Лукоморские тайны

Глава 1 Начнем плясать от печки

Печка в доме у батюшки моего была знатная. Большая, с широкой лежанкой, и тепло держала долго. С такой и вставать не хочется, особенно в студень - месяц. Да разве ж усидишь на печи, когда друзья-приятели в окошко стучатся? В другую-то пору особо не повеселишься - нужно родителям по хозяйству помогать. А тут - гуляй, Емеля, твоя неделя! Вот мы и гуляли. Хочешь - крепости снежные строй, хочешь - на салазках с крутого берега речки нашей, Белой, катайся. Да, вот ещё что, по этой реке и городок наш Беловодьем прозывается. Не слыхали? Ну да ладно, не о том речь.

Хорошо, словом, зимой нам жилось, вольготно, весело. Но только не в ту зиму. Так уж получилось, что все мои друзья - соседские мальчишки - были меня на год старше. И всем им пришёл срок на государеву службу отправляться. Хоть их и в самом Беловодье служить определили - в страже городской, но всё ж таки не дома, а в тереме дружинном. И их только по большим праздникам на побывку отпускали. Вот тут-то я и заскучал, в самом деле на печь завалился. И от безделья дурные мысли в голову стали лезть.

Вот, сказывают, в Столенграде новое волховское училище объявилось. И по всему княжеству Лукоморскому ищут сейчас для него людей с особыми способностями к волхованию. Так чего искать-то, вот он я!

Без ложной скромности скажу - я с малолетства к волховскому делу большую способность имею. Не всякий взрослый, настоящий волхв у нас в Беловодье со мной тягаться способен. Так, по мелочи - дождик в свой огород наворожить, или наговор на амбар наложить, чтобы зерно не отсырело - это каждый может. А вот чужую волшбу распознать лучше меня ни у кого не получится. Я наговор вижу, прочитать могу, словно грамоту писаную, а раз так, то и повторить без труда могу - ну, дар у меня такой, стало быть.

Сказывают, будто дар этот у меня вот после какого случая проявился. Ещё совсем несмышлёнышем подговорили меня приятели зачерпнуть живой воды из наместникова колодца. Про сам колодец я чуть позже расскажу, а про живую воду объяснить придётся. Без неё, как известно, никакое чародейство не совершается, ни один наговор не подействует. На ней вся волховская премудрость держится. Оттого и охранялся колодец строго, а мне и приятелям моим виделась в таком поступке особая доблесть. Охрану-то я обманул и к колодцу подобрался, но поскользнулся и прямо в него свалился. Хвала Сварогу-вседержителю, вытащили меня из колодца, но водицы живой я там наглотался вдоволь. Еле откачали. А потом ещё и нагоняй получил. Но зато с той поры у меня способность к волхованию открылась.

А ещё кто-то из охранников утверждал, что видел в колодце том огромную щуку. Будто бы она меня кверху своим клювом и вытолкнула. Только я думаю, померещилось ему. Откуда в колодце щуке взяться? А про слово особое, волшебное, которому она меня обучила, люди уж точно придумали забавы ради. Рыбы-то ведь не то чтобы говорить, пищать не умеют. Зато человек такое понапридумывать может - раки в реке покраснеют!

Ну, так вот, лежу я, значит, на печи и размышляю. Друзья мои все при деле, чего ж мне бездельем маяться? В подмастерья к умельцу какому идти сейчас бесполезно, только чему путному научишься, как и тебя на государеву службу спровадят. А там, старшие парни сказывали, все науки забываешь мгновенно. Зато из академии этой никого в воинство княжеское забирать не велено. Отчего ж не попробовать?

Раз решив, я дело в долгий ящик не откладывал. Жаль, правда, что без родительского благословения ехать придётся, но они с самого утра на ярмарку подались, когда ещё вернутся. А вернутся, так ещё не известно, отпустят ли. И даже если отпустят, сколько времени на сборы уйдёт? А в княжеском указе ясно сказано - к Веселову дню всем охотникам надлежит в Столенград прибыть и в училище - академии чародейства и ведовства по-иноземному – объявиться, а опоздавших в академию не возьмут ни по какому щучьему велению.

Тут вы, должно быть, подумали: вот ты, голубчик и попался. Только что соловьём заливался, мол, негоже иноземными словами речь родную засорять, и сам же про академию какую-то заговорил. Так-то оно так, но ведь и сама волховская наука – вещь для Лукоморья новая. Раньше наговоры от дедов к внукам изустно передавались, и ни о каких особых училищах мы не слыхивали. Потому и слов для их обозначения ещё не придумали, не было надобности. Вот и приходится пользоваться заморскими названиями. Но коли позволят боги и дальше волховской науке в Лукоморье процветать, то и нужные слова появятся.

А отчего же, спросите вы, набор в академию проводился именно зимою? Я вам отвечу - так уж заведено в княжестве Лукоморском. Любое путешествие или начало многотрудного дела на зимнюю пору приходится. В другое время ни один хозяин работника (или, к примеру, сына своего) никуда не отпустит, да и сам от хозяйства не отвлечeтся. Оно и понятно - недосуг. Волховство волховством, но надо же и сеять, и жать, и молотить. Да мало ли дел летом у землепашца. А вот зимой - пожалуйста! Хочешь - ремеслом каким займись, хочешь - извозом. А можно и в ученье податься. Так что другого времени для набора и быть не могло. Однако ж, до Весесова дня не так много времени оставалось. Значит, и мне медлить не след. Вот только как до того Столенграда добраться? Почитай тыщу вёрст до него из нашего Беловодья. Это даже для конного - недели две в пути, едва поспеешь, а уж пешему - и до середины лета ковылять можно. Да и замёрзнуть в дороге недолго. То ли дело на печи лежать, да мечтами себя тешить.

Что заулыбались? Неужто и до ваших мест слух дошёл? Ну да, почти так всё на самом деле и было. Печь-то у нас ещё одну особенность имела. Не знаю уж, с какой целью, но печь клали не прямо в избе, а где-то в другом месте. А потом уже на место передвинули, да так на полозьях и оставили. И разумеется, не обошлось здесь без наговора самодвижущего. Печь передвинули и забыли, а наговор-то никуда не делся. И мне оставалось его только в действие привести.

Водицы живой у нас в кадке немного было, я ею печку и окропил. А ту малость, что в кадке ещё оставалась, я на стену избы брызнул, тоже с наговором. И крыша избы сама с места своего снялась, а затем и брёвна раздвинулись, чтобы печку со мною вместе выпустить. Правда, на то, чтобы обратно брёвна сложить, водицы уже не хватило. Ох, и осерчает на меня батюшка, когда разгром сей увидит! Но я, Дажьбожьим соизволением, к тому времени уже далеко буду. Хорошо катит печка, скоро и не тряско, да и тепло от неё, словно из избы никуда и не выбирался. А я на лежанке лежу и пирогом с брусникою, из дома прихваченным, угощаюсь. А чего? Я ж не Лопоухов какой - пешком да на голодный желудок в науку топать. Ай да голова ты, Емеля!

Широка однако ж земля лукоморская! Целый день по большаку моя печка тряслась, уже и от пирога одни крошки остались, а лес всё не кончается и не кончается. Посёлки по пути, конечно, встречались, пару раз прохожие едва успевали с дороги в сторону отпрянуть, но остановиться я нигде так и не решился. Одному Велесу известно, удастся ли снова мою повозку с места сдвинуть. Так до заката вёрсты и считал. А вернее, и не считал уже, сбился на второй сотне. А уж ночью и тем паче останавливаться глупо. Кругом ни души, темнота, глушь. Не то чтобы я так уж сильно перепугался, но зачем судьбу лишний раз испытывать.

Одно худо, к ночи подмораживать начало, а тулупчиком я дома разжиться не додумался. Валялся на печи старый отцовский зипун, им теперь и укрываться пришлось, да только напрасно, к утру мороз до костей пробрал. Я даже пару раз с печи спрыгивал и рядышком трусить пробовал для согрева, но только хуже себе сделал. Печка резво бежит, устаёшь быстро, да так потом употевший на печь и завалишься. Животу вроде бы от неё и тепло, а по спине колючий зимний ветер прохаживается. Нет, брат Емеля, так и захворать недолго.

Я, понятное дело, наговор от хвори нашептал, да только без воды живой как он подействует? Видимость одна, а не защита.

Так что солнышку утреннему я обрадовался, словно отцу родному. Да и местность вокруг переменилась. Сперва перелесочки пошли, а после и вовсе поля, такие же бескрайние, как и леса лукоморские. Верный признак, что до столицы великокняжеской осталось рукой подать. Ну, вёрст двести - триста от силы. Для моего коня - не расстояние. Но тут другая напасть приключилась - коней-то ведь кормить надо время от времени. Так же и с чарами, не будешь их подпитывать, быстро на нет сойдут.

Одним словом, где-то после полудня печка моя последний раз дёрнулась и встала. Делать нечего, нужно добрым людям в ножки поклониться да живой воды попросить. А я что, я не гордый. Добрёл до ближайшей деревни и постучался в первые же ворота. Да вот только отпирать их что-то не торопились. Открылась створочка узкая, и из неё глаза чьи-то выглянули. Ну, нос ещё в щёлку протиснулся, а что там за ним было – неизвестно. Потому как весь разговор сквозь эту створку и прошёл.

- Чего тебе, гость незваный, надобно? – спрашивает нос.

- Дяденька, - говорю, - нет ли у тебя водицы живой, наговор подновить?

- Отчего ж нет? – отвечает. – Плати десять шелягов за крынку и забирай.

Вот те на! Мокошь - заступница, это ж разбой среди бела дня. Да у нас в Беловодье на десять шелягов можно гуся купить. А у меня с собой и вовсе один пятак был. Да и не в этом даже дело. За воду живую у нас деньги требовать не принято. Стоит в чистом поле на окраине города Гром - камень, а из-под него живая вода даже в лютый мороз ключом бьёт и в колодец стекает. Колодец тот княжескому наместнику принадлежит, и воду из него черпать не дозволяется никому, кроме хозяина. Потому и охрана к нему приставлена. А сам ключ – ничей, или правильнее сказать, общественный. Это ж мать - сыра земля для детей своих расщедрилась, и дар этот себе присвоить – значит, её, матушку, обидеть. Подходи и набирай себе живой воды, сколько надобно.

А тут вот какое дело! Я сначала подумал, шутит хозяин. Но пригляделся в щёлку, глаза у него невесёлые, виноватые какие-то. Стало быть, не сам он это шутку придумал. Кто-то и с него за живую водицу спрашивает, пусть не по десятке, но тоже недёшево. И до того мне муторно стало его смущение наблюдать, что в другие избы я и заходить не стал. Понятно, что и там то же представление разыграют. Чуть с досады не плюнул я на землю - матушку, хоть неоднократно за то от родителя по затылку получал, развернулся, да и пошёл прочь.

А печка моя, сказывают, так до сих пор и стоит в чистом поле, только с дороги мужики здешние её сдвинули, чтобы телегам проезжать не мешала. Небось, и страшилки для детей про неё уже сочинили. Посмотреть бы, да вот не довелось мне больше странствовать по той дороге.

В следующей деревне я про воду уже и не заикался. Спросил только у старушки одной, как до столицы добраться ловчей.

- Да рукой подать, - отвечает. – По дороге – вёрст полста будет, а напрямик, через лес – и двадцати не наберётся. Но по лесной тропе лучше не ходи. Сказывают, лихие люди там промышляют. А по дороге всё ж таки нет-нет, да и разъезд княжеский проскачет. Путь длинней, зато спокойней. Завтра к ужину на месте будешь.

Ага! Ей легко сказать "завтра к ужину". А что я есть буду до этого ужина? Если уж за крынку воды такую цену заломили, так про хлеб и спрашивать страшно. Да и переночевать ещё не известно, пустят ли. Нет уж, до утра я как-нибудь дотерплю, но к тому времени надобно до столицы добраться. А значит, никаких обходных путей, пойду напрямик через лес. Что за дурак в этакий мороз разбойничать станет?

На самом деле даже хорошо, что холодно. Снег жёсткий, ноги не проваливаются. Только скользко немного. И ветер аж до костей пробирает. Вроде бы и деревья кругом, но всё равно задувает. Зипунишка-то на мне не ахти какой. Интересно, там, в академии одёжу какую-нибудь выдают? Хорошо бы. И на довольствие чтобы сразу поставили. Как там гонец княжеский говорил - "трёхразовое питание". Ещё бы горяченькое! И в баньку бы отправили, или хотя бы просто к печке пустили.

У-у-ух, зябко-то как! Хоть в сугроб зарывайся и лета жди. А вон, кажись, кто-то уже так и поступил. Или в темноте померещилось? Нет, точно шевелится сугроб. Медведь, что ли? Нет, мелковат для медведя. А вот на человека в звериной шкуре очень похоже. Неужто и впрямь разбойники?

- А ну-ка стой, отрок! - донеслось из сугроба. - Кто такой? Куда идёшь?

- Д-д-да я, д-д-дяденька, эт-т-то…

Вы не подумайте, что это я лиходеев так испугался. Просто от холода зуб на зуб не попадал. Хотя, если честно, немного боязно было.

- А тебе, Свищ, так важно знать, кто да куда? - заговорил другой сугроб. - Пусть шубу снимает, да кошель отдаёт. И поживей давай, парень! Не видишь, замёрзли мы, тебя поджидая.

Замёрзли они, видите ли! А я? Сами-то хоть каким-то мехом укрыты, а у меня - одна видимость. Мне даже обидно стало.

- Какую шубу? Глаза протри! А кошеля своего у меня, сироты, отродясь не было. Только и надежды в городе в академию поступить, а иначе совсем пропаду.

Это я, конечно, уже слезу пустил. Но с меня и в самом деле взять нечего.

- Слышь, Хват, опять академик попался, - хмыкнул тот, кого назвали Свищём. - Третий за неделю. И кто ж вас всех через лес идти заставляет? Ладно бы по срочному делу, а так…

- Говорил я тебе: на большак подаваться надо, - проворчал второй. - Там народ побогаче бродит. Можно и купчишку какого мелкого подстеречь.

- А можно и на разъезд нарваться, - не согласился первый. - А я назад на каторгу не хочу. До сих пор вздрагиваю, когда во сне этих чудищ вижу.

- А ты болтай побольше! - ещё угрюмей сказал Хват. - Вот парнишка в городе про беглых каторжников и расскажет. Или прирезать его теперь, чтобы не узнал никто?

От таких слов у меня внутри всё похолодело, хотя, казалось бы, куда уж больше. Вот тебе и сократил дорогу! Бежать? А куда? В десяти шагах ничего не видно. А уж разбойники-то этот лес наверняка лучше меня знают.

- Да не слушай ты его, отрок! - Свищ и сам выглядел каким-то испуганным, но по карманам меня всё ж таки похлопал и пятаком не побрезговал. - Не убивцы мы. И не от хорошей жизни в лес подались. Ступай себе подобру-поздорову. Но и нас уж не выдавай.

- Благодарствуйте, добрые люди! - пробормотал я и пошёл вперёд, не решаясь оглянуться. - Помогай вам Дажьбог!

И только за поворотом тропы подумал: а в чём помогай? В разбойном промысле? Или скрываться от княжьих стражников? А хоть бы и так! Потому как люди они, и облика человечьего не потеряли даже в лесу диком. Пожалели меня, не тронули. Может, и их кто пожалеет, приютит и накормит. Да и меня бы тоже хорошо бы накормить. Или хотя бы обогреть…

Я почувствовал, что засыпаю на ходу, растёр щеки снегом и прибавил шаг…

Прямо к городу я из лесу не вышел, всё на ту же дорогу вернулся. Но оно и к лучшему. Через полверсты на обочине огонёк показался. У большого костра спали с десяток обозников, и ещё один за огнём да лошадьми приглядывал. Скучно ему было, вот он и пустил меня к костру. А как узнал, что я в учение иду, так ещё и похлёбкой угостил. Видать, и он меня не первого такого встретил. Да и старший обоза, как проснулся, гнать меня не велел и даже место выделил на подводе. И въехал в Столенград уже не замёрзший несчастный паренёк Емелька, а довольный собой и всем вокруг будущий волхв Емельян Перечин.

Глава 2 От ворот поворот

Однако вскоре довольства и уверенности во мне поубавилось. Всё ж таки большой город. Куда до него нашему Беловодью! Одних только домов, наверное, больше тысячи. И не только простых изб, но и теремов купеческих, а может, и боярских - поди разберись. А улицы здесь широкие, и замощены не брёвнами, а булыжником. И народ по ним туда-сюда прямо косяками ходит, как сёмга на нерест. А уж когда я торжище здешнее увидел, то и вовсе притих. В торговых рядах, как в лесу, потеряться можно. Одно слово - столица!

- Ну, Емеля, мы приехали, - сказал возница. - А тебе в город нужно, вон по той улице.

- В какой-такой город? - не понял я. - А это что?

- Это, паря, называется Травничья слобода, - усмехнулся обозник. - А городом считается только та часть, что стеной обнесена. Вот так-то! Эх, ты, деревня!

Его приятели дружно расхохотались. А мне пришлось проглотить насмешку. Что правда, то правда - такой громадины я в жизни своей не видел. И каков же тогда настоящий город? Да и пустят ли меня туда?

А собственно, почему это не пустят? Я не своей волей иду, а по княжескому указу. Пусть только попробуют не пустить!

- Спасибо вам, люди добрые, что подобрали в чистом поле, да приветили, - сказал я на прощанье обозникам. - Век вашу доброту не забуду.

Потом не удержался и гордо прибавил:

- Если вам вдруг помощь волховская потребуется, спросите в академии Емелю Перечина.

И быстро зашагал по улице, не дожидаясь новых ехидных замечаний.

Стражники у городских ворот ко мне и вправду отнеслись со всей возможной почтительностью, пропустили без проволочек и даже дорогу подсказали. А вот дальше начались неприятности. Терем академический я издали приметил, и вовсе не потому, что был он как-то по-особенному красив. Просто толпа вокруг него собралась даже по столичным меркам нешуточная. Только тут я по-настоящему понял, почему все, с кем я в дороге встречался, про набор в волховское училище ещё до меня слышали. Охотников поступить в него собралось со всего Лукоморья видимо-невидимо. И я полдня в длиннющей очереди простоял, чтобы только к писарю попасть. А он меня чуть назад не завернул.

- Давай сюда, - говорит, - свои ручательные письма.

А я в ответ:

- Какие ещё письма? Это ты давай меня в академию записывай!

А он вдруг как вскочит, да как завизжит, чуть из кафтана своего не выпрыгнул:

- Я тут от каждой сопли советы выслушивать не намерен! Я на государевой службе состою. А вы все норовите без ручательств в ученики пробраться. И никак вам, бестолковым, не объяснить, что мне таких записывать не велено. У меня уже язык онемел одно и то же сотый раз повторять, и рука затекла имена ваши записывать. Не задерживай очередь, ступай своей дорогой.

Но тут уже и я вскипел:

- Раз ты на государевой службе состоишь и жалование за это получаешь, то и нечего усталостью прикрываться. Не можешь сам меня записать - позови того, кто может. Я не для того за тысячу вёрст сюда добирался, чтоб какой-то писарь мне от ворот поворот давал!

А народ в очереди, на поддержку которого писарь надеялся, на мою сторону встал. Правильно, мол, говорит парень. Мы тут все не с соседнего двора сюда пришли, и хотя бы объяснить, почему мы не годимся в ученики, нам обязаны.

Тут на шум из терема распорядитель вышел. Что большой начальник, сразу по животу понять можно. Он свой живот перед собой, как бесценную награду, несёт, лишний раз тряхнуть боится. И вот богатством этим народ раздвинул и спрашивает:

- О чём шумим?

А я не стал дожидаться, когда писарь всё по-своему переврёт, и первым ответил:

- Да вот, эта душа чернильная утверждает, будто без писем ручательных нельзя в академию поступить. А я говорю, что не может такого быть. Да и в указе княжеском ни слова про письма эти не сказано.

- Правильно говоришь, отрок, - неожиданно согласился распорядитель. - Можно и без письменного ручательства. Для такого случая у нас платное обучение предусмотрено. Плати две сотни гривен за полгода вперёд, и учись себе на пользу, князю на радость.

Ого! Две сотни. Да весь отцовский дом в Беловодье ненамного больше стоит. Нет, это не про меня. Зря только бузу поднимал, сам себя дураком выставил.

- А нельзя ли как-нибудь ручательство это на месте заполучить? - уже без всякой надежды спросил я.

- Можно, - снова сказал большой начальник. - Если сам профессор Косица с тобой побеседовать пожелает и потом за тебя поручится, то ты, считай, уже зачислен.

От таких слов я сразу ожил.

- А где с этим добрым человеком побеседовать можно?

Живот у начальника мелко задрожал от смеха.

- Добрый? Ну-ну, надейся. Только за всю неделю приёма этот добрый человек всего троим своё ручательство выдал. А посетителей Любомудр Звениславич вот в той светёлке принимает, - он показал рукой на дверь, к которой тянулась очередь ещё длиннее нашей. – Занимай место и жди, если времени не жалко.

А чего уж теперь времени-то жалеть? Всё равно домой попаду в лучшем случае через месяц, так хотя бы дело до конца довести надо. Авось, не зверь лютый этот Любомудр Звениславич, войдёт в моё положение, посочувствует. Хотя вон нас сколько, каждому не насочувствуешься. Но была – не была, постою.

Однако ж ещё три часа пнём стоять мне как-то не очень хотелось. Дай хоть с соседями поговорю. И первым делом нужно о профессоре разузнать, раз уж от него теперь судьба моя зависит. В указе княжеском про него ничего не говорилось, но, судя по тому, как о нём распорядитель отзывался, человек важный, влиятельный.

- Слушай, друг! – я хлопнул по плечу стоящего впереди меня рыжего парня. – А ты не знаешь случаем, кто он такой, этот Любомудр Звениславич?

Рыжий обернулся и в недоумении на меня посмотрел.

- Да ты сам-то откуда такой взялся, если о профессоре Косице не слышал? Может, ты, приятель, теремом ошибся, и тебе не в волховское, а в воинское училище нужно? Там голова – не главное.

Я обижаться не стал – парнишка не старше меня, у самого, небось, ветер в голове. Своих мыслей ещё не накопилось, вот чужими и разбрасывается.

- Из Беловодья я, - говорю. – И в волховстве не хуже рыжих разбираюсь.

Собеседник мой на «рыжего» не откликнулся и о насмешках сразу позабыл.

- Да ну? Неужто из самого Беловодья добирался? Прямо через Чёрный лес и Железные горы? Силён, братец!

- Нет, горы я стороной объехал.

- Всё равно, молодец, - продолжал восхищаться рыжий. – Ладно, ради такого случая расскажу. Любомудр Звениславич – самый известный волхв во всём Лукоморском княжестве. Званий почётных у него – не перечесть. Кавалер эльфийского Ордена Звезды, действительный член Гномландского Королевского Общества Развития Белой Магии, Высшего Совета Мудрейших Джиннов Гоблинского Султаната и Внутреннего Круга Великих Шаманов Троллистанского Ханства, и ещё много всего прочего. В молодости он в разных заморских училищах знаний набирался, чин профессора там заслужил, а теперь решил и дома волховскую академию основать.

- А я думал, князь решил.

- Ну, профессор решил, а князь разрешил, - отшутился рыжий.

Так мы и познакомились. Звали моего всезнающего собеседника Всеволодом Рябошабкой, по простому – Севкой. Родом он был из Семиреченска, только проживал там недолго. Батюшка его в посольской дружине служил, вот и мотался волею княжеской по белу свету – то в Троллистан отправят, то в Гномландию. Даже в Эльфийском союзе побывать довелось. Ну и Севка с ним вместе разъезжал. Там и к волховству приобщился. А теперь батюшка в отставку ушёл, а сына отправил в учение в славный Столенград. Да вот беда, тоже не позаботился о ручательных письмах. Лишь на беседу с профессором теперь надежда и оставалась. И хотя знал Севка множество наговоров, даже кое-какие гномьи и эльфийские заклятия выучил, всё одно волновался.

Тут я ещё на мгновенье прервусь, чтобы дальше уже пояснениями своими вам не докучать. После гномов и эльфов у вас наверняка вопрос на языке вертится: а сам-то ты, уважаемый, из каких будешь? Вот я и объясняю - лукоморские мы. По названию княжества нашего. А те же гномы нас вервольфами кличут. Что на наш язык перевести можно так: "те, кто как волки". Проще говоря - оборотни. Только глупости всe это! Оборотни среди лукоморцев, ясное дело, встречаются, но не чаще, чем у других народов. А путаница приключилась из-за созвучности слов "волк" и "волхв". Вот здесь я отпираться не стану. Волховать, то есть - чародействовать, у нас почти все понемногу умеют. Но волхвами только настоящих чародеев признают, тех, кто испытание прошeл. А остальных прозывают "словенами" - слова потаeнные ведающими. Вот, как всe на самом-то деле обстоит! Да разве гномам этим что объяснишь?! Заладили - оборотни, волкодлаки!

Впрочем, и у нас про другие народы много небылиц разных рассказывают. Особенно, почему-то достаётся хоббитам. А на самом деле, как я позже узнал, они – безобидный народец. Живут себе на севере дальнем и разъезжают на олешках по бескрайним своим снегам. А в волховстве они понимают не хуже нашего. Но всё равно только и слышишь со всех сторон: «решил как-то хоббит со своей собакой в шашки сыграть и выиграл со счётом три-два», или «собрался однажды хоббит порыбачить, закинул удочку в реку, да так она по течению и уплыла».

Ну, так вот, как подошла моя очередь с профессором беседовать, я тоже себя таким хоббитом почувствовал. Задал мне Любомудр Звениславич какой-то вопрос, а я не то чтоб ответить, просто повторить его тогда не смог бы. Только стоял да глазами хлопал. Ждал, когда человеческим языком объяснят, что от меня требуется. Но Любомудр Звениславич времени даром не терял и уже с Севкой объяснялся на том же непонятном наречии:

- А вы, молодой человек, извольте рассказать о механизме преобразования матрицы звуковых сигналов в узконаправленное пси-поле переменного напряжения.

Я-то сначала подумал, что это профессор выругался так заковыристо. Но гляжу, Севка уже над листом бересты склонился и быстро-быстро по нему писалом заводил. Значит, был во всей этой белиберде какой-то смысл, и мой рыжий приятель его уловил. И ко мне, стало быть, тоже приставали не с бессмыслицей. Но как тут что-нибудь поймёшь, если я и слов таких раньше не слыхал?

А профессор Косица очки свои платочком протёр (прибор этот я тоже впервые в жизни увидел) и к моей особе вернулся:

- Так-с, а может быть, вы сумеете транспонировать вот этот вектор в полярную систему координат?

Любомудр Звениславич нарисовал на доске мелом какие-то закорючки и передал мел мне. Некоторое время он терпеливо ожидал от меня сочувствия к волнующим его непростым вопросам. И в его добрых близоруких глазах легко угадывалась печаль от предчувствия скорой и неизбежной разлуки со мной. А я ничем страданий его облегчить не мог. Глядел то на загадочные значки, то на Севку и с завистью думал: ведь есть же на белом свете люди, для которых все эти "векторы" и "координаты" не являются тайной за семью печатями! Его-то наверняка примут в академию. А мне, горемычному, предстоит неблизкий и бесславный путь домой и задушевная беседа с родным батюшкой. Уж он-то на радостях мне всю матрицу оттранспонирует! И про печь брошенную вспомнит, и про угол избы развороченный, и за то, что без спроса сбежал, добавки выдаст. А пуще всего за то, что осрамился. А я, между прочим, у себя в Беловодье вовсе не считался такой уж дубиной стоеросовой. Просто в наших краях к ведовству как-то проще относятся. Раз ты волховать умеешь, то никого по-настоящему и не волнует, как ты это делаешь, какие преобразования и формулы используешь. Даже если ты вовсе без них обходишься - и то не беда. Лишь бы дело своe знал. И я считаю, что это правильно. Не в словах заковыристых волховское искусство заключается, а в делах. Вот на деле и проверяйте.

Всё это и ещё много чего собирался я профессору высказать, но он оборвал меня простенькой такой просьбой:

- Пригласите, пожалуйста, следующего!

И всё, на этом я для него словно бы и существовать перестал. Хоть плачь, хоть кричи и последними словами ругайся, а я все эти способы испробовал, - ему как об стенку горох. Два дюжих добрых молодца меня до крыльца проводили, и спуститься с него помогли – головой в сугроб. И на том моё обучение закончилось.

Как я со двора академического выбрался и куда потом пошёл – не ведаю. А только очнулся я от голоса тихого и ласкового, что ко мне обращался:

- Ты что ж это, соколик удумал? Если совсем заняться нечем, спускайся и помоги бабушке кошёлку до дому донести. А руки на себя наложить всегда успеешь.

Оказалось, что стоял я на берегу реки, давно уже стоял, и в полынью глядел, не отрываясь. Да с каждым мгновением к воде всё ближе пододвигался. Вот проходящая мимо старушка меня и окликнула. И осторожно, исподволь меня разговорила. И ей я всё-всё про себя выложил: как родителей ослушался, как в училище опозорился, и как теперь опасаюсь назад возвращаться. Слушала она меня внимательно, не перебивала, а потом вдруг просто этак предложила:

- Вот что, соколик! Дома тебе сейчас и в правду показываться не стоит. Так ты поживи пока у меня. В хозяйстве мне поможешь, да и веселей вдвоём. А уж будущей зимой поступишь ты непременно в свою академию. Верь мне, я людей насквозь вижу. Есть в тебе дар божий. А я тебе ещё и помогу маленько. Я хоть в академиях и не обучалась, но в ведовстве кое-что понимаю. Спроси у кого хочешь в слободе про травницу бабку Милонегу, тебе каждый подтвердит. Соглашайся, Емелюшка, уважь старушку!

Глава 3 Игры кончились

- Ну, Емеля, теперь на тебя вся надежда! - сказал Некрас, вожак нашей ватаги, передавая мне биту. - Ежели и ты мимо мяча махнeшь - всe, проиграли мы кривопереулочным. Да и без его слов всё было понятно. Седьмой, последний кон, у нас - последняя же рука, и проигрываем мы, ватага с Подъездного двора, один удар. Коли не запущу я сейчас мяч далеко за спины супротивников и круг по полю не сделаю, не видать нам победы. Что за игра? Да лапта, конечно же. Слободские парни других забав не признают. Ещe бы! В Столенграде четыре ватаги лучших во всeм Лукоморье игроков. И каждый выходной на Большой поляне у Семиреченских ворот такие состязания устраивают - полгорода сбегается посмотреть. Наши ребята, с Травничьей слободы всегда за "Сварожичей" стоят. В этой ватаге играют только свои, лукоморские. Не то что "Птенцы Рарога", которых Суконная и Плотничья слобода поддерживают. Те давно уже наполовину из гоблинов состоят. А в этом году они ещe и гнома к себе заманили. Видел я его в игре. Низкорослый, но крепкий. А ручищи такие, что после его ударов мяча в полeте не разглядишь. Но "Сварожичи" всe равно никому не уступают, хоть и находятся не в равных условиях. И мы за них сильно переживаем, а с почитателями других ватаг частенько ссоримся. Не раз дело до драк доходило. Да вы попробуйте, пройдитесь по Травничьей слободе с красно-синим, цветов "Птенцов Рарога" платком на шее - сами увидите, что будет. Только не говорите потом, что я вас не предупреждал. Правда, и нам появляться в городе в красных платках "Сварожичей" не совсем безопасно. Но в этот день состязались мы со своими же, слободскими. И проигрывали, что тоже неудивительно. Парни из Кривого переулка пригласили в свою ватагу Сысоя Переплута, двадцатилетнего верзилу, уже полгода в княжеской дружине состоящего. Понятное дело, сил у него побольше, чем у любого из нас. И после ударов Сысоя мяч раз за разом перелетал через глубокую канаву за игровым полем, так что этот бугай великовозрастный мог, не торопясь, шагом проделать положенный круг, да ещe и с усмешкой на нас поглядывать. Между прочим, мяч этот настоящий был, из заморской упругой смолы сделанный. Наша ватага его на свои деньги на торжище покупала. И летел он далеко и быстро, а после ещe и долго прыгал по траве в сторону густого, колючего малинника. А потерять такую ценную вещь мы никак не могли себе позволить. И раз за разом обдирали себе об колючки руки в его поисках, шепча вполголоса проклятия удачливому Сысою. А тот, как ни в чeм не бывало, вновь забрасывал мяч в кусты, ещe дальше, чем прежде. Можно сказать, он один всю нашу ватагу и переиграл. А нам оставалось лишь, с трудом сдерживая слeзы, провожать глазами улетающий в облака мяч. Дело в том, что Некрас не догадался перед началом игры обговорить, кто может принимать в ней участие. Обидно, но ничего не поделаешь. Ну и что ж такого страшного? - спросите вы. - Не корову ведь проигрываете?! А это, знаете ли, как посмотреть! Мы же не просто так, забавы ради играли. Так уж повелось у слободских, что в игре часто решались самые важные споры. На этот раз победитель получал право всe лето помогать в разгрузке купеческих подвод в Сытном ряду слободского торжища. А это - самое малое двадцать шелягов на всех в день. Даже если работать через день – больше трёх гривен получится. На такие деньги не одну корову купить можно, а ещё и с телёнком. А вы говорите... Я потому так подробно объясняю, чтобы вы мою хитрость не слишком осуждали. Когда бы все по-честному было, то и я бы жульничать не стал. Но как только Сысоя на поле увидел, сразу понял, что не дождаться нам сегодня победы. И едва первый спор в игре возник, взял потихоньку мяч и наговор над ним нашептал. По правде сказать, какого-то подвоха от кривопереулочных я ожидал, и всe необходимое приготовил заранее. И после моего наговора мяч один раз за игру полетит так, как мне будет надобно. И вот теперь этот решающий миг настал. Подавать противник поручил, конечно же, Сысою. Уж этот так мяч подкинет, что мало не покажется, выше терема княжеского. Но я-то не сильно волновался. Стоит мне пару слов прошептать, мяч сам мне на биту упадeт и отлетит, куда мне захочется. Я успокаивающе подмигнул Некрасу и даже позволил себе оглянуться вокруг. Ох, зря я это сделал! Как раз в это мгновенье мимо игрового поля в сторону торжища неспешно следовал мой злейший враг - Любомудр Звениславич Косица. Идeт себе, наряженный в дорогой, гномьего покроя кафтан, и шeлковым платочком по привычке очки свои протирает. Эх, залепить бы ему со всей силы мячом по затылку, так чтобы очки из рук его выскочили, да и упали прямо в грязь. А ещe лучше - чтобы вовсе разбились. И только я об этом подумал, как Сысой мне мяч бросил. И не в высоту, как обычно, а прямо передо мной. Заметил, наверное, что я на профессора загляделся. Я едва успел неуклюже битой отмахнуться, но по мячу всe ж попал. И тот с неожиданной скоростью полетел низко над землeй в сторону Любомудра Звениславича. Я даже не сразу понял, в чeм дело. Хотя, чего уж тут гадать-то?! Да и поздно уже. Услыхал мяч моe желание и выполнил его в лучшем виде. От удара профессор во весь рост в луже растянулся. Кафтан нарядный в грязи измазал и прибор иноземный поломал. Последнее очень даже кстати пришлось, поскольку не мог Любомудр без очков разглядеть своих обидчиков. А значит, и наказать их волховским способом у него никак не получится. Мы же благополучно за сараем спрятались и ещё долго там корчились от смеха. Однако вслед за тем пришлось мне и огорчиться. Мяч-то наш, за немалые деньги у купцов гоблинских купленный, у профессора остался. И назад его теперь не вернёшь. Мало того, вредный Сысой заявил, что над игровым полем мяч после моего удара не пролетел, и засчитывать его отказался наотрез. Некрас с большой неохотой с его доводами в итоге согласился. И всe состязание мы, стало быть, проиграли. И теперь парни из Кривого переулка будут после трудов праведных лакомиться пряниками и запивать их квасом. А нам остаeтся только смотреть на них, да слюнки глотать. Другого приработка на лето нам уже не найти, все доходные места давно уже заняты. А всe из-за моей оплошности. Вернее сказать - из-за профессора злополучного. Опять он, словно кошка чeрная, дорогу мне перебежал.

Но попереживать толком мне не дали. Некрас послал младшего брата проследить, не выбросит ли профессор мяч где-нибудь по дороге, а мне сказал, что потеря на моей совести. Хочешь - новый мяч покупай, хочешь - старый возвращай. А на какие шиши его купишь? Я, конечно, бабке Милонеге, чем мог, помогал. Травку какую-нибудь пособирать или в ступе её для отвара истолочь. Но какой у травницы заработок, если каждый второй в городе наговор от простуды знает? Вот если кого по-настоящему скрутит, тогда уже бегут за знахаркой. Но с таких страдальцев старушка деньги требовать совестилась. Что сами предложат, на том и спасибо.

Нет, придётся к профессору идти с повинной. А тут ещё Некрасов брат новую радость сообщил. Не домой Любомудр Звениславич отправился, а прямиком к уряднику. Малец сам в окошко видел, как профессор мяч наш ему показывал и что-то говорил рассерженно. Не иначе, как на нас ябедничал. А мячик так и остался в участке. Значит, туда мне теперь и дорога.

Хотел я было сначала с бабкой Милонегой посоветоваться, как в таком случае поступить верней. Она ко мне за эти два месяца, словно к родному, привязалась. Её сынок единственный ещё в Упырскую войну пропал без вести, и с тех пор старушка одна жила. А теперь, соседи сказывали, будто помолодела. Всё время по дому хлопочет, шапочку какую-то вязать принялась. И даже за ужином никак успокоиться не может. Всё о жизни моей расспрашивает и советы порой очень даже дельные даёт. Может, и сейчас бы что подсказала, но на глазах у всей ватаги идти к бабке за помощью уж больше неловко. Вздохнул я и отправился в участок.

Хитрить да изворачиваться я не стал и всё прямиком уряднику выложил. Тот посмотрел на меня снизу вверх, а ростом меня боги не обидели, да как закричит:

- И этакая детина в мячик играется? В таком возрасте пора бы уже мяч на меч поменять. Почему до сих пор не в воинстве княжеском?

Но мне стыдится нечего.

- Моё, - говорю, - от меня никуда не уйдёт, но семнадцати годов мне покуда не исполнилось. Если виноват в чём, накажи, а без вины не порочь.

- Ещё бы не виноват! - не унимается урядник. - Кто на государева человека, всемирно известного учёного, покушение замыслил? Профессор Косица - чародей знатный, он сразу приметил, что мяч твой заговорённый, чтобы ему увечье нанести. Признавайся, негодник, кто тебя научил такой пакости?

Ах вот оно что! Почуял профессор, что мяч заговорённый, но то ли не разобрался в наговоре, то ли нарочно представил дело так, будто на него покушение замыслили. Для того в участок и заходил.

Насилу убедил я его, что не было у меня на профессора умысла. Лишь после того как я показал свой наговор в действии, заставив кусок сахара прямо в стакан с чаем опуститься, урядник мне поверил. Но не простил.

- Ладно, - сказал он, наконец, оглаживая усы. - Забирай мяч и катись вместе с ним домой. До завтрашнего утра. А к полудню надлежит тебе явиться к Крутогорским воротам и там в княжеское войско вступить.

Меня от неожиданности аж в пот бросило. Вот ты, Емеля, и доигрался. Стоило для этого за тыщу вёрст от дома тащиться?

- Да разве ж можно, - спрашиваю, - до срока на воинскую службу забирать?

- Можно, - отвечает. - По новому княжескому указу в особых случаях дозволяется.

- А что у меня за особый случай такой? - продолжаю упираться я.

- Да не у тебя, дурная твоя голова, а у княжества случай особый!

- Какой?

- А это тебе, голубчик, уже в войске объяснят, - строго сказал урядник. - Потому как государственная тайна. И не вздумай прятаться! Пошлю за тобой стрельцов с собакой. Очень хороший пёс, след берёт мгновенно и человека враз находит, да вот беда - потом его уже от бедолаги не отогнать. Так что ты уж лучше сам приходи.

На том наш разговор с урядником и кончился.

Собакой-то он меня зря пугал. Как их со следа сбить, я хорошо знаю. Но ведь всё равно рано или поздно найдут. Не стану я от судьбы бегать, отца родного позорить. Он ведь у меня всю Упырьскую войну прошёл, трижды ранен был, но ни разу не струсил. Вот только бабку Милонегу жаль, расстроится, поди.

Старушка и в правду всю ночь проплакала. Но утром меня разбудила, накормила, вещи в узелок увязала и оберег на шею одела.

- Ты, Емелюшка, про травки мои не забывай, - сказала она, целуя меня на прощанье. - Они и от усталости, и от болезни помогут. И кровь при случае, не допусти того Дажьбог, остановят. И возвращайся, соколик!

- Не беспокойся, бабушка! Через год вернусь, куда ж я денусь?

А ответа её я дожидаться не стал, и так на душе муторно. Ведь неспроста князь Владимир такой указ подписал, не потому что в войске его пироги есть некому. Что-то затевается, не новая ли война с упырями? На самом деле мира с ними никогда и не было. Ещё батюшка мой, Гордей Любимович, в молодые годы в упырьской земле воевал, там и здоровье своё оставил. Во всех книгах написано, что победили мы в той войне, только на деле этого почему-то не видно. Что ни месяц, новости злые с тех краёв доносятся. То упыри на селение приграничное нападут, людей наших в полон уволокут, то заставу богатырскую обстреляют и обратно в степи свои ускачут или в горах спрячутся. Как бы и мне вскорости там не оказаться.

Глава 4 Не смотри в глаза чудовищ

На сборном поле возле Крутогорских ворот никто, конечно, на мои вопросы отвечать и не собирался. Приписали меня к третьей сотне, на подводе место указали и повезли неведомо куда, но по той самой Крутогорской дороге, которая в землю упырьскую и ведёт. И тряслись мы по ней до самого вечера, так что я совсем в своих подозрениях уверился, но на закате вдруг повернули в сторону. А вёрст через десять несколько подвод, и моя в том числе, и вовсе остановились. С передней подводы спрыгнул сотник – здоровенный мужик с бритой наголо головой, возле левого уха кривым шрамом украшенной. Не иначе как бывалый вояка. Вот только рубаха на нём совсем не военного покроя, и оружия никакого при себе нет. Но распоряжаться нами это ему нисколько не мешало.

- Усё, хлопцы! - гаркнул он на всю округу. – Вылазь, приихалы.

По говору его чудному, да по усищам обвислым я решил, что сотник родом из Гуляй-поля, только вот словечки гуляй-польские он дальше с пятого на десятое употреблял. И говорил дальше по-обычному.

- Кто не слышал, повторяю ещё раз. Кличут меня Тарасом Богданычем. Я – ваш сотник, и значит, буду для вас теперь вместо отца с матерью и вместо князя с воеводою. Коли что приказываю, считайте, что так богами велено. И переспрашивать, что да почему, - себе неприятности наживать. Усвоили? Тогда разбирай топоры с подвод и айда шалаши строить. Других хором у нас в ближайшем будущем не предвидится.

И для большей понятности сотник опять прикрикнул:

- И поживей! Пока шалаши не поставим, спать не ляжем. Поутру полковник с проверкой заявится.

- А кормить когда будут? – спросил мой сосед по подводе по имени Мал.

Росту он действительно был невысокого, зато в ширину раздался сверх всякой меры. Его счастье, что во вспомогательную дружину попал, а то бы кольчугу для него вряд ли нашли. Если по росту подбирать, то все бы ему малы оказались, а если по размеру, то ниже колен болталась бы. И ведь всю дорогу Мал что-то жевал, но всё равно голодным остался. Ох, тяжело ему на службе будет.

Впрочем, перекусить бы и я не отказался.

- Кашевар с припасами вместе с полковником приедет, - успокоил нас сотник. – А если полковнику наша работа не понравится, то и уедут они вместе.

После таких слов все заработали на совесть, даже Мал не отлынивал. Но всё равно только к полуночи управились.

А на рассвете сотник уже всех поднял и к ручью отправил. Умыться и одежду в порядок привести.

- Полковник-то не из простого любопытства к вам направляется. Вы через него самому князю на верность присягать будете. Тут уж себя неряхами никак нельзя показать.

Сам Тарас Богданыч ради такого случая в кольчугу вырядился и меч к поясу прицепил. Мы уж думали, и нам оружие дадут. Какая ж это присяга без оружия? Но, видать, на вспомогательную дружину общие правила не распространяются. Сунул сотник каждому в руки по лопате и в таком виде для встречи полковника выстроил.

Пусть и не поутру, но к полудню долгожданный гость прибыл. И не в подводе, понятное дело, а на тройке с бубенцами. Да ещё десяток конных стрельцов его сопровождал. Полковник оказался пожилым, но ещё крепким мужчиной. Держался прямо, шагал бодро, рявкал громогласно. Вот только щурился всё время. Видать, глаза уже отказывать стали, и по тому его из боевой дружины во вспомогательную спровадили.

Тут я про Любомудра Звениславича и очки его вспомнил. Вот кому бы та вещица пригодилась, а не профессору зловредному!

Но в остальном полковник молодцом выглядел. Грамоту княжескую зачитал, клятву нашу выслушал, а потом и походный стан осмотрел. Вроде как довольным остался. И даже вместе со всеми отобедать изволил. А на прощанье с речью к нам обратился.

- Соколы мои, - говорит, - в непростой для Отечества час пришли вы на службу воинскую. Страшная беда грозит столице нашего княжества. Из неведомых краёв движется к городу ужасный василиск. Слышали, небось, про такое чудовище?

Ясное дело, слышали. И в книгах читали. Вот только видеть, благодарение богам нашим, доселе не приходилось. Если верить тому, что написано, одолеть василиска очень трудно. Громадный, саженей двадцать в длину, зверь весь крепкой чешуёй покрыт. Такой, что ни копьём не проткнёшь, ни мечом не разрубишь. Единственное уязвимое место у него – тонкая и длинная шея. Только подобраться к ней непросто, ибо кто василиску глаза в глаза взглянет, тут же в камень обращается.

Неужто страх этакий теперь прямо на нас прёт?

- Где именно появится чудище – никому не ведомо, - словно услышал мои мысли полковник. – Позавчера возле одной дороги его видели, вчера – на другой. А может, и вовсе не один он там. Посланная три дня назад на перехват сотня Твердилы Семицвета обратно так и не вернулась. А ночью и Столенграда навстречу чудищу целый полк вышел. Но если и они врага не остановят, город совсем без защиты останется. Змеи огнедышащие до сих пор от зимней спячки не отошли, не то что летать, ползают с трудом. А ополчение из других городов когда ещё подоспеет? На вас, сынки, вся надежда!

Услышав наш испуганный ропот, он тут же поправился:

- Нет, никто вас, необученных, на верную погибель посылать не собирается. Но и город как-то спасать нужно. Вот и придётся нам с вами вокруг столицы ров глубокий вырыть, чтобы чудище поганое через него перебраться не сумело. Ваш участок – от ручья во-о-он до того лесочка.

Недовольный ропот усилился. До леса было не меньше версты. И ведь не простую канаву копать нужно, а ров широченный. Этак мы и до зимы не управимся.

- Ничего не поделаешь, ребятки, - развёл руками полковник, - нужно постараться. Привёз я вам из запасов княжеских две лопаты-саморойки. Но больше дать не могу – не одни вы у меня. За лесом другая сотня стоит, а дальше ещё и ещё. И всем ров копать надобно.

Мы немного повеселели. Лопата-саморойка – это вам не простая лопата. И даже не в том дело, что она сама копает. Это ведь огромный ковш, с длинной рукоятью да на раме треножной, который в один приём целую яму вырыть может. Примерно на полсажени в глубину и столько же в ширину. С такими помощниками мы и за неделю управиться можем. Если, конечно, василиск так долго ждать согласится.

Только рано мы радоваться начали. Едва полковник уехал, тут же выяснилось, что оба его подарка работать наотрез отказываются. Я-то всего этого не видел, меня сотник сразу же в дозор отправил, но Мал мне за ужином обо всём рассказал. Правда, говорил он с набитым ртом, а в середине рассказа вдруг запрокинулся на спину и захрапел, да так, что мне будить его пришлось, чтобы во сне не подавился. Но главное я успел понять.

У одной лопаты ковш сразу же погнулся, а вторая, хоть и копала, но землю обратно в яму ссыпала. И приходилось ребятам комья размером с человеческую голову руками изо рва выкидывать. Может, и быстрее выходило, чем обычными лопатами копать, но не намного. А человек, которого полковник оставил за лопатами приглядывать – парнишка едва ли старше нас – не таясь, признался, что знает только тот наговор, что их в действие приводит, а чтобы в неполадках разбираться, тут настоящий волхв нужен.

Да, невесёлые дела. Сотник, понятное дело, сразу же гонца к полковнику отправил. Но пока он до города доберётся, пока волхва нужного найдёт, до обратно вернётся – целый день пройдёт, если не больше. А вдруг василиск уже завтра заявится?

Нет, придётся, видно, мне завтра самому с поломкой разбираться. Пусть меня из академии взашей выгнали, но хуже в волховстве я от этого понимать не стал. Авось и соображу, в чём загвоздка. Прямо с утра к сотнику и пойду.

А сейчас другим делом хочу заняться. Когда я в дозоре стоял, всё время против солнца смотреть приходилось. И никак не получалось у меня от него заслониться. И ладонью пробовал, и шапку на глаза надвигал – не помогает. А в памяти почему-то всё время очки профессорские вертелись. Вроде и ни при чём они, но ведь тоже лучше видеть помогают.

Как бы их для моей нужды приспособить?

И тут я вспомнил про соседа нашего беловодского – Ставра Редкоуса. Бобылём мужик жил и до того обленился, что стёкла на окне больше года не протирал. Так в избе у него потом даже в полдень темно было, словно ночью. Солнечные лучи сквозь закопченное стекло не проходили. Вот и решение моей задачи – очки с закопченными стёклами.

Очков у меня, понятно, не было, зато бабкин оберег на шее болтался – корень травосила, между двух стекляшек закреплённый. Я их раздвинул, корешок целебный в тряпочку завернул и в карман положил. А стёклышки над костром пристроил, пусть продымятся как следует. Утром проснусь пораньше и к шапке их прикреплю. Может, и не пригодится, вряд ли сотник меня снова в дозор определит, но попробовать всё равно любопытно.

Проснуться на рассвете мне труда не составило – Мал всю ночь во сне что-то бормотал, кому-то на жизнь свою жаловался. Умаялся человек с непривычки, понятное дело, но другим-то зачем отдых портить? Впрочем, мне-то оно только на руку. Всё успел и к побудке уже возле Сотникова шалаша прохаживался. Едва он наружу вылез, я сразу к нему:

- Тарас Богданыч, - говорю, - дозволь поглядеть, что там с нашими лопатами ре в порядке. Я волховству обучен, не сомневайся!

Сотник с недосыпа сердит был и уже открыл рот, чтобы меня за назойливость отругать. Но сообразил, что хуже от моей попытке уж точно не будет – хуже некуда. И лишь досадливо рукой махнул.

- Валяй, хлопче! Один леший, толку от них немного. А доломаешь совсем, я на тебя неисправность и спишу.

И повёл меня ко рву. Хотя, какой же это ров? Так, канава придорожная. Её не то что василиск, лошадь без труда перескочит. Да и много ли вручную выкопаешь? Хоть день трудись, хоть неделю. Ладно, посмотрим, в чём дело. Авось, и придумаю, как исправить.

С первой лопатой всё просто оказалось. Ковш совсем старый, проржавел совсем. Да и вся рама прогнившая. Даже если ковш заменить, долго не протянет, в другом месте сломается. Зато у второй рама почти новая. Видно, недавно меняли, да только второпях, не задумываясь, что делают. Заменить-то заменили, а наговор заново наложить никто не додумался. Тоже мне, волхвы называется!

Вылез я из канавы и обо всём сотнику доложил.

- А ты, хлопец, ничего не напутал? – не поверил Тарас Богданыч.

- А чего ж тут путать? – отвечаю. – Я ж эти наговоры вижу, будто они словами в книге написаны. На одной есть наговор, а на другой – посередине обрывается.

Сотник в задумчивости почесал шрам над левым ухом.

- А заново заговорить сумеешь?

- Сумею.

- Точно?

- Да тут хлопот-то – всего ничего! С одной лопаты наговор прочитал, на другую нашептал. Потом водой живой побрызгал, и заработает, как миленькая.

Тарас Богданыч аж лицом просветлел.

- Ну, помогай тебе Дажьбог, Емеля! Справишься, сам перед полковником хлопотать буду о твоей награде.

Да я ж не за награду. Просто с василиском в чистом поле безо всякой защиты повстречаться боязно. Да и в чужом волховстве разбираться мне нравится больше, чем лопатой землю ковырять.

Вот только радовались мы с сотником преждевременно. У того лопатных дел умельца, что к нам полковником приставлен, живой воды нашлось - с напёрсток, даже на полнаговора не хватит. И даже если бы хватило, так надо ещё лопату в действие привести, а здесь тоже без водицы той не обойдёшься.

Оказалось, не видели мы ещё нашего сотника в настоящем гневе. Как он парнишку несчастного крыл – ни до того, ни после слышать не приходилось. И по гуляйпольски, и по-гоблински, и ещё не знаю как. Но больше всего по-нашему, по-лукоморски. И так душевно, что, будь у него при себе хоть немного живой воды, проклятья точно бы исполнились. Но ведь из-за неё, родимой, вернее, из-за её отсутствия вся буза и началась. Так что напрасно сотник старался.

- Отвечай, сукин сын, куда добро казённое дел? – закончил свою речь Тарас Богданыч, уже успокаиваясь.

- Так ведь, господин хороший, больше у меня и не было, - чуть не расплакался парень. – Я ж, что приказано, то и делаю. А оружейник княжеский велел больше, чем на три дня, нам воды не давать. Всё равно, говорит, эта рухлядь дольше не продержится.

- Ах, так они там всё знали? – снова вскипел сотник. – Ну, дармоеды! Ну, крысы тыловые! Если только живыми выберемся из этой переделки, я им всё выскажу!

- А может, у соседей попросим? – предложил я. – Полковник сказывал, что за лесом ещё одна сотня стоит.

- Так ведь и у них лишнего тоже нет, - всхлипнул в ответ парень. – Мы ж вместе запас получали. И лопаты – не лучше наших. Их уже давно выбросить хотели, да вот понадобились.

Сотник хотел ещё что-то доброе про оружейника сказать, но его окликнули откуда-то из кустов.

- Эй, соседи! Лопатой-саморойкой не выручите? А то наши совсем копать не хотят.

Вот так-то! Не соврал, значит, парень. Из-за леса сами к нам пришли с той же самой просьбой. И в других сотнях, по всему видать, дела ничуть не лучше.

Мокошь-заступница, что ж это такое творится? Мы ж здесь не игрища потешные устраиваем, беда-то ведь городу грозит нешуточная!

Даже сотник растерялся, спросил упавшим голосом:

- И что ж мы теперь делать будем, а, хлопцы?

А вокруг нас уже вся сотня собралась. И все молчат – что тут скажешь? И вдруг, вот уж от кого не ожидал, Мал голос подал:

- У батюшки моего тут недалече усадьба летняя. И там немного водицы живой должно оставаться.

- Далеко? - оживился сотник.

- Вёрст двадцать, наверное, будет.

- Поехали!

И тут Мал снова стал Малом.

- Так ведь она в той стороне, - прошептал он. - За рвом.

- Ну и что? - сотник медлить не собирался и уже запрягал лошадь в подводу.

- Там же в-в-василиск.

- Где там? В усадьбе, что ли?

- Нет, там, за рвом.

Тарас Богданыч посмотрел на парня и понял, что лишь напрасно потеряет время на уговоры.

- Ясно. Я с тобой потом разберусь, а пока рассказывай, как туда добраться, - взгляд сотника ничего хорошего Малу не обещал. - Перечин! Садись в подводу, со мной поедешь. А остальные живо за лопаты. И чтоб никто не отлынивал!

Все опрометью побежали к канаве. А я? Мне, стало быть, с ним отправляться? Туда? А как же…

А вот так! Назад поворачивать поздно, трусом посчитают, вроде Мала. Потом от насмешек не уберечься будет. Нет, придётся ехать. Мы же быстро, туда и обратно. Может, василиск совсем в другой стороне бродит. Да и не такой человек Тарас Богданыч, чтобы самому в пасть чудовища лезть. Авось, пронесёт нелёгкая.

Однако ж, одно дело сказать себе, что бояться нечего, и совсем другое - на самом деле не бояться. Я и объяснения Мала прослушал, и как подвода с места тронулась, не заметил. Только от окрика сотника и очнулся.

- Эй, Емеля, а что это у тебя за поясом торчит?

Что? Где? Ах, это! Я ж про неё позабыл совсем.

- Это, - объясняю, - шапка солнцезащитная. Чтобы глаза не слепило. Сам придумал.

- Ох, хлопцы, мне бы ваши заботы! - беззлобно проворчал Тарас Богданыч. - И когда вы взрослеть начнёте? Я в ваши годы уже с упырями воевал. И не так, как теперь принято, постреляли из-за тына и разошлись, а насмерть рубился. Из всей нашей сотни через полгода в живых только пятеро осталось.

- У меня у самого отец там был. И вернулся весь пораненный, - немного обиделся я и тут же полюбопытствовал. - А шрам тоже оттуда?

- Нет, это не боевая рана, - как-то неохотно ответил сотник. - Медведь лапой зацепил.

И замолчал. Видно, вспомнил что-то недоброе. Но мне молчать не хотелось. За разговором об опасности меньше думаешь.

- Тарас Богданыч! А ты с тех пор так в войске и служишь?

Сотник ещё сильнее нахмурился.

- Нет, ушёл я после войны из княжеской дружины. А сейчас меня, как и вас всех, из запаса призвали.

- А почему ушёл-то?

Я и сам видел, что не стоило об этом спрашивать, но остановиться никак не мог.

- По топчану, - ответил сотник и стегнул лошадь вожжой. - Ушёл, значит, были причины.

И совсем замолчал. Только время от времени, шрам свой ладонью потирал да морщился.

- Болит, Тарас Богданыч? – спросил я не столько из участия, а больше для того, чтоб хоть какой-то разговор завязать. – А то у меня в кармане корень травосила лежит. Если его в живой воде размочить да к больному месту приложить, всю хворь как рукой снимет.

- То-то я оно, что в живой воде, - всё так же хмуро сказал сотник. – А её у нас как раз и нет. И неизвестно, добудем ли. Ты бы лучше, хлопец, по сторонам смотрел, не на гулянку ведь едем.

И я начал смотреть. И почти сразу же усадьбу увидел. Она за леском спряталась, а как дорога повернула, сразу вся взгляду и открылась. Малов-то отец не из бедных оказался. Целый терем себе отстроил и высоченным забором обнёс. Только ворота почему-то настежь раскрыты.

Нет, не раскрыты. Сломаны они, вот в чём дело! И одна створка в стороне прямо на земле и валяется, как будто ветром снесло. Хорош же тогда должен быть ветер. Или не в ветре дело?

Мы ещё раз повернули, и подъехали к усадьбе с тыльной стороны.

Мокошь-матушка! И здесь часть забора повалена. А изнутри её мужик какой-то поддерживает. Силён, однако! Стоит, не шелохнётся. Но почему же ему никто не помогает? Сколько может человек так простоять?

Сотник, уже подбежавший к пролому, вдруг начал пятиться, добрался так до самой подводы и, пошарив рукой в сене, достал свой меч.

- Емеля! - шепнул он мне. - Уводи подводу в лес. И сам прячься.

Вот тут-то я всё и понял. Хотя и раньше мог, если бы к мужику тому получше присмотрелся. Ведь подумал же: "стоит, как каменный"! А он каменный и есть.

Я метнулся разворачивать подводу и выронил шапку. Тарас Богданыч скосил на неё взгляд и невесело усмехнулся.

- Солнцезащитная, говоришь? Лучше б ты защиту от василиска придумал.

Да, шапкой чудище не закидаешь. Её разве что натянуть по самые уши можно, чтобы этого василиска не видеть и не слышать.

Не видеть? Или чтоб он на тебя взглянуть не смог?

Я бросил подводу и побежал обратно к пролому. Подхватил на ходу шапку и сунул её в руку сотника.

- Тарас Богданыч, надень!

- Ты что, хлопец, совсем от страха рехнулся? - отмахнулся сотник. - За каким рожном мне твоя игрушка?

- Надень, говорю! - упрямо повторил я. - Она ж глаза защищает. А от солнца или взгляда василискова - не велика разница.

Тарас Богданыч, похоже, не ожидал от меня такого напора.

- Ладно, уговорил, - сказал он, надевая шапку. - А теперь брысь отсюда!

Но уже через два шага рука сотника потянулась к моему подарку.

- Вот зараза! Темно, как в погребе.

- Не снимай, дур… - крикнул я и осёкся.

Не потому что представил, как сотник меня за такие слова за уши отдерёт. Поважней причина была. Земля под ногами у меня задрожала, послышался хруст ломающихся досок, а из-за угла забора выползло на поляну что-то серое и такое огромное, что одним взглядом и не охватить.

Да я и не старался. Наоборот, не оглядываясь, побежал к лесу. У сотника меч есть, пусть он и отважничает. А я уж как-нибудь.

Но чудовище почему-то неподвижная цель не привлекла, и шумное его дыхание по-прежнему слышалось совсем рядом за моей спиной. А до леса ещё шагов двести. Да и остановят ли василиска заросли? Раз уж дубовые, обитые железом ворота не выдержали, так он и любое дерево повалит. Куда ж мне теперь? Ох, Чур меня защити!

Я уже готов был закричать от ужаса, но меня опередил сотник.

- Стой, чучело безмозглое! Со мной биться выходи!

Уж чего-чего, а рявкнуть во всё горло Тарас Богданыч умел. У меня аж уши заложило. Но и василиск тоже его услышал, остановился. А я ещё шагов десять пробежал и в траву завалился. И только тогда, искоса, чтоб, ни допусти Дажьбог, с чудищем взглядом не встретиться, решился посмотреть на василиска.

Зверюга и впрямь был престрашнейший. Лапы, что стволы сосновые, хвост саженей десять в длину и толстый, как… как лапы. А вот голова в самом деле птичья какая-то. На затылке гребень, а морда острая, словно клюв, только с зубами. И каждый зуб величиной с мой палец. И вот этакими-то зубищами чудище сейчас не в мою сторону скалилось, и не сотника укусить норовило, а свежие листья с яблонь приусадебных срывало, благо длинная шея его гнулась, как угодно.

Случись такое шагах в двухстах, лучше даже в пятистах, подальше от меня, я бы, пожалуй, позабавился. Но тут мне совсем не до смеху было. А вот сотник не растерялся, и пока вражина отвлеклась, да голову в сторону отворотила, навстречу ей побежал. И уж не знаю, то ли шапка моя помогла, то ли он проворней василиска оказался, но от взгляда смертоносного уклонился, проскочил прямо под голову чудищу и со всей силушки богатырской мечом по шее рубанул.

Ох, и кровищи было! В одно мгновенье сотнику всю кольчугу залило, да и шапке моей досталось. А чудище завизжало истошно и на бок завалилось, по милости богов не в ту сторону, где сотник стоял. Но по несчастью в ту, где я притаился. А потом как принялось хвостом в судороге по земле стучать, совсем уже рядом со мной. Пару раз я каким-то чудом успевал поднырнуть под хвостом, а на третий поскользнулся, тут-то меня и зацепило. Словно бревном по спине кто попотчевал, а потом ещё раз по ногам. А потом… потом, наверное, и голове досталось, но я об этом, понятное дело, уже ничего не помню.

Глава 5 Небывалая досель скорочинная артель

Пришёл в себя я где-то через неделю. А говорят, мог бы и вообще не прийти, если бы сотник мой рассказ про корень целебный не вспомнил. Живая вода в усадьбе всё ж таки нашлась, и Тарас Богданыч сделал всё точно так, как я объяснял. Только это меня и спасло, потому что до ближайшей деревни, где знахаря можно было найти, мы лишь под вечер добрались. Там я пролежал весь следующий месяц, пока кости на ноге срастались и ушибы на голове проходили. А потом воинский лекарь ко мне из города приехал. Что в войске мне больше не служить, он сразу сказал. А вот домой отпускать поначалу отказывался, мол, слаб ещё. Еле убедил его, сказал, что у меня бабка – травница, лучше любого знахаря меня выходит. Конечно, я бабку Милонегу в виду имел, она ж мне теперь как родная. И лекарь, когда её имя услышал, сразу уступил. Видать, не настолько проста моя хозяйка, как я думал, раз о ней даже в войске княжеском известно.

А перед тем, как меня в город увезли, сотник меня навестил. Странно, но он почему-то посчитал, что это я ему жизнь спас, а не наоборот.

- Тварь эта на меня все ж таки успела зыркнуть, - рассказывал он, – после того, как я ей по шее рубанул. Полной силы в её взгляде уже не было. Но не будь твоей шапки, не стоял бы я сейчас здесь. А так только левый глаз немного побаливает, и вроде как видеть хуже стал.

А на прощанье он ещё одну новость сообщил:

- А я, Емеля, опять из войска ухожу. Надоели мне эти начальники – сил нет. Знаешь, что мне полковник сказал, когда я ему василиска убитого показал? У тебя, говорит, какой приказ был? Ров выкопать, а мечом махать у нас и без тебя желающих много. А ты канаву какую-то прокопал и боевое место своё самовольно оставил. Мне такие воины в полку не нужны.

- А ты что ответил, Тарас Богданыч?

Сотник только рукой махнул.

- Обидно мне стало, понимаешь, за такие слова. Ну, я и сказал, что сам теперь в полку не останусь. Я, пожалуй, обратно в Столенград подамся.. Там дружки старые, боевые остались, пропасть не дадут. Вместе с тобой и поеду.

Я обрадовался такому попутчику, но на первом же ухабе телегу так тряхнуло, что я от боли снова сознание потерял. А когда, уже на подъезде к городу, глаза открыл, сотника на подводе не оказалось.

На том моя служба воинская и закончилась, хотя толком и начаться-то не успела.

Бабка Милонега, конечно, всплакнула, меня увидевши. Но на то она и травница, чтобы долго слёзы не лить, а людям своим уменьем помогать. Как она только надо мной не ворожила, но уже через две недели, как раз к Купале, я уже самостоятельно за ворота вышел. Пусть ненадолго, и больше на лавочке сидел, чем гулял, но лиха беда начало!

С того дня и стал по утрам на лавочку выбираться, рядом со стариками сидеть, да беседы их слушать. И много чего нового о житье столичном узнал. Что из услышанного правдой было, а что – вымыслом, судить не берусь, но вскоре почувствовал, словно всю жизнь в Столенграде живу и всё про всех в этом городе знаю.

Однако ж, дела мои на поправку пошли, и настала пора о будущем задуматься. Ватага наша к тому времени распалась. Некрас и другие, что постарше, так же, как и я во вспомогательную дружину угодили, а с малыми мне самому скучно теперь стало. Я ж, как-никак, василиска живьём видел, на волосок от смерти ходил. После такого в лапту да салки играться уже как-то не тянет. Надобно каким ни есть промыслом заняться, чтоб до следующего зимы дотянуть и в академию ещё раз поступить пробовать. Да и бабке Милонеге лишний шеляг не помешает. Вот только хотелось бы делом заниматься достойным и законом не возбраняемым. Не кошели же у зевак на торжище срезать! Да и пирожками с гнилой капустой торговать - занятие не по мне. А по правде сказать, никто меня в те продавцы и не звал. Вообще, никуда не звали. Я во все лавки заходил, у плотников, кузнецов, портных справлялся. Везде один ответ - своих дармоедов девать некуда. А со стороны, да ещё хроменький – нет, такого нам не нужно. Вот если бы ты ремесло уже знал, тогда - милости просим.

Решение подсказала бабка Милонега, дай ей Сварог - отец небесный - здоровья на долгие годы! Заходит она как-то поутру ко мне в горницу и говорит эдак просительно: - Емелюшка, сыночек! Ты ж у меня в волховских премудростях сведущ. Посмотри, касатик, корыто моe самостирное. Совсем оно чтой-то разладилось! Шумит, трещит, проклятое, водой во все стороны плюeтся, а рубахи не отстирывает. Отчего ж хозяйке своей приятность не сделать? Можно и посмотреть, благо, вещица немудрeная, знакомая. У нас в Беловодье, почитай, в каждой избе такая стояла. Осмотрел я корыто - вроде всe честь по чести. Трещин нигде нет. Наговоры чародейные не перепутаны, не оборваны. И порчу, насколько я рассудить смог, на него никто не насылал. И уже хотел было я повиниться перед бабкой, мол, не по силам мне еe задание, когда углядел безделицу малую. Руны на ободке корыта, чистоту и свежесть означающие, поистeрлись и свой первоначальный вид потеряли. Ну, эту беду я мигом исправлю! Взял ножик перочинный, все черты и резы им прочистил. Дунул, плюнул, да растeр - и застирало корыто лучше нового. Хозяйка, знамо дело, принялась меня благодарить и нахваливать. А в мою головушку мысль прокралась потаeнная: - А скажи-ка, бабушка, неужто у вас в городе домовых нет? У нас в Беловодье домовые за всей утварью домашней следят. Только не забывай им угощение в углу оставлять, и всё у тебя в исправности будет. - И-и, соколик! - вздохнула бабка Милонега, смахнув уголком платочка невидимую слезу. – И у нас так было. Но однажды издал князюшка указ: всем домовым в товарищество объединиться, строгий учёт работ вести и в казну пошлину платить. Тут уже одним угощеньем не обойдёшься. Да мы бы и заплатили, за работу добросовестную почему бы не заплатить? Но другая беда открылась. Домовые эти терпеть не могут, когда их имена в грамоте записаны. Они от этого чахнуть начинают и могут совсем способностей своих лишиться. Вот и разбежались кто куда. Почитай, уже лет пять о них не слыхивала. А ты почто спрашиваешь, - тут же спохватилась моя хозяйка и прищурила не по годам зоркие глаза, - из любопытства, али удумал что? - Из любопытства, бабушка, - поспешно ответил я, не желая раскрывать ещe самому мне до конца не ясной задумки. Но было уже поздно. Старушка разобралась в моих мыслях быстрее, чем я: - Ну что ж, это ты хорошее дело задумал, Емелюшка. Я тебе вот что скажу. Люди встречаются всякие, иногда - добрые и душевные, а порой - жадные, да ленивые. Не всякий согласится старушке одинокой, с которой и спросить нечего, за здорово живeшь помогать. А у нас в Травничьей cлободе таких старушек страсть как много. Едва не каждая вторая изба - вдовья. И у всех хоть что-нибудь, да неисправно. Так ты возьмись за это дело, соколик! А уж они отблагодарят, не сомневайся! Ежели к нам с добром, так и мы тебе ни в чeм не откажем. Соглашайся, милок! Бабка Милонега злому не научит. Так, нежданно-негаданно нашeл я способ заработать себе на кусок хлеба насущного. А ближе к вечеру подыскал и напарника. Возвращаясь с прогулки домой мимо слободского торжища, услыхал я знакомый гнусавый голос: - А скажите, дядечка, вам помощник в лавку не надобен? Ответ я знал заранее, сам не раз подходил к лавочникам с подобной просьбой. А вот личность вопрошающего меня очень даже занимала. Я обернулся и узрел возвышающуюся над толпой, как подсолнух посреди огорода, копну огненно-рыжих волос. - Севка! - Емелька! Мы обнялись, расцеловались. А потом я затащил старого знакомца к себе, то есть - к бабке Милонеге, домой. Почитай почти полгода пролетело с нашей встречи во дворе академическом. Любопытно узнать, как всё дальше сложилось.

А дружок мой, по всему видать, бедовал. Армячок на его плечах висел, как на пугале, щeки ввалились. Кощей, да и только! Штаны на нeм латаны-перелатаны, сапоги каши просят, а шапки и вовсе нет. Знать, нелегко ему наука даeтся. Дождавшись, пока он управится с бабкиными пирогами, я расспросил Севку о его житье-бытье. Оказалось, что знание хитроумных формул не помогло ему в академии удержаться И теперь, в подробностях услышав его нехитрую повесть, я уже не шибко тому удивляюсь. Батюшка его, пока в посольской дружине в Гномландии служил, Севку в тамошнее училище пристроил. И почти год Севка гномье чародейство изучал. А оно всё ж таки от нашего волховства немного отличается. Там больше на числа и знаки всякие упирают, чем на живое слово. Но действуют их чары ничуть не хуже, а частенько и лучше наших. Но в том-то и беда, что не успел Севка выучиться. Отца его за какую-то провинность на родную сторонку отослали. (Вот уж, право слово, нашли наказание!) А бедный Севка так и не узнал, что с этими значками хитрыми дальше делать надобно. Остался наш Всеволод недоучкой. Ни по-гномьему, ни по-нашему волховать не умеет. Хоть и не бесталанный он - и устройства заморские колдовские ему ведомы, и целую уйму наговоров назубок затвердил - а только волховство у него отчего-то не получается. Должно, от неверия в свои силы, от глупых сомнений. Вот на этом неумении профессор его и подловил и месяц назад из академии отчислил. Так что ныне положение у Севки аховое. Домой он, так же, как и я, воротиться не дерзнул. А деньги родительские давно уже истратились. Потом, (пришла беда - отворяй ворота) сапоги и одежду ему в бане подменили, а шапку в тeмном переулке едва вместе с головой оторвали. А сегодня поутру выставила его хозяйка вон из избы, и податься ему теперь некуда. Он, сиротинушка, на любую работу согласился бы, ан не берeт никто. Что мне оставалось делать после такого слeзного рассказа? Решил я его взять к себе в артель. Мы с Севкой мастерами в ней будем, а бабка Милонега - за казначея. Хозяйка разрешила дружку моему со мной вместе в горнице поселится, здесь же мы и заказы станем принимать. Севка тут же из широкой доски и куска старого холста вывеску смастерил. И название для артели придумал - "Золотая рыбка". Мы с бабкой спорить не стали. И красиво, и сущность отражает. Так на вывеске и написали и над крыльцом еe пристроили. Смотрелось всё это замечательно, а уж что из нашей затеи выйдет, то одному Чуру ведомо...

Глава 6 Ты мне, я тебе

Первых просителей к нам привела, конечно же, бабка Милонега. У одной соседки яблочко по наливному блюдечку неровно катится, у другой - коромысло отказалось за водой идти, а у третьей – ведьмы здешней - метла совсем взбесилась, не желает лететь, куда приказывают. Старушка чуть мимо трубы не пролетела, едва о конeк кровли голову не расшибла. Мы, как сумели, всем помогли. Никого в обиде не оставили. А после уж появились у нас заказчики необычные. Первый, признаться, нас с Севкой прямо на улице изловил. Бабкина изба так хитро расположена, что куда ни пойдeшь, торжища всe одно не минуешь. Там-то он Севку в оборот и взял, а я в тот раз где-то в торговых рядах застрял. Громадного роста мужик загородил моему другу проход оголeнной ручищей и ласково, равно как летний гром, пророкотал: - Подь сюды, хлопчик!

- Чего тебе, добрый человек! - опасливо ответил Севка, не спеша подходить ближе. - Тeтка Найдeна каже, шо вы с приятелем ей помело летающе наладили. Чи бреше, старая балаболка? Отпираться Севка не стал. Разве ж в слободе от людей что утаишь? Вообще- то, Найдeна Незнамова только Некрасу приходилась тeткой. Да и то - не родной. Она была Некрасову деду приeмной дочерью, о чeм и по имени догадаться не сложно. Но так уж еe, почитай, половина торжища называла - тeтка Найдeна. - Верно, чинили мы еe метлу. - Це гарно, - просветлел ликом детина, но тут же снова насупился и дальше заговорил уже понятнее – Айда за мной, дело есть.

- Сейчас, только друга позову, - сказал Севка, без меня всегда чувствовавший себя в таких беседах неуверенно. – Е-ме-ля-а-а!

- Иду-y-y! – отозвался и я пошёл на голос.

Но наткнулся вовсе не на Севку. Навстречу мне бежал мой сотник, всё такой же наголо бритый, только одетый в шерстяную безрукавку на голое тело.

- Емелька, бисов сын! Так это, выходит, ты? – он сграбастал меня огромными руками и прижал к пахнущей конским потом безрукавке.

Оказывается, он уже не раз слышал на торжище о необычной артели, но об именах наших по ненадобности не справлялся. Да и я, чего уж скрывать, много наслышан был о грозе торжища Тарасе Будилихо. Да мало ли Тарасов в Столенграде. Кто ж мог предположить, что речь шла о сотнике?

А разговоры о нём велись весьма забавные.

Почитай вся слобода знала, что помимо скромной должности ночного сторожа при конюшне гостиного двора сей богатырь держал в кулаке добрую половину торжища. Да, раз уж о кулаках речь зашла. Они у Тараса были отменные - величиной с баранью голову и крепостью, как бараньи же лбы. К слову сказать, и лоб у Будилиха тоже весьма крепок. Поговаривали, что ещe в отрочестве в своей деревне он одним ударом руки здоровенных быков с ног валил. Во всяком случае, на нашем торжище быки, даже впервые сюда попавшие и самого Тараса до того не видевшие, всегда его сторонились. А заботы его в свободное от охраны конюшни время были таковы. Предлагал Тарас купцам заступ от лихих людей, на торжище промышляющих. И многие его с превеликой радостью принимали. Те же, кто добру молодцу по неразумию отказывали, обычно –заморские гости, с нашими порядками не знакомые и считающие появление разбойников в великокняжеской столице делом маловозможным, в скором времени с ними непременно сталкивались. И уже сами искали благорасположения Тараса. И получали желаемое, но за куда большую мзду. Простой люд с Будилихом также старался жить в мире и согласии, и без нужды на глаза не показываться. Может, ещё и потому мы с ним раньше не встретились.

И вот поди ж ты, повидались, да сразу по делу. Тарас первый на деловой разговор перешёл.

- Добро, Емеля, мы с тобой после поговорим. А сейчас скажи, меч-кладенец мой исправить сумеете? - Того не ведаем, Тарас Богданыч, - за двоих ответил Севка. - Для начала взглянуть на него надобно. - Гляньте, хлопцы, гляньте, - радостно прогудел Будилихо. - Сделайте милость. А уж я не обижу. Тарас добро помнит. - А что с ним стряслось-то, с мечом твоим? - вернул я его на землю с высот заоблачных. Дело то ещe не сделано. Рано про награду думать. - Та бис eго знае! – Бывший сотник теперь намного чаще сбивался на гуляй-польский говор. - Сказився, чи шо? Приихалы мы учерась с хлопцами с Плотничьеей слободы побалакать, а вин як вырветсе и айда усих по спинам охаживать! Диво, шо ни единого не угробив, бо я ж его з ножен вынуть позабыв. Он раскатисто захохотал и повeл нас с Севкой в конюшню. Растворил дверь в конурку, ему по должности положенную, и легонько подтолкнул нас внутрь. - Заходьте в хату, хлопцы, заходьте! - ласково проговорил он и бережно выложил на стол своe сокровище. - Ось, дывитесь. Подивиться было на что. Тарасов меч оказался вещицей по истине редкой. Тяжeлый, двуручный, (то есть, для обычного человека - двуручный, а для Тараса - так, былинка), с коваными узорами на рукояти, а по клинку изукрашен затейливыми иноземными письменами. И от такой-то дивной красоты за версту веяло порчей. Если по-особому прищурить глаза, сразу заметно, что надпись светится тусклым, но недобрым зелeным огнeм. Вот, однако же, и всe, что мне удалось распознать. В чeм именно заключалась порча, кто еe навeл, и как с поломкой управиться, я, как ни бился, понять не сумел. Зато Севка, кажись, что-то учуял. От умственного усердия лицо его налилось маковым цветом, даже конопушек на носу не видать. Ещe через мгновение густые рыжие брови его расхмурились, и он нарочито деловым голосом справился: - Тарас Богданыч, ты, когда меч свой точил, волховством, случаем, не пользовался? - А то как же! - богатырь даже слегка обиделся на такой вопрос. - Чтобы я, будто младший дружинник, мечом по простому камню водил?! Хвала богам нашим, Перуну, да Велесу, доходы мои покамест кой-чего позволяют! Порошок иноземный чудодейственный я на точило подсыпал. Гномий, как будто. - То-то и оно, что гномий! - уверенно заявил Севка. - А клинок-то у тебя - эльфийской работы. Любой торговец тебе скажет, что их чары друг друга на дух не переносят. Вот наговор эльфийский и распался. - И шо ж мени с ним робить? - растерялся Будилихо. - Придeтся теперь его заново заговаривать, - терпеливо, как младенцу, разъяснил мой дружок, а затем вдруг потупился. - Только, не обессудь, я того сделать не сумею. Тут лишь природный эльф может справиться. - А и не треба! - обрадованно загудел Тарас. - Зараз я сам eго пошукаю. Не може того бути, шоб во усим Старогороде эльфа не устретить! Я смотрел на тощего, нескладного Севку и думал: "Доброго я себе всe же напарника нашeл. Ай да тихоня! Ай да головушка твоя светлая! Такую загадку разгадал! Дай срок, мы с тобой по всему городу прогремим». И Тарас был доволен не меньше моего. Не скупясь, дал Севке целую гривну за труды и на прощанье сказал: - Ну, уважили вы меня, хлопцы! Помогай вам Дажьбог, как вы мне помогли. А ежели кто притеснять станет, прямо ко мне бегите. Я их, супостатов, вмиг вразумлю.

И отпустил Севку, а со мной ещё немного побеседовал, наше приключение вспоминал. Только и мне рядом с ним теперь как-то неуютно стало. Вроде и тот же сотник, а не совсем. Другие привычки у него появились, по-другому и на жизнь стал смотреть. Неловко как-то боевого товарища разбойником называть, но слово само на язык просится. И от этого ещё муторней на душе становится. Не клеился, одним словом, у нас разговор. Спросил я для порядка, не болит ли глаз, не прислать ли к нему хозяйку мою – травницу? Хвала богам, глаз Тараса больше не беспокоил, и я при первой же возможности с ним распрощался.

Но уж зато дома мы с Севкой решили отпраздновать свой первый большой куш. Накупили всякой снеди, пряников, леденцов, даже заморских ягод винных. Я ещe хотел прихватить баклажечку мeда хмельного, но Севка отговорил. Бабки забоялся. И правильно сделал. Пировать нам всe одно не пришлось. Только уселись всей артелью за стол, нагрянули незваные гости. Вернее, в избу зашeл только один. (Двое других - дородные молодцы, статью не уступавшие нашему знакомцу Тарасу Будилихо, - остались стоять с секирами на плечах во дворе. Я думаю, оттого, что опасались из-за ширины своих плеч в дверь не протиснуться). Зато, какой это был гость! Сам княжий мытарь - Мамай Яровзорович Дотошный. Личность примечательная, в городе известная, можно сказать - былинная. Все старогородские воры знали, если Мамай по какой улице прошeл, дань княжескую сбираючи, там ещe долго показываться незачем. Мало того, что никакой добычи не найдeшь, так ещe, коли изловят, не только за твои прегрешения поколотят, но и досаду от свидания с мытарем на тебе выместят. И вот сей грозный муж добрался и до бабкиной избы. Причeм вырядился так, чтобы и самому неразумному стало ясно - не блинами с вареньем угощаться он пришeл. В красном долгополом кафтане с княжеским знаком - вышитой на рукаве птицей Рарог. С длинным пергаментным списком в руках. Зашeл без поклона и прямо с порога стал читать, временами поднимая голову от своей грамоты и с привычной цепкостью поглядывая по углам бабкиной светлицы: - Так, артель "Золотая Рыбка". Ведьмина слобода. Подъездной двор. Дом Милонеги Шептуновой. Вид деятельности - мелкие услуги населению. Открылась восьмого дня месяца червня сего года. Не уплачены налоги: за разрешение на проведение работ - девять шелягов и за внесение в список одобренных князем промыслов - пять шелягов. Итого - одна гривна и два шеляга. Каковые подати следует уплатить до истечения последнего дня сего месяца. В противном случае артель надлежит закрыть, а самих неплательщиков - бить батогами. На том мытарь чтение завершил и спросил, пристально глядя, как мне показалось, именно на меня: - Все уразумели? - Погоди, отец родной! - запричитала бабка Милонега. - Где ж им, малым детушкам, взять-то такие деньжищи? - А про то, бабушка, мне думать не велено. Так князь-батюшка распорядился и к указу перстень свой приложил. А я, слуга смиренный, лишь волю его выполняю, - ответил Дотошный, но ни смирения, ни сожалений каких я в его голосе не уловил. - И не забудьте потом ещe вносить в казну по полгривны ежемесячно. И недобрый вестник, не прощаясь, вышел. А мы так и остались молча сидеть за столом с надкушенными и недоеденными кренделями и остывающим самоваром. Какой уж тут может быть праздник?! Без долгих разговоров, все вскоре улеглись спать. Утро вечера мудренее. Но и наутро наши злоключения не окончились. Едва рассвело, к нам во двор купец Сквалыжников со слободского торжища петухом влетел. Обычно бледное, даже болезненное лицо его вдруг сделалось пунцовым, глаза бешеные, борода всклокочена. Того и гляди - укусит! Прибежал, да как заголосит на всю слободу: - Который тут Емелька Перечин? Выходи, поганец, всe одно отыщу! А я в то время как раз за сараем с бабкиным топором возился. Хотел его так наладить, чтобы он помельче дрова рубил. А то они в печку не залазят. Так, прямо с топором я на крик и вышел: - Чего тебе надобно, добрый человек? Добрый человек, конечно же, углядел, что руки мои не праздны. Остановился, призадумался. Побледнел. Но, видно, справиться с переполнявшей его яростью не сумел и заголосил снова, краснея с каждым словом уже сверх всякой возможности: - Сознавайся, лиходей, ты Найдeне Незнамовой метлу починил? - Ну, я. - Да как ты посмел? Кто тебе волю такую дал? Найдeна у меня каждую весну новую метлу покупала. И за зиму она в негодность приходила. А ныне смотрю - не идeт, и всe тут! Я уж не утерпел, сам к ней зашeл. Почто, спрашиваю, за обновой не приходишь? А она мне отвечает: "А у меня и старая хороша!" Я к ней и так, и этак, а она - ни в какую. Не надобно, говорит. Так и не купила. А всe из-за тебя, лиходея! - Так, и в самом деле, зачем ей новая метла? - не понял я. - И чем я тебе, почтенный, так не угодил? - А тем, что в убыток меня ввeл! - забрызгал слюной купец. - Я из-за тебя, недоумка, спать теперь не могу. Всe о своeм разорении думаю. Плати виру! - вдруг взвизгнул он. - За непроданный товар - три шеляга, и за подорванное здоровье - ещe полгривны. Тут уж бабка Милонега не выдержала, выбежала на крыльцо с ухватом: - Я тебе покажу виру, душегуб окаянный! Я тебе сейчас этим ухватом здоровье-то поправлю! Ишь, чего удумал - за свою нерадивость с других плату требовать! Вид у моей хозяйки был донельзя грозный. Да и я всe никак не мог придумать, куда положить топор, и задумчиво в руках его вертел. А потому купец, как видно, ещe не совсем потерявший от жадности голову, поспешил убраться со двора. Но ещe долго бушевал за плетнeм, грозя нам страшными карами: - Я этого так не оставлю! Вы не знаете, с кем связались. Сквалыжников - не последний в городе человек. Я со слободским старшиной чаи распиваю. С тиуном княжеским в городки играю. Уж я на вас управу-то найду. Посмотрим ещe, чья возьмeт! Визгливый голос купца всe ещe раздавался в прозрачном утреннем воздухе, когда его самого уже и след простыл. Бабка Милонега, как могла, утешала меня, но на душе всe одно было неспокойно. А вдруг Сквалыжников грозился не в пустую, и правда, или хотя бы слуги княжеские, на его стороне? Пойду-ка я поговорю с Тарасом. Заодно и про мытаря расскажу.

По случаю жаркого дня Тарас разгуливал по конюшне в одних только необъятных штанах, обходясь даже без привычной своей безрукавки. - А, Емеля! Не прошла и неделя! - насмешливо поприветствовал он меня. Я смущeнно потупился. Действительно, помощь его потребовалась мне уж слишком быстро. - Да ладно, выкладывай, что у тебя стряслось? - добродушно сказал богатырь. Я с готовностью принялся рассказывать. Несмотря на легкомысленный свой настрой, выслушал он меня внимательно. Не перебивал, лишь изредка и по существу задавая короткие вопросы. Да ещe время от времени покручивал длинный, соломенного цвета ус. Бороды гуляй-польцы не признавали. - Не журись, хлопче! - беспечно улыбнулся, дослушав мой рассказ, Тарас Будилихо. - Це тильки брехня едина. Ничого вин тобе не зробить, цей Ска... Сва... Тьфу, пропасть, яко дурно прозванье! Таких купцов, как он, только в нашей слободе сотня наберeтся. Лавка у него, понятное дело, имеются, только доходу от неe никакого. Потому что у хозяина разум весь в бороду ушeл. И знакомствами своими он попусту хвалился. Есть в Травничьей слободе люди и поважней старшины. А уж тиун, я уверен, и не вспомнит, что за купец такой. У него иных забот в достатке. Так что, о крикуне этом и угрозах его можешь и не вспоминать. А вот с мытарем гораздо хлопотней будет. Ну, ничого, зараз усe уладимо! Он достал из тыльного кармана своей безрукавки маленькое круглое зеркальце, в искусную оправу серебряную уложенное. Это был дальнозор - редкая и дорогая гномья новинка. Я о таком слышал только Севкины умильные рассказы, а самому видеть ещe ни разу не приходилось. Будилихо прошептал что-то прямо в мутную глубину волшебного зеркала и стал ждать ответа, не отрывая от него цепких серых глаз. Долгое время ничего замечательного не происходило. Затем по зеркалу пробежали искорки голубые, закружились, словно снежинки в зимнюю вьюгу и вдруг превратились в лик человеческий. Человек тот был мне не знаком. Но, по всему видно, занимался он не хлебопашеством и не ремеслом простонародным. Рубаха на незнакомце была дорогая, шeлковая. Лицо сытое, жизнью довольное. Да и силушкой его, похоже, Дажьбог не обидел. За спиной его виднелась белокаменная башня Чернолесских ворот. Стало быть, находился собеседник Тараса совсем в другом конце Ведьминой слободы. - Нечай, бисов сын! Чого не отвечаешь? Чи спал? Человек в зеркале задвигал губами, но слов разобрать я не сумел. Не иначе, это хитрая вещица не позволяла слышать то, что не для моих ушей предназначалось. - Як живешь? - продолжал беседу Тарас, который, похоже, слышал своего приятеля беспрепятственно. - Усе гарно?.. И у мени тоже. Слушай, Микита, не в службу, а в дружбу, - гуляй-польский богатырь важные разговоры всe же предпочитал вести по-нашему, по-лукоморски. - Зайди к купцу... это...как его... Скавалыжникову... Ага, второй дом справа по Тихому переулку... Да-да, он самый и есть. Передай ему мои слова. Пусть отстанет от хлопцев бабки Милонеги... Он знает, каких. А лучше бы было ему своим хозяйством заняться. Лавка-то у него старая. Брeвна рассохлись совсем. Не ровeн час, сгорит ещe... Да-да, прямо так и скажи... Всe запомнил? Ну, тогда прощевай... Не боись, отблагодарю! И зеркальце опять помутнело. Я ещe размышлял, правильно ли понял Тарасовы загадочные слова, а он уже за другой разговор принялся. На сей раз лица собеседника мне видно не было, но, кто он такой, я узнал и без того. - Мамай Яровзорович! Здоров будь, и с женой, и с детишками. И матушке своей от меня кланяйся... И тебе спасибо... Да, конечно, я к тебе по делу. Разве от тебя что укроешь? Сделай милость, Мамай Яровзорович, исполни просьбу мою! Найди в своих записях артель "Золотая рыбка"... И так помнишь? Тем лучше... Так вот, не откажи в любезности, повремени с оплатой до осени. Дай хлопцам раздышаться... А я тебе за это торговца тайного, князю податей не платящего, укажу... Договорились?.. Ну, благодарствуй. Если что, ты знаешь, где меня отыскать. - Вот и всего делов-то! - подмигнул мне Тарас, пряча в карман своe зеркальце чудесное. - Не благодари - за мной должок был. Ещё с тех времён. Но на этом старые счёты наши заканчиваются.

Лицо Тараса потемнело, и он, как всегда в затруднительных случаях погладил шрам на лбу.

- Я же вижу, что ты меня сторонишься, не одобряешь. Но и на меня дружки мои из-за тебя скоро косо смотреть начнут. А того ни мне, ни тебе не надобно. Так что, ежели захочешь снова ко мне с просьбой обратиться, приготовь подношение чистосердечное, как все добропорядочные люди. Иначе никак не возможно, порядок у нас такой. Уразумел? Ну, бывай здоров, Емеля! Мени тоже трохи працевати треба. И Тарас, хлопнув меня по спине ручищей богатырскою, отправился обходить торжище. За порядком следить и свои порядки устанавливать.

А я стоял, потирал плечо и думал: и как же это так получилось, что воин бывалый да бесстрашный себе другого применения не нашёл, кроме как тёмные дела крутить? А заодно и том, верно ли нам в детстве объясняли, кто есть кто в княжестве Лукоморском? Или сами не ведали, или нам признаться боялись, что не всегда и не всем в столице Великий князь заправляет?

Глава 7 А девицы потом

Мало-помалу артельные дела наши налаживались. К нам за помощью обращались теперь не только окрестные старушки, но и люди состоятельные. И хоть не всем удалось угодить, в грязь лицом мы с Севкой ни разу не ударили. Если что и не сумели исправить, то лишь потому, что было это выше сил человеческих. Кроме, пожалуй, одного заказа. Но тот случай особым был. Зашла к нам как-то раз женщина. Приветливая, вежливая, скромно одетая. Но не наша, не слободская, а из Княжьего городка. Оттуда люди часто к нам на торжище наведываются, потому как здесь закупаться дешевле выходит. На торжище она про нашу артель и услыхала. (В слободе о нас люди говорили уважительно - бабка Милонега нарочно узнавала.) А теперь женщина эта к нам за помощью пришла. - Что за беда? - спрашиваем. А она в ответ: - У хозяина моего, где я горничной состою, сапоги-скороходы в негодность пришли. Надевает он их на ноги, а они - ни с места. Очень огорчается хозяин. Ему часто по службе то у гномов, то у эльфов, али ещe где, бывать требуется. И без сапог он, словно птица без крыльев. Помогите ему, люди добрые! - Отчего ж не помочь, - говорим. - А как звать твоего хозяина? - Любомудр Звениславич, - отвечает. - Очень хороший человек и большой учeный по чародейной части. Ах, вот оно что. Оказывается, наш профессор, ученикам своим малой оплошности не прощающий, сам простой поломки исправить не способен. Ну, что ж мы с Севкой - люди не злопамятные. И помочь знаменитому учeному за большую честь посчитаем. Нет, нет, какая может быть оплата?! Сделаем за так, от чистого сердца. Из уважения и в благодарность за науку. Тут уж дружок мой рыжий расстарался. Всe, чему учили его, вспомнил, наговор подходящий отыскал и мне объяснил, что сделать требуется. Нет, сапоги-то мы профессору починили. Но душу всe же отвели. Устроили так, чтобы сапоги после дальнего перелeта непременно в самую грязь приземлялись. Век нашу работу Любомудр Звениславич помнить будет! А, впрочем, нет, не будет. Я от себя ещe один наговор прибавил. Из-за него ни в первый, ни во второй раз Севкино чародейство не сработает, и только на третий профессора неприятность поджидает. И на нас он даже не подумает. Ни к чему нам слава дурная. Только-только на ноги встали. Но это мы всего лишь раз шалость себе позволили. А в остальном, работали на совесть. Жалоб ни от кого не слышали, одну благодарность. А после того, как починили мы купцу Скоробогатову птицу железную, самодвижущуюся, сладким голосом честной народ в его лавку зазывающую, и деньги у нас кое-какие завелись. Там и всего-то волховства было - одна коробочка говорящая. А в остальном - сплошь рычаги, пружины, да колeсики. В них вся загвоздка и была. Когда та птица крыльями машет и голову поворачивает, один из рычагов коробочку в действие приводить должен. Но кто-то из приказчиков Скоробогатовских голову птице, видать, ненароком свернул. Потом, конечно, еe в тихую на место поставил, хозяйского гнева убоявшись. Но связь хитроумную всe одно нарушил. Вот птица и умолкла. Купец нас сперва к ней и подпускать не хотел. Но приказчик его когда-то видел, как мы с Тарасом Будилихо после долгой разлуки обнимались. Он к Скоробогатову подошeл и пару слов на ушко шепнул. После того купец к нам и переменился. Позволил птицу осмотреть и поломку исправить. А после наградил щедро. Тремя гривнами, да ещe и пряниками медовыми. Тут мы себя богатеями и почувствовали. Хоть сейчас можно к мытарю Дотошному идти, подати княжеские выплачивать. Но мы с тем спешить не стали. Напрасно, что ли, за нас Тарас хлопотал? Трудовые свои гривны мы на себя потратили. Севку приодели, сапоги новые ему справили, штаны, да кафтан суконный. Бабка Милонега платок пуховый от нас получила и доброго полотна юбку чeрную, цветами изукрашенную. Хотели ещe скатерть-самобранку приобрести. Но на справную, гномьей работы денег не хватило, а дешeвую троллью покупать - потом с ней маяться. Про то и дитя неразумное знает. Она ж из наших, лукоморских припасов ничего приготовить не может, сразу в негодность приходит. А тролльи кушанья, где траву за мясо выдают, нам и даром не нужны. Вот и решили мы с Сeмкой с покупкой повременить. Ну, и себя я тож не обидел, купил рубаху шeлковую. Да не красную, или белую, а цвета кислой гоблинской ягоды лимона, в каких многие парни старогородские нынче щеголяли. В такой и на гулянье городском, раз в неделю на дворе княжеском устраиваемом, показаться не зазорно. Только отдыхать нам редко доводилось. С утра до темна мы с Севкой по дворам бегали, добрым людям, чем могли, пособляли. А по вечерам дружок мой заново за науку засел. Спрашиваете, с чего бы это? Сейчас расскажу обо всeм без утайки.

Был вечер дажьбождня. Дня праздного, по обычаю растрачиваемого на мытьe в бане, походы на торжище и весeлые полуночные гулянья. И с первым, и со вторым мы уже управились, а веселье в нашей артели каждый понимал по-своему. Бабка Милонега к соседке на самоварные (а может, и медовые) посиделки отлучилась. Севка, свесившись над кадкой с водой, свои конопушки сокрушeнно осматривал. А я с бабкиным яблочком на блюдечке забавлялся. Зловредное яблоко, которое по-хорошему давно полагалось бы сменить, никак не хотело показывать то, о чeм я его упрашивал. То развлекало меня городскими новостями, то услаждало слух развесeлыми частушками или, напротив, жалобными плачами. По большей части, в исполнении тех певцов, кто простым гуслям самогуды предпочитает. А чаще всего яблоко нахваливало товары старогородских и заезжих купцов. Да так громко и охотно, словно находилось в самой гуще слободского торжища, а с каждой проданной безделицы свою законную долю имело. А я, горемычный, всe надеялся увидеть состязания по игре в лапту, или, на худой конец, в городки. Но яблоко мои желания либо не слышало, либо с завидным упорством в яму с отбросами напрашивалось. Теперь оно решило мне Великого князя показать. Вот он, Владимир-то, с речью к народу обращается. Лицо у князя худое, какое-то усталое. Светло-каштановые волосы острижены коротко. А поверх них обруч золотой одет, драгоценными камнями сияющий - венец княжеский. Красоты неописуемой. Да и сам Владимир собой не дурeн. Нос у него прямой, губы сжаты плотно и решительно. Глубокие карие глаза смотрят понимающе и немного грустно. - С казнокрадством и мздоимством мы будем бороться нещадно, - говорил князь-батюшка тихим, ровным голосом. - Дружина моя храбрая день и ночь злоумышленников выискивает. И может уже первыми успехами похвалиться. Наместник Дальнегорский, на воровстве пойманный, с должности снят и в острог заключeн. Также думный боярин Белошеин, на руку не чистый, от дел отстранeн. И это только начало! Будем и торговцев бесчестных на чистую воду выводить, и тех, кто их плутни покрывает, тоже приструним. Хорошо говорил князь. Просто и искренне. И в народе его за то сильно уважали. Вот только, помнится, в минувшем году он ту же песню, слово в слово, пел. А зная, что у нас на торжище творится, в успешность его борьбы не очень-то верится. Послушал я князя, послушал, да и приказал яблоку угомониться. Не хочешь по-хорошему - не надо. Ещe раз чинить тебя я уж точно не стану! - Помогай Дажьбог! Не помешаю? - послышался вдруг из сеней звонкий девичий голос, более всего журчание весеннего ручейка напоминающий. - Милости просим! - дружно откликнулись мы с Севкой. Такой голос никаких злых вестей принести попросту не мог, а хозяйка его непременно должна оказаться лицом пригожа. Или я девок никогда не видывал и не слыхивал. Но в дверь лeгким ветерком впорхнула такая краса ненаглядная, какой мне и впрямь встречать ещe не приходилось. Только красота еe была особая - хрупкая, нездешняя. Какая-то... невозможная, что ли. Эх, да разве словами такое опишешь?! Был бы рисовальщиком, изобразил бы лик еe светлый. А так - только напрасно бересту изводить! Однако же, как-то сказать о ней надобно, иначе и разговор заводить не стоило. Росту девушка была невысокого, сложения соразмерного. Одета в синий сарафан льняной с серебряными блeстками. Вроде и скрывал он всe, как приличествует. Только вся стать девичья под ним легко угадывалась. Длинные, почти до пояса, волосы еe, черноты и густоты необычайной, не были заплетены в косу, а лишь повязаны голубой шeлковой лентой. А лицо, и без того белизны редкой, от такого соседства казалось и вовсе, будто снегом присыпанным. Но оставалось при этом живым и тeплым. Губы красавицы тоже были непривычного цвета - не малины, не вишни, а скорей уж сливы. Причeм цвет был их собственный, а не разными женскими ухищрениями созданный. (Я в этом кое-что понимаю и определить могу безошибочно). Но это всe мелочи! Главными в облике незнакомки были глаза. Большие, синие, бездонные. Порой задумчивые, а через мгновение беззаботно-игривые. То загадочные, как будто хозяйке их была известна великая вселенская тайна, и она хотела, да всe не решалась о ней рассказать, а то по-детски беззащитные и доверчивые. Нет, пожалуй, соврал я вам. Не смог бы я, даже если б умел, нарисовать незнакомку. Потому что так и не понял, какая же она на самом деле. Да и не пытался понять, а просто смотрел на неe во все глаза, не решаясь даже вздохнуть или произнести хоть слово. А девушка тем временем учтиво обратилась к стоявшему ближе к ней Севке: - Скажи, добрый молодец, не здесь ли живут мастера, негодные чародейные вещи исправляющие? Дружок мой, похоже, был поражeн красотой посетительницы ничуть не меньше, чем я. Он покраснел так, как только рыжие одни краснеть и способны. Ярко, густо. Дотронься до него - обожжeшься. И ответил он девушке, запинаясь и мямля, словно к языку его тяжeлая гиря была привязана: - Д-д-да... Здесь... Эт-т-то я... То есть, м-м-мы... Вот. Но и такой ответ гостью, видать, устроил. Она облегчeнно вздохнула, улыбнулась и произнесла: - Значит, я правильно шла. О вас я много лестного слышала. И когда беда приключилась, сразу решила к вам обратиться. Ты, наверное, Всеволод? Севка от смущения сумел только головой кивнуть. - А ты - Емеля? Девушка повернулась ко мне. Но я оказался ничуть не красноречивей напарника своего. - А я - Дина, - представилась и она. Мы с Севкой переглянулись. У нашей гостьи даже имя было особенное, нездешнее. - По-настоящему, моe имя - Ундина, - объяснила девушка. - Но так у нас многих зовут. Диной называться мне больше по душе. И короче, и приятнее. - Где это "у нас"? - наконец, решился я подать голос. - У нас - это значит дома у меня, - ответила мне Дина, глядя при этом почему-то на Севку. - Живу я на море синем, Междуземном. Далеко отсюда, - она опять вздохнула, на этот раз печально, и повторила - Ох, как далеко! Потому к вам за помощью и пришла. - Так, что за беда с тобой приключилась, к-к-красавица? Последнее слово далось Севке с видимым трудом, словно признать еe красоту было поступком предосудительным, неучтивым. - Вот, гляди, - просто ответила Дина и достала из рукава маленький костяной гребешок, изукрашенный искусной резьбой с изображением обитателей дна морского. - Этот гребень чудодейственный из рыбьего зуба мне матушка подарила, когда я в Столенград отправлялась. Чтобы вдали от дома милого могла я голос моря услышать и даже с родными поговорить. Хоть тихо и не всегда понятно, но матушку я порою с его помощью слышала. А ещe, если гребнем сим волосы заколоть, язык рыб и зверей морских понимать сможешь. Очень он мне помогал на чужбине с тоской-кручиной справляться. Да только... - Что? - Только отломилась от него частица малая, и всe. Молчит теперь подарок матушкин, не радует сердце голосами знакомыми. - Дозволь, я посмотрю, - впервые со времени прихода гостьи произнeс без запинки Севка. Дина протянула ему гребень. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и тут Севку словно прорвало. Ударившись из одной крайности в другую, он говорил без остановки, так что девушке лишь изредка удавалось вставить слово-другое. Правды ради признать следует, что, болтая без умолку, мой напарник успевал ещe и гребешок рассматривать. Первым делом он заявил, что уже видел такие гребешки в Эльфийской земле и, как они устроены, хорошо знает. - Ты что, был у эльфов? - широко раскрыла от удивления свои замечательные глаза Дина. - Меня батюшка с собой брал, - с притворной скромностью ответил Севка. - Вот счастливчик! А я эльфов никогда не видела, - воскликнула наша гостья и тут же принялась допытываться, - Расскажи, какие они? - Да так сразу и не скажешь. Чудные они, непонятные. Сами ликом черны, а одежды яркие, разноцветные носят. - А правда, что они почти не говорят, а больше поют? - Ну, не знаю, - с сомнением произнeс Севка. - По мне - так скорее, наоборот, поют, словно говорят. Быстро-быстро лопочут по-своему под музыку громкую. И руками эдак по-особому водят, будто к себе подзывают. А ещe забавляются тем, что траву дурманную (иван-да-марья называется, только на наши цветы не слишком похожа) в трубочку сворачивают, с одного конца поджигают, а другой в рот вставляют. И дым премерзкий в себя вдыхают. А потом, дыма этого наглотавшись, ходят ошалелые и непонятно чему радуются. Сдаeтся мне, - Севка даже голос приглушил, как если бы собирался раскрыть страшную тайну, - оттого эльфы и чeрные такие, и волосы у них, словно баранья шерсть сворачиваются, что дымом насквозь пропитались. Я так и не догадался, правду говорил мой рыжий напарник, или всe выдумывал. Эльфы далеко на закат от нас за океан-морем синим живут. И к нам заглядывать не любят. Гномы, гоблины, тролли - у нас частые гости. А вот эльфы - нет. Разве что, пару раз воевать с нами собирались. Но Севку, похоже, правдоподобность рассказа не слишком волновался и он не стеснялся даже слухи городские за свои воспоминания выдавать. Но Дина слушала его со вниманием. А в мою сторону даже и не смотрела. От такой несправедливости я тоже на неe смотреть перестал и снова бабкиным яблоком занялся. А Севка всe говорил и говорил. Про удивительные башни, верхушками своими в небо упирающиеся. Про летучие корабли и безлошадные повозки. Про забаву эльфийскую, в коей они большой мяч сквозь узкий железный обруч протолкнуть стараются. И про многое другое. Да ладно, пусть болтает! Девушкам нравится, когда парни вокруг них соловьями заливаются. А Севка... Севка, похоже, просто подзабыл, что, в конце концов, придeтся ему ко мне за помощью обращаться. Ведь сам он только отыскать неисправность способен, а починка потом завсегда мне достаeтся. Но вот дружок мой вдруг осeкся на полуслове и головою поник. Догадался-таки, что напрасно хорохорился. Но сдаваться не захотел, а сделал вид, что решил мне эту работу несложную перепоручить. - Значит, так. Чар на этот гребешок множество наложено. Я даже не все из них до конца разобрал. Но этого и не надобно. Повредился только один наговор, самый верхний. Смотри, Емеля, внимательно! Видишь на рукояти зазубрину? Здесь наговор чародейный и повредился. Нужно его снять с осторожностью, зазубрину пригладить, а после наново заговорить. Справишься? Ну и хитeр, рыжий лисeнок! И бровью не повeл, словно всю жизнь мне приказания отдавал. Ну, так уж и быть! Не стану я тебя выдавать. Пусть думает гостья наша, что ты в артели за старшего. - Знамо дело, - отвечаю. - Когда ж это я не справлялся?! Но обмануть Дину оказалось делом не лeгким. Посмотрела она на меня, на Севку и, как бы сама себе, сказала: - Ах, вот, значит, кто из них мастер! И после того о Севке уже не вспоминала. Села напротив меня на лавочку и молча за работой моей наблюдала. Только и слышно было, как обиженно сопит у неe за спиной забытый ухажeр. Я нашу гостью понапрасну томить не стал. Быстро всe в порядок привeл и даже от себя гостинец прибавил. Уж больно жалко еe стало. Живeт одна, на чужой стороне. От родителей и подружек вдалеке. Скучно ей здесь, поди. Вот и нашептал я ей на гребень наговор особый, позволяющий птичий язык понимать. Никто меня ему не учил, своим умом ещe в бурсе додумался. Очень уж мне тогда любопытно было, о чeм меж собой пичужки малые переговариваются. Пусть теперь и Дина тем потешится. Только ей я ничего про то не сказал. Нежданная радость вдвое приятней. Денег с неe за работу мы, понятно, не взяли. Тут уж у нас с напарником разногласий не было. А на прощанье гостья поклонилась нам поясно и сказала: - Ну, спасибо вам, добры молодцы, за заботу. Позволит Дажьбог, ещe свидимся. - А где ж оно случится, свидание-то? - спросил Севка, в душе которого обида боролась с надеждой. - Как найти тебя, красна девица? - Кто захочет - найдeт, - загадочно ответила она и, выходя из избы, опять на меня посмотрела. Вроде бы ничего и не сказала. Так, улыбнулась одними глазами. Но в груди моей вдруг сладко защемило, и не жалел я нисколько ни о бесплатной работе, ни о подарке тайном. Тут вернулась домой бабка Милонега и всe испортила. - Что это мавка в моей избе делала? - встревоженно спросила нас хозяйка. - Кто? - дружно переспросили мы. - Мавка - сиречь, дева морская, русалка, - объяснила бабка. - Да вы что, соколики, русалок никогда не видели? - Бабушка, а чем они занимаются, мавки те? - Про ту, что здесь была, врать не буду. Впервой еe вижу. А вообще, в городе о них разное говорят. Не всему и верить следует. Скажу только о том, что сама видела. В баню они ходить любят. Там в тeплой воде вдоволь поплескаться можно. После в цирюльню наведываются - причeски завивают и ногти холят. А ещe лекарей тролльих часто посещают. Те им всe тело белое руками наминают, дабы лишний жир изнутри выгнать. У них ведь, у мавок, считается - чем девка тощее, тем, значит, краше. Эвон как! Ещe они в лавках одeжных собираются и друг перед дружкой нарядами щеголяют. Хороводы свои русалочьи часто водят. Про иное, чего сама не проверяла, лучше умолчу. Чтобы вас зазря не смущать. А вот чтобы кто из них трудился где - нет, такого не слышала. А что самое неладное - наши старгородские девки стали с них пример брать. Себя голодом истощают, наряды чудные шьют, ногти красят. Ну, и работать, конечно не желают. Она покачала головой и дальше обращалась почему-то только ко мне: - Ох, Емелюшка, выбросил бы ты еe из головы. Опасные они, мавки-то. Вроде и зла не желают, но и радости никому ещe не приносили. Сколько молодцев старогородских через них погибель свою нашли! Заморочит мавка парню голову, уведeт за собой в окиян-море синее, и поминай, как звали. Ты уж, сынок, послушай меня, старую. Чуром-заступником тебя заклинаю - и думать о ней не моги! Пропадeшь ни за что. Понял ли? Бабка Милонега посмотрела на меня, убедилась, что ничегошеньки я не понял, ещe раз покачала головой и ушла к себе в спаленку. После мы бесед о прекрасной нашей гостье не затевали, но бабка ко мне ещe с неделю приглядывалась. А я, как умел, подозрения еe от себя отводил. Стоит ли объяснять, что черноволосую синеглазую Дину я не забыл и на новую встречу надеялся. Да и Севка, видать, тоже. О русалке мы и с ним больше ни разу не говорили. Но лишь потому, что не желали друг перед другом мечты свои потаeнные раскрывать. Но с того памятного дня Севка за науку-то и взялся. Не иначе, досадно ему стало, что его за неумеху приняли, не способного чары волховские навести. Решил он при новой встрече Дину своим искусством поразить. И занимался дружок мой, мало сказать - со старанием. Со злым упорством. Да так, что через неделю-другую наговоры у него получаться стали. Пусть самые простые, через два раза на третий, но получались. Правда, Севке этого мало было. Он хотел непременно меня превзойти. И невдомeк было глупому, что волховать он и так может не хуже меня, только не верит в это. А кроме того ему от Сварога свой особый дар положен. Мало кто в Лукоморье лучше его иноземные чары понимал. Через это его умение мы себе после неприятности и нажили. Но это я уже вперeд забегаю. А пока - обо всeм по порядку...

Глава 8 Самогонный чан лешака Радима

Окончательно поняли мы, что признали в нас слободские истинных мастеров, когда в избу заявился дед Радим - первейший в Травничьей слободе самогонщик. Нет, вы не подумайте чего зазорного! Не зелье дурманящее дед гнал. Совсем иным он промышлял. Я уже говорил раз про живую воду - вещь в любом чародействе крайне необходимую. У нас в Беловодье с ней никаких трудностей не случалось. Хоть и убеждал заезжий столичный волхв, дескать, не хороша у нас живая вода, чистоты должной в ней нет, простой народ ею пользовался и нахваливал. Из-под Гром-Камня ключ бьeт. Подходи к нему спокойно и набирай воды, сколько тебе потребно.

Ах, я уже рассказывал? Тогда прощенья просим. Это я к тому, что здесь в Столенграде всё по-иному. В заповедной роще Индрика-Зверя тоже животворный источник из сырой земли вытекает. Только роща эта ещe прежним князем боярскому роду Тыриных-Заховайских за услуги Отечеству в вечную собственность отдана. И никого те бояре к источнику не подпускают. А живую воду в город купцы иноземные привозят и за немалую цену продают - по пять гривен за ведро. Притом, что добрый конь лишь чуточку дороже стоит - семь-восемь гривен, а корова - и вовсе дешевле. Кто ж такую цену осилит? Только сам Великий Князь. Но с ним-то как раз Тырины своей водой делятся без скупости. А волховать в Столенграде издревле привыкли не раз в месяц по большим праздникам, а каждый день. И что ж теперь - всему городу по миру пойти или вовсе от чародейства отказаться? Вот и приноровились столенградские умельцы с помощью хитроумных устройств из обычной водицы живую добывать. Слабенькая получается водичка, в пять раз больше приходится еe на каждую ворожбу изводить. Так ведь и стоит она у кого - три шеляга за ведро, а у деда Радима - и вовсе два. Как ни считай, всe дешевле выходит, чем на торжище покупать. Радим, хоть и продавал свою воду по меньшей цене, чем остальные, в накладе не оставался. Потому как в его приборе чан был куда вместительней, чем у прочих умельцев. А значит, и производил больше. К тому же, товар свой осмотрительный дед сбывал только людям проверенным, которые языком трепать понапрасну не станут. Спокойствие дороже прибытка. И вот теперь сей сосуд чудодейственный у деда Радима поломался. Заливаешь в него обычную водицу - и обратно такая же выходит. Совсем опечалился дед. И ему ущерб немалый, и слободским без его самогона тяжко. Уж он и сам голову ломал, и других самогонщиков в избу приводил - никак поломку не определить. От отчаяния он к нам и пришeл. Вернее, не к нам, а всe ж таки к бабке Милонеге. С еe слов мы о дедовом лихе (а по правде сказать, так и о промысле его тайном) и узнали. Сам дед Радим бить челом безусым отрокам посчитал невместным и в нашу сторону даже глазом не повeл. - Вы уж, сынки, не серчайте на него! - увещевала нас после хозяйка. - Дуреют мужики к старости. Гордость беспричинная мешает им добрым людям поклониться. Кабы одному Радиму то было надобно, я бы вас, соколики, и не беспокоила. А тут - всей слободе услужение окажете. Переживала наша бабуля напрасно. Мы отказываться и не помышляли, а лишь порадовались заданию многотрудному. Порешили идти к деду всей артелью. Без бабки Милонеги зловредный старик нас и на порог не пустит. Да и мне при ней думается легче, покойнее. Могла бабка и советом помочь дельным. Что ни говори, а ведьма она была искуснейшая. По еe слову на дело двинулись поздним вечером. Всe ж таки, дело тайное. Прознает мытарь про прибор самогонный - и деда под острог подведeм, и самим несладко придeтся. А потому следует держаться подальше от глаз любопытных, да недобрых. Перед самым уходом зазвала нас бабка к себе в кладовку. - Послушайте меня, соколики, - зашептала она с самым что ни на есть заговорщицким видом. - Непростую загадку вам дед Радим загадал. Уж и до вас приходили к нему охотники. Бились, бились, да так ничего и не удумали. Боюсь я, как бы и вы не осрамились. - Да что ты, бабушка! - тут же взвился Севка, гордо расправил хилые плечи и пребольно стукнулся затылком об низкую притолоку. После какового несчастья перечить хозяйке вмиг передумал. - Ты не ерепенься, а лучше слушай, что тебе говорят, - наставительно сказала ему бабка, вытаскивая с заставленной всевозможными горшочками и пузырьками со снадобьями маленькую бутылочку из зелeного стекла. - Я вот что решила. Дам-ка я вам выпить настоя Перунова корня. От него все чувства обостряются, голова яснее становится. Глядишь, и вам он на пользу пойдeт. И сама с вами выпью. Сможем мы тогда беззвучно одними мыслями переговариваться. Мы, конечно, зелья бабкиного отведали. Не то, чтобы сильно на него надеялись, а так, для храбрости. Об одном нас хозяйка забыла предупредить. Что не только мысли друг друга мы будем понимать, а и всех остальных - соседей, запоздалых прохожих и даже домашней скотины. И потому, пока мы добрались до Радимовой избы, я успел узнать, что тeтка Найдeна опять забыла подоить корову, что подлые коты с Кривого переулка ни за что, ни про что ободрали толстому Мырлыке уши, и под каким кустом зарыта вкусная сахарная косточка. Оставалось надеяться лишь на то, что сквозь толстые стены избы чужие мысли проникнуть не смогут. Долго ли, коротко ли, но добрались мы до места. Дед Радим нас у калитки поджидал. С бабкой поздоровался, а нам едва головой в сторону двери кивнул. Заходите, мол, раз пришли. Изба дедова снаружи больше на лесную землянку походила. Сама низенькая, окна маленькие, односкатная крыша сверху дeрном обложена. - А чего ж ты хотел, милок? - возник прямо в моей голове насмешливый голос. - Радим-то наш из лешаков будет. Али не знал? Я растерянно оглянулся на бабку. В избу мы уже вошли, и мыслей чужих, тем более - женских, я, по всему, уже не должен был слышать. - Да я это, Емелюшка, я! - улыбнулась она. - Мысленно с тобой говорю, как обещала. - А меня ты слышишь, бабушка? - без слов спросил я. - А чего ж не слышать! Чай, не за семь вeрст друг от дружки находимся. - Да ладно вам о пустяках говорить! - вмешался так же беззвучно Севка. - Расскажи-ка лучше про деда. Как это - из лешаков? - А так это! - передразнила старушка. Хотя, может быть, не такая уж и старушка. Мысленный голос у бабки Милонеги был молодой, задорный, звонкий. Чуть ли не девичий. - Лет пятнадцать назад, а то и боле, пришeл Радим в Столенград из Древнего бора. Не своей волей пришeл - его собратья-лешаки к князю по какому-то важному делу послали. Только поручения этого дед выполнить не сумел, а назад возвращаться остерeгся. У них, лешаков с ослушниками скоро разбираются. Выгонят из общины или отправят на болото поляны клюквенные от кикимор охранять. И придeтся тогда целыми днями по кочкам скакать, нарушительниц вылавливать, а потом ещe и жалобы кикимор тех на жизнь их горемычную выслушивать. Тут через неделю с тоски волком завоешь. Я понимающе улыбнулся. Кикиморы и у нас в Беловодье встречались. Безобидные, в общем-то, старушки, только чересчур крикливые и напористые. Они мгновенно появлялись на любых бесхозных, обычно - заболоченных, землях . Участки себе огораживали, из чего попало хижины строили и принимались огурцы выращивать. Некоторые, правда, пытались и репу и брюкву сеять, и укроп с петрушкой, и даже заморские картопли с томатами. Но в основном огурцами занимались. Вырастали они водянистыми, безвкусными, сморщенными, как сами кикиморы. Зато и продавали их за бесценок. Не на торжище. Туда кикимор стража не пускала. Потому как получить с них пошлину за торговлю ещe никому не удавалось. Но хитрые бабки и здесь выход находили. Устраивались вдоль больших дорог и всем прохожим и проезжим свой товар сбыть старались. А отвязаться от них было ничуть не легче, чем от мытаря княжеского. И многие покупки делали лишь для того, чтобы унять бесконечный поток причитаний и уговоров . Так что, о нраве тех кикимор памятуя, наказание, деду Радиму грозившее, мне показалось не таким уж ничтожным . - То-то и оно! - откликнулась бабка, все мои мысли, конечно же, уловившая. - Вот Радим в городе и остался. Выстроил избу на краю слободы, у самого леса, стал потихоньку к жизни городской привыкать. И ничего - прижился. А как чан самогонный себе смастерил, так и вовсе ни о чeм не тужит. - Ды ты ж, тля, Милонег, eнть, не слышь мня совсем! - малопонятно пробурчал вдруг дед скрипучим, таким грубым после нашей мысленной речи голосом. - Вон eн, сталбыть, прыбор ентот, дрын eму пыд дышло! Тут все дружно к нему повернулись, а затем в ту сторону, куда он показывал узловатым пальцем своим, на древесный сучок похожим. Там в красном углу под оберегами, от гнева богов защищающими, стояла дедова гордость и его же печаль. Огромный, должно - восьмиведeрный, медный чан, весь перевитый трубками, с рычагами, да дверками по бокам. И с небольшой топкой, к днищу пристроенной. Да, не даром лешак беглый в городе хлеб ел! Спервоначалу наши мысли о дедовом чуде особой глубиной не блистали: "Ух, ты!", "Эвон!", "Вот это громадина!". Потом, приглядевшись, мы с Севкой стали обмениваться замечаниями более дельными. Только были они неутешительными. Ни порчи злоумышленной, ни поломки какой случайной нигде видно не было. И в наговорах ничего подозрительного не обнаруживалось. Да ещe хозяйские рассуждения с толку сбивали. Забавно, что думал Радим так же, как и говорил - словами неполными, исковерканными, будто жeваными: - Ходют, смотрют, трогат всe, eнть, будт чво понимат. А главное дел, млчат, мастера хренвы! Хуш б покрутили чво! Выполнять лешаковы пожелания я не стал, а лишь, отчаявшись неисправность отыскать, принялся краем глаза горницу осматривать. Изнутри Радимово жилище оказалось намного приятней, чем снаружи. Не бедно жил дед. Печь изразцовая, на лавках - полотна новые, добротные, на полках - дорогая посуда из гоблинского фарфора и ложки серебряные. - А ент всe по стронам зыркат, - тут же раздался в голове дедов подозрительный голос. - Каб не спeр чво! - Бабушка! - беззвучно взмолился я. - Увела бы ты его куда, что ли? Совсем подумать не даeт. - Как же я его уведу? - отозвалась старушка. - Да и не пойдeт он никуда. Не доверяет Радим тебе, разве не слышал? - Так что же делать? - А ты заслонись от него, соколик. Мысленно рукой по лицу его проведи, как будто след чей с земли стираешь. И он из головушки твоей безвозвратно исчезнет. Я сделал, как было велено. Надоедливое ворчание и впрямь прекратилось. Но легче от этого наша задача не стала. Какой бы силой бабкин отвар не обладал, я по-прежнему не находил ни единой зацепки. Все части устройства были подогнаны, как полагается. Наговоры нигде не обрывались, не сминались. Правда, в распознании чужих тайн я не такой дока, как Севка. Но и он, похоже, в затруднении находился. А, скорее всего, никакой поломки в дедовом чане и не было. - Без тебя вижу! - огрызнулся Севка. - Но должна же быть причина, по которой он не работает. - Так, может, не в нeм твоя причина, а где-то на стороне? - продолжал спорить я, ни на что особо не намекая, просто не желая уступать напарнику. - Да что ты понимаешь?! - вскипел было дружок мой, да вдруг замер, задумался надолго и даже вроде как от мыслей моих заслонился. - А ведь тут ты, пожалуй, прав! - произнeс он вслух. До того неожиданно, что дед Радим, привыкший уже к нашему молчанию, испуганно вздрогнул: - Чво гришь? Но Севка так уверенно, словно всю жизнь приказы раздавал, приложил палец к губам, что даже строптивый хозяин мешать ему не осмелился. А мы с бабкой Милонегой ни о чeм и спрашивать не стали. Знали, Севке дай только за ниточку ухватиться, он весь клубок размотает, да ещe два соседних прихватит. И, надо сказать, не обманулись мы в ожиданиях своих. Напарник мой подошeл к большому серебрёному зеркалу, прямо над чаном на стене висевшему, и повернул его к нам тыльной стороной. Я поглядел на него и ахнул. От самого верхнего края зеркала начиналась узенькая, тоньше волоса, и даже волховским зрением едва различимая ядовито-зелeная светящаяся полоска. И уходила она куда-то вверх, то ли на крышу, то ли на чердак. Вот она, порча! Да какая! Большим мастером наведeнная и тщательно укрытая. Как она от зеркала к чану добирается, того даже Сeмка распознать не сумел. Но это уже и не важно. Главное, что источник всех бед мы отыскали. - Расспроси-ка его, бабушка, про это зеркало! - не попросил, а, скорей, распорядился Севка. Бабка Милонега не стала спрашивать, за что ж ей такая честь выпала. И так ясно - с нами дед и словом не обмолвится. - А скажи, Радим Берендеич, - заворковала она, - ты через это зеркало не в мир ли смотришь? "Смотреть в мир" - по-здешнему означает как раз то, что я проделывал с бабкиным яблочком на блюдечке. Хитрость тут не великая. Стоит за городом на Косом холме, вотчине боярина Осинского, чародейный Алатырь-Камень. Да не просто стоит, а видения всякие от себя во все стороны испускает. Новости городские, игрища, да гуляния, песни-танцы и прочие картины, добрым людям любезные. Откуда видения эти берутся - по-разному объясняют. Одни говорят - от богов, другие считают - от князя, а третьи и вовсе на боярина Осинского кивают. Не знаю, кто из них прав. Но, если на крышу уловитель особый приспособить, (ну и, конечно, на живую воду не поскупиться), то можно видения те прямо в избе наблюдать. Простые люди, такие, как бабка Милонега - на блюдечке. А кто побогаче - те в зеркале. Стоит оно много дороже, зато и видно в нeм гораздо лучше. Дед Радим, на торговле живой водицей разбогатевший, тоже, видать, на удобство польстился. - Дык, чво ж мне, на морд свою в eм любовац?! - не стал отпираться лешак. Я едва усмешку сдержал. Голова Радимова, на заросший мхом трухлявый пень похожая, была воистину зрелищем достойным. - А давно ль оно у тебя? - продолжала выпытывать бабка. - Дык, с месяц, кажись. Я eво, едрeн пустозвон, у Скыробгатова купил. А потом eн, кпец значит, мне рогатину ккую-то прислал, велел на крыш пставить. На следущ день прыбор и повредилс, - охотно, но не совсем понятно объяснил дед. - А чво те, Милонег, зеркло т моe здалось? - А то, что рогатина эта тебе воду и портит! - не сдержавшись, сам обо всeм рассказал Севка. - Заговорeнная она. Как выбросишь еe, так всe обратно и наладится. Одним словом, управились мы с этой загадкой. Правда, зловредный дед упeрся, не хотел за работу платить: - Дык, eни ж, хрень набекрень, ничво ж не делли! За што ж им деньг т давать? Но бабка его живо окоротила: - Стыдись, Радим! Ты ж без них одному Чуру ведомо, сколько бы маялся. Плати, не скупись! Или хочешь, чтобы вся слобода узнала, каким ты стал скупердяем? Старик, понятно, сдался. Кто ж станет с ведьмой связываться?! Аж двумя гривнами нас одарил, хоть и поворчал напоследок. Но мы стерпели. Ему ж без этого никак, а с нас не убудет. Уже поворачивая в другой переулок, я разглядел в свете почти круглой луны, как лешак забирается на крышу - рогатину снимать. Домой мы вернулись с первыми петухами. И сразу спать повалились. Потому как действие бабкиного отвара закончилось, а с ним и силы последние нас оставили.

Глава 9 Не зови Будилихо

А поутру настроение нашей хозяйки круто повернулось. За завтраком выглядела она утомлeнной и осунувшейся, словно ей всю ночь дурные сны докучали. И разговоры наши она вполуха слушала, свою думу невесeлую думала. Смотрел я на неe, смотрел, да и спросил напрямую: - Не случилось ли с тобою чего, бабушка? - Ой, сыночки, чтой-то не спокойно у меня на сердце! - тут же запричитала старушка, как видно, только и ожидавшая моего вопроса. - Я всю ночь не спала, думала. Сдаeтся мне, в дурное дело я вас впутала. - Да чего ж тут дурного, если мы хорошему человеку помогли? - вступил в беседу Севка. - Не скажи, касатик, тут дело непростое! Не сама ж собой эта рогатина заговорeнная на свет появилась? Кто-то над ней почародействовал. А кто? И зачем? - бабка поглядела на нас и невесело усмехнулась. - Что, призадумались? То-то! Мы растерянно молчали. Возразить бабке и вправду было нечего. - Вот что я, соколики, думаю. Раскопали мы с вами чьe-то злодейство тайное. И как узнает он о наших подвигах - не обрадуется. И не захочет ли ещe нас после отблагодарить по-своему, по-злодейски? - Да полно, бабушка! - попытался я успокоить хозяйку. - Может, ничего такого и не было, и ты понапрасну тревожишься. - А это мы сейчас проверим, - сказала бабка Милонега и скрылась в свою кладовочку. Пошуршала там немного и возвратилась в светлицу, держа в руках маленькую берестяную коробочку. - Никогда о том не говорила и никому не показывала, - шeпотом сказала она и поставила ларчик на стол. - Да, видно, пришло времечко. Есть у меня драгоценность семейная - перстенeк золотой с камнем-яхонтом. Перстень этот непростой, вещий. Если кому из семьи беда грозит, (а из родных-то у меня нонче только вы - Емелюшка, да Севушка), засветится камень цветом красным, кровавым. Вот и посмотрим, правду ли мне сердце подсказывает? Старушка бережно приоткрыла коробочку, знаками богов наших - Сварога и Дажьбога, Велеса, да Мокоши - расписанную, и из-под крышки сразу же пробился неяркий, но какой-то тревожный багровый огонeк. Даже и обычным зрением видимый. - Светится, негодный! - ахнула бабка Милонега и присела (или упала?) на край лавки, не удержавшись на враз ослабевших ногах. Мы с Севкой бросились к ней, хотели поднять. Но старушка мгновенно пришла в себя. Ведьмы не привыкли рассчитывать на чужую помощь, справлялись с любыми недугами сами. - Ну, что ж, - тихим, но твeрдым голосом сказала она, - я кашу заварила, мне и расхлeбывать. Сама к вашему Тарасу пойду, в гости на блины позову. Он в таких делах больше моего понимает. Может, присоветует, как от беды оборониться. Я не пытался еe отговорить. По опыту знал - дело бесполезное. Но на всякий случай предупредил: - Будилихо велел впредь без подношения не приходить. А нам его одарить-то и нечем. - И то верно, - согласилась бабка Милонега. - Шеляги сиротские ему без надобности. Своих гривен - полна кубышка. Вот разве что... Она замолчала, потом внезапно лихо, по-мальчишески присвистнула и уже бодрым голосом продолжила: - Эх, семь бед - один ответ. Придeтся Тарасу яхонт мой вещий отдарить. Тут уж он не сможет отказаться. Для его жизни беспокойной вещица эта сильно полезная. Сказала, как отрезала. Больше наших возражений не слушала. Быстренько собралась и на торжище ушла. А мы с тревогой стали возвращения еe ожидать.

Слушать Тарас Будилихо умел, про то вы уже знаете. Да и, по правде сказать, не слишком-то удобно говорить, рассказчика перебивая, когда у тебя рот блинами набит. И пока богатырь не насытился, а случилось это, ох, как нескоро, голоса своего могучего он не подавал. Ещe какое-то время он степенно отдувался после еды. И лишь затем обтeр усы, встал, подошeл к бабке Милонеге и сгрeб еe сухонькую ладонь в свой неимоверный кулачище. А когда разжал пальцы, у бабки в руке остался лежать перстенeк с яхонтом. - Тарас Богданыч! - упавшим голосом сказала старушка, - это ж я тебе... за хлопоты. Али не по нраву? А он легонько приобнял еe за плечи и прогудел: - Нет, мамаша, камушек у тебя хороший, полезный. Только не возьму я его. Не заработал. - Да ты не спеши, добрый молодец, - попыталась бабка переубедить гостя. - Никто ж не просит вокруг нас день и ночь с мечом в руках бродить. Подумай. Может, по-иному как помочь сможешь? - Казав - "ни", значить - ни! - резко ответил Тарас и уже тише добавил. - Не можу я ничого зробить. Ни як не можу, мамо. - Ну, и ладно, без него обойдeмся! - вскочил из-за стола Севка, как обычно от волнения краснеть начиная. - Как-нибудь справимся. - Уж ты-то точно, кощей рыжий, всех врагов одолеешь! - усмехнулся в усы Тарас. - Сиди уж, герой. - И он снова повернулся к хозяйке. - Да ты пойми, мамаша, я бы и рад помочь. Тем паче, в передрягу вы угодили нешуточную. Ждан Скоробогатов - это вам не Скавалыжников какой. Он в слободе выгоду боярина Радигоста Тырина блюдeт. Вот вы кому дорогу перешли! - А при чeм здесь Тырин? - это уже я спросил. - Эх, ничего-то ты, друг Емеля, как я погляжу, не понимаешь! - покачал головой богатырь. - Да и не должон понимать. Ладно, слушай, расскажу. Теперь это и тебя касаемо. Будилихо снова сел на лавку и начал рассказ с вопроса: - Чем род Тыриных-Заховайских знаменит? Отчего богатство их множится? На чeм сила держится? - Известно, на чeм. На водице живой. - Ну, понял? - Что "ну"? - переспросил я. - Они же гномам еe продают. - Продают, - согласился Тарас. - Когда гномы с гоблинами к согласию в цене не приходят. Тогда у Тыриных и берут. Потому что больше не у кого - или мы, или гоблины. Но наша вода гномам не нравится. Не тот состав, говорят. И как только они с гоблинами мирятся, сразу Радьке от ворот поворот дают. И где он тогда свой товар сбывает? - Неужели у нас? - не поверил я. - А ты думал - гоблины нам еe возят? - рассмеялся наш гость. - Очень им это надо, когда гномы дороже платят! Это Радька Тырин у себя в кладовых свою воду в гоблинские кувшины переливает и через купцов подставных на торжище продаeт. По цене, кстати сказать, немилосердной. Теперь понял? Я никак не мог поспеть за его рассказом. Уж слишком он оказался неожиданным, даже невозможным. Но, кажется, начал что-то понимать. - Значит, от самогонщиков ему прямой убыток? - Эге, да ты ще ни зовсим потеряна людина! - это Тарас меня так похвалил. - Давай, смекай дальше. Теперь, когда главное стало ясным, мысли укладывались в цепочку гладко и беспрепятственно, как матрeшки одна в другую. Самогонщики Тырину сильно досаждают, и он на многое готов, чтобы от них избавится. Но ни в лицо, ни по именам боярин их не знает. Слободские не любят без крайней нужды своих выдавать. Одно дело - у соседа стог сена увести, или межу в поле передвинуть. И совсем другое - его на боярскую расправу обрекать. А облаву устраивать - дело безнадeжное. Успеют самогонщики свои устройства попрятать. Ничего не добьeшься, только народ озлобишь. А за это князь-батюшка по головке не погладит. Значит, действовать нужно умнее. Чем самогонщик от иных слободчан отличается? А тем, что у него гривны лишние в кошеле звенят. Через это излишество их ловить и надобно. Тут ему кто-то из мастеров-чародеев помог. Может, даже и не намеренно. Человек для общего блага старался. Хорошую вещь придумал - уловитель. Чтобы видения, Алатырь-Камнем испускаемые, в зеркале не рябили, не подпрыгивали, а токмо глаз радовали. Какой толстосум тайный, пусть хоть самый осторожный, от такой приятной обновы откажется? Дальше просто. Тот же чародей, или другой, (да хоть бы и из академии), накладывает на рогатину наговор хитрый, простой воде в живую превращаться не дозволяющий. И уж затем надeжные, проверенные купцы продают уловитель всем желающим. А цену назначают такую, чтобы одним самогонщикам или самим купцам по карману была. Это чтобы лишней работы не делать. А то будут рогатины без всякой для Тырина пользы по всему городу висеть. Почему бы, спросите, само зеркало не заговорить? Проще простого! Зеркало в доме висит, всегда на виду. Заметят люди подвох. А на крышу кто смотреть станет? Один раз слазил, прикрепил рогатину, а дальше - лежи себе на печи, в зеркало смотри и радуйся. Только радость эта недолгой выйдет. Перестанут вскоре чаны самогонные воду живую выдавать. Через месяц не останется в городе дешeвой водицы. Волей-неволей, а пойдут люди на поклон к купцам Тыринским. И потекут денежки рекой в сундуки его кованные. Хитeр боярин, ловко всe придумал! И вот тут, откуда ни возьмись, появляемся мы с Севкой. И всю его хитрость с лeгкостью раскрываем. Дед Радим не удержится, кому-нибудь из друзей-самогонщиков тайну разболтает. И пойдeт слух гулять по городу. Перестанут люди рогатины покупать. Боярин забеспокоится, начнeт выяснять, кто его замысел коварный сорвал. Имeн ему, конечно, не назовут, но кое-что наверняка скажут: "Да отроки какие-то, чародейные вещи починяющие". Всe! На том песня и кончилась. Отыскать нас в городе - половины дня хватит. Тарас поглядел на меня и невесело осклабился: - Толковый ты малый, Емеля! По глазам вижу - сообразил, чем дело кончится. Тюринские хлопцы тебя вмиг в оборот возьмут. А я, как нарочно кто подгадал, должен из города уехать. Потому и не берусь тебе помочь. - Как, уехать? Зачем? - всполошилась бабка Милонега. - Перунов день скоро, - коротко и как-то нехотя ответил Будилихо. - Али запамятовала? Хозяйка моя ойкнула, потом понимающе кивнула и больше вопросов не задавала. Свои охи-вздохи она мне уже после ухода гостя объяснила. - Тарас-то твой знаешь кто? - строго и даже торжественно сказала она. - Оборотень. Да не тот, кто своею волею, чарами, да зельями в зверя обращается. А самый что ни на есть природный. Есть у нас такие, с виду – обычный человек. Но раз в год - на Перунов день – превращается он в зверя дикого. Не только обликом меняется, но и разум человеческий теряет. Потому и надо ему на это время вдали от города очутиться. Кто в лес убегает, кто в горы, а кому и к морю приходится отправляться, в зависимости от того, в какого зверя он превращается. Наш Тарас в медведя оборачивается, и целый месяц будет он диким зверем по лесу шататься. И лучше ему на глаза не попадаться в это время. Тарас - он и так-то здоровeхонек, а уж в медвежьем обличии я его силу и представить себе страшусь. Оно даже и к лучшему, что бабка сразу мне ничего не сказала. Я бы тогда и думать ни о чeм другом не смог. А так всe же пытался найти какой-нибудь выход: - Тарас Богданыч! Коли самому недосуг, так, может, найдeшь нам другого защитника из своих знакомцев. Да хоть Нечая того же. Будилихо лишь на секунду задумался и вновь отказался: - Не получится. Люди у меня, ясное дело, найдутся. Только они к другим трудам приспособлены. Их работа - торговцев своими телесами запугивать и, когда понадобится, кулаками помахать. В крайнем случае - с такими же ребятами с другой слободы учтиво о делах побеседовать. Да и то я обычно сам на те беседы хожу, чтобы хлопцы без меня не начудили чего. А ваше дело не простое. Тут больше думать, чем говорить надобно. А этого как раз мои соколы и не умеют. Не смогут они вас защитить. Это - во-первых. А во-вторых, и сами погибнуть могут. У Тырина своя дружина имеется, не хуже княжеской. И дружинники в ней все, как один, из упырей. Себя в бою не жалеют, но и других не милуют. С такими не договоришься. Упырей в Лукоморье боялись больше взгляда василиска, эльфийских стрел и гномьих клинков вместе взятых. Справиться один на один даже с безоружным упырeм, особенно - ночью тeмной, не всякому дружиннику по силам. Обитало племя сие беззаконное у южных пределов княжества Лукоморского. И немало несчастий тамошнему населению приносило. Трудом, каким бы ни было, упыри брезговали. Из домашней скотины признавали лишь лошадей, верхом на которых в набеги свои разбойные и отправлялись. А если ставила их судьба перед выбором - захватить добычу богатую или испить кровушки человеческой - они неизменно последнее выбирали. Каждый новый князь Лукоморский правление своe с похода на упырей начинал. Но тех, казалось, только больше становилось. Пробовали некоторые упыри торговлей заниматься, но безуспешно. Никто с ними дел иметь не желал, ибо те лишь обещания своим соплеменникам за нерушимые считали. Впрочем, с соблюдением договоров и в Лукоморье последние годы не всe благополучно. Зато, если ты с умыслом или ненароком спас жизнь одному из упырей, весь его род твоим должником становится и за тебя в огонь и воду пойдeт. Не иначе, боярин Тырин так свою дружину и собрал. - Да что ты, родимый! - не поверила бабка. - Откуда ж у нас в Столенграде упыри? Их князь-батюшка сюда ни в жисть не допустит. - Ой ли, матушка? У него ведь на лбу не написано, что он упырь. С виду - обычный гоблин, каких и у нас на торжище немало. Сидит себе, безделицу какую-нибудь продаeт. А по ночам по воле боярской честной народ губит. - Тогда, выходит, он сам хуже упыря, боярин твой! - А я и не спорю, хозяюшка! - усмехнулся Тарас. - Но хлопцев своих против душегубов Тыринских в бой не пошлю. - А нас, значит, им на растерзание бросишь? - снова разгорячился Севка. А я молчал. Уже одно то, что Будилихо за всe время, почитай, ни разу не сбился на гуляй-польский говор, говорило о том, насколько наше положение безрадостно. И раз Тарас отступился, помощи ждать неоткуда. - Ну, почему ж брошу? - не слишком уверенно возразил Севке богатырь. - Уезжать мне только завтра. Может, за ночь что и надумаю. - И уже более решительно продолжал. - Сделаем так. До утра Тырин вряд ли что-нибудь пронюхает. А завтра вы... Нет, вам лучше из хаты не выходить. Ты, мамаша, приходи поутру. Не домой ко мне, да, пожалуй, что и не в конюшню. Завтра у нас который день? Велесень? Вот к капищу Велесову и приходи. Там я тебе и скажу, что дальше делать. А сейчас, хлопцы, бывайте здоровы! И не провожайте меня. Того не нужно, чтобы нас вместе видели. Вид сомневающегося, меняющего свои решения Тараса был настолько непривычен, что в голову мою невольно закрались подозрения. А не струсил ли наш богатырь? Не отправится ли он в путь-дороженьку прямо сейчас, не дожидаясь завтрашнего утра?

Сказать, что в эту ночь мне виделись дурные сны, было бы неверным. Потому что заснул я лишь утром. И во сне мне виделся уносящий из города ноги наш гуляй-польский приятель и страшные упыри боярина Тырина, в темноте к избе бабки Милонеги подкрадывающиеся. А до того большую часть ночи я боролся с искушением последовать разумному примеру Тараса и самому бежать из Столенграда. Но всe же решил отказаться от затеи этой безнадeжной. Куда мне бежать? В родное Беловодье? Так меня там в первую очередь искать и станут. Конечно, упырям, пусть даже за гоблинов себя выдающим, в наших краях показываться не след. Беловодским мужикам что те, что другие - всe одно нелюди. Выгонят из города, да ещe памятку пониже спины оставят, чтобы впредь Беловодье стороной обходили. Но ведь у боярина, должно, и другие слуги есть, от честных людей трудноотличимые. Да, скорее всего, и не дадут мне до дома добраться, по дороге перехватят. Нет уж, будь, что будет, а я остаюсь! Авось не пропадeм, вдвоeм с Севкой придумаем, как от упырей уберечься. В конце концов, чародеи мы или нет?! Что ни говори, а все заботы, все устремления наши здесь, в Столенграде. К поступлению в академию нужно готовиться, зима уж не за горами. А без Севки мне все эти формулы ввек не понять. И артель разваливать уж больно не хочется. Дело только начало доход приносить. А что с бабкой Милонегой станется, коли мы еe бросим? Кроме нас помочь старушке некому. Как тут убежишь? Потом всю жизнь себя за малодушие корить будешь. Была у моего решения и ещe одна, тайная причина. Имя ей - Дина. С той первой, навеки памятной встречи я еe больше не видел. "Кто захочет - найдeт", - сказала она на прощанье. И почему-то мне кажется, что не Севке она встречу ту обещала. И я искал, но пока безуспешно. Выяснил только, что она не из Травничьей слободы. Да и в соседних о ней, похоже, не слыхивали. Не иначе, искать пригожую русалку в Княжьем городке следует. Но туда так просто не зайдeшь. Стража у ворот непременно пытать станет - по какому делу? Прежде, когда в академию поступать приходил, так никто не останавливал. А теперь что? Правду ведь им не откроешь. Засмеют, поди, и всe одно не пропустят. Только на гулянья праздничные и можно в Княжий городок пройти беспрепятственно. Но и здесь я своей Дины не повстречал. И всe равно я еe найду! Потому что крепко зацепила красавица струны сердца моего. И жизнь без неe мне ныне бесцветной кажется. Потерять надежду свидеться с зазнобой своей - не слишком ли это высокая плата за безопасность? Нет, никуда я из Столенграда не уеду, пусть хоть упыри со всего света за мной охотиться примутся! С мыслями о Дине я и проснулся. Хмурый, не отдохнувший, но и не отчаявшийся. Севка, судя по узорчатым разводам под глазами, спал немногим лучше моего. Но ведь не сбежал втихаря ночью. Надeжный всe же у меня напарник. Вместе с верным другом и опасность не такой страшной кажется. Между тем, было уже позднее утро. Хозяйка наша давно на условленную встречу ушла. Мы наскоро, без удовольствия, даже вкуса еды из-за тревог своих не ощущая, позавтракали и уселись на крыльцо ожидать бабкиного возвращения. Какие-то новости она с собой принесeт? Сдержал ли слово Тарас Будилихо, или, как мне и виделось во сне, сбежал, не попрощавшись? Мы с Севкой уже решили бороться до конца, но лучше бы всe миром обошлось. Долго ли, коротко сидели - не скажу, но мы и проголодаться толком не успели, как бабка Милонега воротилась. Если и не сияя от радости, то всe же веселей на нас глядя, чем давеча. Хоть и торопилась она с нами вестями поделиться, пока в избу не зашла, рта так и не раскрыла. - Слушай меня, Емелюшка, внимательно, - начала старушка, то и дело по сторонам озираясь, будто и в самом деле ожидала где-нибудь в углу подслухов боярских увидеть. - Слушай и не перебивай. А не то я, старая, всe перепутаю или забуду что важное сказать. Не бросил нас всe ж таки Тарас на произвол судьбы, пошли ему за то Дажьбог здоровья на множество лет! Мог ведь отказаться, но честь-гордость мужская не позволила. Есть у нас теперь надежда малая из передряги той выпутаться. Тарас-то наш через однополчан своих с самим воеводою знаком. Вот и поговорил с ним, спросил, не нужно ли чего в палатах княжеских починить-наладить. У него, у Тараса есть, дескать, мастера на примете молодые, умелые, да сметливые. И что вы думаете, соколики? Нашлось-таки для вас у воеводы порученьеце! Бабка в порыве чувств обняла нас за шеи и вместе с собой по светлице закружила. И лишь затем, утомившись, продолжила: - Нынче вечером, сразу после ужина явитесь на княжий двор и спросите там воеводу Ярополк Судиславича. Он вам и скажет, что сделать надобно. Стража вас пропустит - воевода распорядился. А дальше всe от вас зависит. Напрямую воевода ничего не обещал, но Тарас так считает: сумеете вы ему угодить - никто вас и пальцем тронуть не посмеет. А оплошаете - кроме себя винить некого. И ещe Будилихо сказал, чтоб вы на него зла не держали, большего он для вас сделать не в силах.

Глава 10 Воеводин терем

О том, что за человек воевода, нам сама хозяйка и рассказала. Ярополк Судиславич Садок был не из тех полководцев, кто с войсками все тяготы походной жизни наравне переносит, из общего котла пищу принимает и в битву впереди всех бросается. А после победы с отеческими слезами умиления в глазах героям отважным свои собственные награды на грудь навешивает. Нет, люди сведущие признавали его военачальником строгим, порой даже суровым, но к придиркам напрасным не склонным. Воевода почитал нужным отстранeнность от подчинeнных своих поддерживать, службу справлял старательно, добросовестно и того же от других требовал. Таких вождей простой народ редко любит, зато уважает и побаивается. И в их холодную твeрдость и непреклонность верит порой больше, чем в безоглядную смелость иных рубак лихих. Ярополк Судиславич, хоть и вырос в семье дружинника княжеского, сам становиться воином поначалу не собирался. Отроческие годы провeл в земле гномьей за изучением наук как чародейных, так и прочих. Там он и увлeкся волховством воинским. Изучив премудрости иноземные, он и сам немало новинок выдумал: вдоль границы полосу заговорeнную, которая под ногами у врагов гореть начинает и заставы богатырские о близости неприятеля предупреждает, камнемeты скорострельные и к ним горшки с составом зажигательным, порошок особый, по воздуху развеваемый и у супостата страх и слeзы вызывающий. Да всего и не перечесть! А вернувшись домой, сумел будущий воевода своими задумками и князя увлечь. Ещe прежнего - Глеба Доброхотовича. И когда эльфы решили против Лукоморья драконов ужасных в бой бросить, у Яроплка Судиславича уже был обучен и стоял наготове целый выводок змеев огнедышащих. Пришлось эльфам ни с чем назад поворачивать. А Садка князь на радостях тут же в полковники произвeл. Правда, после того, как первое воодушевление улеглось, выяснилось, что в мирное время содержать змеев этих слишком накладно. И половину выводка, тех, что послабее, в скорости гоблинам распродали. Но Ярополк Судиславич, уверенно в чинах продвигаясь, со временем и до помощника воеводы дослужился. И при нынешнем князе Владимире за все чародейные средства обороны отвечал. А два месяца назад, аккурат, когда меня в войско призвали, осерчал за что-то князь на прежнего воеводу, и на его место Ярополка Судиславича поставил. Теперь воевода уж немолод, но до сих пор выдумывать хитрости всякие обожает. И к мастерам истинным он не равнодушен. Потому и наше положение бабка Милонега безнадeжным отнюдь не считала. - Вы уж постарайтесь, сыночки, порадуйте воеводу! И он вас тогда не обидит, - напутствовала нас хозяйка, запихивая Сeмке за пазуху свeрток с мясными расстегаями, а меня благословляя в путь-дорожку знаком солнечным. - А за меня не беспокойтесь. Я тоже дома не останусь, боязно всe ж таки. Давно собиралась я на Лысую гору заглянуть, Матушке Купаве, первой ведьме нашей поклониться. Одолжу у Найдeны помело, да и слетаю погостить, пока здесь страсти поулягутся.

По торжищу, обойти которое, как я уже говорил, не было никакой возможности, мы постарались мышками серыми проскочить, ничьего внимания к себе не привлекая. Лавку купца Скоробогатова аж за три ряда обогнули. Но всё равно страху натерпелись. Будилиховы рассказки до сих пор свежи были в памяти, и в каждом встречном иноземце, (а их, особенно в меняльном ряду, попадалось навстречу великое множество), нам виделся убийца, кривой нож под полой халата скрывающий. И только к Чернолесским воротам приблизившись, осмелились мы шаг замедлить. Даже остановились на взгорье дух перевести и окрестностями полюбоваться. Отсюда вся наша Травничья слобода, как на ладони, видна. Крыши изб, кое-где черепичные, но большею частью дранкой покрытые. Трубы печные все как одна выбелены. Строились в слободе основательно, на века, и жили не то, чтобы богато, но пристойно. Если бы ещё помои мимо канав не выплёскивали, можно б было сказать - чистоплотно. А чуть в стороне и соседние слободы виднеются. Одёсную – Плотничья да Гостевая, а по шуйце - Гончарная и Скоморошья. Между ними, в рощах заповедных капища расположены, богам нашим посвящённые - Сварогу и Дажьбогу, Хорсу и Яриле, Велесу, Перуну, да Мокоши. И прочим, менее важным, но всё одно в народе почитаемым. А ещё дальше, за речкой Смородиной, возле Калинова моста частоколом огорожено поле запретное, где воеводских змеев огнедышащих содержат. Мы с Сёмкой пытались однажды туда пробраться, на чудищ поглазеть. Но куда там! Через каждые сто шагов стража стоит, никого к полю не подпускает. Но и змеям за частокол хода нет. Над ним завеса чародейная невидимая установлена, взлетать чудищам не позволяющая. А то года два назад они так на свободе разрезвились, чуть Алатырь-Камень с Косого холма не сбросили. Боярин Осинский с досады едва на воеводу с кулаками не кинулся. Насилу князь Владимир их помирил. И самолично проследил, чтобы камень чудесный на место поставили. Вон он, Косой холм этот, на самом краю кругозора из-за стен Княжьего городка выглядывает. А далее по кругу, стенами теми заслоняемые иные слободы - Кузнечная, Ткацкая, Кожевенная, Скорняцкая, Красильная, Тележная, Мясницкая. А может, и ещё какие. Точно не помню, нужно у бабки спросить. А вы, небось, думали, что в Столенграде опричь дружинников, волхвов и купцов и не живёт никто? Нет, конечно, кому-то ведь должно и обычными ремёслами заниматься. Во-первых, не всем богами способности к волховству дарованы. Во-вторых, водицу живую бережливо расходовать надобно. Не на пустяки всякие, а только по важному случаю, когда иначе и не справиться. А в-третьих, многим просто по сердцу что-либо своими руками смастерить, без ухищрений чародейских. Ежели, к примеру, в лес по грибы на метле слетать, а потом чарами заставить груздей с боровиками из травы повылезти, да самим в корзинку запрыгивать, так и удовольствия никакого не получишь. К тому же, если не успеешь до дома добраться и грибы приготовить, пока наговор не закончился, могут они из корзинки выскочить и на прежнее место вернуться. Чего уж скрывать, и со мной такая оказия случалась. Так и во всём. Волховские-то вещи тоже руками человеческими делаются. И позволять рукам своим без дела покоиться никак нельзя. А то, случись беда, поломайся у всех сразу устройства чародейные, весь город к нам с Севкой на поклон сбежится. А нам некогда - мы к воеводе идём. Очень красиво и гордо звучали эти слова, и мы их с охотою стражникам у ворот повторили: - К воеводе, по срочному делу. Те недоверчиво на нас посмотрели, но в сторону всё ж таки отошли и в городок пропустили. Погодите, вот выполним задание воеводы, войдём к нему в доверие, вы у нас ещё по струнке стоять будете! И мы неспешно направились к княжьему двору, как бы лениво оглядывая окружавшие нас боярские хоромы, терема старших дружинников и верховных волхвов, вместе с боярами в думе княжеской заседающих, и раскланиваясь со здешними обитателями, как равные с равными. Вот в просвете между домами показался высокий академический терем. Как завидовали мы с Севкой тем счастливцам, кто каждое утро мог туда заходить беспрепятственно и новые тайны чародейские там узнавать! А теперь проходим мимо без сожаления. Мы нынче много выше вознеслись, к самому князю в палаты белокаменные вхожи. И от осознания важности своей особы плечи мои сами собой расправляются, голова гордо вскидывается, поступь становится твёрдой, степенной. А встречные девицы красные начинают по-особому на нас оглядываться. Да так, что Севке приходится все силы напрягать, чтобы с лицом своим справиться. Чтобы не краснело, треклятое. А мне на девок внимание обращать не пристало. Потому как где-то неподалёку Дина моя проживает. Где-то здесь, больше негде. И теперь уж я смогу её отыскать, времени хватит. Нужно только сначала с воеводой поладить и тем проход беспрепятственный по Княжьему городку обеспечить. Вот и выходит, что не одна у меня причина встречи с Ярополком Судиславичем искать. Скорей бы уж мы пришли, что ли! Двор княжеский возник перед нами неожиданно, из-за угла. Сперва - ограда каменная с крепкими воротами дубовыми и стражей столь же внушительной. А затем уж и сами палаты. Высокий терем белокаменный (Севка на крыше тут же знакомую рогатину уловителя разглядел) и множество пристроек деревянных, размером поменьше. Ворота мы отпёрли уже легко и привычно произносимым словом заветным: "К воеводе". И очутились на Княжьем дворе. Он оказался куда просторнее, чем нам во время гуляний из-за скопления народа представлялось. Хотя и сейчас жизнь тут била ключом. Челядь княжеская взад-вперёд бегает, аж крыльцо под сапогами скрипит. Хоть и прислуга, а в сапогах все поголовно. И конечно, у дверей добры молодцы стоят. В кафтанах зелёных с грязно- бурыми пятнами, цветом прошлогоднюю листву напоминающими. Хотели мы спросить, кто это их так чудно вырядил? Но в лица их хмурые поглядели и передумали. А молодцы те нам по бокам загогулиной железной провели, навроде тех, с какими лозоходцы воду разыскивают. (Севка потом объяснил - это они проверяли, не припрятали ли мы под одеждой оружия, отравы или иной пакости). И лишь затем войти позволили, да и то - не самим по себе, а с провожатым. Молчаливый детина в таком же несуразном кафтане провёл нас длинными, щедро по стенам свечами уставленными переходами к внутренним покоям. Там другая пара стражников, хитрым устройствам не доверяя, обыскала нас уже руками. И ласковыми тычками в спину к двери препроводила. Помещение, в котором мы очутились, было размеров невообразимых. В нём свободно мог целый торговый ряд уместиться, и ещё бы место осталось. В академии, Севка рассказывал, такие на иноземный лад "аудиториями" назвали. А как по-нашему - право, не знаю. Не горница ведь, и не светлица, одно слово - палата. А глядя на убранство её, и впрямь чувствуешь себя, словно в торговом ряду. Вот оружейная лавка. Кольчуги и латы, щиты и шеломы, мечи, топоры, копья и прочая принадлежность. А рядом с ними - развал книжный. Книги разные - и наши берестяные, и пергаментные, гномьи, и даже тролльи, бумажные. Толстые и тонкие, новые и старые, с выведенным золотом на кожаной обложке названием и вовсе без переплёта. Кабы не дела неотложные, год бы отсюда не вылезал, покамест все не перечитал! У дальней стены - художества разные. Лики предков княжеских, золотой нитью на шёлке вышитые и краской на холсте нарисованные, из глины вылепленные и из неведомого камня розового вытесанные. А сразу возле двери - вроде как лавка старьёвщика. Полки заставлены вещами диковинными, от времени потемневшими. А о назначении их разве только кто из мудрецов ветхих ведает, да и те, наверное, от старости позабыли. Правда, в красном углу, как у добрых людей, обереги вывешены. А рядом - хоругвь княжеская, алое полотнище с белой птицей Рарогом. А в остальном - не жилище, а сплошное изумление. Но все чудеса эти перед одним единственным меркли. Всю среднюю часть палаты огромный стол занимал. В длину саженей десять, да в ширину не меньше шести. А на нём… Сварог-вседержитель! Словно кто всю землю нашу в сотни раз уменьшил и на стол тот перенёс. И леса, и горы, и реки с озёрами. А вон, погляди-ка, город стоит. С теремами и простыми избами, торжищем и стенами каменными. Да никак, это наш Столенград? Точно! А вот и Травничья слобода! А на улицах человечки крохотные, ростом меньше мураша. Но если приглядеться, (а правильно смотреть мы-чародеи умеем), то и руки-ноги видны, и лицо, и одежда. А один (честное слово, я сам видел) даже глазами моргал. Совсем как живой, только не двигается. - Нравится? - послышался из-за спины негромкий, но чёткий и уверенный голос. Мы с Севкой мгновенно обернулись. Воеводу мы прежде в глаза не видели, но это был он, вне всякого сомнения. Хоть понять это по нему и непросто. Одежда на воеводе была самая обычная. Кафтан алого цвета княжеского из сукна отменного. Дорогой, но без всяких украшений. Сапоги домашние из телячьей кожи. Ни меча на поясе, ни другого какого вооружения. Одна лишь тросточка лёгкая, кленовая в руках, незатейливым травяным узором покрытая. Но, думается, не простая, а волховского предназначения. И облика Ярополк Судиславич оказался совсем не богатырского, и даже не воинского. Роста невысокого, сложения щуплого. Волосы светло каштановые, почти что рыжие, коротко острижены. Вместо бороды и усов - полоска узкая, какие гоблины часто носят. Губы тонкие, нос с горбинкой, лицо подвижное, выразительное. А глаза… По глазам, в общем-то, мы воеводу и признали. Холодные, серые, цепкие, в самую душу проникающие. И смотрел он на нас, словно товар оценивал. - Значит, вы и есть те молодые мастера чародейные, о каких мне баламут гуляй-польский сказывал? Да уж, право слово, годами не обременены. И давно ли вы академию закончили? - Да мы… - начал оправдываться я и вдруг понял - всё про нас воеводе известно, и он нарочно нас смутить старается. - А свидетельства об успехах в учении с собой взять не забыли? - продолжал надсмехаться Ярополк Судиславич. - И пошлины княжеские с трудов праведных у вас, небось, уплачены? - Полно тебе, батюшка-воевода, смеяться! - сказал, насупившись, Севка. Видать, тоже смекнул, что тот над нами потешается. - Мы, может, и не сильны в науках, зато умеем такое, что и профессору не под силу. - Ещё бы! Наслышан, как вы Косице сапоги-скороходы починили, - Ярополк Судиславич усмехнулся, а я подумал, не такие уж мы умелые мастера, раз не смогли следы своей шалости скрыть. - Неделю назад он князя нашего с ног до головы грязью обрызгал принародно. Дружинушка храбрая хотела за то профессора самого в грязь затоптать, да государь не позволил. А жаль! - глаза воеводы хищно блеснули. - Надо было проучить Любомудра, уж больно спесив стал. Так что проказа сия вам прощается. Мы вздохнули облегчённо, но на стороже оставались. Слишком уж хорошо осведомлён был воевода. А тот продолжал: - То, что в академию вас не взяли - не велика печаль. Не сама по себе наука важна, а голова светлая и руки умелые. А что у вас на том месте выросло, мы сейчас увидим. Он подошёл к столу и новый вопрос задал, тростью на стол указывая: - Что за диковина, догадались? - Так… м-м-м… это… - вразнобой весьма содержательно отвечали мы с Севкой. - Это, голуби мои, уменьшенное подобие княжества нашего. Вещь тонкая, изумительной работы гномьей. И человечки на ней двигаться могут по велению вашему. На столе этом мы с князем военные учения устраиваем. Чтобы заранее просчитать, как, в случае чего, война протекать будет. Князь всегда за своих воюет, а я - то за эльфов, то за гоблинов. И вот какое у меня к вам, умельцы народные, - он опять одними губами усмехнулся, - дело имеется. Вернее сказать, даже два. Мы уши навострили. Вот оно, задание воеводское! Сейчас всё и решится. Или мы в большом почёте и в полной безопасности окажемся, или снова придётся от каждого шороха ночного вздрагивать. - В последнее время, - продолжал объяснять Ярополк Судиславич, неожиданно большим любителем поговорить оказавшийся, - войну мне князь неизменно проигрывал. Чему огорчался несказанно. Хоть и не взаправду, а всё ж таки Лукоморье врагу уступало. И третьего дня в сердцах так кулаком по столу саданул, что связи чародейские нарушились, и не двигаются теперь человечки наши. А вам, молодцы, как раз и надлежит ту поломку исправить. Это - задание первое, и не самое сложное. А второе… Мне и самому подозрительно, что лукоморцы всё время битыми оказываются. Похоже, гномы тут что-то напутали, или того хуже - с умыслом сделали. Чтобы князя уверенности лишить. Лучше бы мне самому разобраться, но заботы государственные не позволяют. А вы - ребята молодые, упорные, да сметливые. Должны справиться. Ну, как, берётесь? И он посмотрел на нас, вроде как и весело, но глазами при том ни чуточки не потеплев. - Тут, батюшка-воевода, подумать надо, - ответил Севка, стараясь выглядеть уверенным и рассудительным. - Всё осмотреть, прикинуть. Дело-то не шуточное. - А никто с вами шутить и не собирается! - Сказал вмиг изменившимся голосом Ярополк Судиславич. - Люди разумные мне не отказывают. Кабы не знал, на что вы способны, так и не позвал бы. А потому, сроку вам на всё даётся - неделя. Воевода говорил резко, чётко, для наглядности пальцы загибая: - Поскольку дело это тайное, государственное, выходить со двора вам строжайше запрещается. Это - первое. Спать будете в соседней клети, за стеной. Отхожее место тоже неподалёку. Кормить вас будут прямо здесь. Это - второе. Если что понадобится - скажите Фангу, - он щёлкнул пальцами другой руки, и рядом с ним, откуда ни возьмись, появился маленький пожилой тролль в ярком халате,птицами диковинными расшитом. С застывшей улыбкой на круглом лице, постоянно кланяющийся и, вообще какой-то неприятный. - Раз в день можете в его сопровождении прогуляться по двору. Это - третье. А самим выходить не советую. Страже наказ будет дан - вас не пропускать ни в коем случае. А они у меня привыкли слушаться, не рассуждая. И потом, если я Тараса вашего правильно понял, вам самим заточение на пользу пойдёт. Это - четвёртое, и последнее. - Но… - Не будет никаких "но"! Через неделю выпущу вас на все четыре стороны. А пока - помогай вам Дажьбог! И воевода, не слушая возражений, вышел из палаты. А коротышка Фанг остался у дверей, всё так же приторно улыбаясь. Мы с Севкой молча растерянно переглянулись. Да и что тут скажешь? Вот она какая, милость воеводская! По городку хотел прогуляться, разлюбезную свою поискать. А до отхожего места под охраною не желаете? Да ещё и по расписанию. Что ж, поиски, похоже, откладываются. Может быть, и не на одну неделю. Но ничего не поделаешь! То есть, наоборот, дело нужно делать, задание воеводы выполнять. Как знать, всё ещё может к лучшему обернуться. И уж во всяком случае, любимую свою работу выполнять, пусть даже взаперти, гораздо приятнее, чем от упырей по погребам прятаться.

Глава 11 Не зря глаза боялись того, что руки делали

Работа наша не сказать, что спешно, но продвигалась. Как ни ропщи, а заказ воеводы выполнять нужно. Неделя быстро пролетит. Оглянуться не успеешь, как пора уже и ответ держать. Да и развлечений у нас не богато было. Ешь, спи или работай - вот и весь выбор. Человечки у нас уже на другой день забегали. Прав был воевода, с этой задачей мы легко справились. А вот подвох во всём устройстве отыскать оказалось куда сложней. Сначала мы думали, что стоит только в чарах гномьих разобраться, и ответ к нам сам собой придёт. Но время шло, мы с Севкой в поте лица трудились, а наговоров меньше не становилось. Под одним распутанным узлом три нетронутых обнаруживалось. И решили мы к загадке с другого конца подступить, в деле устройство испробовать. Раз за разом доставали мы из особых коробочек то гномье войско, то эльфийское, то гоблинское, и в набег на лукоморцев отправляли. И драконов в бою применяли. И диковинных, с гору величиной, двухвостых зверей, слонами прозываемых. И древнюю птицу Рух. И гномландских великанов-ётунов. И многих иных, чьи названия я и не запомнил. (Если кому любопытно - у Севки спросите, он у нас обо всякой нечисти осведомлён.) Но, каким бы ни был враг, ему неизменно удавалось одолеть защитников княжества нашего. А мы всё больше склонялись к выводу, что причина неудач где-то в самом войске лукоморском заключена. Но и только. Найти слабину никак не удавалось. К вечеру третьего дня приставленный к нам Фанг перестал улыбаться. Оно и понятно. Мы с Севкой в очередь работали. Сначала дружок мой гномьи заклинания разбирает и на наш язык переводит. А потом я их с известными мне наговорами сличаю и несуразности какие-нибудь пытаюсь найти. Пока один из нас занят, второй отдыхает, или чем посторонним занимается. Я, к примеру, книги читаю, а Севка всё подряд пересматривает от оружия, до картин. А старый тролль неотлучно при нас находится, без сна и отдыха. Тут кто угодно не сдюжит. Наконец, около полуночи Фанг сдался. Не мог он больше в кладовую за живой водой для нас бегать, сил никаких не было. Оставил нам ключ, а сам спать завалился и захрапел тут же. Ну, с этой неприятностью и напарник мой теперь легко справляется. Севка быстро наговор прошептал, тролля притихнуть заставил и за водой побежал. А я новое вторжение стал готовить. Решил для врага такое слабое войско собрать, с каким победить никак не возможно. Посмотрим, если и тут лукоморцы уступят, значит и впрямь дело нечисто. Я уже оба войска расставил. И атакующее, троллье - малочисленное, с обычным оружием, и наше, в три раза большее, змеями огнедышащими усиленное. Пора было их живой водицей окропить и сражение начинать, а Севка всё не возвращался. Не случилось ли с ним чего? Уж, кто-кто, а дружок мой неприятности на свою рыжую голову всегда находить умел! С сожалением оторвавшись от созерцания поля боя, долгожданную победу лукоморцам обещавшего, я направился к двери. Необходимо отыскать Севку, пока он не навлёк на нас настоящей беды. Такой, по сравнению с которой упыри боярина Тырина безобидными шутниками покажутся. Стараясь не производить ненужного шума, я дверь отворил и в переход выглянул. Рыжего недотёпы там, как я и предчувствовал, не оказалось. Но и стражников тоже. И это оставляло надежду слабую, что все ещё одними моими напрасными волнениями обойтись может. Всё так же осторожно я направился к кладовке. Но, не дойдя десятка шагов, почувствовал, что Севку там не найду. И точно, кладовка была заперта, и свечи внутри неё, насколько возможно в узкую щель рассмотреть, не горели. Не удивлюсь, если дружок мой сюда и не заходил. Почти бегом я завернул за угол и в отхожее место наведался. Там Севки тоже не случилось и, судя по запаху вполне сносному, не было уже давно. (Прощения просим, если от таких подробностей кого покоробило). Где же он, бестолочь, шляется? С каждым шагом теряя терпение, а вместе с ним и осторожность, я ринулся по переходу. Все встречные двери дёргал за ручки, все тёмные закутки внимательно осматривал, ко всем непонятным звукам прислушивался. Ничего. Пусто, тихо. И очень тревожно. Был бы у меня сейчас отвар перунова корня, каким нас бабка Милонега угощала, я бы Севку мигом отыскал. А так, разве угадаешь, куда его занести могло? Постой, постой! Очень даже можно угадать. Нужно только определить, не творится ли по близости чародейства какого. И там, где это волховство происходит, Севка наверняка и отыщется. Теперь, когда я знал, что именно нужно искать, поиски продвигались гораздо быстрее. Я всеми своими чувствами осматривал, прослушивал, обнюхивал и прощупывал огромное здание. Терем княжеский спал. А те немногие, кто ещё бодрствовал, простым и понятным человеческим занятиям предавались. Беседовали, читали, играли в дурня, пили брагу, м-м-м… это… ну, скажем, миловались. И лишь в одном, самом дальнем углу терема творилось чародейство, причём, вовсе не слабое. И творилось открыто, без опаски. Что ж, я милого узнаю по походке. Уже не сомневаясь, чьих шаловливых рук и беспокойного ума это заслуга, я заспешил на огонёк. И в ожиданиях своих не обманулся. В угловой клетушке за незапертой дверью, да ещё и спиной к ней, (Нет, какой он всё же беспечный! Будто у себя дома расселся!), пристроился Севка. Я распахнул дверь с твёрдым намерением всё, что о нём думаю, немедленно высказать. А слов, пока я носился, сломя голову, по переходам и напарника своего выискивал, накопилось немало. И только опасение всех в тереме перебудить не позволило мне прямо с порога начать глотку надрывать. - А, Емеля! Хорошо, что ты пришёл! - обернулся ко мне Севка с таким невинным и счастливым выражением лица, какое бывает у ребёнка, получившего на праздник обещанного петушка на палочке. - Я тебе сейчас такое покажу… - Это я тебе покажу! От возмущения я аж задохнулся, и слова, выстроенные в моём мозгу в длинную и выразительную цепочку, вмиг рассыпались. - Да ладно тебе! Не серчай, успеем мы с теми войнами разобраться, - всё так же радостно улыбнулся мне олух царя небесного. - Я ж не виноват, что кто-то в кладовке ключи оставил. Вот я и решил посмотреть, к каким дверям они подходят. А потом… Знаешь, если бы ты первым увидел это чудо, тоже забыл бы обо всём на свете. - И что за чудо такое? Конечно, мне было любопытно. Но не настолько, чтобы и в самом деле забыть, где мы находимся. Равно как и то, что дружок мой сюда без спроса пробрался. - Да вот, смотри! И он сделал широкий взмах рукой, как купец на ярмарке, свои товары расхваливающий. Я недоумённо глядел то на самого Севку, то ему за спину. Кроме лавки и стола в клети ничего не было. На столе стояло нечто большое и прозрачное, яркими золотыми искрами на свету играющее. То ли огромная льдина, непонятно как в тепле не растаявшая, то ли кусок горного хрусталя. Красиво, по правде говоря, но не до умопомрачения. - И когда мне начинать восхищаться? - ядовито уточнил я. Теперь настал Севкин черёд возмущаться. - Да ты хоть знаешь, дубина не струганная, что это такое? Это - магический кристалл. Я ж тебе, неучу, рассказывал! Да ты, может, никогда в жизни его больше не увидишь, а всё ерепенишься. Да, действительно, о кристалле мне Севка в своё время все уши прожужжал. Предмет этот, у гномов уже ставший обыденным, в Лукоморье оставался чудом невиданным. Если честно, кроме Севки, о нём знали разве что купцы, в далёкой Гномландии побывавшие. Да и то не все, а лишь самые в волховстве искушённые. Если верить всезнайке рыжему, умея с кристаллом тем управляться, можно на любой вопрос ответ заполучить. Сколько звёзд на небе? Как здоровье племянника гномландского короля? Когда умрёт последний дурак? И какая завтра в Беловодье погода будет? А может, он и мне подскажет, где русалка моя прекрасная живёт? Всё, на этот крючок я и попался! Последней уступкой здравому смыслу был мой робкий вопрос: - А охрана нас не хватится? - Не-а, - уверенно отмахнулся Севка. - Я одного в переходе встретил, попросил вместо меня в кладовку сбегать. Мне, мол, воевода запретил. Так он от меня со всех ног припустил. Сейчас, наверное, вся княжеская охрана в своей сторожке заперлась. Боится нос высунуть, как бы мы их работать не заставили. - Он беззаботно рассмеялся и подвинулся на лавке. - Садись, вместе забавляться будем. Да ты не волнуйся, я его сто раз пользовал. Сейчас и тебе покажу, как с ним обходиться. Он ткнул тонкой серебряной палочкой в маленький красный кружок на нижней грани, и в глубине кристалла появились непонятные знаки. - Это на гномьем языке означает - "готов к работе", - тут же объяснил Севка. - Чем умничать, лучше прикажи ему по-нашему изъясняться, - проворчал я. Ох, доведёт меня рыжий когда-нибудь! Всё-то ему известно, всё он понимает и другим растолковать может. Вот погоди, управлюсь с делами спешными и тоже за науку сяду. Все премудрости книжные изучу и буду таким же, как ты, индюком надутым ходить. Или даже как профессор Любомудр Звениславич. Спроси у меня тогда что-нибудь! - Как скажешь, - ничуть не обидевшись, согласился мой напарник и опять палочкой волшебной по кристаллу провёл. Тот живо откликнулся, и на месте прежней надписи появилась новая, вполне понятная: "Жду приказаний". - Смотри, что он ещё может! - Севка надел себе на голову серебряный обруч и коснулся жезлом травяного узора на нём. - Перехожу на голосовое управление, - послышался из обруча глухой, безжизненный шёпот. Севка на меня оглянулся, ожидая восхищение на моём лице увидеть. Не на того напал! Спору нет, хитрую игрушку гномы придумали. Да только, какова она в деле? - Давай, показывай, что твой кристалл умеет! - А что бы ты хотел узнать? Я пожал плечами и, старательно изображая равнодушие, предложил: - Ну, к примеру, как человека в Столенграде разыскать? - Да проще простого! - ответил мой напарник и вдруг насторожился. - А какого человека? Ага, так я тебе и сказал! Мы, беловодские, сами в капкан не полезем. Сейчас ты мне просто покажешь, как с дивом заморским управляться, а Дину я после уже без тебя искать стану. - Да хотя бы нас с тобой! Или лучше профессора, - ловко выкрутился я. Севка усмехнулся. Решил, видно, что я хочу ещё раз напомнить о себе зловредному старику. А затем передал кристаллу моё пожелание. Тот непонимающе замигал. Пришлось объяснить подробней. Наконец, внутри него что-то щёлкнуло, и на обращённой к нам грани появилась надпись: "Полный список жителей города Столенграда с указанием мест их проживания по состоянию на месяц листвень лета 6462-ого от Сотворения мира". - Открой! - коротко приказал рыжий всезнайка. Но кристалл вдруг показал свой нрав. Из обруча донёсся по-прежнему еле слышный, но уже не безразличный, а строгий и требовательный голос: - Ключ! - Чего, чего? - переспросил я. - Слово тайное он у нас требует, разрешающее список этот просмотреть, - пояснил Севка. - А ты его знаешь? - с надеждой поглядел я на друга. - Узнаю! - уверенно ответил тот и впился глазами в глубину кристалла. - Ой ли? - засомневался я, но Севка не удостоил меня ответом. Что ж, если он с этой преградой справится, мне не останется ничего иного, как признать в нём истинного мастера и впредь над ним не посмеиваться. А почему бы ему и не справиться?! Я уже говорил, что мой рыжий напарник, как никто другой, легко распутывает чужие заклинания. Особенно иноземные. А из них лучше всего - гномьи. Думал Севка долго, почти четверть свечи. (Если кто не знает, свеча - это мера времени такая, за которую обычная, в вершок толщиной, восковая свечка на вершок же прогорает.) Потом вдруг поднял голову и уверенно произнёс: - Аста ла виста, бэби. Пусть Чур догадывается, что это могло означать, но кристалл удивлённо моргнул, и вместо одного названия на нём появился длинный столбец имён и пояснений к ним. Но профессора Косицы в нём не было. - Дальше! - приказал Севка. - Ещё дальше, стой! Вот он. Я пригляделся. В глубине волшебного камня среди прочих чётко виднелась запись: "Любомудр Звениславич Косица. Профессор академии волхования и чародейства. Княжий городок, Думский переулок, пятый дом одёсную, считая от Студёноморских ворот". Всё, больше мне ничего узнавать пока не требовалось. Теперь я и сам с кристаллом управлюсь. Можно было бы и уходить. Но тогда Севка непременно задумается, а зачем мне всё это понадобилось? О Дине мы с ним по-прежнему не вспоминали. Но я был уверен, рыжий на неё свои виды имеет. И если догадается, вполне может помешать моим поискам. Нет уж, не настолько я прост! - Давай посмотрим, что он ещё умеет, - с деланным воодушевлением предложил я. - Ага, - кивнул Севка и с пугающей быстротой серебряным жезлом заработал, бормоча себе под нос: - Пересылка писем - не сейчас… Список должников - тоже не для нас… Армейские запасы - как-нибудь обойдёмся… Цены на продовольствие - и так знаем… Сыскное ведомство - не допусти Сварог!.. О! Казначейство - занятно, занятно… А это что? - он остановился и медленно, чётко прочитал: - Княжеский венец! Нехорошее предчувствие зашевелилось у меня где-то в животе, пробежало по спине и возле горла тяжёлым, горьким комом остановилось. Так что говорить я теперь мог с большим трудом. - Севка! - прохрипел я. - Хватит уже, наигрались. - Да ты что, Емеля?! - не понял он моих опасений. - Я же три года мечтал с ним повозиться. Такой случай! - Утро скоро, - еле слышно выдавил я. - Пошли отсюда, пока не поздно. - Какое там - скоро?! До рассвета ещё две свечи, - ответил Севка, краснея от раздражения. - Пропадёшь ни за что, дурень! Но он меня уже, похоже, и не слышал. Весь мир для него, казалось, перестал существовать, один кристалл остался. - Открой! - отдал он уже привычный приказ. В ответ камень опять потребовал ключ. Я не стал обольщать себя пустой надеждой, что на этот раз Севка не справится. В лепёшку расшибётся, но заветное слово отыщет. Мне ли его не знать?! Не пытался я и силой оттащить его от стола. Когда дружок мой чем-либо увлечён, сила в нём утраивается, и он становится крепче скалы. Даже наговоры на Севку теперь не действуют. Спасибо бабке Милонеге! Научила его закрываться на мою голову. Я просто уселся рядом на лавку и стал думать, как бы мне потом ловчее следы замести? Ничего путного, однако, не придумывалось. То есть, наложить заклятье, способное обмануть ничего не подозревающего хозяина клети, не составит особого труда. Никто, дескать, сюда не заходил, на лавке не сидел, чужого не трогал. Но не выдаст ли нас сам кристалл? Я с его устройством не знаком и поручиться за него не дерзну. Надо бы у Севки спросить. Но он сейчас всё одно не ответит - слово тайное ищет. Ага, уже нашёл. И даже быстрее, чем в первый раз. Потому как знал, где и как поиск вести. И уверенности у него после той удачи прибавилось. Напарник с довольной улыбкой подмигнул мне и опять произнёс нечто такое, от чего и язык сломать недолго: - Шоу маст гоу он! Конечно же, ключ он назвал верный. Теперь уже в возможности рыжего дружка своего я верил безоговорочно. Хотя в этот раз лучше бы он ошибся. Ибо вторглись мы в область, для простых смертных, несомненно, запретную. На рисунке, в глубине кристалла вспыхнувшем, и в самом деле венец княжеский изображён был. Золотой зубчатый обруч, драгоценными камнями по наружному ободу выложенный. К нему со всех сторон рисунка стрелки тянулись с надписями поясняющими. По бокам от рисунка две белых рамки появились, подозрительно окна напоминающие. В одном из них был настоящий венец виден. Лежал он на полке из красного дерева в ярко освещённом обширном помещении. Видимо, в сокровищнице княжеской. А во втором окне, напротив, темно было. И в темноте кто-то сопел, ворочался и временами даже похрапывал. Не требовалось великим мудрецом быть, чтобы догадаться, в чью спальню мы с Севкой заглянули. Правда, любовались мы видом спящего князя недолго, не из-за воспитания отменного, или испуга, или чувств верноподданнических - просто потому что видно было преотвратно), и к изучению стрелочек возвратились. А надписи при них были весьма любопытные: "Иноземные языки", "Обычаи", "Богатства", "Воинские силы", "Договоры", "Правители и их родственники", "Именитые люди", "Тайные сведения". К последней из них Севка, не долго думая, жезлом волшебным и потянулся. А я едва успел руку его одёрнуть. - Ты что, совсем рехнулся? - зашипел я на напарника. - Нас и так по головке не погладят, если здесь застанут. А ты хочешь ещё и тайны государственные вызнать. Кто тебе в острог передачи носить станет? Уж всяко не я. Моё место с твоим соседним окажется. Удивительно, но слова мои его образумили, и друг мой остановился в нерешительности. Тут бы мне его и вовсе от кристалла увести, пока опять не увлёкся. Но мне на беду в это время шаги в переходе померещились. Я подошёл к двери, приоткрыл её и осторожно выглянул. Там по- прежнему было пусто и тихо, лишь свечи глухо потрескивали. Впрочем, меня это не шибко успокоило. Нет, пора уходить, хватит судьбу испытывать. Прямо сейчас и пойдём, как бы рыжий ни упирался! Но осуществить свои благие намерения я так не успел. - Емеля, иди скорей сюда! - позвал меня Севка, и его испуганный голос не сулил мне никаких приятных открытий. - Тут такое!.. Я вернулся, глянул на кристалл и сразу же начал холодным потом покрываться. За время моей отлучки недолгой напарник успел посмотреть, что скрывалось под стрелкой с надписью "Прочее". А было там, (Севка правильно выразился), такое!... В ровные чёткие разноцветные клеточки были вписаны с виду обыденные, а на деле зловещие слова: "Согласие", "Сомнение", "Недоверие", "Отказ", "Радость", "Гнев", "Веселье", "Равнодушие", "Печаль", "Страх", "Боль", "Усталость". На последней чёрной клеточке был просто белый косой крест изображён. Я замер и какое-то время тупо смотрел на кристалл. Наверное, выглядел я в то мгновение неважно. Да и Севка тоже. Но про него я наверняка утверждать не берусь - не обратил внимания. Я вообще ничего перед собой не видел, а лишь судорожно пытался отыскать какое-нибудь объяснение этим словам в клеточках. Какое-то другое. Ибо пришедшее на ум мне совсем не нравилось и сильно пугало. Я бы даже сказал - смертельно пугало. - Быстренько приводи всё в порядок, как до прихода твоего было, и исчезаем отсюда! - строго сказал я оболтусу рыжему, на долгие объяснения время тратить не желая. Но Севка и сам чудеса смекалки проявил. Посмотрел на меня с робкой надеждой и голосом дрогнувшим спросил: - Емель, это ведь не то, о чём я подумал? - Нет, конечно, - поспешил успокоить я друга своего догадливого. - Сдаётся мне, всё ещё хуже, чем мы себе и представить можем. Давай, прибирайся! Может, никто и не догадается, что мы здесь побывали. Авось, всё обойдётся.

"Авось" на этот раз не выручил. Дальняя стена клетушки вдруг дрогнула и в сторону отодвинулась. В образовавшемся проёме показался воевода, обеспокоенный и тяжело дышащий. Он быстро подошёл к кристаллу, заглянул в него и лишь затем к нам обернулся. - Так, пока я сюда добирался, вы всё-таки успели влезть, куда не следует! Голос Ярополка Судиславича звучал беззлобно, даже чуть насмешливо, что с хищным выражением глаз его никак не вязалось. - Ты что ли, рыжий, у нас такой умный, с кристаллом управляться обученный? - обратился он к Севке. Напомню, что цветом волос воевода лишь немного от друга моего отличался. Но себя, видимо, к рыжим причислять не жедал. В другое время я бы от души посмеялся над такой детской причудой сурового воеводы. Но сейчас мне веселиться совсем не хотелось. А Севка, похоже, на такую малость и внимания не обратил. Не до того было. Он лишь молча головой кивнул. Отпираться было и глупо, и бесполезно. Нас прямо на месте преступления изловили, как кота на столе у миски со сметаной. Только в отличие от него мы не могли от наказания под лавку скрыться. - Добро! Это я запомню, - воевода глубоко вздохнул и на лавку устало опустился. - Ну и народ! Ни днём, ни ночью покоя от них нет. Едва со двора вышел по делу неотложному, тут же набедокурили. Всюду-то им сунуться необходимо, всё потрогать, подёргать, покрутить. Себе и другим неприятности причинить. Придётся мне теперь Фанга из-за вас наказать, раз он уследить за вами не сумел. Жаль старика, но ничего не поделаешь! За лень и нерадивость каждый отвечать обязан. Отправится он в скорости к морю Студёному золото на княжеских приисках добывать. Замёрзнет он там, поди, или надорвётся. И вы, между прочим, в несчастьях его не меньше, чем я, виноваты. Я невольно вздрогнул. Если старому гоблину за оплошность малую такое наказание определили, как же нам достанется? Ответ ждать себя долго не заставил. - А вот как, мне с вами поступить, голуби мои, я пока не знаю. На кол посадить, или просто из города выгнать? Ярополк Судиславич пристально на нас поглядел и нехорошо как-то усмехнулся. Мы с Севкой испуганно молчали. Может, воевода и шутил, но нам точно не до смеха было. - Отпустить я вас, сами понимаете, не могу. Слишком много запретного вы разглядеть успели, - продолжал рассуждать воевода, теперь уже к одному Севке обращаясь. - Другой вопрос - что из увиденного поняли? - Это чтобы князю приказания отдавать, да? - неуверенно предположил тот. Вот ведь умник! Где не нужно, быстро соображает. Кто тебя за язык-то тянул? Молчал бы, дурачком прикинулся - может, и по-иному бы всё вышло. - Вот я и говорю - нельзя вас отпускать! - воевода, казалось, Севкиным ответом доволен остался. - Чересчур смышлёны, а язык за зубами держать ещё не выучились. Такая вот незадача! А угадал ты, рыжий, правильно. Чары эти ещё с ведома прежнего князя к венцу пристроены были. Стал Глеб Доброхотович к старости на память жаловаться. Особенно переживал князь свои оплошности на приёмах посольских. То в имени посла ошибётся, то слово иноземное запамятует, а то и вовсе друзей с врагами перепутает. Правда, ошибки эти он не столько по старости и дряхлости ума допускал, а больше от пития неумеренного. Но срамиться перед державами чужедальними не желал, а потому повелел слугам своим (а именно - мне) устройство сие хитрое наладить. А потом уже при князе Владимире я венец тот усовершенствовал. Молод, горяч наш князюшка. Не всегда понимает, что для государства выгодно. А я ему ненавязчиво так подсказываю. И всего отраднее то, что не может он от советов моих отмахнуться, ибо за свои собственные мысли их принимает. Оттого-то у нас с князем завсегда мир и согласие. Я слушал понемногу развеселившегося воеводу и, не в пример ему, всё сильнее пугался. С чего это он так разговорился? Столь важный и, несомненно, умный человек не станет откровенничать по внезапной прихоти, цели определённой не имея. Какой же смысл в его объяснениях? Только один, меня лично никак не устраивающий. Ярополк Судиславич будто бы мысли мои прочёл и за меня их продолжил: - Я это для того рассказываю, чтобы поняли вы, какой тайны великой коснулись, в какую игру опасную сунулись. Потому как теперь у вас только два пути осталось. Первый - тихо, незаметно, без мучений лишних с жизнью расстаться. А второй - служить мне отныне верой и правдой. И за страх, и за совесть. Всё одно, мне человек нужен был, умеющий кристалл обслуживать. В прежнем, - лицо воеводы дёрнулось, словно он кислую ягоду-лимон раскусил, - я разочаровался. Его пару раз в городе вместе с профессором Синицей видели. А тот уже много лет боярину Осинскому сапоги языком вылизывает. Такие вот дела, ребятушки. Выбирайте! - Да мы что ж… мы это… согласны, - запинаясь, промямлил Севка. Ярополк Судиславич с притворным сочувствием головою покачал: - Нет, нет, друзья мои, не торопитесь решение принимать! Вы сначала вот о чём подумайте. Если откажетесь от моего предложения, ждёт вас смерть лёгкая, мгновенная. Но уж коли присягнёте на верность мне и клятву свою нарушите - умирать будете долго и мучительно. Не потому что я жестокий такой, а дабы других от мыслей пагубных отвратить и разброд в умах пресечь. Раз мне служишь - об ином и думать забудь! Ни отца с матерью, ни суженой-венчанной, ни друзей закадычных отныне нет для тебя. Ясно теперь? Мы молчали, не находя ни сил, ни слов для ответа. В животе моём снова холод тоскливый образовался, ноги подкоситься норовили, а зубы в любое мгновение готовы были в ознобе застучать. Такой ужас вызывали спокойные и даже участливые слова воеводы. Какое там ответить, как бы без чувств на пол не бухнуться! А Ярополку Судиславичу, похоже, ответ наш и не нужен был. Он просто свои условия ставил и, судя по всему, после повторять их не собирался. - Понимаю, - продолжал он, - выбор не из лёгких. Потому и не тороплю. Отдохните пока, подумайте. А лучше всего - поспите. Чай, всю ночь на ногах провели? Потом работу свою доделайте. А завтра к вечеру о решении своём мне скажете. Вот только, - взгляд воеводы внезапно посуровел, - сторож у каждого из вас теперь отдельный будет. Молодой, сильный и не ленивый. А ночевать будете в разных чуланах и под замком, чтобы никто вашим размышлениям не помешал. В таком деле каждый своей головой думать должен. На том беседа и окончилась, если можно её беседой назвать. Ибо говорил всё больше воевода, а мы лишь стояли, слушали и дрожь в коленках унять пытались. Из перехода подоспели два дюжих охранника и провели нас в подвал, где и заперли порозно. На сей раз одежда слуг воеводских мне забавной уже не казалась. Меня, вообще, странное безразличие охватило, как будто знал я, что сплю и сон кошмарный вижу. А утром мир снова светлым и прекрасным окажется, и никто не станет мне страшные слова говорить голосом тихим и ласковым.

Глава 12 Разошлись пути-дороженьки

Но наутро ничего не изменилось. Те же добры молодцы, (а может, и другие - все они здесь на одно лицо), отвели нас с Севкой обратно в палату, где стол стоял с княжескими забавами воинскими. И приказали работу продолжить. Я в неё тут же с головой и погрузился, чтобы хоть как-то от дум мрачных отвлечься. Тем паче, говорить о вещах посторонних нам с напарником запрещалось настрого. Успели мы лишь парой слов, несвязных и обрывочных, переброситься: - Ты как? - Не знаю, думаю. А ты что решил? - А что тут решать?! Севка ещё что-то сказать собирался, но подзатыльник от охранника получил и умолк. Я же от своей затрещины увернулся. Дальше мы только о княжеских игрушках говорили. Но воеводовы слуги весь день по пятам за нами ходили, за каждым движением нашим следили, а воду живую сами разбрызгивали, куда мы с напарником покажем. Удивительно, но при таких-то неудобствах дело у нас вдруг быстро продвигаться стало, и я ещё до ужина верное решение отыскал. Видимо, знание тайн государственных что-то перевернуло в моей голове, и решил я из игрушечного войска лукоморского фигурку князя убрать, а всё руководство боем воеводе поручить. И лукоморцы тут же долгожданную победу одержали. Продолжая следовать туманным догадкам своим, я уложил в сундучок теперь уже воеводу, а князя на поле боя возвратил. Новую битву опять выиграли княжеские войска. Тогда я в бой обоих вождей сразу двинул и в итоге был нещадно бит гоблином-Севкой. Не успели мы заново расставить войска, как в палату ненадолго сам воевода зашёл об успехах наших справиться. Я подробно и без утайки ему о своих открытиях поведал. Ярополк Судиславич выслушал меня внимательно и, даже когда я всё ему рассказал, ещё долго рта не раскрывал. Потом посмотрел на нас с Севкой, вздохнул и проговорил с искренним, как мне показалось, сожалением: - Нет, ребята, вы сами не ведаете, что творите! После чего развернулся резко и вышел, так никаких распоряжений и не отдав. А раз такое дело, добры молодцы, не мудрствуя, быстренько развели нас по подвалам и сами почивать отправились.

В подвале, как и полагается, было темно, холодно и сыро. Набитый перепревшим сеном тюфяк кололся пребольно и вонь издавал нестерпимую. Оно и понятно, в подвалах обыкновенно пленников и нарушителей порядка содержат. Кто ж об их удобствах волноваться станет? Значит, и я теперь пленник. А завтра и того хуже - стану либо воеводским рабом безропотным, либо вовсе покойником. Мокошь, мать милосердная! Как же это всё со мной приключилося?! Хотел от одной беды спастись, да только в другую ещё гуще увяз. Вот уж, действительно, из огня да в полымя. На Севку я не обижался. Что ж поделать, если любопытство в нём сильней страха?! Не убивать же его за это?! Представьте себе, очень может так случиться, что и убьют. И меня заодно. А ведь и выхода-то никакого нет! Идти в кабалу вечную к Яроплку Судиславичу ни рассудок, ни сердце не велит. Очень уж нечистую, да и жестокую игру ведёт воевода Садок! И слуги верные ему ничуть не дороже, чем фигурки на игрушечном поле боя, которое мы с Севкой починить подряжались. Нет, к его берегу прибиваться нельзя. Но и отказаться - верная погибель. Эх, Сварог-вседержитель! Вознеси меня в чертоги свои небесные прямо сейчас! Нету никакой моей моченьки страхом и сомненьями мучаться! - Емеля, ты где? Отзовись! - послышался вдруг из-за двери нерешительный, тихий, но даже и при том радостной весенней капелью звенящий девичий голос. Такой знакомый, желанный, но совершенно не возможный здесь, в темнице, где нет места ничему кроме одиночества и отчаянья. - Дина? Как ты здесь оказалась? - Ох, Емеля! Сейчас недосуг, после расскажу, - прошептала русалка, что-то непонятное с замком вытворяя. - Бежать тебе нужно незамедлительно. Воевода решил одного дружка твоего при себе оставить. А ты ему не нужен вовсе. Погубит он тебя! Так. Не скажу, что известие неожиданное, но всё же не весёлое. - А ты откуда знаешь про воеводу? Да и про меня тоже? - вопросов у меня возникло множество, и летели они один за другим. Скорее всего, я таким путём от раздумий тягостных о своей судьбе уклонялся. - И вообще, куда отсюда убежишь? И как? И что ты с замком делаешь? Дина на вопросы отвечать начала с последнего: - Замок я сейчас сниму. Против разрыв-травы никакие запоры не устоят. Грохот упавшего железа её слова тут же подтвердил. Дверь отворилась, тусклый свет подземелья в моё узилище впуская. Но я оглядываться на него не стал, а больше на свою спасительницу смотрел. Одета она была в длинный тёмный плащ с колпаком, лицо ее от меня закрывающим. Но я-то в нём и так каждую чёрточку помнил. Да и долго любоваться она мне всё одно бы не позволила, чуть ли не силой из подвала выдернула. - Слушай дальше, - строго сказала Дина. Вот уж не думал, что голосок её нежный может с такой лёгкостью приказания раздавать. - Дам я тебе клубок путеводный. Он тебя из города выведет. Куда - не знаю. Клубок сам решать будет. Но это и к лучшему. Сама не ведаю - так и другим рассказать не смогу. Вот, держи! - она протянула мне совсем обычный, насколько в полутьме разглядеть можно, моток ниток шерстяных. - Брось его перед собою. Куда он покатится, туда и ты беги. А ещё возьми водицы живой, - и в другой руке моей крохотный пузырёк оказался. - Мало, конечно, но уж сколько смогла! В дороге неблизкой непременно сгодится. - Спасибо, красавица! - поклонился я и тут же спросил с беспокойством: - А как же стража? - О том не тревожься, Емеля! Стражники до самого утра не проснутся. Цвет маковый, с сон-травою заваренный - средство надёжное. Я и сама его потом выпью, чтобы от себя подозрения отвести. - Постой, постой! - удивился я. - Ты разве не со мною вместе убежишь? - Невнимательно ты слушаешь, добрый молодец! - покачала головой моя спасительница. - Остаюсь я. Сейчас след свой от подвала отведу, вернусь к себе и зелье приму. Ночь, и день, и следующую ночь спать буду. И ничего от меня воевода узнать не сможет. - Но почему же… - продолжал допытываться я и вдруг сам себя перебил. - К себе? Ты сказала - к себе? Что же, выходит, ты прямо в тереме княжеском живёшь? Ничего не понимаю! Кто ж ты такая, Дина? Она помолчала, потом откинула с головы колпак и внимательно на меня взглянула глубокими, как море её родное, очами. - А тебе непременно нужно это узнать? - Да, - ответил я, ни на мгновенье не задумавшись, чувствуя, что на пороге ещё одной тайны очутился. - И я с места не двинусь, пока всю правду о тебе не узнаю. - И стражи не забоишься? - она недоверчиво прищурилась. - Сама же сказала, что всех отваром сонным опоила. Или не всех? - я не то чтобы струсил, просто уточнить решил. - Стражников-то всех, а вот батюшке я отвара не давала. Она беззвучно ойкнула и рот ладошкой прикрыла, будто что лишнее сказала. - Батюшке? Чьему? - Чьему - моему! - передразнила меня Дина чуть раздражённо, досадуя, видимо, что проговорилась про какого-то неведомого батюшку. - Но ведь ты… - Русалка? Ну, так что ж? Может, ты думаешь, что у нас и отцов нет? Что мы из икринок вылупляемся? - она рассмеялась, но звонкий голос её звучал не очень-то весело. - А впрочем, тебе, поди, и рано о таких вещах думать? Хотел я в ответ дерзкой девчонке тоже что-нибудь обидное сказать, но сообразил вовремя, что она нарочно меня поддеть пытается и от разговора неприятного в сторону увести. - Нет, девица! Ты мне всё же скажи, что ты здесь делаешь? И что за батюшка такой? Дина резко смех оборвала. - Да зачем тебе? - спросила она голосом теперь уже каким-то умоляющим. Видно, очень не хотелось ей откровенничать. - Зачем-зачем, - насмешливо повторил я и вдруг решился. Если я сейчас ей ничего не скажу, то другого случая может и не представиться. - Полюбилась ты мне, вот зачем. Я о тебе днём и ночью думаю, а кроме имени, о тебе ничего и не знаю. - Ах, вот оно что! - ошеломлённо произнесла девушка и умолкла, о чём-то задумавшись. - А ты, - с робкой надеждой спросил я, - обо мне вспоминаешь ли? Дина чуть заметно улыбнулась. - Забудешь тут, когда каждое утро пичужки малые о тебе напоминают. - Значит, помнишь? Русалка моя опять побледнела. Чудно всё-таки она себя вела - то смеялась, то чуть не плакала. Эх, не стоило мне этот разговор заводить! Да чего уж теперь! Девица глубоко вздохнула и, на признание, наконец, решившись, произнесла: - Я-то помню. А вот ты, когда правду узнаешь, и думать обо мне забудешь! - Это почему же? - горячо возразил я. - Зря ты так! Да я… - Молчи уж теперь и слушай! - перебила она. - Сам того добивался. Так знай, что батюшка мой - сам воевода Садок. - Да ну?! - только и смог сказать я. А Дина продолжала, восклицаний моих не слушая: - Когда ещё молодым совсем был, попал воевода в плен к царю морскому. И ждала бы его смерть неминучая, но приглянулся он младшей царской дочери - матушке моей. Может, и он её полюбил, да только теперь, зная батюшкин нрав, в это как-то с трудом верится. А царь морской, Тритон Поликарпыч об том и не задумывался. Велел обвенчать их и при себе Яропока Судиславича оставил. А через год у батюшки с матушкой я народилась. Правда, к тому времени они давно уже в ссоре были. Не сложилось у них что-то, не смогли вместе ужиться. А на другой год воевода к себе в Лукоморье сбежал. И я о нём до прошлой весны и знать не знала. И вдруг приезжает воевода Садок к нам на море Междуземное с посольством княжеским. Дедушка мой, царь морской, как узнал, кто посольство сие возглавляет, в ярость пришёл. Велел негодяя взашей гнать, несмотря на соглашения дружеские с Лукоморьем. Но батюшка хитрей оказался. Предложил он царю по обычаю давнему в загадки сыграть. Если отгадает Тритон Поликарпыч его загадку, уедет воевода назад с позором великим. А ежели не отгадает - пусть принимает посла со всеми почестями, его званию положенными. - Послушай, Дина! - перебил я девицу чуть язвительно. - Это всё очень увлекательно. Но при чём здесь какой-то морской царь? Видишь ли, я тут из темницы бежать собирался. - Ну, уж нет! - возмутилась красавица. - Или я всё по порядку рассказываю, или больше ни слова от меня не услышишь! - Молчу, молчу, - согласился я. В конце концов, это я на объяснениях настаивал. - Дедушка, хоть и старец древний, нрав горячий до сей поры сохранил. Согласился он на условия воеводовы. Вот батюшка у него и спрашивает: чего у человека всегда больше, чем он думает? Царь морской долго думал, ответы разные предлагал - и врагов, и волос на голове, и грязи под ногтями. А воевода каждый раз головой качал. Неверно, мол, не всегда. А правильный ответ таков оказался: мыслей, у других позаимствованных. Человек всегда думает и поступает, как привык, как в детстве научили, как обычай велит, как другие в подобном случае делали. А если и действует иначе, то лишь из желания выделиться, наперекор всему поступить. Не смог царь морской ничего возразить, признал своё поражение. Но тут же отыграться пожелал, свою загадку загадать. И ежели проиграет воевода, накажут его за прежние прегрешения по обычаям морским. А коли выиграет - любое его желание Тритон Поликарпыч выполнит. Только полцарства не отдаст, можно и не просить. Услыхав такое, я едва не рассмеялся. Ведь взрослые люди! Один царством правит, другой князю помогает тем же заниматься. А ведут себя, словно дети малые! Ну, да ладно, послушаем, чем у них дело окончилось. - Задал царь морской свой вопрос. Только сгоряча ничего лучшего не придумал, как батюшкину загадку переиначить: Чего у человека всегда меньше, чем он думает? И проиграл, конечно. У воеводы ответ был заранее припасён - времени. Огорчился дедушка, да ничего не поделаешь! Пришлось ему желание Ярополка Судиславича выполнять. А волю свою воевода уже на другой день высказал, когда меня во дворце увидал. Захотел он дочку свою на три года в Лукоморье увезти. Якобы для того, чтобы сойтись со мной поближе. Негоже, мол, ребёнку без отца оставаться. Как будто его тогда, шестнадцать лет назад кто-то от меня гнал. В голосе девицы послышалась застарелая обида, но она продолжала свою исповедь. - Теперь-то я уже поняла - лучше совсем отца не иметь, чем такого. Но тогда даже рада была, что не посмел царь морской своё слово нарушить. И матушке моей наказал не противиться. А с меня слово взял, что я батюшку слушаться буду. Так и отправилась я в Столенград. На три долгих года. Причём воевода мне непременное условие поставил - гребень, матушкин подарок с собой взять. С него-то все беды и начались. - Зачем же ему гребень твой понадобился? Да и ты сама? - спросил я, хотя мысли мои совсем другим заняты были. Я всё ещё понять не мог, что мешает Дине убежать вместе со мной? Нежных чувств к отцу своему она очевидно не испытывала. Обещание, морскому царю данное? Так он сам, правду о воеводе узнав, от клятвы внучку освободит. Страх наказания? Но ведь не побоялась же она меня из темницы вызволить. В чём же тогда дело? Непонятно. Загадки, кругом одни загадки! - Зачем я воеводе? - переспросила Дина и горько усмехнулась. - Эх, Емеля! Видать, не все тайны чародейские тебе ещё открылись! Да знаешь ли ты, что чары, на крови родственной, а тем более - отцовской, замешанные, самыми сильными считаются. И снять их можно только такими же, материнскими, к примеру. Вот и стала я воеводе верной, послушной прислужницей. А службу ту выполнять мне как раз матушкин подарок и помогал. Ты вот в руках своих его держал, изучал, а главного в нём так и не понял. Но это и не удивительно. Батюшка, когда гребень тот сломался, строго наказал мне молодого мастера для починки отыскать. Чтобы больше на красу девичью заглядывался, чем чары хитроумные расплетал. И ведь прав оказался воевода, ничего вы с напарником не заметили! А он сам сразу всё понял. Гребень тот не только матушкин голос слышать позволяет. Если я с ним где-нибудь побывала, всё, что в месте том теперь происходит, услышать могу. Вот я и слушала, что люди в городе говорят, а по вечерам обо всём важном батюшке докладывала. - Так ты… - Да и ваши разговоры я ему тоже передавала. И про тот случай с рогатиной злокозненной воевода наперёд знал. А тебя с дружком твоим он к себе позвал, потому что помощник ему требовался. Сначала он в деле проверить вас хотел, а потом уж решать, как с вами дальше поступить. Только вы слишком быстро проверились. - Вот, значит, как! Значит, это из-за тебя я здесь оказался! - от негодования я даже слов не находил. - Я для тебя… я о тебе… а ты… - Да что ж я могла поделать, Емелюшка?! - чуть не плача, отвечала Дина. - Не своею же волей, чары меня принуждали. - Так, может, ты и сейчас не своей волею меня из-под замка высвобождала? Такая злость меня одолела, хоть обратно в темницу возвращайся. Был бы на её месте кто другой, а то ведь моя Дина! - Нет, - чуть слышно ответила русалка. - Я лишь по вечерам над собой не властна. А тебя спасала, потому что не хочу погибели твоей. Хороший ты, хоть и глупый. - Был глупым, когда о тебе мечтал, - зло ответил я. - А теперь уходи! За заботу спасибо, конечно, но видеть я тебя боле не желаю! После слов таких Дина вздрогнула, голову опустила и, ни слова не говоря, побрела прочь по переходу. На какое-то мгновенье при виде её ссутулившейся спины, сотрясаемой рыданиями беззвучными, в сердце моём шевельнулось сожаление и желание жестокие слова свои обратно взять. Но злость сильнее оказалась. Может, и не прав я был, напрасно горячился. Но уж очень обидно мне стало, что, пока я её повсюду разыскивал, она всё про меня знала преотлично, да ещё и воеводе наушничала. Могла ведь знак какой подать, чтобы нас с Севкой об опасности предупредить. Севка! Я ж про него совсем забыл с переживаниями своими душевными. Надо же и дружка вызволять! Он где-нибудь поблизости быть должен.

Побежал я по переходу, прислоняясь к каждой двери и шепча в замочную скважину: - Севка! - Емелька! Я здесь! - донеслось из-за пятой или шестой по счёту двери. - А ты почему не заперт? Я, как мог, объяснил ему происшедшее, о Дине ни словом не обмолвившись. Свалил всё на безвестного доброжелателя. - Подожди чуточку, - шептал я другу. - Сейчас замок чем-нибудь сковырну, и мы вместе убежим. - Нет, Емеля, никуда я с тобой не побегу, - неожиданно ответил Севка. - Боязно мне. Коли поймают - непременно казнят. - Так ведь всё одно казнят! - продолжал настаивать я. - Меня так уже обещали. И тебе недолго ждать. Али не слышал, как воевода со своими слугами обходится? Со старым Чангом, или с тем, кто до тебя кристаллом заведовал. Разочаровался в нём Ярополк Судиславич. Объяснить, что это означает? Чего ж тебе смерти здесь дожидаться? - Тебя казнить обещали, ты и беги, - упёрся напарник. - А мне зачем судьбу испытывать? Я, может, и так выкручусь. Да и интересно мне здесь. Я об этом кристалле чудесном столько лет мечтал! - Ну, как знаешь! - уступил я. В конце концов, у него своя голова на плечах. И так уже сколько времени драгоценного на разговоры потратил! Сначала с русалкой, а теперь с ним. - Прощай, Севка! Пора мне. Не поминай лихом. И я опустил клубок путеводный на каменный пол подземелья. Тот, как бы в раздумье, несколько мгновений оставался на месте, а потом покатился по переходу в сторону, противоположную той, куда Дина ушла. - Прощай! - услышал я приглушённый крик Севки. - Удачи тебе! Но отвечать было некогда, клубок уже скрывался за поворотом.

Глава 13 Куда глаза глядят

Нагнал я его, три перехода и два спуска по лестнице одолев, на самом нижнем уровне подземелья у большой, окованной железом двери. Клубок нетерпеливо подпрыгивал и бился об неё, требуя, чтобы я немедленно дорогу ему освободил. Ну, что ж, попробуем. Замка на двери не было. Значит, запиралась она чарами. Я присмотрелся в колеблющемся и тусклом свете чадящего на стене факела к дверным петлям и вскоре заклинание обнаружил. Ничего особенного, достаточно простенького наговора. Если бы не одна закавыка! Произнести его должны были два человека одновременно. Вот когда мне пожалеть пришлось, что не уговорил Севку вместе бежать! Да и Дина сейчас пригодилась бы. Впрочем, от неё мне больше ни помощи, ни жалости не нужно. А напарник мой рыжий сам свою судьбу выбрал. И придётся мне в одиночку с трудностями справляться. Знать бы только, как?! Создать двойника? Не знаю, под силу ли такое даже знаменитому профессору Косице. А клубок, пусть даже волшебный, голос подать не способен. Постой-ка! Вот и решение - голос! Вернее, два голоса - эхо! Как просто! Осталось только придумать, как эхо получить. Но теперь уже размышления много времени не заняли. Под ногой у меня что-то звякнуло. Небольшой медный котелок, грязный и дырявый, но для моих надобностей вполне подходящий. Петли дверные я живой водой окропил, медяшку никчёмную верхом к двери повернул и прямо в неё наговор свой прошептал. Уловка моя совсем детской казалась, но ведь подействовала! Тяжёлая дверь скрипнула и чуть приоткрылась. Прежде чем совсем её отворить, я за нитку от клубка путеводного ухватился. Не хотелось мне ошибку прежнюю повторять и за проводником своим ещё раз гоняться. Да и не известно, что меня за дверью той ожидает?! А оказался там на поверку ход подземный. Широкий, ровный, с приглаженными стенами. Насколько я смог в полутьме начало его разглядеть, (а дальше и вовсе шла мгла беспросветная), без помощи змея подземного - юши здесь не обошлось. Если кому любопытно, могу о звере том, удивительном, да редком, кое- что рассказать. Сам я юшу всего однажды и видел, да и то издали. Внешне он больше на огромную гусеницу походит, крепкой чешуёй со всех сторон покрытую. В длину юша тридцати, а то и сорока саженей достигать может. А в толщину таков, что и пятерым богатырям не обхватить. Хотя никто, конечно, со змеем упражнения такого не проделывал. Потому как быть раздавленным тварью многопудовой охотников не находилось. Ко всему, юша тот ещё и слеп. Зато слух и обоняние имеет отменные. И если пищу почует, мелкую зверушку подземную или корень сладкий, рыть землю способен со скоростью необычайной. По каковой причине его иногда для прокладки ходов подземных и используют. Правда, способ такой шибко дорог и хлопотен. На всём протяжении хода будущего надлежит колодцы выкапывать и в них лакомство для юши опускать. Только так и можно заставить его в нужном направлении двигаться. Притом, наевшись, может зверь облениться и заснуть на неделю-другую. А разбудить его поди попробуй! Чешую роговую ни огонь, ни железо не берёт. А случается и другая напасть. Погонится юша за добычей случайной и ход далеко в сторону уведёт. И развернуть его далеко не всегда удаётся. Севка рассказывал, как у них в Семиреченске задумали проход под рекой Студёной прорыть. Хотели за три месяца управиться. Но вот уже третий год пошёл, а трудам тяжким конца-краю не видно. Первый змей умудрился дно реки носом продырявить, да сам же в воде и захлебнулся. С горем пополам успели тогда ход землёй засыпать, чтобы вода из реки стороной не пошла. Пока другого змея искали, пока к месту довезли и ход рыть заставили, один год уж и миновал. Новый юша за работу принялся рьяно, да вот беда! Дорогу ему тварь какая-то вкусная перебежала. Змей за ней и погнался. Ушёл ход далеко от города, а там с пещерой огромной повстречался. И где теперь юша тот ползает, одному Велесу известно. Про третьего Севка знал лишь то, что и он последним не оказался. А строительство то великое до сих пор продолжается. Но даже если всех неприятностей избежать удалось, нужно ещё заставить юшу в конце пути на поверхность выбраться. И увезти его, как можно дальше, дабы он свою же работу ненароком не разрушил. Одним словом, помучиться с таким помощником приходилось изрядно. Но зато и ход получался - на загляденье! И уж кто-кто, а князь-батюшка мог себе такое удовольствие дорогое доставить. А мне княжья расточительность лишь во благо была. По ровной дороге и впотьмах бежать не страшно. Факел я, впрочем, со стены снял, но на помощь его сильно не рассчитывал. Благодарение всем богам, что хоть руки свои мог различить, да расположение ног угадать. А дорогу мне клубок и так укажет. Только бы нитку не упустить. Но сначала я новое заклятье на дверь наложил. Неказистое и на прежнее не сильно похожее. Однако погоню оно хоть ненадолго должно задержать. Да и дверь запертая не так бросаться в глаза будет. Жаль только, почти всю воду живую на наговор извести пришлось. Совсем капелька на самый крайний случай осталась. Ну да чему быть, того не миновать!

Путь мой пролегал всё прямо, да прямо с поворотами не частыми и плавными. Нитка в руке время от времени подёргивалась - клубок катился вперёд без остановок. По сторонам в полутьме глазеть - развлечение не великое. Так что от дум невесёлых меня ничто не отвлекало. О Дине я старался не вспоминать. Как-нибудь потом, когда всё утрясётся, со своими чувствами разберусь. Севка? Предателем я его посчитать не мог. Всё по-честному. У него своя дорога, у меня - своя. Но и другом мне быть он отныне перестал. Так, знакомец. О ком я действительно беспокоился, так это о бабке Милонеге. Но ничем помочь я ей боле не смогу. Самому бы уцелеть! Вот и выходит, что остался я на белом свете один-одинёшенек. Не считая, конечно, батюшки с матушкой.Но к дому отчему тропку мне теперь позабыть придётся. Там меня уж точно поджидать будут. Если раньше где-нибудь не изловят. Да и неизвестно ещё, куда меня мой проводник проворный заведёт? Вёрст пятнадцать я уже отмахал, словно олень молодой. Нога переломанная, спасибо снадобьям бабки Милонеги, нагрузку пока выдерживала. Но всё равно иногда останавливаться приходилось, чтобы дух перевести. Клубок, до конца размотавшись, скручивался обратно и всё время привала возле меня призывно подпрыгивал, уговаривал дальше двигаться. И мне правоту его признавать приходилось. Пока есть силы, надо бежать. Воевода со мной не в бирюльки играть собирался. А на третьем привале я по неосторожности факел загасил и снова зажечь его так и не сумел. Ну и ладно, зато бежать легче станет. Не нужно деревяшку эту с собой тащить. А к темноте я уже привыкать начал. Какое-то время я и впрямь облегчение чувствовал. Но усталость своё всё одно взяла, разве что чуть позже. В конце концов, я начал отсчитывать шаги, пройдённые без остановки. Две тысячи, полторы, тысяча двести, тысяча, восемьсот… Всё, не могу я дальше бежать! Ноги подкашиваются. Сердце в груди прыгает, словно от быстрого бега с места своего законного соскочило. Во рту пересохло, хоть последнюю каплю водицы живой туда выливай. Есть хочу, пить хочу, а больше всего - прилечь где-нибудь в сторонке и уснуть. И пропади всё пропадом! Лучше смерть, чем такое над собой истязательство! Словно угадав мои мысли, клубок вдруг остановился и в какое-то боковое ответвление юркнул. Потом воротился, пару саженей вперёд прокатился и вернулся в укрытие. Я стоял, судорожно воздух глотая, и никак в толк не мог взять, чего он от меня добивается. Лишь когда он третий раз это упражнение проделал, я, наконец, догадался. Следы замести надобно! Пусть думают преследователи, будто я дальше по ходу подземному побежал. Ну, это дело нехитрое! Водицы волшебной жалко, да чего уж там! Случай и в самом деле крайний. Если я сейчас хоть малость самую не вздремну, меня и ребёнок малый без труда поймает.

Долго ли я спал, определить не берусь. Но, наверное, не слишком. Потому как отдохнувшим я себя не почувствовал. Всё тело затекло и какие-либо движения совершать наотрез отказывалось. И в ноге что-то подозрительно поскрипывало и продолжения отдыха требовало. Вдобавок, пересохший язык помещался теперь во рту с превеликим трудом, а звенящая пустота желудка недвусмысленно на необходимость завтрака намекала. И всех троих я вынужден был жестоко разочаровать. Утешало лишь одно - клубок путеводный по-прежнему рядом со мной находился. А иных, менее приятных соседей не наблюдалось. Собственно, клубок меня в чувство и привёл, уже продолжительное время по груди моей прыгая. Да понял я, понял! Чего ж тут непонятного?! Уже встаю. Поразмыслив, я решил из закутка своего в главный ход не выбираться. Как знать, возможно, воевода уже выслал погоню, и она успела даже моё убежище миновать? В таком случае идти ей навстречу было бы глупостью непростительной. Лучше я боковой ход разведаю. В нём-то недругов точно быть не может. Не смогли бы они в такой тесноте на меня не наткнуться. Клубок, похоже, моё мнение разделял и сам меня в ту сторону потянул. А следом и я свои ноги усталые потащил. Шагов через двести ход начал ощутимо вверх подниматься, а немного позже, за поворотом я смог подъём тот даже разглядеть. Откуда-то сверху и спереди в подземелье слабый солнечный свет проникал. И воздух здесь был уже не таким застоявшимся, как в месте ночлега моего. Определённо, где-то поблизости выход находился. Как вскоре выяснилось, не один, а целых три. Ход заканчивался небольшой пещерой, несомненно, уже человеческими руками выкопанной. Свод её был упорами из брёвен укреплён, стены щитами плетёными обложены, а от трёх углов земляные ступени вверх уходили. Проводник мой самую крутую из лестниц для подъёма выбрал, а сам я не в том состоянии находился, чтобы споры с ним затевать. Мне просто после ночи под землёй очень на солнышко ясное поглядеть хотелось. На небо голубое, да на травку зелёную. А если где-то неподалёку ещё и колодец отыщется, или ручеёк какой, (да хоть лужа обыкновенная!), счастье моё и вовсе безграничным станет. Но первым, что я на воздухе вольном увидал, крепкий и высокий частокол оказался. По правде сказать, такая неожиданность весьма кстати пришлась, поскольку мысли мои сразу в порядок привела. Ограду обычно ставят там, где что-то охранять надобно. А значит, где-нибудь возле частокола обязательно и охранники отыщутся. И раз уж добрался я сюда по подземному ходу, с ведома князя Лукоморского выкопанному, то следует ожидать, что люди те княжьими слугами окажутся. Так ведь и воевода, от которого я убегаю, - тоже княжий человек. Стало быть, мне здесь настороже должно оставаться. Схорониться где-нибудь, осмотреться и только потом решать, куда дальше податься. Так я и поступил, в густом малиннике обосновавшись. Возможно, я бы нашёл убежище и понадёжней, но у этого было своё преимущество. Ягоды. Маленькие, незрелые и кислые. Но жажду ими я кое-как утолил. И теперь мог спокойно о других делах думать. О том, например, куда это меня занесло. Судя по всему, находился я на лесной опушке, или даже на огромной, нарочно расчищенной поляне. Пятисаженные сосновые колья тянулись вдоль края леса на протяжении не меньше версты. Дальше разглядеть из моего укрытия было невозможно. Перед изгородью полоса очищенной от травы и разрыхлённой земли проходила. Это такой старинный гоблинский способ обнаружения гостей незванных. Я о нём ещё дома в Беловодье читал. Похоже, что охрана тут велась по-настоящему, на совесть. И хвала всем богам, что я так близко к частоколу не подбирался и следов своих на полосе не оставил. А не то пришлось бы вскоре с обитателями здешними познакомиться. А вон там они, скорее всего, и проживают. Чуть в стороне, уже в лесу изба-пятистенок стоит. В такой без труда дюжина человек разместиться может. Благо, сейчас раннее утро, и большинство охранников, видимо, ещё не проснулось. А потому наблюдениям моим никто не мешал. Дальше внимание моё привлёк пологий холм, между избой и изгородью расположенный и над обоими возвышающийся. К подножию его вела наезженная колея, а на вершине стояло странное сооружение. Сколоченный из досок открытый короб с отходящим от него вниз под углом жёлобом, край которого за изгородь свешивался. И не нужно профессора сюда звать, чтобы определить - по жёлобу этому что-то через частокол переправлялось. Узнать бы, что и для кого? По-хорошему нужно было бы тут же отсюда и убираться, пока никто меня не заметил. Да, видать, слишком уж долго я с Севкой общался. В меня словно его любопытство переселилось, и стал я потихоньку к избе подбираться. Волшебный клубок попытался было дорогу мне преградить, но, убедившись в тщетности усилий своих, покатился следом. Однако успел неожиданно и ловко толкнуть меня в спину и повалить на траву за мгновенье до того, как дверь избы отворилась. На крыльцо вышли два стражника разного сложения и возраста, но с одинаково заспанными лицами. Оружия при них не было и они имели бы вид совсем безобидный, если бы не одежда на них - кафтаны до боли знакомой пятнистой расцветки. Один из стражников, молодой, дородный и безбородый, сладко потянулся, громко при том суставами хрустнув, и спросил старшего товарища: - Дядя Пахом, завтра, что ли, нам смена придёт? По голосу я его и признал. Это же Сысой Переплут с Кривого переулка. Тот самый, что нашу ватагу в лапту обыграл. Я же говорил, что он у князя в дружине служит. Вот где довелось повстречаться! И не допусти Сварог, чтобы он меня увидел. Тут уж не отговоришься, что случайно в лесу заблудился. Больно уж далеко получается от дома. Сысой, может быть, ума и не великого, но всё ж догадается, что я здесь неспроста оказался. Поймают меня дружинники храбрые, и на всякий случай под замок посадят. Вот воевода-то обрадуется! Тут бы мне и спрятался от Сысоя куда подальше. Но у того с товарищем любопытный разговор завязался. И уйти, не дослушав, я никак не мог. - Должно завтра, - безразлично ответил напарнику старший, почёсывая бороду. - А хоть бы и послезавтра! Мне спешить некуда. - Ну, ты скажешь! - не поверил Сысой. - Всё равно ему. Я так рядом с чудищами этими и мгновения лишнего не останусь. Мне в ту сторону и глядеть-то боязно. - А ты и не гляди! Твоё дело их вовремя накормить, еду в кормушку бросить. А там пусть делают, что хотят. Старший стражник, невысокий и жилистый, на крыльцо уселся, достал кисет, сунул щепоть табака в нос и оглушительно чихнул. А его напарник спустился вниз и с беспокойством на изгородь посмотрел. - А если вырвется кто? - Теперь не вырвется, - уверенно ответил бородач. - Зря что ли сюда громил каменных завезли?! Зверюги их как огня боятся. - Так громилы твои никого, кроме воеводы, и не слушают! - не сдавался безбородый. - Как тут спокойным останешься?! Ты заметил - здесь даже птицы не поют? Дурное место! - Э, парень! Много будешь думать - голова большая вырастет, и на плечах её не удержишь, - усмехнулся старший. - Не переживай, привыкнешь! Мне первые полгода тоже страшно было. - А сколько ты здесь, дядя Пахом? - Да уж скоро два года. - Ого! - Пустяки! - отмахнулся Пахом. - Вот Овсей Твердоступ, (завтра его увидишь) восьмой год по таким делянкам мотается. Сперва змеев огнедышащих охранял, потом к этим чудищам приставили. И ничего - не жалуется. Хотя раньше, когда зверюг каторжники обслуживали, тяжелей приходилось. И за теми, и за другими нужно было следить. Вот и не уследили, проломали зверюги ограду и по округе разбрелись. Слыхал, небось?

- Да так, ничего определённого. Знаю, что была какая-то заваруха, а толком и не рассказывал никто.

- Ещё бы! – Пахом невесело вздохнул. – Те, кто мог рассказать, теперь далече. Мы-то с Овсеем как раз в отпуске были, вот нас и не тронули. А остальных вместе с каторжными к Студёному морю отправили. Но теперь-то служить проще, шапку не забывай одевать, когда зверюг кормить пойдёшь, и главное - не болтай никому, что здесь видел! - Так я что - я молчу, - начал оправдываться Сысой, но бородатый его перебил: - Ладно, хватит прохлаждаться! Пора в обход идти. Старший стражник убрал за пазуху кисет и неспешно в сторону частокола зашагал. За ним со вздохом сожаления и напарник отправился. А я, подождав, пока они за кустами скроются, стал осторожно к холму пробираться. Теперь уже уйти просто так, не разведав всё до конца, я не мог. Нужно своими глазами взглянуть, что за "громилы" и "зверюги" такие? Раз уж тайны воеводские сами в мои руки просятся, отворачиваться от них не следует. Хуже мне уж точно не будет. И так хуже некуда! Где крадучись, где бегом, а иногда и ползком, я без помех до вершины холма добрался. Устроился между коробом и жёлобом, голову высунул и в сторону частокола посмотрел. Отсюда, сверху, вся огороженная площадка как на ладони видна была. Только дальняя часть забора скрывалась в небольшой рощице. Там, наверное, зверюги сейчас и паслись. Зато пастухи стояли у края рощи, и вид их сразу показался мне подозрительным. Если расстояние не обманывало, росту они были просто невероятного. Не ниже четырёх саженей. К тому ж слишком они кряжистые для обыкновенных людей. Кто ж такие эти пастухи? Один из них вдруг в сторону холма обернулся, что-то своим товарищам крикнул и неуклюже к частоколу побежал. Когда он половину пути преодолел, я смог, наконец, его рассмотреть. Черты лица грубые, крупные. Волос на голове вовсе нет. Ноги, насколько позволяла судить мешковатая одежда пастуха - длинная рубаха навыпуск и широкие штаны - несоразмерно короткие. Зато руки болтались ниже колен. Но самое необычное в облике незнакомца - кожа. Серая, сухая, какая-то безжизненная, будто железная, либо каменная. Каменная?! Кажется, я теперь знаю, кто эти великаны. Скажи мне о них кто другой - рассмеялся бы, но своим глазам трудно не поверить. Волоты - каменные люди. Существа из былин, которых давно уже никто на белом свете не встречал. Многие даже начали их выдумкой считать. А они, оказывается, существуют! В каких-то тридцати-сорока верстах от Старгорода! По всему видать, они и есть те "громилы", которые только приказа воеводы слушаются. Ай да Ярополк Судиславич! Где ж он волотов отыскал? И кто же тогда те "зверюги", коих они стерегут? Отгадка второго вопроса долго себя ждать не заставила. Волот добежал до частокола и снова что-то неразборчиво крикнул. В ответ послышался визг, пронзительный да испуганный. Мимо пастуха, нелепо забрасывая толстые задние лапы и поджав длинный змеиный хвост, промчался к своим сородичам диковинный зверь. Туловище было покрыто блестящей чешуёй, а маленькая головка коротким птичьи клювом заканчивалась. Ах, вот оно что! Еще после разговора стражников у меня появились подозрения, что мне эти зверюги знакомы. А теперь, когда на зов детёныша из рощи выглянула голова мамаши, сомнений уже не оставалось. Это же василиски! Те самые, взглядом убивающие. Теперь понятно, почему стадо волоты стерегут. Потому что взгляда василиска не боятся. Что им сделается, они и так каменные! Но тогда выходит, того василиска, что на Столенград напасть собирался, сам же воевода и вырастил! И ему не славу петь надобно, а в острог посадить, как злодея, чуть город не погубившего. И ещё спросить, зачем он чудовищ этих содержит? - А ну-ка иди сюда, парень! - послышался за моей спиной строгий голос. - Ты что здесь делаешь? Я обернулся и увидел уже знакомого мне стражника Пахома. Как же это я проглядел, что они с напарником уже обход закончили?! И что я ему теперь отвечать стану? Кабы не Сысой, может, чего и придумалось бы. А так - хоть молчи, хоть правду рассказывай - всё одно головы не сносить! - Да я, дяденька, это… вон оттудова… Я показал рукой в сторону леса и в то мгновенье, когда охранник невольно обернулся, со всех ног бросился бежать, преследуемый криками "Держи его, лазутчика!"

На шум из избы другие стражники выбежали, но принять достойное участие в погоне не сумели – бежал я совсем в другую сторону. Но странную шапку на голове у одного из них заметил. Пусть и мельком видел, но признал сразу же. Это же моё изобретение! Точь в точь такая, в какой сотник с василиском бился.

Ну, воевода, ну, хозяйственный мужик! Ни одна задумка у него без дела не пропадёт. А вот на награду изобретателю поскупился.

От возмущения я на мгновение остановился и едва в лапы Пахома не угодил. Он, хоть и немолод был, очень ловким оказался. И чуть было меня не перехватил. Но верный клубок вовремя ему под ногу подкатился. Бородач споткнулся и упал, а я благополучно с холма сбежал. Внизу, правда, меня его молодой напарник поджидал, но от этого увальня я ускользнул без труда. Остальные стражники всё ещё до холма не добежали, и мне лишь Пахома с Сысоем опасаться следовало. Ну, это уже не страшно. Только бы нога не подвела, а так - попробуйте поймайте! В казаки-разбойники я всегда хорошо играл. Главное здесь - не дать себя окружить, или зажать в угол. На весь лес лишь одно место с углами имелось, но я как раз оттуда и убегал. А зайти с разных сторон я преследователям не позволил, всё время ошуйную забирая. В конце концов, оба ловца у меня за спиной оказались, и дальше мою судьбу только скорость решала. Погоня вышла недолгой, но утомительной. За короткое время я больше выдохся, чем за всё ночное путешествие. К тому же все руки и лицо себе ободрал. Но тут уж я сам виноват. Убегая, старался самую непроходимую дорогу выбирать. Стражники ведь и крупнее, и неповоротливее меня были, и там, где я лишь царапинами отделывался, они пробирались долго и весьма болезненно. Особенно нелегко Сысою пришлось. Он всё ещё бежал следом, громко сопя и ругаясь, но с каждым шагом отставал всё сильнее. Бородатый Пахом оказался не только ловчей, но и выносливей. А может, просто упрямей. Он за мной версты три в непролазной чаще мчался, но всё, чего добиться сумел - это на болото меня загнать. Как раз тут я от него и оторвался. Я-то лёгкий, меня трясина выдержит. А Пахом - всё ж таки взрослый, здоровый мужик. Он потоптался немного у края болота, посмотел, как я без труда с кочки на кочку перескакиваю там, где он сам и со слегой ступить не решился бы, да и повернул назад. И правильно сделал, я вам скажу! Даже мне в хляби той порой несладко пришлось. А ведь мы, Беловодские к болотам привычны. Таких топей лесных, как у нас, нигде в мире нет. Разве что в Севкином Семиреченске. Вот ведь нашёл время про дружка бывшего вспоминать! Если так уж тоскливо без него, отложи воспоминания до более удобного случая. А сейчас нужно на твёрдую землю выбираться. Ты бы ещё о русалке своей задумался!.. А что, всё правильно - болото, вода, русалки. Или всё-таки в стоячей воде они не живут? А кто живёт? Водяные? А может, утопленники? Точно, матушка рассказывала - они путников за ноги хватают и на глубину утаскивают. Оттого их всё больше и становится. Ой, что-то сапог глубоко в трясину ушёл! Не схватила ли меня чья-нибудь рука костлявая? Мокошь-заступница, зачем же я в такое место гиблое полез-то?! В сапог струйкой потекла стылая вода, и разум мой от холода мгновенно прояснился. Да, здорово измотала меня беготня по болотам! Мало того, что сам с собой говорить начал, так при этом ещё и такую чепуху нёс! Если я в скором времени на суше не окажусь, то могу совсем голову потерять и навсегда в той трясине остаться.

Глава 14 Хрен редьки не слаще

Сказано - сделано. Только сказано быстро было, а твёрдую землю под ногами я почувствовал лишь много позже полудня. Ко всем бедам в придачу ещё и клубок мой куда-то затерялся. Может, отстал по дороге, или в трясину угодил. А возможно, решил он, что задачу свою выполнил. Из терема княжеского меня вывел, от погони уберёг. А дальше, друг Емеля, сам выкручивайся. Ну, что ж, и на том спасибо! Хотя с клубочком путеводным я бы из болота этого куда скорее выбрался. И напрасно я к нему так пренебрежительно отнёсся. Хорошее болото. Настоящее, большее, топкое. Один ворот рубахи на мне сухим и остался. Да и то не сухим, а насквозь пропотевшим. Потому как напрыгался я по кочкам изрядно. Хорошо ещё сапоги свои в трясине не оставил, и то удача необыкновенная. Вот только больно тяжелы они стали. Как будто не воды, а свинца я в них зачерпнул. Ну, ничего, вон до того бугорочка сухого, мхом заросшего, доберусь и там передохну. Сапоги сниму, воду из них вылью. Хорошо бы ещё костерок развести, да обсушиться. Но вот беда, огнива я с собой не прихватил. Не собирался я сегодня в лес как-то. Ой, да что ж это делается, Сварог-заступник! Облюбованный мной пригорок и с громким криком на меня бросился: - Држи ево, мать твою рстак! Неча плесу нашму шасть! Следом из-за деревьев ещё две моховых горы выбежали. Именно - выбежали. Потому что успел я у них ноги разглядеть. Кроме того, диковинные созданья наверняка ещё глаза, рот и руки имели. Очень сильные руки. Это я уяснил, когда они меня легко и быстро скрутили и в вглубь леса поволокли. - Ппалсь, глубчик! Буш знать, как безпрос к нам збираца! - приговаривали моховые чудища, тычками в спину мне дорогу показывая. Так и продолжалось, покуда мы к большому холму, кустами можжевеловыми почти до самой вершины заросшему, не вышли. Всё подножье его какими-то норами и пещерами было изрыто. Будто очутился я на обрывистом речном берегу, стрижиными гнёздами усеянном. А чуть в стороне под вязами столетними виднелись совсем уж обыкновенные землянки, по самые окна в траве укрытые. Из каждой из них такие же косматые существа, большие и совсем крошечные, вероятно - детёныши, к нам сбегались. - Эвн, глянь, кво пймали! Ща Путята придёт, рзберёца! - кричали они и на меня лапами своими показывали.

Тут один из лешаков, самый бородатый и крепкий, подошёл ко мне и строго спросил:

- Отвечай, отрок, пошто в наш лес збрался? Неужт, ёнть, других лесов в Лукморье мало? Что-то в облике его и в говоре трескучем было знакомое, вернее сказать - припоминаемое. Особенно словечко это - "ёнть". Где-то я его уже слышал, причём, не так давно. Ну, конечно же! Дед Радим, столенградский самогонщик так говаривал. И выглядел старик схоже. Может, и не таким заросшим был, но тоже пень лесной напоминал. Не иначе, как его соплеменников-лешаков я теперь и повстречал. Вот, значит, где я очутился! Древний бор. Заповедный лес, в тридцати верстах на запад от Столенграда начало берущий и неизвестно до каких пределов простирающийся. Потому и неизвестно, что человеку обыкновенному вход сюда заказан. По старинному договору, первым Лукоморским князем с лешаками заключённому, Древний бор им одним безраздельно и на вечные времена принадлежит. И никто к нему без дозволения старосты лешачьего близко подойти не в праве. А я, стало быть, подошёл и договор сей нарушил. И ждёт меня теперь кара суровая. Жаль только, не удосужился я у бабки Милонеги выяснить, какие у них, у лешаков за это наказания предусмотрены. Розгами высекут, или опять в подземелье посадят? Так я ж не нарочно! Я ж от погони спасался. Да и не ведал я, по чьей земле хожу!

Только вот ведь какое дело: если начать объяснять, что да как, то придётся всё выложить. И про василисков, и про подземный ход, и про то, что воевода меня ищет. И что-то сомневаюсь я, чтобы стали лешаки из-за меня с Ярополком Судиславичем ссориться. Выдадут воеводе и вся недолга!

Нет, правду говорить нельзя. А соврать? Попробуй тут соври, когда и сама правда сильно на выдумку походит! Вот я молчал. На все вопросы лешака лишь головой мотал. Не понимаю, мол, что вы от меня хотите.

Наконец, Путята – так лешака этого звали – умаялся и приказал своим:

- Псадите ёво, дрын чрез тын, в поруб. Пусть до утра псидит, пмёрзнет. А коли ён и утром отвчать не стат, так мы ёво к старсте отвезём.

Вот так я опять взаперти оказался. Да в такой грязи, что воеводская темница за счастье покажется. Видать, лешаковская скотина в этом хлеву жить отказывалась, и его для содержания преступников переделали. Окна досками забили, да дверь укрепили ( я проверил – не вышибешь). А если честно, то не очень-то я и рвался на свободу. Так за день набегался, что до утра готов был повременить. Меня даже грязь после скитаний по болоту не слишком пугала – испачкаться сильней, чем я уже извозился, было затруднительно. Отыскав самое сухое место, я свернулся клубком и задремал.

Только недолго моё счастье длилось. Вскоре дверь со скрипом отворилась, и в хлев зашёл другой, незнакомый лешак. Ростом ещё ниже остальных, но зато не такой заросший.

- Эй, парень, проснись! Меня с тобой поговорить прислали, решили, что ты говор лешачий плохо понимаешь.

Да что ж за наваждение такое! И его голос мне знакомым показался. Или после лешачьейтрескотни любого, кто по-лукоморски хоть слово молвит, за близкого знакомца примешь?

- А ты сам-то кто таков? – полюбопытствовал я. – Отчего так хорошо по-нашему говоришь?

И тут вдруг лешак как подпрыгнул, словно пчела его в укромное место укусила. Подбежал ко мне, схватил за плечи и затряс.

- Емелька, ты?

- Ну, я.

- А я – Мал. Не узнаёшь?

Честно говоря, узнать было трудно. То, что зарос он, как настоящий лешак – ещё полбеды. Но ещё и исхудал, от живота и следа не осталось. А в остальном – глаза, нос, губы припухлые – всё Малово.

- Ну, здоров будь, однополчанин! – я обнял его, как родного. – Каким ветром тебя в Древний бор занесло?

- А тебя?

Э, нет! Я теперь – калач тёртый. Так я ему всё и выложил. Сам же признался, что его лешаки разговорить меня прислали.

- Я первый спросил. Тебе и отвечать.

- Да что там рассказывать? – махнул рукой Мал. – Сбежал я из войска. Прямо той весной и дал дёру.

- Сбежал? А зачем?

- Так ведь страшно там. Мы ж, когда узнали, что сотник василиска зарубил, обрадовались. Думали, теперь нас обратно в город отвезут. Не тут-то было! Приехал полковник, отругал нас за то, что медленно ров копаем, и велел дальше работать. Нового сотника к нам назначил и ещё людей прислал. Оказалось, что василиск-то тот не один был.

Ну, это для меня уже не новость. Уж я-то на них насмотрелся.

- Вот тогда я и понял, что живым меня отсюда не выпустят, - продолжал Мал. – Дождался ночи и убежал. А чтобы не отыскали сразу, решил в Древний бор пробираться. Я ж эти места хорошо знаю и дорогу в лес без труда нашёл. А в него, слышал, наверное, никому заходить не велено, значит, и преследователи мои туда не сунутся.

Я кивнул.

- Ну а потом?

- Потом меня лешаки подобрали. Узнали о моих злоключениях, сжалились и у себя оставили. Сначала трудно было к их пище привыкнуть, но теперь уже ничего, освоился.

Мал улыбнулся, но как-то жалобно. Врёт, поди, что привык. Ему, помнится, всегда есть хотелось, а уж здесь – и подавно.

- Нет, я не жалуюсь, - казалось, Мал пытался убедить сам себя. - Лешаки меня охотиться научили, грибные да ягодные места находить. Хорошо здесь. А главное – василисков тех ужасных нет.

- Э-э, парень, - не утерпел я, - не в той стороне ты от них прячешься.

Мал опять подскочил, ещё выше, чем в первый раз.

- Это почему же?

Ох, Сварог-вседержитель! Всё ж таки проговорился. И теперь уж, хочешь – не хочешь, а придётся всё выкладывать.

- Ладно, Мал, твоя взяла! Зови своего Путяту. Я ему такое расскажу – мало не покажется.

- Д што ж эт творица, Велес, отец родной? – разбушевался лешак, выслушав мой рассказ. – Эт ж мы своей охотой пзволили в нашм лесу ткую нечисть завесть! А Велибор, рог ёму меж ног, стал быть, об всём знал? Да ещё на нашей беде, пыж ёму туды ж, и наживался!

Соплеменники его, собравшиеся в моём хлеву, тоже возмущённо шумели, и лишь я один глазами хлопал. О чём они? Какой-такой Велибор?

- Слушай, отрок, как дел был, - сказал Путята, заметив моё недоумение.

Знаете, я лучше своими словами перескажу. И мне язык лишний раз ломать не охота, и вам понятней будет. Уж больно заковыристо лешак изъяснялся, в сравнении с ним тот же дед Радим княжеским глашатаем покажется. Половину слов я скорее угадал, чем расслышал. А что совсем непонятно было, мне Мал разъяснял. Но как слова ни коверкай, суть прежней остаётся.

Лет двадцать назад случился в Древнем бору большой неурожай. Ни грибов, ни ягод, даже зверь куда-то запропастился. А дань князю в Столенград платить всё одно нужно. Кое-как собрали лешаки урочное и в столицу отправили. А обоз возглавил племянник прежнего старосты Радим. Да-да, тот самый, наш слободской самогонщик. И что там в пути случилось – никто толком не знает. Радим объяснял, что разбойники на обоз напали, но кто-то из обозников проговорился, будто племянник старосты сам его купцу проезжему в кости проиграл. Но так или иначе, а князь дани обещанной не получил. И прискакал в Древний бор со всей своей дружиной.

Лешаки и рады бы отдать, что задолжали, но нечем. Сами, словно медведи, всю зиму лапу сосали. Уж и так упрашивали князя потерпеть, и этак – не соглашается. Пришлось им часть леса своего заповедного, ту, что ближе всего к Столенграду подходит, князю уступить. На том и сговорились, а Радима злосчастного из родных мест выгнали.

Прошли годы. В Столенграде князь сменился, да и в бору нового старосту выбрали. В проданной части леса ничего не менялось, только ходить туда лешакам теперь запрещалось. Вот все о ней и забыли.

А потом вдруг появились в лесу люди княжеские и стали тут обустраиваться. А новый лешачий староста Велибор им брёвна для строительства поставлял и немалые богатства на том нажил. И до сих пор, сказывают, каждую неделю обоз с травой свежескошенной и ветками зелеными туда от старосты направляется. Выходит, это всё на прокорм чудищам везут?

- Ну, эт ему даром не пройдёт, - заявил Путята в конце рассказа. – Я буд не я, коль Велибор, полено ёму пд колено, за свои дела не ответит. Не нать нам ткова старсты!

И все лешаки его громкими криками одобрили и заспешили на выход .

- А отрока пка здесь пдержите, - вспомнил он обо мне. – Ежли што, пусть слова свои пред старстой пдтвердит.

- Покормили бы хоть! – буркнул я ему вслед. – А то ведь не доживу.

Путята распорядился, чтобы мне принесли еду. И тут-то я понял, почему Мал так исхудал. Ни тебе хлеба, ни каши, одни грибы да ягоды. На первое грибной суп, на второе – грибы жареные, а на запивку морс клюквенный. Но один раз сгодится, но каждый день так питаться – волком взвоешь. А впрочем, когда сутки ничего не ел, выбирать не приходится. И не спал, кстати, тоже. Собрание-то уже за полночь закончилось. А рано утром меня снова Мал разбудил.

- Ох, Емеля, что в деревне-то творится! – прямо с порога затараторил он. – Староста ещё ночью прознал, что против него бунт затевается, и к воеводе за подмогой послал. А Путята – тоже лешак не из простых. Он боярину Тырину меха поставляет. И тоже к нему за помощью обратился. Но ни те, ни другие до завтра не подоспеют. А пока со всего бора лешаки в деревню собираются. Кто старосту поддерживает, на шапку дубовую ветку прикрепил, а кто за Путяту – куст черничный. Стоят у околицы и друг на друга ругаются. Уже и до драки доходило. А дальше, чует моё сердце, ещё похлеще будет!

- А кормить-то меня кто будет? – спросил я, хотя мысли мои были заняты совсем другим.

Если староста верх возьмёт, в деревне люди воеводы появятся. И первым делом меня схватят. А одолеет Путята, подручные боярина Тырина понаедут. У этого тоже ко мне вопросы имеются. Вот и получается, кто бы из спорщиков не победил, мне в любом случае несдобровать. И чего я тут, спрашивается, дожидаюсь? Бежать надо, прямо сейчас. Пока лешакам этим не до меня.

- Сейчас я принесу, - засуетился Мал, открывая дверь.

И тут я решился. Нехорошо, конечно, товарища в спину бить, но разве ж у меня выбор был? Оттолкнул я Мала в сторону и мимо оторопевших охранников бросился прочь из деревни.

Ох, как я припустил! Как стрела, или скорее, как молния, потому что дорога моя между деревьями петляла и изгибалась постоянно. Я думал, что вчера утром бежал очень быстро. Может быть, так оно и было. Но сейчас я летел стремительно, словно внезапный порыв ветра. И так же быстро угас. Ну, не может человек, не спавши, не евши, второй день носиться по лесу, как ошпаренный!

Да ещё, как на зло, выбежал я именно к той околице, где сторонники двух вождей собрались. Но поворачивать было поздно, и я прямо рядом с ними пробежал. Благо они, увлечённые спором, крики охранников не сразу услышали. Из деревни я выскочил и ещё версты две одолел. Но затем нога моя за предательский корень зацепилась, и я прямо личиком белым в мягкий, влажный мох зарылся. А тем временем ко мне со всех сторон озлобившиеся лешаки подбирались. Мокошь - мать пресветлая! Что ж у меня за доля такая? Всё-то я куда-то бегу, все-то меня изловить пытаются. А с этими косноязыкими я уж во второй раз в догонялки играю. Как бы не в последний! Эх, никогда я до кулачного боя охотником не был, но нынче, видать, без того не отвертишься. Я с земли поднялся, рукава у рубахи засучил и крикнул, надеюсь, что грозно: - А ну, подходи, у кого голова крепкая! Не то чтобы я и впрямь запугать их рассчитывал, скорее, себе хотел смелости добавить. И ведь, что удивительно - остановились лешаки. Сперва растерянно, а после и вовсе с ужасом в мою сторону поглядели, да как вдруг бросятся врассыпную, вопя ещё громче обыкновенного. Чем же это я их так напугал? Догнать, да спросить? Нет уж, увольте. Сил на то у меня уже не осталось. Сердце стучит так, что крики лешачьи заглушает. Что они там кричат то? Поди пойми их, словоедов! Только и разобрал два слова: "хозяин лесной". Вот те на! Это я что ли? Получается так, больше ведь вокруг нет никого. Или всё-таки есть? Я оглянулся и сам от испуга на землю сел. В пяти шагах от меня огромный, вдвое больше обычного, медведь стоял. Страшный, лохматый. Стоял и глазищами чёрными нехорошо этак на меня посматривал. Матушка моя! Для того ль ты меня на белый свет родила, чтоб с диким зверем силой мериться?! Бежать надо, опять бежать, ещё шибче прежнего. Ан не могу. Руки-ноги от потрясения у меня поотнялись, голос пропал и мысли все разбежалися. Только одна, самая невесёлая осталась: "Эх, пропадай моя буйна головушка! Примите, не обидьте Емельку предки в Вырии светлом!" Я весь в комочек сжался, в мох поглубже зарылся и оттуда на зверя лютого с робкой надеждой смотрел. Может, не станет медведь меня драть, побрезгует? А с ним и вправду что-то неладное творилось. Затрясся бурый, зарычал обиженно и набок завалился. Что за чудеса? Али боги надо мной сжалились и медведя хворью внезапной поразили? Э, нет, тут не в болезни дело, тут волховством попахивает. Гляжу, а зверь и не бурый уже. Вся шерсть с него исчезла куда-то, лапы удлинились, а голова, наоборот, уменьшилась. И тут на меня озарение снизошло. Хорс - владыка ночной! Да он же оборачивается! На моих глазах медведь в человека превращается. Много я рассказов про то удивительных слышал, а воочию наблюдать впервой довелось. И не приведи Дажьбог ещё раз увидеть! Самому оборотню мучение, а и смотреть на него - радости мало. Так и лежали мы друг подле дружки - зверочеловек беспомощный, в судорогах бьющийся, и я, от испуга окаменевший. А потом, не знаю уж, как такое и случилось, а только свет в глазах моих померк вдруг. Стыдно признаться, но уж что было, то было. Обморок со мной случился, словно с барышней какой кисейной. Может, от голода это, или оттого, что воздуха не хватило. Но сознание я на миг потерял. А из беспамятства меня голос знакомый вывел: - Емеля, бис тобе у лопатку! Тебя мне ещё не хватало! Думаешь, легко это – раньше срока опять в человека перекидываться? Вставай, хлопче, застудишься! Да открой глаза-то, не бойся - не съем! Глаза я, понятное дело, открыл, но поверить им спервоначала не решился, как до того ушам своим. Но видение не рассыпалось, даже когда я дважды себя ущипнул. Тарас Будилихо, мой столенградский знакомец! Вот так встреча! - Да как же ты… да я же… - попытался я радость и изумление своё выразить, но так ничего внятного сказать и не смог. Лишь на шее у него повис и разрыдался, будто дитя малое. Срам, конечно, что и говорить. А ещё стыднее, что обниматься к мужику голому полез. Одежды-то ведь на Тарасе, только что из медведя оборотившемся, никакой не было. Но меня в ту пору приличия не заботили. Я ж совсем было к лютой смерти изготовился, а теперь - словно родился заново. Да и Будилихо ни о чём дурном не задумывался, лишь растерянно по спине меня похлопывал, да приговаривал: - Да будет тебе, хлопче, будет! Пойдём, у меня тут неподалёку избушка есть, там мне всё и расскажешь. - А эти… лешаки нас не тронут? - сквозь слёзы спросил я. - Лешаки? Нет, куда им! Они меня пуще гнева Перуньего страшатся. - Тарас довольно рассмеялся. - Я же каждый год в лесу ихнем так буяню. Они теперь до утра носа из землянок своих не покажут. Слова богатыря меня малость успокоили, и я дорогой все свои злоключения ему пересказал. И про воеводу, и про тайну его, и про питомник, где василисков разводят. Только о Дине ни словом не обмолвился. Моя это боль, нечего её на чужие плечи перекладывать! Тарас меня слушал внимательно. Охал, изумлялся, переспрашивал. Но поступков моих никак не оценивал, лишь мрачнел всё больше. Да и воеводу осуждать не спешил. Впрочем, я того и не очень желал. Мне просто душу излить было нужно. Слишком уж много всего со мной за эти дни приключилось, и не мог я больше переживания те в себе носить. А уж лучшего слушателя, чем Будилихо, во всём Лукоморье вряд ли сыщешь. Так за разговором мы две версты отшагали и к избушке неприметной пришли. Войдя в дом, Тарас первым делом оделся, потом ужин немудрёный приготовил, сам поел и меня накормил. А тут уже и темнеть начало. Вот он меня на свою лежанку спать и отправил: - Отдыхай, бедолага! - как-то совсем по-отечески сказал он мне. - Умаялся, поди, за день. А утром решим, что с тобой дальше делать. Я спорить не стал, растянулся на мягкой перине и тут же задремал, даже не подумав о том, что самому Тарасу не слаще моего в эти дни приходилось. А может, и хуже гораздо. Не был я никогда оборотнем, не знаю.

Глава 15 Пора и честь знать

Спал я беспокойно. Отвратительно, прямо скажем, спал. Таких ярких, подробных и продолжительных кошмаров мне уже давненько видеть не приходилось. Не удивительно, что сон свой я целиком почти запомнил. Первым делом очутился я в сытном ряду на слободском торжище и возле лавки со сладостями нос к носу с воеводою столкнулся. Увидев меня, Яроплк Судиславич вдруг затрясся и на глазах у всего честного народа принялся василиском оборачиваться. Не дожидаясь, пока у него змеиный хвост, чешуя и клюв отрастут, я со всех ног прочь кинулся. Но куда бы я ни сворачивал, во след мне холодный, замогильный голос воеводы летел: - Стой, Емеля! Обернись и в глаза мои посмотри! Я знал, что слушаться его нельзя, но какая-то сила упорно мою голову назад поворачивала. В последнюю секунду успевая отвести глаза от убийственного взгляда василискова, я продолжал петлять между лавками. А за спиной у меня тяжёлые шаги чудовища грохотали. "Отчего же так тихо вокруг? - не сбавляя шага, подумал я. - Почему никто не кричит и не убегает вместе со мной?" После ещё одного поворота причина всеобщего молчания объяснилась. Видимо, я успел сделать круг по торжищу и вновь в сытном ряду оказался. Здесь по-прежнему было многолюдно, но ни один из торговцев не пытался нахваливать свой товар, а покупатели не старались попробовать его на вкус. Все стояли неподвижно, как… окаменевшие?! Ошеломлённый таким ужасным открытием, я на миг перестал за дорогой следить и тут же пребольно с кем-то столкнулся. Упал, измазал в грязи новую рубаху и оглянулся на того, кто так несчастливо мне дорогу заступил. И если бы уже не лежал на земле, там же от ужаса и отчаяния оказался бы. Передо мной, наполовину засунув в кошёлку свежекупленный калач, стояла моя хозяйка, бабка Милонега. Каменная, если кто ещё не догадался. Стояла и улыбалась навеки застывшей улыбкой. Не знаю, как пережил бы я такое потрясение, но тут, к счастью для рассудка моего, первая часть сна оборвалась. Следующее видение. Огороженная частоколом поляна в Древнем бору, мне уже знакомая. Правда, раньше я её издали видел, а теперь внутри изгороди очутился. Рядом со мной косматые лешаки растерянно в кучку жмутся. Перепуганы они настолько, что даже трескотню свою малопонятную прекратили. И было с чего оробеть! Вокруг них, тяжело ступая и внимательно оглядывая каждого тусклыми, серыми, немигающими глазами, с кнутами в руках гороподобные волоты бродят. И я догадываюсь, кого они ищут. Меня, кого же ещё! А чуть в стороне с магическим кристаллом в руках Севка стоит, в глубину камня смотрит и приговаривает: - Ищите, где-то здесь он должен быть! А с небес на всё это беззаконие великий бог Сварог, ликом князя Владимира напоминающий, со вздохами взирает и приговаривает: - Ох, как тут у вас неладно! Надо бы всё исправить. А сам с места не двинется и перстом единым не пошевелит. А я на самом виду стою, ни кустика какого, ни ямки, чтобы схорониться, рядом нет. Сейчас заметят меня и всё! Через ограду мне не перебраться. Хоть бы среди лешаков затеряться, что ли? Подбегаю я к толпе лесных обитателей и пытаюсь в самую середину её пролезть. А дед Радим, (как он-то здесь оказался?!), меня не пускает и ехидно этак приговаривает: - Ты, паря, когда дньгу с мня брал, не пряталсь, дк и теперь, ёнть, не стесняйсь! Чо зслужил, то и в кошель пложил. И выталкивает меня прямо перед неспешно обходящим толпу пленников волотом. А тот под ноги не смотрит, меня по сторонам выискивает. Вот он делает ещё шаг, и огромная, покрытая трещинами пятка приближается к моей голове. А я не в силах не то, что сдвинуться с места, но даже закричать. Потом наступила темнота. Конец второй части. Ёще в моём сне была наша изба в Беловодье. В углу три чернобородых упыря хлещут плетьми батюшку моего, верёвками к лавке привязанного. При каждом ударе он вздрагивает всею окровавленной спиной, но молчит упрямо, ничего мучителям своим не говоря. А у окна за столом купец Скоробогатов, Тарас Будилихо и русалка Дина преспокойно сидят, попивают чай, играют в дурня и лениво за поркой наблюдают. А купец ещё и упырей поучает: - Бейте сильней! Всё он знает, просто сына выдавать не хочет! Тут уж я не сдержался. Чтобы у меня на глазах над родителем там измывались? Не бывать тому! Я закричал, нет, скорее, зарычал во всё горло, кинулся батюшке на выручку… и проснулся.

Уже рассвело. В лесу вовсю птицы щебетали. В окно первый нерешительный луч солнца пробивался. У стола, словно в продолжение сна, стоял Тарас и в чашку себе из самовара чай подливал. А рядом на лавке спиной ко мне сидел какой-то человек в дорогом алом кафтане и тоже чайком баловался. К скамье той возле его ног тросточка была приставлена. Знакомая такая, кленовая, с узором травяным. Ещё не до конца понимая, что происходит, я прямо-таки выпрыгнул из постели. Но даже шага единого в сторону двери сделать не успел. Гость обернулся и усмехнулся тонкими, чуть синеватыми губами, гоблинской бородкой обрамлёнными. - До чего ж беспокойный ты парень, Емеля Перечин! Целыми днями где-то бегаешь, людей от важных дел отрываешь. И ночью тоже никак угомониться не можешь. А по утру, глянь-ка, снова куда-то собрался. Сел бы ты лучше, - воевода показал глазами на лавку рядом с собой и уже без улыбки добавил: - Всё одно - отбегался. Я растерянно посмотрел на Будилихо, но тот лишь виновато руками развёл: - А шо я мог зробить, хлопче, колы сам у воеводы в услужении. Хиба ж вин мени дав иначе в Старгороде так развернуться? Что ж, теперь понятно, как Ярополк Судиславич здесь оказался. Не иначе, зеркальце Тараса ему помогло. Долго ли пару слов сказать?! А сам воевода, небось, и так в Древний бор собирался, беглеца разыскивать. Только что ж он меня ещё спящего не схватил? Не торопится, значит, уверен, что никуда я от него не денусь. Я ещё раз оглянулся на дверь. За ней слышался шорох чьих-то тяжёлых шагов. Стерегут, стало быть. - Правильно, не дёргайся понапрасну, - сказал воевода, мой взгляд перехватив. - Вокруг избушки полно моих ребят. В другой раз тебе уйти не дадут. Ты и так успел ещё один мой секрет выведать. Я невольно глаза отвёл - уже и про это знает. - Да, шустрый ты малый. Я вот думаю: может, взять тебя к себе. Богатырей у меня на службе множество, а вот тех, кто головой думать умеет - раз-два и обчёлся. Так ты ж, небось, от предложения моего откажешься? - Воевода Садок посмотрел на меня пристально и невесело кивнул головой. - Сам знаю - не согласишься. И напрасно. Ты ведь думаешь, я против князя что-то злое замышляю. А я его, напротив, поддерживаю всячески. Это Радька Тырин хочет княжеский венец своим богатством добыть. Да ещё боярин Осинский народ мутит, небылицы про князь-Владимира и сподвижников его рассказывает. Я же к власти не стремлюсь, мне и на своём месте привольно. Князюшка наш и так под мою дудку пляшет и души во мне не чает. И я за то его люблю искренне и от всех напастей оберегаю. А тех же василисков содержу на случай, если Тырины всё же верх возьмут. Да и толку с них немного. Сам видел, им бы только травку щипать, а на людей они только с перепугу бросаются. Но страху, конечно, навести могут. Ну, да тебе, я вижу, не любопытно всё это слушать, - воевода допил чай и с лавки поднялся. - И то верно, есть у тебя и поважней дела. Сказать по правде, я бы тебя всё одно не взял. Гордый ты больно, и себе на уме. Вот рыжий твой на всё готов, лишь бы позволили ему с кристаллом побаловаться. Он у меня ещё до чинов высоких дослужится. А с тобою, друг Емеля, мне проститься придётся. От того, как спокойно он всё это говорил, у меня по спине мурашки поползли. Ведь не пугает меня воевода, так и сделает. И ничего изменить не возможно. Не с голыми же руками на него бросаться?! Сам-то Ярополк Судиславич хлипкий, не сильнее меня, но с ним рядом Тарас стоит. Эту скалу и дубиной прошибёшь. И вокруг избы Мор знает сколько молодцев гуляет. Видать, и в самом деле, отбегался ты, Емеля! - Осталось нам с тобою одну загадку вместе разгадать, - продолжал воевода, зачем-то к двери подойдя. Как же ты из-под замка-то удрал? Сам наволховал, али помог кто? Нет, должен у тебя помощник сыскаться. Не мог же ты один всю стражу зельем сонным опоить?! У тебя его при себе и не было. Так как, мил человек, будешь сознаваться, или память твою просветлить надобно? Есть у меня один умелец - Добрыня Перстокрут. Очень любо ему с упрямцами по душам разговаривать. На другой день молчальники сами ко мне на беседу просятся. Всю правду выкладывают, даже то, о чём их и не спрашивали. Ну так что, - он открыл дверь и поворотился ко мне, - звать Добрыню-то? А я всё молчал. И от страха, и оттого, что правду открыть никак не мог. Хоть и завлекла меня Дина в ловушку, и поклялся я навсегда её из сердца своего выкинуть, но предавать её не стану. Она ведь потом раскаялась и бежать мне помогла. И не её вина, что я снова в руках воеводы оказался. Сам попался, самому и отвечать. А ей и без того не сладко придётся. Не такой простак Ярополк Судиславич, чтобы дочку свою не заподозрить! - А и не торопился бы ты, батюшка! - послышался вдруг ниоткуда звонкий девичий голос. - Ещё не все песни спеты, не все сказки рассказаны. Прямо на пороге, словно бы из воздуха, русалка моя вдруг объявилась. Всё в том же синем сарафане, только платок лазоревый, шерстяной на плечи накинут. И в руках у неё шапочка кожаная, с крохотным камнем-яхонтом на маковке. А вокруг него руны начертаны. Тут уж не надо ни волхвом, ни даже учеником его быть, чтобы шапку-невидимку признать. - Дина, доченька, как же ты здесь очутилась? - ласково произнёс воевода, не желая показать, что он раздосадован её появлением. - Ты ж спала. - Спала батюшка, - кивнула русалка, в мою сторону так ни разу и не взглянув. - Спала, пока действие зелья сонного не закончилось. А потом отправилась тебя искать. - И зачем же я тебе понадобился, Динушка? - Ярополк Судиславич продолжал из себя заботливого отца изображать. Но тревожный прищур серых глаз сразу его подозрения к дочери выдал. - И как это ты про зелье вызнала? - Полно тебе, батюшка представления устраивать! - холодно ответила Дина. - Али я не знаю тебя?! Сразу ведь догадался, что это я Емелю вызволила. Воевода деланно изумился. И я тоже, только уже искренне. Зачем она призналась? Мне она ничем помочь не сможет, а на свою голову беду непременно накличет. Но дочь воеводы, похоже, по-иному думала. - Пусть мордоворот твой за дверь выйдет, - она коротко в сторону Тараса кивнула. - Разговор у нас будет долгий и для чужих ушей не предназначенный. Будилихо аж взвился весь, не привык гроза слободского торжища к такому обращению. Но стерпел и лишь на воеводу вопросительно посмотрел. А тот ему молча на дверь указал. Не время, конечно для злорадства, но и я над Тарасовым унижением в душе посмеялся. Как ни крути, предал он меня и вот что в награду получил. - Ну и что ты мне сказать собиралась, доченька? - спросил, едва закрылась дверь, воевода. И ни голос, ни глаза его ничего хорошего не предвещали. - Только постарайся покороче. Не видишь разве, - поворотил он голову в мою сторону, - занят я. - Нет, уж, - холодно улыбнулась она, - позволь, батюшка я всё тебе выскажу. А там, глядишь, и дело твоё уже не таким срочным покажется. - Да ты никак спорить со мной решилась, доченька? Глаза воеводы уже молнии метать начинали. - И не только спорить, батюшка, а и приказывать тебе. - Вот как?! - Именно так. Про меня, похоже, они позабыли. Стояли один против другой и в гляделки играли. И что удивительно, Ярополк Судиславич первый взгляд отвёл. - Ну, говори, коли так. - Я, батюшка, для тебя за этот год много разговоров чужих подслушала, - начала Дина, словно и не заметив своей маленькой победы. - А вот ты, видать, подзабыл, что и твои беседы тайные мне также слышны. И о делах твоих многое известно. Разговор твой ночной с Тарасом я тоже слышала, и как только ты уехал, за тобой поспешила. Потому что не позволю я тебе Емелю моего погубить! Я вздрогнул, словно на меня ушат холодной воды вылили. Она сказала: "моего". Значит… Нет, не может быть. Ведь она же меня воеводе и выдала. А с другой стороны, если я ей безразличен, зачем Дина мне бежать помогала? Мысли мои перепутались. Про все свои обиды и про нынешнее положение незавидное я уже позабыл. Выходит, я ей тоже люб. Что ж она молчала? Может, всё бы по-иному сложилось. Эх, чего уж теперь! Ярополк Судиславич тоже был ошарашен, но совсем не теми её словами. - Не позволишь? Ой ли, деточка? Мне ведь и твою жизнь забрать - что на одуванчик дунуть. - Знаю, батюшка, - не моргнув глазом, ответила русалка. - Ты у нас злодей, каких свет не видывал. Потому и пришла я сюда, подготовившись. С помощью гребня своего, (помнишь, небось, подарок матушкин?), я с дедушкой своим, Тритоном Поликарповичем поговорила. И все твои преступления ему пересказала. Зачем, спрашиваешь? А затем, чтобы, коли я с ним за три дня ни разу не переговорю, дедушка про них по всему миру раструбит - и эльфам, и гномам, и кто там ещё на земле обитает. Хоть и странными те новости будут, но ему поверят. Как-никак, царь морской! А от них слух и до князя Владимира дойдёт. Он, поди, сильно удивится, узнав, чем его воевода занимается. А уж как бояре Тырин с Осинским обрадуются, и говорить нечего. Ты ведь для них, словно кость в горле. Ну, как, батюшка, - Дина с вызывающей усмешкой подперла рукой щёку, - убедила я тебя? На бедного воеводу больно было смотреть. Он кусал губы, хрустел костяшками пальцев и всё никак примириться не мог с тем, что родная дочь ему условия ставит. Но ничего поделать не мог. Сила, как ни странно это звучит, не на его стороне была. - Хорошо, - сказал он, наконец, хриплым, напряжённым голосом. - Пусть убирается отсюда твой Емеля… Где он там живёт? Но чтобы завтра же духу его в Столенграде не было! А с тобой мы дома поговорим. - Э нет, Ярополк, свет, Судиславич, - ехидно ответила девушка. - А как же я узнаю, что с ним твои добры молодцы ничего не сделали? Или мне на твоё честное слово положиться? - Так чего ж ты добиваешься, змея морская? - вскричал воевода, окончательно терпение потеряв. А у Дины решение, оказывается, уже готово было. И она его, ни мгновенья не сомневаясь, выложила: - Мы вот как сделаем. Ты, батюшка, в академию чародейства Емелю определишь. Безо всяких испытаний, сразу на вторую ступень. И не смотри на меня, аки агнец, ты и не таких назначений одним лишь намёком добивался. Пусть живёт там на полном обеспечении. А в город ты ему, для своего же спокойствия, выходить запрети. И самому чародею нашему такое заточение на пользу пойдёт. Больше будет над книгами сидеть, а не на девиц заглядываться, - тут девушка в первый раз за весь разговор на меня взглянула и тёплой, озорной улыбкой расцвела. - А навещать его мне дозволь и ещё двоим-троим, кого он сам выберет. А через два года, когда срок моего служения закончится, мы вместе из Столенграда уедем. И больше ты о нас не услышишь. Хорошо бы, чтоб и мы о тебе ничего с тех пор не слыхали. Как, батюшка, - она снова к воеводе повернулась и взгляд её ледяным сделался, - согласен ты на моё предложение? - Ладно, доченька, - скрипнул зубами воевода, - будь по-твоему. Но уж ты мне эти два года за троих отработаешь. А клятву молчать обо всём, что обо мне вызнали, я с вас возьму такую, чтоб и мысли не возникло её нарушить. Страшную клятву, смертную. От которой только смерть, моя или ваша, освободить сможет. И если дедушка твой даже случайно кому о делах моих проговорится, ждёт вас погибель неминучая. Дорого мне чародейские услуги обойдутся, но я уж разорюсь ради такого случая. А после того - глаза бы мои вас не видели. И в Лукоморье показываться, пока я жив, не советую. - На всё воля твоя, батюшка, - притворно потупилась Дина, а потом мне опять улыбнулась. - А ты, любый мой, доволен ли? Прощаешь ли невольную вину мою? Как, скажите можно сердиться на того, кто твою шею дважды из петли вытаскивал?! Закралась, правда, в мою голову мыслишка: а не сую ли я её в другую ловушку? Больно уж крутой нрав у моей разлюбезной оказался. Хотя подчиняться такой умной и красивой девице по-своему приятно. Вот и сбывается моя мечта в академию поступить. Только мне что-то от такого её исполнения не больно радостно.

- Прощаю ли? – переспросил я. – Пусть боги прощают. А вот о том, что ты, красавица, жизнь мою спасла, век помнить буду. Но что же вы, господа хорошие, без меня мою судьбу решаете? Я вроде и сам в сознании, разберусь, как жить дальше.

- А ты-то чем недоволен? – в один голос спросили отец с дочерью.

- Да не любо мне в золочёной клетке сидеть! – ответил я. - Я уж лучше доберусь как-нибудь до моря Междуземного, и там уже в академию поступлю. Опять же, и дедушке твоему, Дина, за мной приглядывать будет проще. И ты, коли желание не пропадёт, ко мне через два года приехать сможешь. А там уж посмотрим, как сложится.

А про себя подумал, что в Лукоморье всё равно вернусь. Но только тогда, когда на волхва выучусь и за себя постоять сумею. А до тех пор на чужбине перебиваться придётся. Что ж поделаешь, если от тайн боярских простому человеку в Лукоморье жизни нет!