Лучшее платье для Ее Величества

Глава 1

...Нет, ma douce maman, я поняла твой урок. Моя единственная любовь, мой лучший мир – это платья. Шуршащие, пахнущие болью платья. Ради них я готова продать душу.

Аккуратно придерживая бабочку пинцетом, я пришиваю ее к корсету, и она бьется отчаяннее. Корсет и так прекрасен: всю ночь я расшивала его пипетками рыбьих глаз и жабьей икрой, но теперь, с кружевом из трепещущих бабочек, он станет поистине... живым.

Стежок за стежком, вот так, вот так... Игла протыкает тельце бабочки легко и беспрепятственно, и пальцы уже блестят от перламутровой пыльцы.

- Разве тебе никогда не было интересно, больно ли им, Ирен? – спрашивает Леон, но я не отвечаю.

Его глупые вопросы раздражают меня. Отвлекают от работы. Cieux saints, какая разница, больно ли кому-то, если в итоге получится платье – la robe la plus incroyable du monde...

Одна за другой бабочки поселились на корсете, и он ожил: болезненно-смертельно затрепетал белыми крыльями, и свет, преломленный в равнодушных рыбьих глазах и икре, замигал. После церемонии икра высохнет, а бабочки умрут – но зачем думать об этом сейчас, когда корсет сияет, словно драгоценный камень...

- Теперь птицы.

Леон послушно снимает с ржавой клетки тряпицу, и щебет врывается в мою голову. Запах помета, перьев и леса дурманит сознание, но не может перебить аромата шелков.

Маленькие и хрупкие создания смотрят на меня честными глазами-бусинками, и в них прячется ужас. Вот за что я люблю птиц - такие глаза не умеют лгать. И пусть эти глаза похожи на черный бисер, которым можно было бы дивно расшить парчу, на птиц у меня совсем другие планы. Леон что-то говорит про малиновок, зябликов и жаворонков, но я его совсем не слышу из-за тревожного щебета.

Чудесные птицы. Я бы хотела познакомиться с каждой из них, но времени совсем нет. Я откладываю тонкие иглы для насекомых, беру те, что подлиннее - и принимаюсь за работу.

Расправляю бархатный подол и склоняюсь над ним. Леон прикладывает птицу на помеченное крестиком место и держит ее до тех пор, пока крылья плотно не пришиваются к подолу.

- Кровь запачкала ткань, - прищурившись, замечает Леон и достает следующую птицу. Малиновку, кажется.

- Ainsi soit-il, - задумчиво отвечаю я, протыкая иглой дрожащее крылышко. – Так намного красивее.

Когда я выхожу из мастерской, я попадаю в другой мир. Уютное тепло, запахи тканей и крови остаются позади, и, перешагивая порог, закрывая за собой скрипучие двери, я попадаю в нутро Дворца.

Дворец изнутри – точно скелет умершего чудовища. Он пропах мышиным пометом, одет в паутину и пыль, но в нем сохранилась жизнь, хоть он вряд ли этому рад.

Я редко выхожу из мастерской, а если и выхожу, то непременно с Леоном и в поисках чего-то живого. Не так давно Леон говорил, что видел здесь шныряющих крыс, и с тех пор я только и мечтаю о том, чтобы украсить крысиными телами широкий кожаный пояс платья.

Дворец словно мертв, и даже эхо не разносит наши шаги по темным коридорам. Выцветшие тени спят, прислонившись к колоннам, статуям, аркам, и мы идем молча, не желая их будить.

Эти тени древнее нас, древнее Дворца и даже древнее солнечного света – так пусть спят. Скоро придет день, когда жизнь вернется в эти стены.

- Tu entends ça? – замираю я. – Детский голос... Во дворце есть дети?

- Лишь дочь одной из фрейлин Ее Величества, если не ошибаюсь, - говорит Леон, прислушиваясь.

Мы крадемся ближе, и я наконец замечаю ребенка. Маленькую девочку.

Ma douce maman, и почему ты так любила детей... Я в них не вижу ничего замечательного. В них нет приятной округлости и изящества, для детей мне совсем не хочется шить платьев.

Я уже хочу пойти прочь, как замечаю у ее ног зверя. Худого, загнанного – как сама девочка. Его пушистый хвост отливает приглушенной рыжиной, и в моих мыслях неожиданно вспыхивает симфония птиц, бабочек, расшитого корсета и лисьего меха. C'est merveilleux.

- Какой красивый пояс, - шепчу я, и больше ни о чем другом думать не удается.

Девочка поднимает на меня глаза, и я улыбаюсь. Моя улыбка – словно перезатянутый шов: в ней нет ничего, кроме напряжения и уродства.

- Мне нужен этот лис. Я куплю его у тебя.

Ребенок качает головой и крепче прижимает к себе зверя. Тот ручной, совсем еще детеныш.

Достаю из парчового мешочка золотые монеты, показываю – но девочка, чуть ли не вцепившись в лиса, качает головой. Улыбка пропадает, и я ухожу.

- Мне нужен этот лис, - повторяю я, глядя перед собой и точно зная, что Леон все слышит. – Нужен живым.

- Все, что пожелаешь, моя госпожа, - отвечает он и уходит.

Я замедляю шаг, прислушиваюсь. Крик, поскуливание, твердые шаги Леона – и вот он возвращается, как ни в чем не бывало. Только держит за шкирку лисенка - да с кинжала капает кровь.

В хрипящем подвывании лиса и предсмертном крике птиц, заживо пришитых к новому платью для Ее Величества, рождаются слова, понятные лишь мне: «Merci pour la vie, Irene».

Платье, достойное королевы. Я неожиданно понимаю, что сама бы не прочь стать Ее Величеством, лишь бы ходить в этом одеянии.

Я брожу вокруг безголового и безрукого манекена в моем платье, боясь что-то менять.

А когда королева заходит, все будто теряет краски и смысл вовсе - одним своим присутствием она меняет все привычное на незнакомое.

Седовласая, высокая и иссохшая, как мумия, – но все еще прекрасная королева. Лицо ее постоянно кажется то старым, то юным, поэтому в него редко вглядываются, себе дороже будет. Королева всегда умела внушать трепет одним только взглядом – этого у нее не отнять.

Цепочкой бледных теней за ней плетутся фрейлины, которые помогают королеве одеваться. В руках каждой – ржавая лампа с пляшущим огоньком внутри. Там, где королева – всегда свет.

- Ну что, Ирен, - говорит она. - Готово мое платье для церемонии?

- Да, ma dame.

Кланяюсь, любуясь не королевой, а ее платьем. Это тоже мое творение. Все, что носит Ее Величество - все это сшила я.

Узор из засушенных ящериц, расшитых по всему платью, тускло блестит при свете огней. Кажется, будто они сейчас шевельнут хвостами, как одна, и разбегутся врассыпную по мастерской. Если так и произойдет, я прикажу Леону всех собрать, и с великим удовольствием вновь пришью каждую на свое место. Я не умею скучать за работой. Моя работа – моя жизнь, моя любовь.

«Тот, кто пожертвует всем ради своей любви, обретет целый мир» - отзывается в голове голос мамы, и я оглядываюсь. Нет, она сегодня не пришла.

Платье шелестит мне что-то, но я не могу расслышать – Ее Величество замечает манекен и направляется к нему, громко цокая туфлями.

Неспешно подходит, опираясь на позолоченную трость, наклоняет голову. Седая прядь падает на лицо, перечеркивая его полупрозрачной линией, и сейчас, как никогда, лицо Ее Величества кажется особо противоречивым.

Медленно тянет руку, касается дрожащего лисьего хвоста, плавно гладит вышивку на корсете. Обходит несколько раз, любуясь, а потом, словно переменившись, выдирает из корсета бабочку. Вторую, третью, четвертую...

Выдирает остервенело, с каким-то лихорадочным огнем в глазах. Такой огонь лишь сжигает – им не согреться. Уж я-то знаю, я такое уже видела.

- Это мой день, - еле слышно шипит королева. – Он будет идеальным... Идеальным...

Длинными ногтями она расцарапывает корсет, и лопнувшая жабья икра начинает вонять. Рыбьи глаза серебристым снегом сыплются под ноги, и Ее Величество со злостью отряхивает руки.

Она резко срывает подол платья и, тяжело дыша, растаптывает птиц. Десятками голосов они кричат от боли и ужаса, а улететь не могут – потому что пришиты. Пришиты надежно. Под тяжелыми туфлями хрустят косточки и ломаются перья, и скоро подол становится багрово-красным.

- Все должно быть...

Лисенок тявкает, с силой пытается вырваться, освободиться от крепких швов, и Ее Величество на мгновение замирает.

- Должно быть идеально! – гаркает она.

И набалдашником трости разбивает ему череп.

Молчание накрывает нас плотным бархатом - таким плотным, что нечем дышать. Молчание заменяет воздух, проникает через уши, рот и ноздри в голову, вязкой ватой забивает горло и мозги - и вот ты стоишь, не в силах вдохнуть. Не в силах даже вскрикнуть.

- Мне это не нравится, - тихо говорит Ее Величество, отворачиваясь от платья. - Сшей новое.

Она поворачивает к дверям, и только сейчас я понимаю, что стою на ногах лишь благодаря Леону. Он держит меня под руки и не даёт рухнуть на пол.

- И не смей меня больше разочаровывать, Ирен, - говорит королева у самого порога. – В этот великий день я должна надеть самое лучшее платье на свете.

- Comme vous voulez, ma dame, - тихо отвечаю я, поклонившись.

Лицо королевы вздрагивает. Она уходит, ничего не сказав, но я знаю: она ненавидит язык любви и платьев.

Она ненавидит все, чего не понимает.

Шелк в моих руках шелестит: «Prends-moi dans tes bras». Бархат шепчет: «Tiens-moi contre ton coeur». Атлас произносит: «Embrasse moi, chérie».

Никто не услышит эти голоса. А кто услышит – тот никому об этом не скажет.

Это язык любви и платьев. Язык любви, рожденной благодаря платьям и язык платьев, рожденных силой любви. Так говорила ma douce maman. Никто ее не понимал - даже я.

Сейчас я ее понимаю; я прохожу тот же путь, но совсем по-другому.

Больно дышать. Бродя по извилистым коридорам Дворца, что так похожи на вены, я разбиваюсь на осколки и оставляю за собой след из разочарования и горя.

Я не слышу и не вижу Леона, но знаю: он идет за мной. Он не заблудится в лабиринтах и не потеряет меня – след из осколков раскромсанного сердца тянется и тянется, а шаркающие шаги неожиданно громко разрывают мертвую дворцовую тишину.

Леон никогда не доверял мне и моему одиночеству. Он уходит за дровами, едой и тканями, когда я засыпаю, чтобы затем торопливо вернуться. Говорит – боится за меня. А я отвечаю обычно: «C'est stupide. Со мной мои платья. И тысяча игл. И ma douce maman».

В ответ Леон лишь вздыхает, качает головой как-то... обреченно, - и показывает, что добыл на этот раз. Наловил ли бронзовок или лягушек, попался ли в силки кролик, которого можно по частям пришить к платью из плотной и теплой ткани... Леон знает, как меня порадовать.

Я брожу, как в тумане, по коридорам Дворца, и от моего тяжелого сердцебиения просыпаются даже древние тени.

Мама идет рядом, шелестя подолом платья. Платья ярко-желтого, как солнце, которого давно никто не видел. Платья глупого и молчаливого... Ты, ma chérie, не умеешь шить, как я. И все равно шагая бок о бок со мной, ты говоришь, будто невзначай:

- Ты неправильно пришила птиц.

И я спрашиваю:

- Тогда как правильно?

А ты отвечаешь:

- Никак, – и улыбаешься. - Les oiseaux appartiennent au ciel.

Я останавливаюсь у дворцовых дверей и долго стою на пороге. Там, за дверьми, – еще один мир. На этот раз самый настоящий. Безграничный и беспокойный.

Мир без платьев, мир без жизни. Сейчас, когда в груди разрастается дыра, я больше всего хочу раствориться в таком неправильном мире и больше не возвращаться в свою мастерскую. Кажется, мне там уже не место.

Я впервые ошиблась. Впервые огорчила королеву. Нельзя идти против Ее Величества... Разве это не знак, что светило гениальной Ирен закатилось?

- Мне идти? – слабо спрашиваю я, оборачиваясь к пустоте. – Леон?

Молчание. Он себя не выдаст. Он думает, я его проверяю, чтобы потом обрушить свою злость, но, видят небеса, мне действительно страшно. Я, живущая в многослойном коконе, была снаружи очень давно. Мне страшно – но что-то тоскливо-горестное тянет меня прочь от этого места.

На мгновение приходит мысль, что Леон вовсе не идет за мной, и нет в этой пустоте никого. «А может, его и вовсе нет. Не существует» - всплывает в помутненном разуме, и я фыркаю. C'est stupide. Моего воображения хватает лишь на платья – выдумывание людей не по моей части.

- Тогда я иду.

И, толкая двери, я покидаю Дворец.

Там, за дверьми, совсем иной воздух. Заброшенный сад встречает меня тишиной и трауром. Он многоруко тянется к небу черными ветками высохших яблонь, и редкие птицы залетают сюда лишь для того, чтобы потом улететь прочь и никогда не возвращаться.

Завидовать птицам – это смешно ведь, да?..

Я иду по заросшей тропинке к воротам, и оттуда открывается вид на столицу. Темные, уставшие дома ждут своей смерти. Они еле стоят, покачиваясь от холодного ветра и скрипя, словно древние старики.

На улицах – скукоженные тела. Потемневшие, сморщенные – они не мертвы, нет. Они... Просто уснули. А если и правда умерли, не страшно – королева говорит, что все обязательно проснутся. Проснутся, и она, конечно, с их помощью захватит весь мир. Она много об этом говорила – почти всегда, сколько я ее помню, - но я никогда не вникала в эти речи.

Я в этом ничего не смыслю. Я же обычная швея.

Я заглядываю в лицо худой женщины на своем пути - и отшатываюсь. Глаза ее, мутные, как речной жемчуг, смотрят в серое небо – туда, где прячется солнце.

Оно не всегда пряталось.

Когда-то здесь все было по-другому. Я помню то время. Тогда мама была жива.

- Идем.

Леон кладет ладонь мне на плечо, словно поводырь для слепого, и я поднимаюсь с земли. Все-таки он шел следом – я была права.

- Зачем возвращаться, - говорю я, - если королева разочарована... Мой талант иссяк, Леон. Я никому не нужна.

- Твой талант вечен, как солнце.

Мне кажется... Кажется, он хотел еще что-то сказать, но промолчал.

Дворец не скучал по мне – я это понимаю сразу же, стоит перешагнуть порог. Для Дворца я, Леон, свита фрейлин, несколько стражников, повар и даже сама королева – для него мы как блохи, мучающие и без того уже мертвое животное.

Я прохожу мимо помутневшего от времени зеркала и останавливаюсь, зацепившись взглядом за свое отражение. Оно мне что-то пытается сказать, но я отворачиваюсь и возвращаюсь в мастерскую.

Весь вечер я смотрела в одну точку, не в силах приближаться к тканям, манекену, не в силах шить платья и создавать красоту для умирающего мира.

***

Помнишь, ma douce maman?

Помнишь тот день, когда солнце заливало наш бедный дом, и Ее Величество – сама королева из великолепного Дворца! – прислала нам карету. Маленькая Ирен пищала от счастья – теперь она с мамой будет жить во Дворце!

Это оказалось не так весело, как казалось, но я не жаловалась. Помнишь же, мама? Помнишь? Я не жаловалась.

- У тебя такие красивые платья получаются, – часто говорила я, и мама хмыкала.

- Да, красивые. Потому что я вкладываю в них всю себя.

- Но еще они скучные. Я бы пришила что-нибудь интересное.

- Интересное? И что же это?

- Жучка. Или птичку.

Мама смотрела на меня странно, с неодобрением, но лишь поджимала губы.

В тот день, когда мы в последний раз разговаривали, ты не шила. И именно из-за этого тот день был последним в твоей жизни. В тот день в мастерскую пришла Ее Величество, и я, спрятанная за ширмой, слушала, слушала, слушала... Может, зря?

- Я не буду шить для вас платье, в котором вы поведете людей на войну, ma dame, - это были твои последние слова, которые прочно врезались в мою память. Навсегда врезались.

Тебя схватили, остригли налысо. Из твоих длинных прекрасных волос сплели веревку, крепкую и надежную, как твое слово. И на закате тебя на ней же и повесили.

На следующий день солнце из-за свинцовых туч не выглянуло. И на второй, третий, четвертый день тоже. Через год после твоей смерти люди начали высыхать и валиться с ног.

Жизнь увядала.

Мама, зачем ты умерла?..

***

Вложить себя... Вложить себя... Я бормочу это себе под нос, как мантру.

Вырываю исписанные страницы дневника, и они в уставших руках превращаются в бумажные бутоны, пахнущие чернилами. Cieux saints, как же давно я не нюхала живых цветов... Все умерло вместе с мамой.

Леон приносит свертки с тканью и оставляет рядом.

- Ты в порядке, Ирен? – спрашивает он.

Я, конечно, не отвечаю. Я не буду тратить время на того, кто лезет ко мне во время работы.

- Ирен, - говорит он, прежде чем уйти. – Если тебе нужна помощь... Ты скажи мне, хорошо?

Я не замечаю, как он уходит. Я вообще ничего не замечаю.

Расправляю шелковую ткань. Белизна пугает, отталкивает. Зачем я взяла именно белый шелк...

- Не трогай, - шепчет под ухо мама. – Твои грязные руки оставят след, который потом ничем не выведешь.

Это, конечно, чепуха, – перед работой я всегда вымываю руки, стригу ногти, надеваю фартук, чтобы платье вышло безупречным. Но маме, казалось, было доступно какое-то тайное знание - особенное видение реальности.

И я спрашиваю:

- Что же мне тогда делать?

И она отвечает:

- Чтобы создать красоту, не обязательно ее создавать. La beauté peut être partagée.

Она подает мне ножницы, а я не понимаю, что значит «делиться».

- Я знаю, ты поймешь. Садись. Подумай.

Она берет мои волосы – длинные, черные, сухие локоны – и начинает заплетать в косу, напевая себе под нос какую-то простенькую мелодию. Как много лет назад... Иногда она дергает, и волосы отзываются болью – но потом становится спокойнее и, поигрывая ножницами, я засыпаю.

Будят меня шаги – Леон вернулся. Он замирает у дверей и, кажется, бледнеет.

И почему перед глазами так все двоится...

- Ирен! – Леон подбегает ко мне, отбирает ножницы и рывком, будто они прокляты, отбрасывает в сторону. – Что ты сделала, Ирен?!

Он заглядывает мне в глаза, трясет за плечи, перевязывает окровавленные руки. У моих ног – сухие, мертвые волосы. А я все смотрю на белоснежный шелк, где расцвели кровавые бутоны роз – почти как настоящие – и понимаю, что ты, ma douce maman, снова права.

Я решила делиться красотой.

Платье, в которое я вложила саму себя. Платье, которому я бы отдала и большее, если бы оно того попросило.

Я смотрю на него, как в зеркало. Но это, конечно, чепуха – эта одежда намного красивее меня.

От моих волос остались неровные ошметки, но какая разница... Руки – в ранах, царапинах. Ну и что.

Я прикасаюсь к рукавам, представляя, как надеваю это платье, – и какая-то смутно знакомая музыка наполняет меня. Это не музыка дождя и не пение мертвых деревьев – это симфония из прошлой жизни. Из той, когда во Дворце горели огни и днем, и ночью, когда свет преломлялся в хрустальных люстрах и осыпал радужными всполохами и залы, и коридоры, и окна в сад. Когда королева была золотоволоса, а я – юна, когда сотни богатых господ в прекрасных, но скучных одеяниях танцевали менуэт и кадриль до самого рассвета.

Это голоса виол, органов, флейт и скрипок – и звучат они отовсюду, будто за столько лет ничего не изменилось.

- Laissez-moi vous inviter à danser, - говорит платье, и я не смею отказать.

Мы танцуем сначала медленно и задумчиво, но затем музыка становится громче. Она заполняет пространство и саму меня, будто я – пустой сосуд, а мелодия – сладкое вино.

Я танцую со своим платьем, забыв обо всем. О маме, о королеве, о темноте и умирающем Дворце. Я танцую – и впервые за столько лет я чувствую себя счастливой.

А музыка все громче, все громче...

И будто вокруг нас – сотня людей, что смотрят на нас так, как я смотрю на платья – с бесконечной любовью, преданностью и счастьем.

А над головами нашими – солнце. Большое, ослепительное... Настоящее.

Музыка обрывается – это пришедший Леон роняет полено.

- Прости, - улыбается Леон. - Я не знал, что ты любишь танцевать.

- Да. Но только с платьями.

Леон весело хмыкает и принимается за растопку камина.

- Это странно.

Я равнодушно пожимаю плечами, возвращая манекен на место и расправляя складки платья. Странно ему - ну и пусть.

- То есть... – Леон потирает лоб, и там остается черная полоса сажи. – Странно, что ты предпочитаешь общение с платьями... живому общению. Когда Ее Величество приказала мне помогать новой швее во всем, я даже подумал, что она шутит. Ну вот что это значит - «Пригляди за ней»? Помогать тряпочки какие-то резать? Нитки распутывать?

Он еле сдерживает смех.

- А потом я уже все понял. Ты же такая... Сама себе на уме. Не разведешь огонь в камине – замерзнешь. Не принесешь еду – будешь голодать. Голодать и шить.

- Не нравится - уходи, - безразлично отвечаю я, и Леон улыбается – я слышу это по голосу.

- Не могу. Пришит я уже к вам, ma dame.

Я оборачиваюсь к нему и долго смотрю в затылок – впервые Леону удалось меня заинтересовать.

- То есть как это – пришит?

Он в ответ оборачивается ко мне и хмыкает.

- Какими-то невидимыми нитями. Вот отсюда.

И, улыбаясь, тыкает перепачканным сажей пальцем в самое сердце.

***

Ночью во Дворце неспокойно.

Ночью Дворец воет от страданий – Ее Величество зажигает свечи в восточном крыле и сидит в окружении зеркал до рассвета. Она плотно закрывает за собой двери, и лишь однажды оставила их незапертыми. Именно тогда я бродила по коридорам, проверяя мышеловки, которые по моей просьбе расставил повсюду Леон.

- Это ты, Ирен? – спросила она тогда. – Зайди, не пускай ее сюда.

Я послушно зашла и прикрыла за собой дверь. Во множестве зеркал отражались огонь, Ее Величество и я сама, и в этом крохотном царстве бесконечности и света я почувствовала себя в ловушке.

- Кого не пускать? – тихо спросила я.

- Темноту.

Повисло молчание. Королева, не мигая, смотрела в свое же отражение в зеркале напротив, а я мечтала уйти отсюда обратно в мастерскую – лишь среди тканей и платьев я могла чувствовать себя в безопасности.

Ее Величество казалась заболевшей, но уж я-то знала: она всегда была такой.

- Придет день, черный день, - заговорила наконец она, - когда солнце и луна встретятся на небосводе. Я призову свой народ... Свой верный народ... И он поднимется. На мне будет твое лучшее платье, Ирен. Поклянись... Поклянись, что сошьешь мне платье, которое я с гордостью могла бы носить до конца жизни.

Я поклялась, и королева мелко закивала.

- Как только мои люди оживут, вся эта темнота... Она спадет. Все будет как раньше. Это наступит новая эпоха, Ирен... Моя эпоха.

Ее глаза горели огнем, а взгляд бегал.

- Они восстанут... – шептала королева. - Восстанут из праха... Станут моей верной армией... Пойдут туда, куда я укажу... И подчинят весь мир.

Ее руки сильнее сжали трость, спина сгорбилась.

- Я не буду больше прятаться от темноты. Эта темнота... Она меня не получит!

Гр-рох! Ее Величество ударила тростью зеркало, и осколки взорвались серебряным дождем.

- Вы боитесь темноты, ma dame? – глухо спросила я.

Мне тогда почему-то показалось, что сейчас – именно в эту ночь, именно в этом месте – я могу задавать ей все вопросы, возникшие в голове. Даже те, за которые в иной раз отрубили бы голову.

Королева обернулась и посмотрела на меня, будто впервые видя. Ее взгляд ни на секунду не замирал: он нервно бегал, и глаза неожиданно напомнили двух пойманных сумасшедших мух.

- Идиотка, - выплюнула она наконец. - Как ее можно бояться... В темноте же ничего нет.

И потом она возвратила бегающий взгляд к разбитому зеркалу и сказала тихо-тихо, словно самой себе:

- А я не хочу быть частью ничего.

И тогда все встало на свои места: она должна стать частью чего-то невероятного.

***

Ее Величество заходит в залу, покачиваясь и не проранивая ни слова. Бегающим взглядом она ищет свое платье – и находит его.

Расшитые черным волосом рукава-буфы, глубокое декольте, украшенное жемчугом из любимых маминых бус. Накидка, расшитая розами из страниц моего дневника – и алые цветы, что тянутся по подолу к поясу. Алые цветы, выращенные моими же руками.

Руками, которые Леон перебинтовывал весь вечер.

- Завтра луна и солнце встретятся, - тихо произносит королева, поглаживая пышные рукава. – Завтра я выйду на балкон... Посмотрю вниз... А там – люди. Мой народ. Они восстанут из мертвых. Я это точно знаю. Восстанут, чтобы служить мне.

- Да, ma dame, - говорю я.

- И они... Они взглянут на меня... И что они увидят?

- Вас, ma dame.

- Да, меня. Но в чем? Я люблю платья... Твои платья, Ирен... Люблю их больше жизни. Но в этот день я хочу получить не просто платье от Ирен. Я хочу надеть на свое тело... Шедевр.

Она оборачивается, и в ее черных глазах отражается огонь. Звон разбитой лампы, вспышка, горящий подол...

Платье загорается, как спичка. Мое платье. Моя музыкально-цветочная любовь.

Пламя быстро гаснет, и королева кивает, будто убеждаясь: новое платье ее не достойно. Она уходит, а за ней и вереница фрейлин с лампами.

- Я даю тебе последний шанс, Ирен, - говорит Ее Величество мне напоследок.

Я медленно опускаюсь в кресло. Щекам почему-то мокро, а глазам – больно. Хотя не только глазам, не только... Я не могу поймать ни одну мысль, лишь сижу, глядя на обгоревшие оборки, и пытаюсь дышать. Дышу с трудом. В глотку будто кто-то запихнул камень.

Вижу – передо мной на пол опускается Леон. Он осторожно утирает мои слезы платком, и от него пахнет древесиной, лесом и травами. По правде сказать, если бы не запах платьев и моего пота – все в мастерской пропахло бы Леоном. И я, наверное, не была бы против.

Словно в тумане, я слышу его голос.

- Мы можем уйти, Ирен, - тихо говорит он, гладя мои ладони. – Подальше от Дворца, от королевы, от ее этой новой эпохи... Туда, где светит солнце. Оно есть, Ирен, оно не пропало... Оно есть, но далеко отсюда. Ты будешь шить платья из листьев и цветов, из птиц, бабочек, из всего мира...

Я смотрю в его глаза, не в силах даже моргнуть. Никогда не замечала, насколько они зеленые – словно давно потерянный мир не сгнил, не сгинул в черноте, а спрятался в них. Морской водой мир вплеснулся – и замер, застыл изумрудным льдом.

Я почти не задумываюсь о том, что такие же глаза были у той девочки с лисом. Я почти не исчезаю в них, в этих глазах. Я бормочу:

- Я должна сшить для Ее Величества платье, - а он в ответ улыбается.

Грустно улыбается. Лишь он один так умеет.

Касаюсь его волос. Они шелковистые, цвета меда. И сам Леон все-таки настоящий – я его не выдумала. Не смогла бы.

Его лицо оказывается предельно близко к моему, и я вижу каждую крапинку зеленых радужек. Глаза, отражающие целый мир. Из них получились бы замечательные... Я не успеваю ничего домыслить; Леон ловит мое дыхание, целует в губы, и теплая ладонь гладит мою впалую щеку.

Не понимая ничего, отвечаю на его поцелуй, и он прижимает меня к себе.

Одной рукой обнимая шею Леона, второй я нащупываю на столе что-то острое. Ножницы, перочинный ножик? Впрочем... Cieux saints, какая разница.

***

...Cieux saints, какая разница, больно ли кому-то, если в итоге получится платье – la robe la plus incroyable du monde.

Какая разница, если даже мне самой...

- Больно?

Маленькая Ирен кивает, сдерживая слезы, и мама улыбается. Не злорадно и не жалостливо. Просто натягивает улыбку и говорит:

- А ты привыкай. Хочешь стать швеей – терпи боль.

Маленькая Ирен впервые уколола палец иглой – и, что поделать, навсегда это запомнила. Запомнила, как мама сказала: «Терпи». Как мама не обняла, не пожалела.

Кроме мамы у Ирен никого нет – и раз мама не жалеет, не хвалит, не верит в нее, то тогда никто не сделает этого. Лишь платья... Платья могут выслушать.

Платья, голоса которых, словно музыка, однажды пролились в мое сердце – и по сей день заставляют его работать.

***

Сквозь сон вижу: в мастерскую вплывают сияющие ангелы. С бледными, мертвыми лицами, со светом из сердец и взглядами в пустоту. Они расступаются перед кем-то высоким и статным – и ни Бог это, ни Дьявол, но кто-то очень важный, кто-то за гранью моего понимания. Ты ли это, ma douce maman? Ты ли пришла посмотреть, к чему привела меня любовь?

Ангелы и мама обступают платье, и оно взмывает с манекена в воздух. Ангелы подхватывают его, и мама гладит подол. Гладит нежно и аккуратно. Так, как гладила меня при жизни.

- Это лучшее, что ты когда-либо создавала, Ирен, - произносит она, улыбнувшись.

И я понимаю, что это не мама.

Когда глаза открываются, когда тяжелый воздух врывается в легкие, а тело отрывается от кровати, я понимаю, что платье исчезло.

Нет, нет, cieux saints, вы не могли забрать у меня мою любовь... Мое лучшее платье.

- Je vais mourir, - бормочу я, вцепившись в ошметки волос. - Леон! Лео-о-он!! Мое платье! Где же оно...

Я начинаю искать. Переворачиваю ящики, распахиваю дверцы шкафов, трясусь, как в лихорадке. Я поклялась королеве... Что сошью для нее платье... Где же оно?!

Сердце бешено стучит, готовое вырваться наружу через горло. Липкий пот стекает по спине, и позвоночник трещит, как обычно, после суток бессонной работы.

- Леон, - шепчу я, глотая слезы. – Ты обещал, что поможешь мне... Где... Где мое платье...

Я что-то забыла. Что-то упускаю.

Потом, наконец, вспоминаю – и успокаиваюсь. Сажусь. Смотрю на пустой манекен. Сижу долго. Наверное долго.

В такие минуты осознания, как эти, я теряю счет времени. Так кажется со стороны. Но на самом деле в минуты осознания я теряю намного большее.

В тронном зале собрались все обитатели Дворца. Их немного.

Повар и мальчик-паж. Пять фрейлин с лампами, одна из которых всхлипывает – верно, все горюет по убитой дочери. Старый садовник, забывший свое дело. Две горничные, не знавшие свое дело и до этого.

Скоро станет темно. Скоро два светила встретятся – и день станет черным.

Вот идет королева. Идет, гордо вскинув голову, и телесно-алое платье обнимает ее высокую, статную фигуру. Что-то горячее просыпается в моей груди, ползет вверх по горлу, ударяет в голову. Какое прекрасное платье – и на королеве. Правильно ли это... «Это ревность» - слышу голос матери и сжимаю руки в кулаки.

- Подождите, ma dame, - прошу я, не мигая. – Стойте...

Я не думаю, что она послушает, я прибавляю ходу, иду навстречу, но королева неожиданно останавливается, как вкопанная. Резко дергается – но остается на месте.

- Что это значит... - медленно произносит она. – Стража!

Но стражи нет – накануне их не стало. Так говорят, переглядываясь, не осмеливаясь говорить о недавнем пожаре в западном крыле, который Ее Величество изволила устроить. Королева взмахивает руками, как подбитая птица, дергается, пытаясь сделать хоть шаг. Постепенно становится темно – то луна закрывает солнце за серыми тучами.

- Снимите это с меня! - требует королева, тяжело дыша. - Снимите сейчас же!!

Фрейлины пробуют сдвинуть Ее Величество, стащить с нее платье – но без толку, оно вживилось в сухое тело, как вторая кожа. И бегают все вокруг королевы, но как-то... Устало. А может, нехотя.

А я обхожу ее, любуясь своим лучшим творением.

Ее Величество что-то говорит, говорит, говорит, почти кричит, но я не слышу ничего. Нежная светлая ткань, багровые акценты, швы из шелковой нити медового цвета... Все безупречно. Мой взгляд застывает на двух зеленых сверкающих бусинах у горловины платья. Не бусины – пришитые глаза.

- Леон, - одними губами произношу я. - Из тебя вышло лучшее платье на свете.

Платье грустно улыбается.

- Je vous aime, ma maîtresse, - говорит оно голосом Леона.

Королева уже не кричит – горловина плотно затянулась на ее шее, и оттуда раздается лишь сдавленный сип. Платье протягивает ее руки ко мне, приглашая потанцевать, но я качаю головой.

- Сегодня великий день, - говорю я. – Идеальный день. Нужно поприветствовать народ, chéri. Они так долго ждали этого.

Платье понимает меня с полуслова. Оно несет королеву на балкон, под затменный свет черного дня, и, всплеснув ее руками, проговаривает:

- Да будет благословлен народ, воскресший под лучами двух светил!

Да будет благословлен.

Ты стоишь рядом, ma douce maman, и не отрываешь от меня своего взгляда. Как бы я хотела прочитать в нем материнскую гордость – но нет; в нем, как в море, плещется безграничная боль.

- Тот, кто пожертвует всем ради своей любви, обретет целый мир, - говоришь ты. – Как жаль, что ты этого не поняла.

- Нет, ma douce maman, я поняла твой урок, - отвечаю я надорванным голосом, похожим на предсмертный хрип. - Моя единственная любовь, мой лучший мир – это платья. Шуршащие, пахнущие болью платья. Ради них я готова продать душу.

- C'est vrai, - задумчиво кивает мама. – Твоя душа действительно потеряна.

Это первый раз, когда она со мной соглашается. Почему же тогда так хочется плакать?..

Медленно мама идет к дверям, и никто ее не останавливает – все смотрят на королеву и платье, вещавшее за нее:

- Пробудитесь, восстаньте... Ваша королева ждет вас. Пробудитесь, восстаньте... Грядет новая эпоха...

Да, теперь мама уходит – и я точно знаю, что больше она ко мне не вернется. Точно знаю, что больше я не услышу ее голос.

- Je suis désolé, - говорю вслед, и мама на прощание кивает.

Я не знаю, простила она меня или нет – и я даже не знаю, почему попросила прощения, - но с ее уходом внезапно исчезло что-то важное, что-то тяжелое и невыносимое. Может, оно и к лучшему.

Те, кто смотрит на меня, поспешно отворачиваются. Наверное, это из-за того, что я без волос.

Выйдя на балкон, смотрю вниз и улыбаюсь. Алые бутоны распускаются на черных многоруких яблонях в саду, и, отряхиваясь от земли, на дрожащие ноги поднимаются люди – лысые, бледные, со впавшими щеками. Люди везде: в саду, в городе, в далеких полях – везде, куда ни взглянет затменное солнце.

Это мой мир. Мир несчастной любви и прекрасных платьев.

Платье из кожи, плоти и костей сдавливает Ее Величество, и лицо королевы становится серым. Она вот-вот потеряет сознание, но это совсем не страшно; даже так платье продолжит исполнять мою волю – продолжит стоять там, пробуждать весь уснувший мир.

Королева хрипит, закатывает красные глаза, пытаясь посмотреть на меня, и пена капает со рта на грудь. Платье будто ненавидит королеву, но я-то знаю, что это неправда: оно, сшитое мной, полно любви.

- Doucement, chéri, - все же говорю я, касаясь рук Леона, пришитых к поясу. – Я не хочу смертей.

- Comme vous voulez, ma dame, - нежно отвечает платье, ослабляя хватку, и Ее Величество судорожно делает вдох.

Когда луна наконец выпускает солнце из своих объятий, становится светлее. Намного светлее - вот он, новый мир. Не бойся, мама. Я не поведу этих людей на войну. Я же обычная швея... Я в другом не смыслю.

Словно королева, я смотрю на пробужденных людей, и, боясь вдохнуть, понимаю:

- Из вас получатся невероятные платья...

Les meilleures robes du monde.

Перевод:

Ma douce maman – Моя милая мама

Cieux saints – Святые небеса

La robe laplus incroyable du monde – Самое невероятное платье в мире

Ainsi soit-il - Пусть будет так

Tu entends ça? – Ты слышишь это?

C'est merveilleux - Это прекрасно

«Merci pour la vie, Irene» - «Спасибо за жизнь, Ирен»

Ma dame - Госпожа

Comme vous voulez, ma dame – Как пожелаете, госпожа

«Prends-moidans tesbras» - «Возьми меня в свои объятия»

«Tiens-moicontre toncoeur» - «Прижми меня к своему сердцу»

«Embrasse moi, chérie» - «Поцелуй меня, дорогая»

C'est stupide – Это глупо

Ma chérie – Моя дорогая

Les oiseaux appartiennent au ciel - Птицы принадлежат небу

La beauté peut être partagée - Красотой можно поделиться

Laissez-moi vousinviter à danser - Позвольте мне пригласить вас на танец

Je vais mourir – Я умру

Je vous aime, ma maîtresse – Я люблю вас, моя госпожа

Chéri - Милый

C'est vrai – Это так

Je suis désolé – Мне жаль

Doucement, chéri – Полегче, дорогой

Les meilleures robes du monde – Лучшие платья в мире