыжек в воду, Она расчёсывала свои пышные, светлые, доходившие до пояса волосы так, что они всё время скрывали от Кервильда то какую-то часть тела, то лицо. Стоило словно нарисованному тонкой кисточкой на фоне королевского сада профилю на секунду открыться взору затаившегося наблюдателя, как Лейтируэль перекидывала волосы через плечо, и лик богини исчезал для глаз оруженосца, но зато показывалась прикрытая лишь сорочкой спина, и руки, от плеч до кистей не уступившие природную белизну бронзовому загару, руки, будто сотканные из отбеленного льна самой высокой пробы, не человечьи, даже не эльфийские руки… нет, длани шахматной фигурки, выточенные из слоновой кости самым знаменитым резчиком страны чёрных людей.

Взор Кервильда перестал ему служить. Кервильд хотел видеть свою королеву целиком, от не знавших мозолей пяток до не знакомой со смертными заботами макушки, но в голове вертелись лишь отдельные куски картины, то спина, то плечи, то очаровательное ушко без намёка на мочку, ибо взгляд, словно изголодавшийся странник на знатном пиру, хватал то одно блюдо, то другое, забыв о приличиях.

Кстати, о приличиях. Сколько Кервильд ни силился отвести зрачки вытаращенных глаз от тех деталей тела, какие у девушки полагается видеть лишь супругу, взгляд все равно пытался проникнуть под тонкую ткань – и там где она вздымалась крохотными холмиками, и там, где опускалась ровной долиной, и мысль, что ещё немного, и он увидит воочию и первое и второе, заставляла забыть, что волшебное кольцо вот-вот лишит своего хозяина покрова невидимости. Какой покров невидимости, если на Ней остался лишь один покров – такая тонкая, но казавшаяся сейчас плотнее гномьих панцирей сорочка…

С нахмурившихся небес на Гариуль медленно сходила снежная ночь, но Кервильд Наманье вспотел как в жаркий полдень. И без того тесный камзол не знавшего королевских харчей друга резал плечи, вся одежда от чулок-шоссов до нижней сорочки казалась тесной, хотелось сбросить её всю и броситься к Лейтируэль таким же нагим как она. И чем дольше Керри смотрел на свою возлюбленную, тем тяжелее ему становилось удерживать себя от этого безумного шага.

Безумного. Воистину безумного. Что же это за сила – любовь, что способна свести с ума самого здравомыслящего человека?! Воистину магия! Готхунвингер был прав, трижды прав – это и есть колдовство! Это и есть самая настоящая магия, неподвластная никаким магам!..

А когда впервые за всё время своих томлений юноша подумал о том, для кого Лейтируэль расчёсывает каждый вечер волосы и купает белоснежное тело в горячем бассейне, то окончательно сошёл с ума. Нет, никогда больше обветренные губы презренного монарха не вцепятся в эти спелые вишенки, никогда немолодые руки в мозолях от верного меча не лягут на мраморные плечи! Благодетель?! К Тьме его благодеяния! К Тьме вассальные клятвы и словоблудия о почтении хорошего подданного! Сегодня же ты умрёшь, Корик Второй! Сегодня же… но вначале… Силы Света, что же я говорю?.. Как я мог такое сказать?!.. Как я мог такое подумать?!.. Надо бежать… о, нет, она наконец закончила!

Любовь к гребню – первый залог красивой причёски, но, разумеется, служанки преувеличивали, уверяя, что Лейтируэль расчёсывает волосы не меньше часу. Когда королева положила гребень, выпростала из воды ступни и встала в полный рост, чтобы снять сорочку, ведьмин артефакт ещё действовал. Его обладатель мгновенно забыл обо всём – спектакль, с которого он хотел уйти с середины, дошёл до кульминации.

И вновь время остановилось. Кервильду казалось, что в руки Лейтируэль залили свинец, настолько медленно она расстёгивала первую застёжку сорочки. Ту, что лишь приоткрыла занавес, а дать сигнал к началу главного представления должен был щелчок на второй…

В ожидании этого щелчка и того, что за ним последует, Керри вытянул шею, но вместо долгожданного зрелища его взору предстало испуганное лицо, а по ушам ударил крик:

– Кто здесь?!

Сорвав бесполезный уже артефакт, Керри упал в кусты, накрыв голову руками. Всего двух слов хватило, чтобы ревнующий безумец испарился, оставив лишь застигнутого за самым постыдным преступлением, какое только может числиться за благородным юношей, подростка. Керри знал, что сейчас последует, и больше суровой кары короля боялся Её горящих от гнева глаз и расплывшихся в пошлых улыбках лиц служанок. У него ещё был шанс убежать, пока он оставался неузнанным, но стыд, оказывается, умеющий жечь не хуже преступной страсти, чугунными колодками лёг на ноги и железным сапогом вдавил лицо в землю – юноша не смел пошевелиться.

– Кто здесь?!

Страха в голосе Лейтируэль не стало меньше, и странное дело, служанки по-прежнему молчали.

– Именем Света, кто здесь?!

И вновь лишь голос лёгкого ветра был ответом вечно юной королеве.

Догадавшись, что Лейтируэль напугал не он, а кто-то другой, Керри осторожно поднял голову и увидел, что служанки лежат будто мёртвые, а их госпожа, прижимая к груди платье, дрожащими ногами семенит прочь от бассейна.

– Поверни свою прелестную головку немного влево и увидишь предмет своих страхов. Ха-ха-ха! Лейтируэль, крошка, ты не перестаёшь меня удивлять. Не побоялась нарушить обычаи предков, разделить ложе – нет, не ложе, кто из нас не безгрешен! – супружескую постель с человеком. Бессмертный эльдар добровольно становится супругом того, кто живёт мало, а умирает мгновенно! Прирождённая колдунья не боится опозорить себя браком с тем, кто от рождения получил запас маны чуть больший, чем у орка, да и тем не желает учиться пользоваться в глупой гордыне, что смертные зовут верой в бога. Однако убоялась встречи с тем, кому клялась в любви вечной, как род высоких эльфов. Ха-ха-ха! Чего только не увидишь в этом странном мире! Ха-ха-ха! А я думал, что за семьсот восемь лет совсем разучился удивляться!

Страх на лице королевы сменился гневом, когда она увидела, кто осмелился нарушить её уединение. Увидел его и Кервильд. Уверенный голос плохо вязался с субтильной внешностью этого юноши, но Керри знал, что в тонких мышцах эльфов-мужчин порой заключена большая сила. Во всяком случае, меч на поясе смеющегося эльдара выглядел весьма внушительно, и вряд ли его владелец тратил ману на то, чтобы с ним управляться.

Незнакомый эльф уверял, что ему семьсот лет, но выглядел он как и все перворожденные – на семнадцать, от силы девятнадцать. Зачем и почему Свет сделал эльдаров расой вечных подростков, не знали даже самые мудрые маги, а Керри этим и не интересовался. Сейчас его занимало прежде всего, что нужно пришельцу от Лейтируэль и почему он так на неё похож.

Когда эльдар подошёл к королеве чуть ли не вплотную, Керри даже глаза протёр. Лицом Лейтируэль и нежданный визитёр были словно брат и сестра, чуть ли не близнецы, вот только лик королевы даже в гневе оставался прекрасен, а черты родственника изуродовала холодная злоба.

Родственника?.. Но ведь он говорил, что Лейтируэль клялась ему в вечной любви. А родственникам такие клятвы не приносят, родственников мы и так обязаны любить вечно.

Объяснение нашлось просто. Ведь это второй эльф, которого он видит в жизни. Люди на первый взгляд тоже наверняка выглядят для представителей других рас на одно лицо.

– Гертинвас, наглый напыщенный подонок, как ты посмел явиться на глаза другому перворожденному до истечения указанного срока? Как ты осмелился прийти в сад замужней женщины, когда она вот-вот останется совершенно нагой? И как ты… как ты смог опозорить расу эльдаров подлым убийством невинных людей?!

Палец Лейтируэль гневно тыкал в неподвижные тела служанок, а взгляд голубых глаз, казалось, готов был поджечь плащ Гертинваса, но эльдар лишь убрал насмешку с лица.

– Хватит, Лейтируэль! Здесь нет зрителей, и не знаю, для кого ты сейчас играешь, представляя меня последним подонком. Да, моё изгнание тяжелее вашего, судом мне запрещено сто восемнадцать лет показываться на глаза любому перворожденному, проживать в тех землях, где живут они, ходить по тем дорогам, которые облюбовали их стопы, и я прекрасно знаю, что в случае нарушения кара падёт не только на мою голову, но и на всех членов моей семьи. Тех, кто уже и так пострадал, став соседями горделивых смертных и отдав им свою лучшую дочь. Но о моём визите к тебе никто не знает, а ты – не из доносчиков. Да, я проник в покои замужней женщины, когда она готовилась сбросить последние покровы, но разве я никогда не видел этой женщины голой раньше?.. Я познал каждый дюйм её наготы в те годы, когда прапрадеды её супруга носили детские доспехи и ломали учебные мечи. И наконец, крошка, я понимаю, что жизнь среди людей, отвергающих магию, притупляет чутье у самых опытных колдунов, но неужели ты уже не можешь отличить обычные заклятия усыпления от смертных чар?

Да, если приглядеться, можно было понять, что служанки не умерли, а просто спят. Гнев понемногу покидал лицо Лейтируэль, а из голоса Гертинваса исчезли и злость и обида.

– Они спят. И служанки, и стражники, и твой жалкий супруг. Весь дворец, почти вся страна погрузилась в сон. Не бойся за них: ни ночная стужа, ни злой зверь не коснутся тех, на ком лежит моё заклятие. Какие бы снега не принесли сегодня ветры, твои подданные проснутся утром, не получив даже лёгкой простуды. Эльфы – величайшая раса прирождённых колдунов, что бы о себе ни думали горделивые пелиноргцы, глупые упёртые маги. Моя крошка каждый день дарит своим подданным приход весны, а я подарил им на одну ночь беспробудный сон и уберёг от стужи. Какой маг способен на такое? А волшебники людей в тех странах, где мерзкие жрецы не кладут запрет на благородный дар, могут всю жизнь осваивать чародейство, но никогда не приблизятся ни к нам, ни к пелиноргцам. Рыцари и купцы, ремесленники и крестьяне, даже духовники спят в Гариуле глубоким сном, дабы я смог поговорить со своей любимой сестрёнкой с глазу на глаз. Только если кто-нибудь догадался надеть ведьмин артефакт, сквозь чары которого не в силах проникнуть волшебное око эльфа, то он бродит сейчас по сонному городу и не в силах своим примитивным разумом понять, что происходит.

Теперь стало ясно, почему Керри не стал жертвой колдовства. Теоретически в столице ещё должен был бодрствовать один слуга одного сквайра, но вряд ли Закумар догадается поднять тревогу. Сообразительность – не самая сильная сторона фантомов.

Впрочем, была ли необходимость в этой самой тревоге? Гертинвас не проявлял агрессии, а Лейтируэль больше его не боялась и вроде как была даже рада встрече. Одному похотливому оруженосцу следовало бы воспользоваться моментом и потихоньку исчезнуть с женской половины дворца, вознося молитвы Свету за то, что избавил от позора, но один нерешённый вопрос заставил Кервильда остаться. Почему Гертинвас ведёт себя как бывший возлюбленный, но называет Лейтируэль сестрой?

Кусты сирени были не таким надёжным прикрытием, как ведьмины чары, но те, за кем Кервильд решился наблюдать, так верили в силу своего колдовства, что даже не глядели по сторонам. Они были целиком увлечены друг другом.

– Мой бедный, знал бы ты, как я переживала, – повиснув у Гертинваса на плечах, шептала Лейтируэль, – не было дня, чтобы я не спросила себя: где мой милый? Не было ночи, чтобы не вспомнила твои нежные губы и ласковые глаза!

– А мне казалось, что ты этими ночами была занята другими губами и видела совсем другие глаза, – холодно ответил эльф, глядя в пустоту, и перебирая пальцами пышные девичьи волосы.

Лейтируэль в ответ сильней сжала его в объятиях.

– Зачем ты так говоришь?.. Ты же знаешь, что я люблю только тебя. Твои сто восемнадцать лет изгнания и мои полвека, или сколько судьба отмерит Корику, замужества – лишь миг перед лицом вечности. Ты же знаешь договор. Когда король умрёт, я не останусь на троне, а снова стану свободна. Вернусь к отцу, а потом к тебе. Ты же знаешь, что я сделала это лишь ради нашей семьи.

– Семья, род… – Гертинвас опустил веки. – Клянусь рукоятью меча, если бы я знал, что когда-нибудь наш род покроет себя таким позором, то нашёл бы себе другую семью.

– Циник! Злой жестокий циник! – пылая от ярости, Лейтируэль резко отодвинулась от того, кому только что клялась в вечной любви. – Вспомни, скольких смертных любовниц сменил ты, прежде чем обратить внимание на меня! А если вспоминать про семью, честью которой ты вдруг озаботился, то думал ли наш Гертинвас об отце, сестре и братьях, когда плёл свой глупый заговор?! Когда творил свои безумные планы восстановить империю высоких эльфов, восстановить любой ценой? Жаль, что суд назначил тебе такое мягкое наказание! Чтобы охладить такую горячую голову, нужно по крайней мере семь или восемь тысяч лет полного изгнания!

– Молчи, несчастная! Молчи, подстилка человека! – перешёл на грубость Гертинвас и топнул ногой. – Ты говоришь о вещах, в которых ничего не понимаешь! Империя будет восстановлена, и быстрее, чем кое-кто думает, а что касается позора.… Да, я имел много любовниц всех рас и народов, но ни с одной не сочетался узами священного брака! И с тех пор, как моей возлюбленной стала сестра, я её ни разу не предал. А она, стоило её любимому брату и верному любовнику собраться в дальнюю дорогу, по воле отца бросилась в постель к монарху, который расщедрился на крохотный остров для нескольких изгнанников!

Керри хотел выскочить из кустов, чтобы одним ударом меча отомстить Гертинвасу за его слова про «подстилку человека», но известие, что Лейтируэль ему и любовница, и сестра, пригвоздило юношу к земле. В висках Керри застучали кузнечные молоты. Как Она могла пойти на такое?!.. Это же грех! Это же тяжкий грех, быть любовницей своего брата!..

Теперь Керри молился об одном: чтобы брат оказался по крайней мере двоюродным.

Некоторое время эльфы молчали. Лейтируэль накинула на тело плащ и обулась, потому что уже настала настоящая ночь, а с ней пришла зима. Фонари, окружавшие бассейн, отчасти разгоняли темноту, а горячий пар нагревал воздух, но уже там, где сидел в засаде Кервильд Наманье, было довольно темно и ощутимо холодно. Потная одежда вгоняла в дрожь, и Керри с трудом удерживался, чтобы не клацнуть зубами.

– Прости меня, – первым оборвал морозную тишину Гертинвас. – Я не хотел тебя обидеть, но ты же знаешь, как мне дорога идея Империи. На редкость глупая ссора.

– Да уж, – согласилась Лейтируэль, – действительно глупо: погрузить в сон целую страну, только ради того чтобы сказать любимой девушке пару гадостей без единого свидетеля. Неужели ты явился за этим?

– Нет, крошка, я пришёл за тобой.

Лейтируэль засмеялась, но Гертинвас был настроен серьёзно.

– Милая, – он осторожно взял её за руку, а бирюзовые глаза наполнила искренняя нежность, – я больше не могу. Не могу без тебя. Три года я не живу, а существую, не ем, а поглощаю пищу, не чувствую вкуса вина и не слышу весенних трелей. Многие считают меня холодным циником, но тебе-то известно, что в ледяной горе заточили горячее сердце. Сердце, что разрывается от боли каждую минуту, когда глаза не видят тебя.

– Зачем ты так говоришь, Гертинвас? – отведя взор, печально сказала Лейтируэль. – Ты же знаешь, что я люблю тебя не меньше. Потерпи немного. Осталось каких-то сто пятнадцать лет. Жалкие сто секунд и четверть минуты, если брать за мерило вечную жизнь перворожденных. Раз уж ты пришёл, раз уж целая страна спит беспробудным сном, то давай не будем терять драгоценное время на пустые разговоры. Лучше насладимся любовью друг друга. Но поклянись, что больше ты не нарушишь приговора. Что поцелуи, которыми я награжу тебя в эту ночь, станут последними до истечения положенного срока.

– Нет, Лейтируэль, нет! – Гертинвас, переменившись в лице, выпустил её руку и стал расхаживать взад и вперёд. – Уйти и оставить тебя этому человеку?!.. Жить, зная, что ты делишь ложе с презренным человечишкой?.. Нет, я больше так не смогу. – Эльф остановился, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, и, не оборачиваясь к Лейтируэль, сказал, стараясь, чтобы голос звучал хладнокровно: – Я всё продумал, крошка. Маны у меня не осталось, но неподалёку нас ждёт пара самых быстрокрылых пегасов этой части света. Когда король проснется, мы будем уже далеко. Согласно приговору я не имею право встречаться с другими перворожденными, но доказывает обвинение, а не обвиняемый. Мы оба пропадём для всего мира на сто пятнадцать лет, а когда вернёмся, пусть вначале докажут, что эти годы мы были вместе!

– Ты сошёл с ума, Гертинвас! А как же отец и его новое королевство? Ты понимаешь, что будет, когда Корик обнаружит, что его жена бежала? Когда поймёт, что здесь не обошлось без колдовства эльфов? Собственная честь для моего мужа дороже любых доводов разума, он развяжет войну со своим тестем, не убоявшись его колдовских способностей.

– Ну что ж, – пожал плечами Гертинвас и повернулся к Лейтируэль лицом, – отцу и братьям выпадет хорошая возможность проверить свои познания в боевой магии, а людишки получат достойный урок и наконец возблагодарят Свет за то, что перворожденные не вмешиваются в дела смертных и не вмешивают их в свои.

– Но сколько оборвётся славных жизней!.. Гертинвас, твою жестокость, когда ты готовишься восстановить империю, ещё можно понять, но сейчас ты печёшься лишь о своём благе! Не ради счастья народа, а лишь только для себя одного ты готов обречь два королевства на жестокую войну. Молва права, ты настоящий циник и законченный лицемер. Ступай прочь и не смей больше являться!

Лейтируэль дала понять, что разговор закончен, но Гертинвас не спешил уходить. Она назвала его циником, но когда он заговорил, прижав руку к сердцу, лицемерия в его словах не было. Боль его была искренней, чувства – настоящими:

– Лийтируэль, крошка, моя милая сестрёнка, моя лучшая и самая любимая любовница, мне тяжело это говорить. Клянусь, очень тяжело! Но я не могу уйти без тебя. Не могу оставить тебя этому человеку.

Рука Гертинваса медленно переместилась на рукоять меча. Лейтируэль вздрогнула. Страх вернулся в её голубые глаза.

– Сестрёнка, или ты пойдёшь со мной, или я вынужден буду убить тебя. Ты больше не ляжешь в постель с этим человеком. Не ляжешь в постель с человеком!

– Ты… ты не сделаешь так, Гертинвас, не сделаешь!

Но одного взгляда ей хватило, чтобы понять, что Гертинвас так сделает.

Там, где совсем недавно пели птицы и покачивались цветы, выла вьюга и трещали от мороза деревья. Перебирая сапогами по набежавшему снегу, Лейтируэль отступала в темноту, а вслед за ней медленно шёл бывший возлюбленный.

– Решайся, Лейтируэль! Я даю тебе ещё семь шагов. Ещё семь шагов, и либо ты идёшь со мной, либо навсегда закрываешь глаза. В любом случае король Корик Второй больше тебя не получит. У тебя на сегодня не осталось маны, у меня тоже, но зато со мной меч, а тебя никто не услышит, даже если ты будешь звать на помощь голосом громким, как у раненого огра…

– Вы ошибаетесь, господин эльф! Пока в нашем мире звенят золотые шпоры и трещат турнирные копья, всегда найдется, кому заступиться за женщину!

Выскочив из засады, Кервильд Наманье в мгновение ока втиснулся между братом и сестрой и обнажил меч.

– О какой любви вы говорите, господин эльф?! Как можно любить женщину и угрожать ей смертью? Как можно называть женщину богиней и не слушаться её повелений? Я не знаю, есть ли у эльфов рыцари, есть ли дворяне, но род ваш, несомненно, благороден, раз отец ваш король. Как может благородный человек… хорошо, пусть не человек, но всё равно благородный.… Как может благородство так сочетаться с низостью, как в вас?

Настороженные глаза эльфа смотрели не на Кервильда, а на его меч. Не смея вытащить свой, но и не отпуская рукояти, осторожно отступая, Гертинвас учтиво произнёс, с трудом скрывая волнение:

– Сударь, прежде чем вести диспуты на темы этики и морали, неплохо было бы представиться. Кто вы, к какой расе принадлежите и у какого мастера учились колдовству? Человек вы, маг или кто другой, надеюсь, вам известен закон: два колдуна в поединке чести, если у одного из них кончилась мана или ему неизвестна боевая магия, обязаны драться обычным оружием.

Гертинвас принимал его за чародея, причём очень могущественного, сумевшего обойти эльфийские заклинания, и похоже, был слегка напуган. У Кервильда мелькнула мысль использовать этот страх, но его богиня всё испортила:

– Керри, что ты здесь делаешь? Как ты попал сюда? Почему ты не в комнатах оруженосцев?..

– Ты его знаешь? Так значит, он не колдун, он оруженосец, всего лишь чей-то оруженосец? – По лицу эльфа пробежала тень досады; узнав, что противник не знается с колдовством, он даже убрал ладонь с меча.

Королева, сообразив, что зря раскрыла инкогнито оруженосца, закусила губу, а Гертинвас, не обращая внимания на клинок, смотревший ему в грудь, стал неспешными шагами мерить пространство вокруг Кервильда. Руки его упёрлись в бёдра, а досада на лице уступила место насмешливой улыбке.

– Значит, Керри. Так-так-так, сейчас попробую догадаться, как ты попал сюда и почему не спишь… хм… вероятно, какой-нибудь ведьмин артефакт. А как ты оказался возле бассейна королевы?.. Ты подглядывал! Ха-ха-ха, ставлю половину своей вечной жизни, подглядывал! Ха-ха-ха, он подглядывал за тобой, крошка! Не пожалел золота на ведьмино кольцо, чтобы поглазеть на твою наготу. Ничего себе защитничек! Везёт тебе с поклонниками, Лейтируэль. Так что вы там говорили о благородстве, молодой человек?

Кервильд не мог повернуться к противнику спиной, поэтому не видел лица Лейтируэль, но догадывался, какие чувства она испытывает, узнав, что самый почтительный оруженосец подло шпионил за её красотой. Ему было так стыдно, что хотелось бросить меч и убежать за сорок тысяч миль отсюда, и если бы не угрожавший его королеве эльдар, он так и сделал бы.

Смущение оруженосца не осталось без внимания эльфа.

– Какие краски! Какой огонь! Впервые за семьсот восемь лет жизни вижу, чтобы смертный так краснел. Молодой человек, вы, кажется, собрались растопить своим личиком местные снега?.. Разочарую, колдовство моей сестрёнки – штука посильнее стыдливых мордашек нашкодивших сквайров.

– Дав-вайте остав-вим обсуждение моего лица на п-потом, а сейчас займёмся п-поединком. В-вы угрожали даме и обязаны за это отв-ветить. Иб-бо… Иб-бо… б-б…

И снова язык стал спотыкаться на каждом втором слове.

Эльф разразился издевательским хохотом.

– Ха-ха-ха! У него ещё и язык из нешлифованного камня! Ха-ха-ха! Краснорожий заика и подгляда ввязался в ссоры высоких эльфов! Ха-ха-ха! Ну, неужели тебе не смешно, сестрёнка?

– Прекратите называть Лейтируэль сестрёнкой! – забыв о заикании, выпалил возмущённый оруженосец. – Вы имели счастье быть её любовником, а не родным братом! Быть любовником родного брата – тяжкий грех, и Лейтируэль на него неспособна!

– Тяжкий грех? Ха-ха-ха! Интересно, это почему, молодой человек?

– Потому что это мерзость, господин эльф!

– Да-а, – Гертинвас взъерошил волосы на затылке и помотал головой, – логика смертных не устаёт поражать. Не хотелось бы срывать нимб, который надел на твою голову поклонник, но придётся, Лийтируэль. Молодой человек, если вы лазаете подглядывать за голыми девушками, то наверняка уже знаете, какое наказание посылает Свет тем, кто делит ложе с собственными родственниками.

Проглотив оскорбление, Кервильд ответил:

– Да, знаю. Их дети отмечены страшным уродством.

– Так вот, молодой человек, осмелюсь вас разочаровать. Кара небесная здесь не при чём. Когда-нибудь учёные мужи вашей страны дойдут до мысли, что все живые существа собраны из маленьких кирпичиков. Те, кто знает, зовут эти кирпичики клетками. Клетки беспрерывно делятся, одна умирает, но на её место тут же приходит другая. Мёртвые осыпаются с перхотью, выходят с потом и иными способами, освобождая место живым. Я понимаю, в это тяжело поверить, но в тебе сегодняшнем нет ни одной унции тебя месячной давности. Всё это уже другие кирпичики, хоть и изготовленные в той же форме. Вот только когда клетки делятся, в них копятся ошибки, и чем дальше, чем больше. Почему это происходит? Ну, представь, что новые кирпичики в старые формы отливает невидимый мастер. Чем дольше он работает, тем больше устаёт, и вот уже кирпичики начинают выходить из-под его руки один с трещиной, другой с двумя. А следующую партию он творит по образцу предыдущей, и вот уже все кирпичи идут с трещинами. Именно поэтому вы, люди, стареете. Это долго объяснять, но чем больше похожи клетки мужчины и женщины, тем больше шансов, что в их детях соединится не лучшее, а худшее, что можно взять в наследство от родителей. Именно поэтому вы не можете дарить плотскую любовь своим братьям и сёстрам без риска получить в потомки маленького тролля вместо здорового ребёнка. У нас же, эльфов, клетки делятся, как будто работает резец великого мастера, не знающего к тому же усталости – ни одной ошибки, третий ли это взмах резца или тысячный. Вот почему мы никогда не стареем, живём вечно, и если влюбляемся в близких родственников, то дети наши так же красивы как папа и мама.

Кервильд не знал, зачем Гертинвас говорит всю эту чушь, чтобы окончательно оклеветать Лейтируэль – в надежде, что тогда юноша, разочаровавшись, отступится, или просто усыпляет его внимание, – но в любом случае не верил эльфу. Рука с поднятым мечом порядком затекла, и пришлось поддерживать её второй. Опустить клинок Керри не смел.

– Господин эльф, осмелюсь напомнить, что вам брошен вызов на поединок. Если вы откажетесь от угроз в сторону госпожи Лейтируэль и поклянётесь никогда не чинить ей вреда, я почту за честь почерпнуть от вас знания, до которых мой народ ещё не скоро дойдёт, но пока этого не произошло, не вижу смысла продолжать разговор не на языке оружия.

– Какая речь, какая речь! Керри, малыш, брось разговаривать будто на светском рауте и начни нормально общаться! Повтори ещё раз, чего ты от меня хочешь.

– Чтобы вы оставили в покое госпожу Лейтируэль.

– Уже лучше. Коротко и ясно. Давно бы так, малыш.

Кервильда страшно раздражало, что эльдар называет его то малышом, то молодым человеком. Пусть ему больше семисот лет, но выглядел он немногим старше своего противника, если бы не глаза. Это были глаза того, кто много видел и много знает.

– Малыш, а теперь и я скажу тебе без дешёвой воспитанности. Это не твоё дело. Мы с Лейтируэль знаем друг друга не одну сотню лет, мы те, в чьи дела смертные не смеют сунуть нос. Ты явился сюда потешить взор голой плотью, а не обагрить землю собственной кровью. Проваливай! Клянусь, я не стану тебя искать.

Кервильд вместо ответа сжал губы и слегка опустил голову. Эльдар не спускал с него глаз и говорил без намёка на иронию, самым серьёзным тоном:

– Мальчик, умереть, так и не познав женщины – незавидная участь. Только не вздумай лгать, что имел уже сотню любовниц, опытные ловеласы не лазают подглядывать за голыми женщинами. Беги отсюда пока не поздно.

Кервильд продолжал молчать.

– Я знаю, на что ты рассчитывал. Эльфы без своей магии – ничто. Так вот, ты перепутал расы. Это в Пелинорге привыкли даже штаны надевать с помощью заклинаний, а в стране перворожденных популярны и стрельба из лука, и фехтование на мечах, и пусть Свет не наградил нас крепкими костями, но поверь, на моих – настоящие мышцы. Глупый заносчивый мальчишка, вероятно, ты королевский оруженосец. Это объясняет, почему тебя знает Лейтируэль и почему ты дерзнул обнажить меч против меня. Имена фехтовальщиков, которые растят из верных королю щенков свирепых и отважных псов, вскружили тебе голову, только, малыш, нынешние мастера клинка – трактирные драчуны против фехтмейстеров прошлого. Я учился рубить и колоть у лучших мечников последних семи столетий и вашего, и своего народа. Тебе не справиться со мной, поверь.

Гертинвас был настолько уверен в своих словах, что юный оруженосец дрогнул. Нужно было начинать поединок как можно быстрее, пока змея страха, зашевелившаяся в сердце, не доползла до рук и ног, не сжала их своими плотными кольцами так, что даже не шелохнёшься.

– Господин эльф, не сочтите чрезмерной наглостью мои слова, но с этой секунды любую попытку оттянуть начало поединка я буду воспринимать как трусость с вашей стороны.

– Трусость?! Ну что ж, ты сам напросился, оруженосец-подгляда!

Одной рукой эльф отбросил плащ, второй выхватил меч. Кервильд облегчённо вздохнул. В звоне клинков он чувствовал себя уверенней, чем в словесных баталиях.

– Силы Света! Что вы делаете?! Кервильд, негодник, немедленно вложи меч в ножны и беги к ограде! Если поступишь так, то клянусь вечностью отца, никто не узнает о том, что ты подглядывал за мной.… Почему ты молчишь?.. Кервильд Наманье, мы, твоя королева и жена твоего сеньора, приказываем тебе покинуть наш сад!

Лейтируэль повторила свой приказ несколько раз и, увидев, что таким способом юношу не заставить уйти, сменила тактику:

– Керри, глупый, уходи отсюда немедленно. Гертинвас не собирался меня убивать, поверь, я его знаю не одну сотню лет. Он не способен на такой низкий поступок. Он только разрубил бы воздух у меня над головой. Он просто хотел меня попугать…. Керри, это наши дела, не твои. Наша семья – не твоя. Поверь, мне ничего не грозит, дай нам поговорить без свидетелей.

Как Керри хотелось поверить, что Гертинвас на самом деле не способен на злодейство! Как хотелось извиниться и убежать, оставив их одних! Как не хотелось драться с эльфом, который держал меч с виду вдвое тяжелее, чем клинок противника, будто тростинку! Но если была хотя бы одна вероятность из тысячи, что Гертинвас способен на убийство, юноша обязан был остаться. Поэтому Кервильд вонзил меч в землю лишь затем, чтобы скинуть тесный камзол и расстегнуть сорочку. Через мгновение клинок вернулся в его горячую от предчувствия жаркой драки ладонь.

Поняв, что с Кервильдом разговаривать бесполезно, королева обратила усилия на второго участника намечавшегося поединка.

– Гертинвас, милый, ты же видишь, что это ещё ребёнок! Ты не можешь убить ребёнка. Я не верю, что ты не захватил с собой хотя бы одной порции эликсира маны. Именем нашей любви молю, усыпи Керри, как усыпил остальных моих подданных, и закончим наш разговор без свидетелей!

Гертинвас засмеялся и достал из кармана пузырёк с булькающей жидкостью.

– Ты права, крошка. Но только любовь наша умерла, когда ты сделала свой выбор в пользу жалкого человечишки. Мальчик, коли научился подглядывать за голыми женщинами и обвинять в трусости благородных мужчин, уже достаточно взрослый, чтобы умереть на дуэли, а эликсир маны я захватил, но сейчас разобью. Я не хочу, чтобы, проснувшись, этот смертный в каждой таверне рассказывал, что эльфы без своего колдовства – ведьмы без артефактов. – Эльдар швырнул пузырёк под ноги и, дождавшись, когда эликсир впитается в землю, отвесил противнику картинный поклон и с иронией спросил: – Надеюсь, теперь всё по-честному? Господин любитель подглядывать за голыми девушками, как я понял, большой знаток вопросов чести. Он не находит, что теперь мы в равных условиях?..

– Защищайтесь, – вместо ответа процедил Керри, завёл меч за плечо и сделал первый шаг в сторону эльфа.

Гертинвас прищурил левый глаз и поднял на уровень груди острый клинок. Через мгновение два меча с оглушающим звоном встретились в первый раз.

Клинки ещё не успели спеть первый куплет своей звонкой песни, как Керри понял: в мышцах эльфа вовсе не такая сила, какую он приписал ему вначале. В ударах Гертинваса была скорость, но не было мощи. Его меч хоть и выглядел внушительно, но, вероятно, был не тяжелее клинка оруженосца, а может, даже и легче. Кервильд решил, что скорее всего оружие Гертинваса сковано из металла, который неизвестен расе людей.

В борьбе без оружия, там, где грубая сила порой берёт верх над обезьяньей ловкостью, Керри, пожалуй, без труда одолел бы тонкокостного эльфа, но в схватке на мечах Гертинвас в самом деле был искуснее любого из кервильдовых учителей. Правда, Кервильд это осознал не сразу. Вначале он загнал своего противника в сад и только там понял, что эльф не отступал, а просто играл.

Некоторое время они стояли на одном месте, срубая мелкие ветки и сбрасывая снег с больших, и сколько Керри ни прилагал усилий, Гертинвас больше не отступил ни на полшага. А затем настал черёд пятиться Кервильду. С трудом отбивая удары противника, ломая спиной кусты и тычась в стволы деревьев, оруженосец снова оказался возле бассейна.

Эльф наносил такие удары, какие юноша видел только в старинных трактах с подзаголовком «кроме мастера такого-то больше никому не удалось повторить», и лишь отточенная реакция ещё удерживала его голову на шее. Дважды оруженосец пытался сократить дистанцию, но первый раз Гертинвас отбросил его пинком в живот, а во второй подбил глаз навершием меча.

Казалось, даже природа помогает эльфу. Лёгкая вьюга слепила оруженосцу очи, снег забивался под сорочку, а скользкая земля норовила уйти из-под ног. Гертинваса же эти беды словно не касались. Он ступал так твёрдо, словно под ногами была сухая мостовая, и казалось, не чувствовал ни снега, ни ветра.

Кервильд Наманье выдыхался на глазах, а его противник словно не знал усталости. На ходу меняя фехтующие руки и манеру биться, он находил в себе силы на разговор и с наглым оруженосцем, и с предательницей-сестрёнкой:

– Вот так меня учил биться Салли Одноглазый… а вот так сражался Горни Ужас… а как тебе секретный удар Зуга Фуэ? Нет, не того Зуга Фуэ, что служит эльрихольскому королю сейчас, а его деда.… Ха-ха-ха, мальчик, кому ты бросил вызов? Но теперь уже поздно просить пощады! Мало того, что ты оскорбил меня, так ты еще и свидетель! Свидетель, оставить которого в живых – непозволительная роскошь. Ибо моя сестрёнка заслужила смерть, а я должен жить. Должен жить ради империи, которая обязательно возродится. Эй, сестрёнка, брось на мгновение свой прекрасный взор на наш поединок. Помнишь, как вот таким ударом я вскрыл горло Голинвасу, рискнувшему оскорбить тебя? А таким снёс голову орку, который уже занёс над тобой топор? Ты помнишь? Ты всё помнишь, вероломная женщина?..

Керри не мог даже на мгновение отвлечься от вражьего клинка, поэтому глаз Лейтируэль он не увидел. Но в голосе Её звучали слёзы:

– Гертинвас, ради Света, не убивай его! Он никому ничего не скажет! Оглуши его навершием по голове, и он всё забудет! Долго ты будешь с ним играть?

– Ночь длинная, – усмехнулся Гертинвас и следующим ударом чуть не отрубил оруженосцу ногу. – А вот так, мальчик, рубятся викинги. Точнее, рубились лет четыреста назад. Они никогда не метили человеку в голову, а предпочитали целиться в конечности, благо ни наручей, ни поножей люди тогда не знали.

От рубящих ударов Гертинвас резко перешёл к уколам, и, защищаясь от одного из них, Керри сделал шаг назад и тут же оказался по щиколотку в холодной воде. Рабочие, должные топить печи, спали крепким сном, и бассейн тоже стал жертвой ночной зимы.

Ломая ногами тонкий лёд, Гертинвас продолжил преследовать оруженосца в воде. Вскоре они оба стояли в ней чуть ли не по пояс.

– Ну что, малыш, предпочитаешь сдохнуть мокрым или сухим? Готов забрать обратно свои слова про трусливого эльфа? Ха-ха-ха, до чего же вы самоуверенный народ, людишки!

Круша ледяное покрывало, укрывшее королевский бассейн, Керри выбрался обратно на сушу и едва сдержался, чтобы не закричать, когда холодный ветер превратил мокрую одежду в лёгкий доспех. Доспех этот стеснял движения, но не защищал от стали, и главное – будил своими прикосновениями желание бросить всё и убежать куда угодно, лишь бы там было тепло и не было никакого эльфа с неумолимым клинком в руке. Стояла бы на кону любая другая ценность – Керри, забыв о дворянской чести, так бы и поступил. Но в этом поединке ставкой была жизнь Лейтируэль, поэтому Кервильд Наманье не опустил меча.

– А вот теперь, дерзкий мальчик, самое интересное!

Удар, блок, звон, хруст, и вот уже один противник сжимает дрожащей рукой обломок вместо меча, а второй стоит с опущенным клинком и смеётся – Гертинвас был не на две, а на три головы выше любого из фехтовальщиков расы людей. Отбросив бесполезную рукоятку с тремя дюймами заточенной стали, Кервильд встал в кулачную стойку, ожидая, что противник сделает то же самое. Но противник не носил золотые шпоры и не претендовал на них, поэтому рыцарских обычаев в поединке не придерживался.

– Мальчик, ты не на турнире. Мы вышли на бой с равным оружием, и твоя вина, что ты остался с голыми руками. Что бы там ни трезвонили ваши герольды, я считаю, что зарубить тебя сейчас не будет подлостью. Мне жаль, но я не могу оставить тебя в живых.

В голосе Гертинваса не было ни ненависти, ни насмешки. Казалось, он действительно сожалеет о том, что придётся пролить кровь почти ребёнка. Теперь Кервильд мог видеть глаза Лейтируэль – увлажненные горькими слезами самые прекрасные в мире глаза.

– Именем нашей любви, пощади его, Гертинвас.

Эльф даже не обернулся к сестре, просто помотал головой.

– Керри, умереть не так страшно, как кажется. Встань на колени и закрой глаза, тогда я смогу отрубить тебе голову одним ударом. Ты даже ничего не почувствуешь. Если будешь сопротивляться, то у меня может не получиться убить тебя с первого раза. Клянусь, Керри, я вдоволь наигрался и сейчас не хочу, чтобы ты мучился.

Гертинвас говорил о Кервильде как о состоявшемся покойнике, и слова его были столь твёрды, что руки оруженосца сами собой стали опускаться.

Столько раз он молил о смерти, выбирал яд и придумывал прощальную записку, а сейчас, когда стало совершенно ясно, что объятий костлявой не избежать, вдруг вспомнил всю свою жизнь и поразился, насколько же она была хороша. Даже любовь к Лейтируэль не казалась такой уж пыткой, ибо в дни, когда отчаяние отступало, приходила надежда.

Ледяной взгляд эльдара не оставлял никаких надежд.

«Настоящий рыцарь умеет проигрывать», – шепнули на ухо герои любимых книг, и Керри поклялся, что умрёт с открытыми глазами.

– Хорошо, – гораздо тише, чем собирался, сказал он, – поклянитесь, что не причините госпоже Лейтируэль никакого вреда, и берите мою жизнь любым достойным благородного человека способом.

Гертинвас в ответ не сказал ни слова, лишь нахмурил брови.

И тогда Кервильда Наманье, самого юного и отчасти самого знаменитого из королевских оруженосцев, бросило в такой холод, до какого не могли довести сорок злых метелей и триста оледеневших сорочек. Теперь у него не осталось сомнений. Гертинвас пришёл сюда убить Лейтируэль и не уйдёт, пока не осуществит задуманное.

Руки Керри сами собой взлетели вверх, но теперь пальцы были не сжаты в кулаки, а готовы были вцепиться в рукава обезумевшего от преступной любви эльдара. Кервильд Наманье принял стойку, в какой рекомендуют стоять тем, кому не повезло оказаться безоружным против хорошо вооружённого врага.

Его наставники с самого начала предупреждали, что удача в такой схватке на девять десятых за оружным противником. Даже неподготовленный человек, первый раз взяв в руки меч или нож, способен убить самого умелого борца, говорили они, что уж говорить о людях, которые регулярно тренируются с оружием. Месяц занятий фехтованием – это год занятий рукопашной борьбой.

Керри знал, что у него мало шансов, что у него их почти нет. Гертинвас уже доказал ему, насколько он хороший фехтовальщик, и поймать его за руку не рискнули бы и гораздо более опытные борцы. Но сдаваться без боя, когда речь шла о жизни Лейтируэль, он не имел права.

Не имел!

– Ну, мальчик, я предупреждал.

Гертинвас последний раз сменил руки и, продемонстрировав пару ложных выпадов, обрушил меч на голову самонадеянного юноши, а Лейтируэль в ужасе вскинула руки к груди.

Всё закончилось, как и обещал Гертинвас, быстро. Одна песчинка времени против предыдущей рубки. Свист меча, крик Лейтируэль, взметённый крепкими ногами свежий снег, истошный вопль, жуткий хруст, и вот уже один противник лежит на земле, щедро поливая её горячей кровью из сечёной раны на груди, и скупо – из той, которую нанес обломок кости правой руки, пробив кожу, а второй держит в руках окровавленный меч и не знает, как поступать дальше – учителя Кервильда Наманье были правы, схватка безоружного с оружным долго не идёт.

– Силы Света, он сейчас умрёт!

Новые слёзы густыми потоками потекли по щекам исстрадавшейся Лийтируэль, но сделать она ничего не могла. Жизнь, утекавшая из поверженного тела в холодную землю, была целиком в руках победителя. И сказать по правде, он не мог понять, как следует распорядиться этим даром.

– Как? Как?.. – шептал побеждённый, силясь встать, а победитель, чувствуя, что в оружии больше нет нужды, медленно опустил меч из неизвестного расе людей металла.

– Сударь, клянусь родовым гербом, что старался драться как можно честнее. Я догадывался, что вы слабее меня физически, но мне показалось, что наличие в ваших руках меча даёт мне право на то, чтобы постараться перевести поединок в борьбу как можно жёстче. Я понимаю, что как честный человек обязан был, раз уж мне повезло захватить вооружённую руку, просто обезоружить противника, а потом с его позволения продолжить схватку на кулаках, без ударов в пах, по лежачему и прочих вещей, не вызывающих одобрения герольдов и менестрелей. И что, почувствовав, насколько вы уступаете мне в голой силе, обязан был предложить вам фору, то есть согласиться драться лишь одной рукой или поклявшись не бить ногами. Сударь… господин эльф… почтенный Гертинвас… умоляю, скажите перед смертью, в-вы не считаете, что я в-выиграл п-поединок нечестно?.. В-ведь согласитесь, сударь, в-вы были вооружены, я нет… Я просто очень в-вас испугался.… Клянусь честью, я ни за что бы не заставил в-вас ударить себя своим же мечом, в-вместо того, чтобы просто обезоружить, а руку даже и не думал ломать… это вышло само собой…. Клянусь п-покойными отцом и матушкой, само собой!

Вначале голос оруженосца был торопливым, но потом язык снова стал запинаться о некоторые согласные. Кервильду Наманье почудилось, что в словах истекающего кровью эльфа заключается укор, что эльдар не считает поединок честным, да и сам Керри был немного ошарашен тем, что приём получился. Минуту назад ему казалось, что у него против Гертинваса один шанс из тысячи, а сейчас в голове бродили сомнения. Победа вышла настолько быстрой и лёгкой, что недавние мысли стали представляться Кервильду лукавством чистой воды. Он был обречён на эту победу, он не мог не поймать этот удар, а значит, обязан был по законам рыцарской чести дать противнику хоть какую-то фору.

Но в словах поверженного эльфа не было укора. Это было всего лишь удивление. Шансов поймать вооружённую руку хорошего фехтовальщика мало даже у того, кто с утра до ночи торчит в борцовских залах…

Гертинвас не знал, что Кервильд Наманье, с тех пор как влюбился в свою королеву, продолжает тренировки и после заката.

– Ха-ха-ха… ты слышала, Лейтируэль? Мальчишка вышел с голыми руками против фехтовальщика с опытом в семь столетий и ещё переживает, честный ли вышел бой! Злой эльдар собирался порубить его в капусту, а он ещё сомневается, правильно ли сделал, ранив и поломав противника там, где мог просто обезоружить! Это люди, Лейтируэль, это славные, немного сумасшедшие люди! Раса, без которой было бы скучно и эльфам, и магам. Только они могли придумать рыцарство, самое славное, что вышло из их смертных голов! Рыцарство – это безумие, но разве самое лучшее в нашем мире не есть безумство, от великих открытий до обыкновенной любви?..

Удивление сменилось восхищением. Перевернувшись на спину, опираясь на локоть здоровой руки, истекающий кровью эльф смотрел на смущенного собственной победой юношу с искренним одобрением.

– То есть… в-вы не считаете, что я п-победил нечестно?

– Малыш, ты бился безоружным против вооружённого мечом. Какие ещё могут быть вопросы?.. Давай, заканчивай начатое. Лейтируэль рано лила свои слёзы. Её любимый брат не такой эльдар, чтобы расстаться с жизнью в результате простой царапины и одного открытого перелома. Ты лишил меня возможности драться, но не убил. Скорей срубай мою несчастную голову, но не забудь напомнить Лейтируэль, чтобы отвернулась.

– Сударь, рыцари… рыцари… Они не добивают побежденного противника, господин эльф.

А даже если бы и добивали, даже если бы герольды всего мира вдруг решили изменить правила рыцарской чести, то Кервильд Наманье не смог бы срубить голову эльфа, настолько похожего на королеву Гариуля. Сейчас это сходство было видно особенно чётко.

– Господин эльф… – Оруженосец встал перед эльдаром на колени и сказал шёпотом, чтобы не слышала Лийтируэль: – Разрешите мне говорить прямо, и прошу не считать за неучтивость мои слова. Вот вы с такой лёгкостью готовы умереть, а ведь у вас есть дело жизни. Империя, которую больше никто не возродит.

– Молчи, мальчик, – лицо эльфа потемнело, – ты ничего не понимаешь. Любовь выше любых империй. Я всё равно не смогу жить, зная, что Лейтируэль делит ложе с другим. Ты просто не знаешь, какая это мука!

– Ошибаетесь, сударь, знаю. Очень даже хорошо знаю.

Керри с трудом сдерживал слёзы. Насмешка замерла на устах эльдара, когда он посмотрел на юношу.

– Неужели вы думаете, что я в глупой гордыне пришёл подсмотреть именно за королевой? Чтобы потом тешить душу тем, что видел голой не кого-нибудь, а… – Проглотив солёную каплю, Кервильд продолжил: – И мне было тяжелей, чем вам. Вы рано или поздно будете вместе, а я знаю, что не буду вместе с Ней никогда. Вам, бессмертным, тяжело понять, но поверьте… это очень страшное слово – никогда. И если выдержал я, то почему не должны вытерпеть вы?

Кервильд отвернулся, а Гертинвас задумался. Эльфийская девушка по-прежнему не смела приблизиться к двум мужчинам с лицами мальчишек, опасаясь спровоцировать одного из них на удар мечом.

– Пожалуй ты прав, друг. Надеюсь, ты позволишь себя теперь так называть?..

Кервильд быстро кивнул. Теперь ему только оставалось помочь Гертинвасу подняться и перевязать раны.

Лейтируэль приняла участие в перевязке, за время которой никто из них троих не сказал ни слова. По традиции первым нарушил тишину Гертинвас:

– Лейтируэль, клянусь вечностью наших будущих детей, что никогда не стану чинить тебе вреда. Клянусь, что больше не появлюсь тебе на глаза до истечения положенного срока. Клянусь не делать никакого зла ни твоему нынешнему супругу, ни твоим приёмным детям. Принимает ли мой друг, господин Кервильд, эту клятву?

Кервильд ответил кивком. Сколько раз он читал в рыцарских романах, как из смертных врагов вчерашние противники становятся лучшими друзьями, но первый раз столкнулся с такой реакцией на милосердие в жизни.

Правда, последнее, что сделал Гертинвас перед тем, как исчезнуть в холодном небе верхом на быстрокрылом пегасе, было не совсем по-дружески. Кервильд просил его ничего не говорить, но эльф всё равно крикнул на прощание:

– Наше колдовство – ничто перед настоящей любовью, особенно когда любят люди! Смешная, странная раса. Он любит тебя, Лейтируэль! По-настоящему и давно любит, и дрался так не за свою королеву, а за свою возлюбленную! Он заслужил награду!..

И вот они остались вдвоём. Кровь с такой скоростью бежала по жилам Кервильда, что он не чувствовал холодной одежды, тем более что уже начинало светать, а значит теплеть, а королева взяла его под свой плащ.

Они стояли совсем рядом, их бока и бёдра соприкасались. Раньше такое бывало только в его мечтах. Крылатый конь с эльдаром в седле уже давным-давно исчез из поля зрения, но Кервильд упорно делал вид, что видит его.

– Керри.

Высвободившись из-под плаща, королева положила руки ему на плечи. Керри вздрогнул от неожиданности и почувствовал, что опять краснеет. Сколько раз за эти сумасшедшие сутки кровь приливала к его лицу? Не сосчитать…

– Керри, прости, что сразу не различила твою любовь и не постаралась погасить маленький огонёк, пока он не разросся в большой пожар. Но в любом случае ты сегодня совершил подвиг. Ты спас мою жизнь и пощадил моего возлюблённого… да, я никогда и никого не любила, кроме этого безумца, мечтающего об империи… и за это заслужил благодарность.

Королева улыбнулась и ласково коснулась царапины под его глазом. Кровь с новой силой бросилась в лицо юного оруженосца.

– Я не могу стать твоей любовницей, как не могу вернуться к Гертинвасу до смерти Корика. Уже светает, но моя мана начинает восстанавливаться. Я могу продлить эту ночь на то время, на какое хватит твоих сил…. Да, Керри, у тебя будет всего одна ночь, но у многих, кто меня любил, не было шанса даже на это. Пойдём в покои, мой отважный оруженосец… нет, не оруженосец, уже рыцарь, хотя пока это знаю лишь я. Вначале ты будешь мучиться, жаждать повторить эту ночь любой ценой, но потом она станет для тебя просто воспоминанием. Самым ярким воспоминанием твоей, увы, не бессмертной жизни. Огоньком, согревающим в самую холодную пору, негаснущей звездой на любом, самом запутанном пути. А может случиться ещё лучше, ты влюбишься в девушку своей расы и забудешь ту злосчастную первую ночь. Но в любом случае ты не пожалеешь, Керри. За мной, мой маленький рыцарь. Эльфы моего рода не из тех, кто не платит долги…

Совсем недавно Кервильду казалось, что случись такое чудо, если Лейтируэль только поманит его, он поплывёт ей навстречу через самый бурный поток. Но сейчас королева тянула его за рукав и недвусмысленно дала понять зачем, а Кервильд стоял, будто каменный.

Эльфы моего рода не из тех, кто не платит долги, эльфы моего рода не из тех, кто не платит долги… долги… маленький рыцарь… уже рыцарь…. хотя пока это знаю лишь я…

– Моя королева, я безмерно ценю вашу красоту и почёл бы за величайшую радость даже поцелуй, подаренный вами, но прошу поверить мне на слово: для меня нет большей награды, чем просто сделать доброе дело. Я ведь сделал… доброе дело?

Лейтируэль засмеялась и щёлкнула его по носу.

– Глупенький, это мечта, понимаешь, мечта. Выброси из головы хотя бы на одну ночь свою рыцарскую мораль.

Маленький рыцарь… уже рыцарь…. хотя пока это знаю лишь я…

– Моя королева, я безмерно люблю вас, но поверьте, это любовь учтивого подданного, а не почтительного влюблённого, как показалось господину Гертинвасу.

Королева слегка нахмурилась.

– Тогда как прикажешь понимать твою попытку увидеть мою наготу?

Ложь – тяжкий грех, но Кервильду показалось, что это как раз не тот случай, чтобы маяться щепетильностью.

– Спор. Это был спор с мальчишками.

Возмущение королевы было столь сильным, что Кервильд даже испугался.

– Обещаю сказать, что спор проиграл и ничего не видел! И потом… если бы не он… я бы не оказался рядом с вами и… неизвестно, чем бы всё это закончилось.

Королева словно только вспомнила, что тот, на кого она собралась излить свой гнев, совершил настоящий подвиг, и постаралась вернуть лицу выражение нежности.

– Значит, ты точно не любишь меня и не будешь потом страдать?

– Что вы, моя королева! Люблю, но не так, как вы думаете. Вы королева моей страны, жена моего сеньора, просто красивая женщина… я обязан вас любить.

– Может, у тебя и девушка есть?

– Есть.

– И кто она?

Кервильд назвал наугад первую знакомую простолюдинку.

– Смотри, я узнаю, носишь ли ты ей цветы и ходишь ли с ней в обнимку по улицам. Горе тебе, если солгал.

– Что вы, моя королева! – улыбнулся, слегка вжав голову в плечи Керри, а сам подумал, что надо будет срочно узнать, где находится лучшая цветочная лавка.

– Ну, раз так, то слава Свету! – облегчённо вздохнула эльфийка. – А то бы я себе этого не простила. Ненавижу, когда из-за меня страдают… и всё же… – Королева немного помолчала, а потом потребовала резко, словно рубанула мечом по шее: – Поклянись!

– Клянусь, что не буду жалеть о своём отказе.

– А остальное?

– Остальное, не сочтите за неучтивость, личное.

Они смотрели друг на друга и улыбались. Керри по-прежнему любовался Лейтируэль, но теперь в этом не было ничего общего с той похотью, которая терзала его душу и тело в засаде с ведьминым кольцом на пальце. Он не перестал любить Лейтируэль, но эта любовь стала какой-то… спокойной, что ли. Настолько спокойной, что пузырёк с ядом повторил судьбу пузырька с эликсиром маны.

Лучи солнца понемногу разгоняли ночную мглу. Птицы возвращались в родные гнёзда, а снега нехотя превращались в ручьи. Керри спешил покинуть женскую половину дворца – одно колдовство было сигналом к тому, что подходит срок второму.

Он бежал вприпрыжку, словно позади не было бессонной ночи и тяжёлого боя, вдыхал полной грудью весенний воздух и не мог понять, как можно быть таким счастливым. С самого детства Керри усвоил, что отказ и сожаление идут рука об руку. Отказался от конфет, вспомнив рассказы мамы, как у сладкоежек выпадают зубы, и весь день об этом жалеешь. Объевшись накануне, отказался от ужина в гостях, и потом дня три терзаешься, слушая разговоры о том, какой славный был стол. Из-за невыученного урока отказался от поездки в столицу и потом кусаешь локти, понимая, как можно было бы повеселиться.

Но сегодняшний случай шёл наперекор всему жизненному опыту юного Кервильда Наманье. Он радовался не тому, что выиграл бой и даже не тому, что спас королеву, он был счастлив потому, что отказал Ей. Должен был отказать, и отказал.

Он словно узнал о себе что-то очень хорошее, то, чего никогда и не подозревал, то, что привык считать книжной выдумкой. И это знание делало его по-настоящему счастливым.

– Керри, и всё же: ты мне не солгал? Ты точно не будешь страдать?

Керри обернулся, но не сразу ответил. Он дал возможность запыхавшейся королеве отдышаться и заодно рассмотреть его счастливое лицо.

– Что вы, моя королева! Что вы, моя королева!