Лона

Глава 1

Оглавление

Благодарности

Спасибо за помощь, обсуждения, идеи, техническую поддержку и просто за то, что вы были рядом в самые сложные моменты. Без вашей поддержки эта история никогда бы не появилась.

Вы стали теми людьми, которые помогли мне пройти путь от первых набросков до объемного, живого мира. Каждый из вас вложил частицу себя: советом, словом, критикой, теплом, вниманием, присутствием. Иногда одного короткого сообщения хватало, чтобы я продолжал писать, даже когда силы уходили. Иногда ваши идеи становились точкой, вокруг которой рождались целые главы. Иногда именно вы удерживали меня от того, чтобы всё бросить.

Эта книга — результат не только моей работы, но и вашей веры в то, что у меня получится. И я искренне благодарен каждому из вас за то, что вы были рядом, когда это было по-настоящему важно.

Особая благодарность:

Cold Winter

Steep

woo._.ju

Источники вдохновения:

無職転生 〜異世界行ったら本気だす〜 от 理不尽な孫の手;

Бессмертный Пьяница от Mortykay;

Мечник из другого мира от Петра Дестимарою

2024–2025 г.

Глава 1

В начале была тьма. Густая, липкая, почти осязаемая — она заполнила всё, поглотив и звуки, и мысли, и даже саму возможность существования. Лона плыла в этой бесконечности, лишённая тела и ощущений, будто её просто не было. «Я… умерла?» — первая робкая мысль возникла в этой чернильной глубине, словно крик без ответа. — «Но как? Я не помню, чтобы я умирала…».

Сознание металось в панике, пытаясь зацепиться хоть за какую-то реальность. Был ли это сон? Или же всё кончено, и теперь её удел — вечная пустота? «Что со мной произошло? Как я умерла? Где я сейчас?» — вопросы путались, смешивались, становились всё более отчаянными, но ответов не было. Ни голоса, ни воспоминания — ничего, что могло бы объяснить происходящее.

Затем, словно издалека, через толщу этих бездонных вод, к ней стали проникать слабые звуки. Лона прислушалась, пытаясь уловить каждый новый шорох, каждую дрожащую ноту, возвращавшую её к жизни. Шелест листьев, капли воды, падающие на влажную землю, щебетание птиц — всё это звучало как эхо давно забытой истории, которую она не надеялась услышать вновь.

Постепенно чувства становились острее. Рыхлая прохладная почва коснулась её пальцев, и это ощущение было таким резким, что по телу пробежала болезненная дрожь. Свежий запах леса, наполненный сыростью и первобытной, загадочной жизнью, проник в лёгкие, пробуждая в ней что-то давно забытое.

Лона медленно и с усилием приоткрыла глаза. Реальность возвращалась к ней чересчур мучительно. Над головой ветви деревьев переплетались в причудливые узоры, едва пропуская к ней тусклые лучи восходящего солнца. Мягкий свет падал золотистыми полосами на ещё мокрую траву, где лежала Лона, словно лес сам нежно приветствовал её возвращение из небытия.

Она осторожно приподнялась, чувствуя, как тело, до боли чужое и одновременно привычное, отзывается болью на каждое движение. Оно казалось странным — таким лёгким и гибким, но при этом напряжённым, будто готовым сорваться с места по первому требованию. Шершавая ткань царапала кожу, платье сковывало движения, и с каждым новым вздохом росло тревожное чувство чуждости.

«Это не моё тело... Или моё? Где я вообще?» — мысли вновь закружились в голове, не находя ответа. Её память была чиста, будто кто-то вырвал из неё важнейшие страницы, оставив лишь мутные обрывки и пугающие образы.

Пение птиц внезапно стало громче, сильнее, казалось предупреждая её о чём-то. В траве рядом что-то быстро зашуршало, и девушка инстинктивно вздрогнула, почувствовав, как тело сельнее напряглось, собираясь броситься вперёд или в сторону, лишь бы избежать невидимой угрозы.

Лона подняла глаза вверх, к густым кронам деревьев, которые лениво покачивались, будто наблюдая за ней как живые, хоть и безмолвные свидетели. Странное ощущение охватило её — неужели лес знал, кто она такая, знал о ней больше, чем она сама?..

Один ответ всё-таки не заставил себя ждать. Низкий, протяжный вой, раздавшийся где-то в глубине леса. Звук был настолько леденящим, полным животной ярости и необъяснимой тоски, что девушка мгновенно застыла, затаив дыхание. Она невольно втянула голову в плечи, а глаза метнулись в сторону звука. Страх, сжимавший грудь в тиски, стал только сильнее.

Лона насторожилась, напряжённо вслушиваясь в окружающий мир. Шорохи в траве усилились, теперь они казались не просто случайным движением, а частью чьего-то приближения. Вторая волна воя пронеслась по округе, уже гораздо ближе, будто давая сигнал: время на исходе.

Вой снова повторился, на этот раз почти рядом. Тело девушки отреагировало быстрее, чем разум, и она разом встала на ноги. Паника сдавила горло, но нутро подсказывало: стоять на месте — верная смерть. Однако куда идти? Как защититься?

Она лихорадочно огляделась в поисках хоть какого-то оружия. Её взгляд зацепился за лежащую рядом палку, сухую и слабо надломленную, хотя достаточно прочную. Лона схватила её и, не раздумывая, бросилась прочь, в густую чащу леса.

Ветки хлестали по лицу, острые сучья царапали плечи, останавливаться нельзя. Каждый шаг отдавался гулкой болью в ногах, а сердце билось так громко, что заглушало все остальные звуки.

— Только не паникуй… Только не сейчас! — надрывно шептала она самой себе, правда и собственный голос звучал чужим и далёким.

Лес неожиданно поредел, выпустив её на маленькую поляну, посреди которой блестел ручей. Его поверхность была зеркально гладкой, словно специально дожидалась, чтобы встретиться с чужестранкой. Солнечные лучи играли на воде, подшучивая над таким отчаянным бегством.

Лона, тяжело дыша, опустилась на колени у края ручья, не выпуская из рук своё жалкое подобие оружия. Она протянула руку к воде, желая утолить жажду, и внезапный холод обжёг пальцы, заставив её слегка вздрогнуть.

В этот самый миг она увидела своё отражение. Но… нет. Это лицо, смотрящее на неё из глубины вод, не принадлежало ей. Красивые черты, заострённые и изящные. Тонкие пальцы, прикасающиеся к лицу, напоминали скорее некто волшебного, чем ту Лону, которой она была ранее. Пепельно-золотые волосы струились по плечам, а в глазах отражался свет, какого у неё никогда не было.

Сердце болезненно сжалось. Что-то в ней оборвалось, оставив ощущение потери — глубокой и безвозвратной.

— Это... я?, — прошептала девушка, чувствуя, как леденящая паника вновь заполняет её разум.

Лона всматривалась в отражение снова и снова, пока оно не начало поглощать её сознание, словно она могла утонуть в собственном взгляде.

— Перерождение... — еле слышно произнесла Лона, вспомнив старые книги, которыми когда-то зачитывалась дома, укрываясь от серых будней. Девушка, попавшая в другой мир после смерти, обретающая новые способности и новую судьбу. Но это же были просто сказки, фантазии… Неужели они могли стать её реальностью?

— Это невозможно... Не может быть... — её голос дрожал от ужаса и растерянности.

Ещё до того, как Лона успела осознать происходящее, лес вокруг неё ожил. Шорохи стали громче, тревожные трески веток раздавались всё ближе, и откуда-то из густых зарослей донеслось тихое, злобное рычание. Эти звуки сливались, образуя кольцо, постепенно сжимающееся вокруг неё, вынося свой бесжалостный приговор.

Лона резко обернулась.

Из теней медленно вышли четыре исполинских волка. Их движения были бесшумны и призрачны, как если бы сама тьма породила этих существ, наделив их телами из ночной материи. Под гладкой, блестящей шкурой, переливающейся в редких лучах света, отчётливо перекатывались мощные мускулы. Глаза, горящие расплавленным янтарём, смотрели прямо на неё с жадностью охотников, что знают свою добычу. В них не было ничего живого — лишь голод и жажда крови.

Бежать было некуда. Лона сжимала в дрожащих руках жалкую палку, которая явно была просто смехотворным оружием перед лицом этих чудовищ. Нарастающий ужас не позволял сдвинуться ни на дюйм. Каждый вздох давался с трудом, сердце колотилось так громко, что гул отдавался эхом в голове.

— Не подходите… Прошу вас… — наивно сорвалось с её губ. Голос прозвучал слабо и неуверенно, лишь подчёркивая беспомощность.

Волки не замедлили шаг. Один из них, самый крупный, издал утробный рык и ринулся вперёд. Его глаза сузились, горя сумасшедшей ненавистью, а в движениях читалась неумолимая решимость убить. Паника забилась в мышцы, заставляя вытянуться и замереть, когда как инстинкты ревели в один голос — действуй.

Вдруг внутри Лоны что-то проснулось. Неосознанно, подчиняясь этому подсознательному и непонятному рёву, девушка резко вскинула руку. Из её ладони внезапно вырвался ослепительно яркий синий свет. Пространство вокруг наполнилось гудением, а волк, который уже приготовился к прыжку, резко остановился и завыл от боли, отступая назад.

На миг наступила абсолютная тишина. Время, казалось, замерло, и Лона сама не верила в то, что сделала. Её взгляд коснулся ближайшего камня у ручья, и, повинуясь новому, незнакомому зову, она схватила его, с силой бросив в ближайшего волка. Камень, пролетев короткую дистанцию, с глухим звуком ударил его прямо в морду. Тот взвизгнул, отпрянул и скрылся в тенях.

Лона растерянно уставилась на собственную руку. Пальцы всё ещё слабо светились голубоватым сиянием, а по телу волной проходило чувство, будто её вены наполнены раскалённой магмой, которая постепенно стихала, но оставляла после себя неясное, жгучее ощущение чего-то мощного.

— Я… это сделала? — едва слышно выдохнула она, захлебнувшись воздухом, не веря сама себе.

Но время на удивление уже кончилось. Остальные чудовища, отступившие лишь на шаг, снова напряглись, сжимая кольцо вокруг девушки. В их глазах теперь светился не только голод и ярость, но и настороженность.

Лона застыла, глядя на остатки сияния на своих пальцах, и осознала, как страх внутри неё медленно уступает место чему-то новому — тёмному, древнему и неведомому.

Кротко вспыхнула искра храбрости, рождённая этим осознанием, однако инстинкт кричал ей одно единственное слово: «Беги!»

Она сорвалась с места прежде, чем успела произойти трагедия. Деревья закружились вокруг неё стремительной, размытой тенью, а ноги, дрожа от перенапряжения и слабости, едва подчинялись её воле. Лона не смотрела назад: она бежала, словно за ней гналась сама смерть, а шелест листвы, хлёсткие удары веток и собственное судорожное дыхание звучали в её ушах, смешиваясь в одну тревожную мелодию.

Платье липло к телу, пропитанное потом, стесняло движения, словно желая удержать её в этом кошмаре навсегда. Холодный воздух резал лёгкие, грудь вздымалась надрывно, каждый вздох вырывался с хриплым, свистящим звуком, а сердце колотилось так быстро, что казалось — оно вот-вот разорвётся.

«Только не останавливайся... Нельзя останавливаться!» — повторяла Лона про себя, словно молитву, цепляясь за эти слова как за последнюю надежду на спасение.

Густые заросли больно царапали тонкую кожу, острые ветки оставляли красные полосы на руках и щеках, но Лона не замедлялась. Лишь когда звуки погони стихли, растворившись где-то позади, она позволила себе сбавить темп и, наконец, остановиться.

Девушка рухнула на колени, тяжело опёршись руками о влажную землю, пытаясь восстановить дыхание. Дышать было нестерпимо больно, а тело била неконтролируемая дрожь. Она закрыла глаза, пытаясь справиться с охватившей её слабостью.

— Ты либо дурна головой, либо отвагой блистаешь, — раздался спокойный, слегка хриплый голос прямо перед ней.

Лона резко вскинула голову. Из тени деревьев медленно выступил высокий мужчина, облачённый в тёмный дорожный плащ, силуэт которого идеально сливался с сумраком леса. Его серебристо-белые волосы были слегка растрёпаны ветром, придавая ему вид призрака, ожившего под пологом крон. Бледная кожа будто светилась в полутьме, подчёркивая резкие черты его строгого лица с острым подбородком и прищуренными глазами. На поясе мужчины висел меч с потёртой, однако явно ухоженной рукоятью, и взгляд его внимательно, почти насмешливо изучал девушку, явно оценивая её реакцию.

Лона замерла, не зная, что нужно сделать: бежать, замереть или же обороняться. Мужчина выглядел уверенным, казалось, что всё в округе было хорошо ему знакомо, а опасности и мрак совсем не пугал. Глаза его блестели странным холодным светом, тая в себе нечто не от мира сего.

— Кто ты? — спросила она тихо, с трудом удерживая голос от дрожи.

— Арлен, — коротко ответил он, едва заметно улыбнувшись. — А вот кто ты такая и откуда взялась — гораздо интереснее вопрос.

Она не ответила сразу, пытаясь уловить в его взгляде хоть какой-то намёк на угрозу. Ничего. Только хладнокровная безмятежность с примесью любопытства и напряжённости.

— Лона. Почему ты решил мне помочь? — выдохнула она наконец.

Он усмехнулся, скрестив руки на груди.

— А кто сказал, что я тебе помогаю? Просто не хочу, чтобы тебя съели волки раньше, чем ты успеешь стать полезной.

Его слова прозвучали резко, почти оскорбительно, и внутри Лоны вспыхнул гнев. Она сжала палку ещё сильнее, подавляя желание ответить в такой же дерзкой манере. Позади всё ещё доносились едва уловимые шорохи — волки не ушли, они ждали, терпеливые и безжалостные.

— Ладно, — тихо выдохнула она, делая шаг вперёд. — Но если попытаешься причинить мне вред…

— То что? — насмешливо перебил Арлен, слегка склонив голову набок. — Ударишь меня палкой?

Лона ничего не ответила, чувствуя, как раздражение и беспомощность смешиваются в одно горькое чувство. Арлен отвернулся и твердо направился в глубину леса, его силуэт постепенно растворялся в густой тени.

— Идём, — бросил он через плечо. — Если хочешь жить.

Лона ещё раз оглянулась назад, затем стиснула зубы и поспешила за ним, не оставляя себе другого выбора. Она уже знала: отныне её жизнь уже никогда не будет прежней.

Наконец деревья начали редеть, и Лона ощутила, как напряжение слегка отпускает её. Всё тело болело от усталости, а сознание с трудом осознавало происходящее. Что это было? Магия? Настоящая? Разобраться в этом не представлялось возможным. По крайней мере сейчас. Она просто шла за человеком, которого едва знала, в неизвестность, пытаясь поверить, что всё это не сон.

Они вышли на небольшую поляну, заросшую густой травой и сорняками. Тонкие лучи закатного солнца едва проникали сюда сквозь плотные кроны деревьев, окрашивая всё вокруг в золотисто-багряные оттенки. В центре поляны стояла старая хижина — низкая, покосившаяся, словно готовая рухнуть от малейшего дуновения ветра. Крыша была почти полностью покрыта густым слоем зелёного мха, с которого капали капли накопившейся влаги. Деревянные стены потемнели и почернели от сырости и времени, местами их покрывали причудливые узоры грибов и лишайников.

Перед крыльцом хижины лежала груда давно забытых и проржавевших инструментов. Среди них валялся сломанный серп с обломанным лезвием, гнилые остатки деревянных вёдер и ржавый, с сомкнутыми челюстями, капкан, который, казалось, уже никогда не откроется. От всего этого веяло холодом, запустением и необъяснимой грустью — словно жизнь давно покинула это место, оставив его лишь тени прошлого.

— Это... твоё? — тихо спросила Лона, не сумев полностью скрыть сомнение.

Арлен фыркнул и глянул на неё через плечо:

— Сейчас моё. Раньше… — он замолчал, задумчиво рассматривая хижину, словно вспоминая что-то далёкое и неприятное. — Раньше не знаю. Хозяин давно мёртв.

По спине Лоны пробежал холодок.

— Мёртв? — эхом повторила она, но Арлен уже прошёл мимо и толкнул дверь.

Скрип рассохшихся досок раздался на всю поляну, когда дверь медленно открылась, открывая тёмное и затхлое помещение. В нос ударил густой запах плесени и сырости, однако внутри, казалось, было сухо — или, по крайней мере, суше, чем снаружи.

— Входи, — бросил Арлен, не оборачиваясь. — Хочешь спать снаружи — твоё дело. Но я предпочитаю иметь между собой и тем, что бродит по ночам, хоть какие-то стены.

Он шагнул внутрь, растворяясь в полумраке. Лона замерла на пороге, разглядывая тёмное пространство хижины. Что-то в этом месте её настораживало. Холодок вновь пробежал по спине, заставляя её невольно вздрогнуть. Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить взволнованное сердце с психикой, и шагнула внутрь.

Внутри хижина выглядела так же заброшено и печально, как и снаружи. Единственный стул и стол выглядели готовыми развалиться от лёгкого прикосновения. У стены стояла грубая лежанка, собранная из старого, потемневшего от времени сена. Под ногами доски жалобно скрипели и прогибались, словно протестуя против вторжения незваных гостей.

— Садись.

Лона медленно опустилась на него, почувствовав, как ветхие доски жалобно скрипнули под её весом. Арлен тем временем молча подошёл к потрёпанному сундуку, стоявшему возле стены. Со скрипом он открыл крышку и извлёк оттуда небольшой кусок хлеба с твёрдой коркой и вяленый кусочек мяса. Он протянул еду Лоне, не глядя ей в глаза, словно избегая лишнего контакта.

Она взяла хлеб, ощущая его жёсткую корку в пальцах. Голод оказался сильнее сомнений, и Лона принялась жадно откусывать куски, почти не замечая боли в дёснах от грубого хлеба. Арлен молча наблюдал за ней, и его тяжёлый, изучающий взгляд вызывал дискомфорт.

— Ты новенькая здесь, верно? — внезапно спросил он, нарушая затянувшееся молчание.

Лона замерла, её сердце забилось быстрее. «Он что, понял, что я переродилась?» — мелькнула паническая мысль. Она заставила себя поднять глаза и встретиться с его изучающим взглядом.

— Что ты имеешь в виду? — осторожно спросила она, стараясь скрыть охватившую её тревогу.

Арлен слегка наклонил голову, внимательно её рассматривая:

— Ты не отсюда. Ставлю на то, что ещё вчера ты даже не знала, каково это — бояться по-настоящему.

Слова прозвучали с такой уверенностью, что у Лоны перехватило дыхание. Она едва заметно задрожала, сжимая хлеб так сильно, что корка начала крошиться.

— Почему ты так думаешь? — тихо спросила она, не решаясь повысить голос.

Арлен слегка усмехнулся, его взгляд стал ещё внимательнее, словно он заглядывал в глубину её сознания:

— Слишком много вопросов, слишком мало осторожности. Ты выглядишь так, будто явилась из мест, где опасности существуют только в рассказах. Такие, как ты, слишком долго жили в безопасности и не знают, как выживать здесь.

Лона почувствовала, как внутри закипает раздражение и обида. Он говорил, словно знал всё, словно читал её прошлое, как открытую книгу.

— Это не так… — тихо возразила она, почти шёпотом, не веря своим собственным словам.

Арлен лишь хмыкнул, словно слышал это сотню раз.

Он достал свечи и начал расставлять их по помещению, зажигая одну за одной. А затем сел напротив Лоны.

— Убедишь меня — поверю. А пока ешь. Тебе понадобятся силы, если хочешь встретить рассвет.

Лона снова опустила взгляд на еду, стараясь заглушить бурю эмоций, бушевавшую внутри неё. Страх, обида и сомнения смешивались в сознании, постепенно уступая место решимости. Она должна была выжить — и, возможно, доказать, что он неправ.

Арлен отвернулся, погрузившись в свои мысли и предоставив Лону самой себе. Ночь тяжёлой пеленой легла на лес, спрятав его опасности во тьме, лишь иногда нарушаемой тревожным криком птиц и хриплым шёпотом ветра в ветвях деревьев. Он сидел на грубой лежанке, потягивая что-то из потёртой кожаной бутыли. Глаза мужчины были задумчивы и мрачны, словно в глубине его души зрело нечто, что он старательно скрывал даже от самого себя.

Лона не могла отвести от него взгляда, настороженная, словно загнанный зверёк. Ей хотелось понять, кем он был на самом деле — спасителем или угрозой? Почему он помог ей? И почему она не могла избавиться от ощущения, что его помощь — лишь начало чего-то куда более пугающего?

— Ты что-то притихла, — лениво произнёс Арлен, не поворачивая головы. — Не боишься, что я могу оказаться хуже волков?

От неожиданности Лона вздрогнула, сердце пропустило удар. Спокойствие, с которым он это сказал, прозвучало до странного убедительно. Её взгляд нервно метнулся к мечу на его поясе, затем к его расслабленному, но жёсткому лицу. Казалось, он читает её мысли, знает все её страхи и сомнения, и теперь намеренно проверяет её пределы.

— Может быть, — тихо ответила Лона, стараясь скрыть растущее в ней напряжение.

Арлен усмехнулся, холодно, без веселья, лишь слегка приподняв уголок губ.

— Ты не права, — сказал он, чуть склонив голову.

— В чём? — нахмурилась Лона, ощутив тревогу.

Он не спешил отвечать, выдерживая долгую, тягостную паузу, словно намеренно мучая её неопределённостью. Сделав ещё один глоток, Арлен, наконец, заговорил:

— В том, что уже решила, кто я такой. Это глупо, малая. Ты понятия не имеешь, кто я и чего хочу. А вот я кое-что о тебе уже знаю, — он медленно повернул голову, и его глаза пронзительно сверкнули в полумраке. — Ты владеешь магией, верно?

У Лоны перехватило дыхание. Она замерла, чувствуя, как сердце забилось тревожно и часто, будто он вскрыл её самую сокровенную тайну.

— Я… — начала она, но Арлен резко поднял ладонь, останавливая её одним жестом.

— Не лги, — его голос внезапно стал холодным, как лезвие. — Я видел, как ты отогнала волков. Поверь, эти твари не боятся простых палок.

Он наклонился вперёд, его взгляд пристально, почти болезненно изучал её лицо, словно выискивая подтверждение своим словам.

— Магия здесь редкость, — продолжил Арлен, понизив голос почти до шёпота. — И те, кто ею обладают, либо быстро становятся полезны, либо исчезают без следа.

— Чего ты хочешь от меня? — спросила Лона, стараясь, чтобы её голос не дрожал.

— Тебя, — спокойно произнёс Арлен, словно этот ответ был единственно возможным.

— Что?.. — у неё перехватило дыхание, и в груди кольнула тревога.

— Ты нужна мне. Для одного важного дела, — он откинулся назад, вновь вернув себе спокойствие и невозмутимость. — Вопрос лишь в том, согласишься ли ты сама, или придётся искать другие способы тебя убедить.

Лона вздрогнула от его слов, пальцы непроизвольно сильнее сжали палку, ставшую её единственным оружием.

— Ты мне угрожаешь? — в голосе прорезалась нотка вызова, хотя она сама удивилась своей смелости.

— Нет, я предлагаю сделку, — пожал он плечами. — Ты поможешь мне со своей магией, а я помогу тебе не умереть здесь этой ночью. Поверь, без меня твоя жизнь будет короткой.

— Что за дело? — спросила Лона, стараясь выглядеть увереннее, чем была на самом деле.

Арлен внимательно посмотрел на неё, словно решая, насколько он может ей доверять. Затем негромко заговорил, глядя ей прямо в глаза:

— Есть одна старая реликвия времён падения Империи. Говорят, она может переписать судьбу, повернуть время вспять. — Его голос дрогнул от скрытой эмоции, но тут же вновь стал холодным и твёрдым. — Я намерен её найти. Но чтобы добраться до неё, мне понадобится твоя магия.

Его слова вызвали в Лоне волну эмоций, нахлынувших одна за другой. Она мгновенно вспомнила своего брата Мерлина, его лицо, его взгляд, последний разговор, который так и не состоялся. Если возможность вернуться была настоящей…

— Зачем тебе эта реликвия? — спросила она с осторожностью, боясь услышать ответ, но не в силах удержать вопрос.

Арлен встал, скрестив руки на груди, его глаза вновь стали холодными, будто он пожалел о своей откровенности:

— У каждого свои причины, — коротко бросил он. — Я сказал достаточно. Если согласна, двигаемся на рассвете. Если нет, можешь попытать счастья сама. Но обещаю — твой путь будет коротким.

Последние слова он произнёс почти шёпотом, но в них слышалась железная решимость человека, который пойдёт на любые меры ради своей цели.

После этих слов Арлен резко поднялся и вышел наружу, оставив Лону одну в полутёмной хижине. Она осталась сидеть на краю грубой лежанки, глядя на пляшущие тени от дрожащего света свечи на стенах. Мысли путались и беспорядочно кружились вокруг слов мужчины. Артефакт, способный переписать судьбу… Если это действительно правда, то возможно, у неё есть шанс всё изменить. Шанс вернуться в свой мир, увидеть снова брата, вернуть прежнюю жизнь. Но неужели это вообще возможно?

Её тревожные размышления резко оборвал странный звук. В первое мгновение она списала его на скрип старого дерева, на ветер, пробирающийся сквозь трещины в стенах, но вскоре поняла, что это нечто иное. Тихий, осторожный шорох доносился снизу, из-под половиц, словно кто-то или что-то пыталось двигаться незаметно.

Сердце Лоны тревожно застучало. Она замерла, судорожно вцепившись пальцами в палку, и прислушалась. Шаги стали отчётливее — медленные, тяжёлые, зловещие. Кто-то пробирался прямо под ней.

— Арлен? — осторожно позвала она.

Ответом ей была лишь мёртвая, пугающая тишина. Шорох мгновенно оборвался, словно тот, кто крался под полом, услышал её голос и замер. В эту секунду её охватило жуткое предчувствие беды.

Не успела Лона двинуться, как половицы прямо перед ней с оглушительным треском разлетелись в стороны. Из зияющей дыры под полом вырвалась чёрная, покрытая липкой смоляной кожей, когтистая рука. Лона вскрикнула и бросилась назад, но неведомое существо двигалось гораздо быстрее. Оно вылезло на поверхность, наполовину человек, наполовину зверь, словно порождение ночного кошмара. Его глаза сверкали красным огнём, лицо было перекошено от гнева и голода, а из пасти торчали острые зубы.

Тварь издала низкий, утробный рык и резко бросилась вперёд, протягивая когтистые лапы прямо к Лоне. Девушка застыла, не в силах даже дышать, охваченная первобытным ужасом, парализовавшим её тело.

И в этот момент дверь с грохотом распахнулась. Внутрь хижины ворвался Арлен с мечом наперевес, его лицо исказилось от напряжения и злости.

— Не двигайся! — рявкнул он, бросаясь вперёд, встречая атаку твари ударом меча.

Хижина наполнилась хаосом. Разрушительный треск ломающегося дерева, звон стали, яростный рык существа — всё слилось в ужасающую какофонию. Арлен двигался быстро и решительно, словно знал каждое движение твари заранее, но Лона отчётливо видела, как ему с каждым ударом становится всё труднее. Его грудь тяжело вздымалась, мышцы напрягались до предела, а капли пота смешивались с кровью из мелких порезов на его руках.

Существо, безумное от ярости, издало оглушительный вой и бросилось на Арлена с новой силой. Он с трудом отбил атаку, но девушка заметила, как его меч дрогнул, а тело пошатнулось.

— Чёрт! — выругался Арлен сквозь зубы, едва сохраняя равновесие.

Лона стояла, прижавшись спиной к стене, отчаянно пытаясь прийти в себя. «Сделай хоть что-нибудь!» — кричал ей внутренний голос, но тело было будто чужим, не слушалось её. Она могла лишь наблюдать, как этот мужчина, её единственная надежда, борется на пределе сил.

Тварь, почуяв слабость противника, взревела и снова прыгнула вперёд. Когти целились прямо в горло Арлена. Мужчина едва успел парировать удар, но девушка поняла, что его силы подходят к концу. Ещё один удар, и всё будет кончено.

— Нет! — вырвалось из её груди отчаянным криком, и в этот самый миг внутри неё что-то сломалось, уступая место иной, пугающей и незнакомой силе.

По её телу прокатилась горячая волна, словно огонь, рождённый в самой глубине её существа. Лона подняла руки, ведомая инстинктом, который был ей совершенно чужд, и из её ладоней вырвался ослепительно-голубой свет, рассекая воздух и с громким треском поражая спину твари.

Чудовище взвизгнуло от боли, его тело отбросило к стене. Оно рухнуло на пол, содрогаясь в агонии, тщетно пытаясь подняться. Последний жалкий вой затих, сменившись пугающей тишиной.

Лона стояла, тяжело дыша, глядя на свои руки, с которых медленно исчезало синее свечение. Всё её тело охватила слабость, ноги дрожали, перед глазами плыло.

Арлен выпрямился, тяжело дыша, и медленно повернулся к ней. В его взгляде теперь читались не только удивление, но и настороженность.

— Ты… это ты сделала? — спросил он хрипло, с трудом подбирая слова.

Лона слабо кивнула, едва осознавая произошедшее.

Арлен долго смотрел на неё, а потом медленно ухмыльнулся, словно его подозрения окончательно подтвердились:

— Что ж… — произнёс он, убирая меч и вытирая лезвие о край плаща, — похоже, ты всё-таки не настолько бесполезна, как я думал.

Он произнёс это почти шутливо, но Лона ясно понимала, что теперь его заинтересованность в ней выросла многократно. И было неясно, чего ей стоит бояться больше — ночных кошмаров или его странного, пугающего интереса.

Тело монстра всё ещё дёргалось в последних судорогах, когти скребли по полу, оставляя глубокие борозды, прежде чем наконец затихнуть. Но даже после того, как жизнь покинула это существо, его присутствие словно не исчезло. Воздух в хижине стал тяжёлым, густым, как вязкая, застоявшаяся кровь. Лона чувствовала, как он давит на неё, наполняет лёгкие чем-то тёмным, неведомым, от чего хотелось закашляться, но даже дыхание казалось чужим.

Она сжала рот ладонью. В голове не осталось ни одной связной мысли, только страх, всё разрастающийся, будто этот страх был живым, таким же, как та тварь, что только что лежала у её ног.

Арлен, тяжело дыша, вытер лезвие меча о рукав, затем поднял голову. Его лицо было жёстким, но не бесстрастным. В уголках глаз затаилась тревога, на сжатых губах — неуверенность, которой он не хотел показывать. Он не двигался, но Лона ощущала: он был готов броситься в бой снова, если это потребуется. И почему-то у неё не осталось сомнений — это потребуется.

— Что это было? — голос дрожал, слова застревали в пересохшем горле.

Арлен обернулся, и в свете свечей его глаза на мгновение блеснули, холодные, острые, как клинок. Но в них не было ответа. Только одно понимание: времени у них не осталось.

— Проблемы, — бросил он коротко. Голос звучал низко, почти глухо. Он шагнул к двери. — Если эти твари здесь, значит, кто-то нас нашёл. Волки, демоны, маги… Без разницы. Нам нужно уходить.

Прежде чем Лона успела осмыслить его слова, снаружи раздался протяжный вой. Он эхом разнёсся по лесу, пробежался холодом по коже, заставил кровь застыть в жилах. А затем — другой вой, громче, ближе.

Плечи Арлена напряглись, пальцы сильнее сжали рукоять меча, а его дыхание стало медленным, сосредоточенным, как у зверя перед прыжком.

— Слишком поздно, — пробормотал он.

Лона сжала палку — жалкое подобие оружия, но пальцы так сильно вцепились в неё, что побелели костяшки. В груди вновь проснулся панический ужас. "Неужели всё снова повторяется?"

Пламя свечей вспыхнуло, и пространство хижины вдруг стало невыносимо тесным. Словно стены сдвигались, воздух сгущался, давя на грудь. В голову закралась глупая мысль: а может, это и есть сон? Может, она так и не выбралась из того кошмара?

Но всё оказалось реальностью.

Грохот удара обрушился на дверь, и хижина содрогнулась. Дерево раскололось с треском, разлетаясь щепками, и в проломе показалась огромная, покрытая тёмной шерстью морда. Янтарные глаза волка горели, полные голода и ярости. В пасти сверкали клыки, слишком длинные, слишком острые. Этот зверь был больше обычных волков. Он был чем-то большим, чем-то, что не должно было существовать.

Сердце Лоны пропустило удар.

— Беги! — крикнул Арлен и бросился вперёд.

Волк рванулся на него, огромный, как ночное бедствие. Арлен успел поднять меч, парируя первый удар, но от силы волка он едва не пошатнулся. Всё происходило слишком быстро: удары, рык, лязг металла. Пол хижины дрожал под лапами зверя, стены сотрясались от столкновений.

А потом в проём, по очереди, шагнули ещё трое.

Лона не дышала.

Они скользнули внутрь, словно тени, плавные, бесшумные. Но их присутствие ощущалось физически — как нечто древнее, жуткое, наполняющее комнату страхом. Они не бросались сразу. Они ждали, наслаждались ожиданием, а их рычание превращалось в низкий, гулкий звук, пробирающий до костей.

— Уходи, Лона! — голос Арлена, отрывистый, пропитанный яростью.

Но его слова тонули в грохоте битвы.

Она сделала шаг назад. Ноги отказывались дальше двигаться. Как она могла бросить его?

Её пальцы сильнее сжали ветку. Лона ощущала, как страх заполняет каждую клетку тела, заглушая все другие чувства. В голове не было мыслей. Только один вопрос: что делать?

И тут один из волков бросился вперёд. Арлен попытался отразить удар, но зверь заскользил по полу, оказался слишком близко. Когти ударили в ногу, и мужчина рухнул, меч со звоном выпал из руки.

Волки были на нём.

— Нет... — выдохнула Лона.

Она не могла пошевелиться. Не могла дышать. Всё происходящее перед её глазами вдруг стало нереальным, будто она смотрела со стороны, будто её здесь не было.

Арлен исчез под телами хищников.

— БЕГИ! — его голос, сорвавшийся на хрип.

Но она не могла.

Волки повернули головы к ней. Их глаза сверкнули. Тени заполнили хижину, сжимая пространство вокруг неё. Она смотрела на них, понимая, что уже проиграла.

«Выжить…» — мысленно повторила она, чувствуя, как леденеют пальцы. А затем она резко повернулась к выходу и, словно по сигналу, сорвалась с места. Её тело двигалось само, повинуясь панике и отчаянному инстинкту выживания. На краю разбитого порога она споткнулась, почти падая, но каким-то чудом удержалась на ногах. Не теряя ни секунды, выскочила наружу и, даже не осознавая этого, уже неслась вперёд, вглубь ночного леса.

Густые кроны деревьев заглушали свет луны, и редкие проблески тусклого серебра, пробиваясь сквозь ветви, лишь смутно освещали землю. Деревья сжимались вокруг, их тёмные силуэты казались живыми, будто они сами пытались её остановить. Лона бежала, не думая, не чувствуя ничего, кроме бешено колотящегося сердца и жжения в лёгких.

Лес задрожал. Воздух был натянут, как перед грозой. А потом… она увидела это. Едва заметные, тонкие нити, будто трещины в реальности, тянулись от деревьев, от камней… и от самой неё. Они не были просто светом — это была сеть, охватывающая весь мир вокруг. Лес, воздух, сама земля — всё переплеталось нитями энергии, которые переливались, соединяясь в невидимые узлы. Это было так… неправильно. Как будто она заглянула в суть этого мира и увидела то, чего не должна была видеть.

Лона задыхалась, грудь сжимало, будто внутри всё горело. Ноги отказывались слушаться, и она остановилась.

Всюду, вокруг неё, в воздухе, в земле — пульсирующая сеть из света, переплетающая реальность, как невидимые нити. Они дышали, тянулись друг к другу, соединяясь в странные узоры, и почему-то Лона чувствовала их, как будто всегда знала, что они здесь.

Она сама не поняла, зачем подняла руку — будто что-то внутри толкнуло её вперёд, заставив пальцы потянуться к ближайшей нити.

Пальцы сами потянулись вперёд и коснулись нити. В тот же миг что-то горячее, как раскалённый металл, рвануло из груди в ладонь. Мир вокруг дрогнул, и она поняла, что уже не может это остановить. Через тело прошёл обжигающий поток — настолько мощный, что она едва сдержала крик. Тепло не просто заполнило её — оно разорвало что-то внутри, вырвалось наружу, словно сломавшаяся плотина, которую больше не удержать.

Позади раздался яростный рык. Она дёрнулась, резко обернувшись. Там было трое волков. Не долго думая первый зверь прыгнул на неё.

Рука Лоны вскинулась сама собой. Из ладони вырвался синий свет, пронзив тьму, с жутким звуком ударив в грудь волка. Воздух завибрировал. Волк взвыл, его тело отбросило назад, с глухим треском ударив о дерево. Он рухнул на землю, дёргаясь в конвульсиях. Но его сородичи не отступали.

Нити вспыхнули ярче, сплетаясь впереди в странное переплетение, похожее на сердце, что пульсировало светом. Она не знала, что это, но ощущала в нём силу, готовую вырваться. Прямо перед волками светился узел — пересечение потоков, пульсирующее странным, почти неземным сиянием. Единственный шанс.

Она вытянула руки, пальцы дрожали. — Пожалуйста, сработай!

Мгновение — и её энергия сорвалась с ладоней, устремившись прямо в узел. Мир взорвался ослепительным светом.

Глухой удар невидимой волны потряс лес. Волки завыли — пронзительно, срываясь на хрип, и их тёмные силуэты разметало вспышкой. Всё содрогнулось, как будто сам воздух сжался и разорвался. Лес вздрогнул… и наступила тишина.

Лона рухнула на колени. Грудь судорожно вздымалась, дыхание срывалось, в ушах звенело. Она подняла взгляд.

Тропинка перед ней была пуста — живых волков на ней больше не было. Лишь обугленные тела хищников лежали в траве, их тёмная шерсть ещё дымилась, источая запах гари и палёной плоти. Земля вокруг потрескалась, почернев от жара магии, а воздух был пропитан едким, удушающим дымом.

Лона судорожно сглотнула, не в силах отвести взгляд от того, что она только что сделала.

Лес окутал плотный туман, скрывая очертания деревьев, заглушая звуки ночи, будто сама природа пыталась стереть чьё-то присутствие. Воздух стал влажным, тяжёлым, пропитанным сыростью и чем-то неуловимо чуждым. Он проникал в лёгкие, оседал на коже липким холодом.

Лона осталась одна.

Тьма больше не рычала, не шептала угрозы, но наблюдала. Лона чувствовала это кожей, каждым нервом, каждым ударом сердца. Чужое, незримое присутствие, притаившееся в тумане, изучало её, выжидало.

Слёзы усталости и паники подступили к глазам, но она быстро смахнула их. Нет. Сейчас нельзя.

— Что теперь? — прошептала она, но в ответ раздался лишь шорох леса.

Стоять на месте означало умереть.

Она двинулась дальше в лес, сердце билось в груди, как барабан, отбивая тревожный ритм. Он становился всё тише, но каждый её шаг звучал оглушительно — предательский хруст веток, тяжёлый скрип земли под ногами. Казалось, сама тьма затаила дыхание.

Чем глубже она уходила в лес, тем гуще становился туман. Он стелился по земле, словно густой молочный поток, окутывал ноги, поднимался выше, пока не скрывал всё, кроме редких пятен света, пробивающихся сквозь ветви.

Она не знала, следят ли за ней глаза, слышат ли шаги, но страх поднимался по позвоночнику, холодной волной растекаясь по телу.

Время потеряло смысл, но вдруг впереди мелькнул свет.

Не тёплый, не костровой, не мерцающий, как светлячки. Это был столб тусклого, мертвенного сияния, пробивающегося сквозь плотную пелену тумана. Он висел в воздухе, дрожащий, не принадлежащий этому месту, словно кто-то пробил дыру в ночи.

Глава 2

Лона вышла на пустырь. Туман здесь был иным. Он не просто клубился в воздухе — он двигался, словно живой, извиваясь в густых волнах, создавая невидимую преграду между ней и этим местом.

На его краю возвышалось каменное строение.

Старое, древнее, выточенное из камня, которое выглядело слишком старым. Его массивные блоки покрывали трещины, поросшие мхом, но стены казались прочными, словно выдержали вековую бурю времени. Колонны, когда-то величественные, теперь лежали поваленными, их осколки торчали из земли, напоминая рёбра давно умершего существа.

Но больше всего привлекали символы.

На стенах, у основания колонн, даже по самой земле тянулись светящиеся письмена — незнакомые, таинственные. Их тусклое синее свечение пульсировало в ритме, который она не могла понять. Оно не просто светилось, а дышало.

Лона замерла, чувствуя, как внутри зарождается тревога. Каждый символ, каждая линия на камне казались осмысленными, будто за ними скрывался чей-то разум. Её собственный взгляд поймали. И не отпускали.

Она сделала осторожный шаг вперёд. Туман, окружающий хижину, ожил. Он не просто висел в воздухе — он тянулся к ней, словно пробуя, проверяя, как хищник, оценивающий добычу.

Лона не успела дойти до двери, как она открылась сама — без единого звука. Здание просто пригласило Лону внутрь. Дрожь пробежала по телу, но она сделала шаг. Потом ещё один. В итоге она переступила порог. Внутреннее пространство не соответствовало размерам хижины. Оно было слишком большим. Её стены — ровные, сложенные из идеально подогнанных каменных плит, несмотря на вековую старость, они не осыпались, не разрушались. Напротив, их поверхность была слишком гладкой, словно отполированной.

Пол сверкал в свете мистического свечения, исходящего от тех же символов, что она видела снаружи. Они были повсюду. Пульсировали, мерцали, дышали.

Всё вокруг застыло, как будто само время задержало дыхание. Воздух стал вязким, тяжёлым, словно наполненным невидимой силой, что сдавливала пространство. Казалось, хижина смыкалась вокруг, её стены дрожали, подчиняясь невидимому присутствию, заставляя всё живое затаиться в страхе.

На дальней стене комнаты начало проявляться слабое свечение. Оно сначала было едва заметным, почти неощутимым, но становилось всё ярче, словно пробиваясь сквозь толщу ночи. Тусклый свет растекался, проникая в тёмные углы, пропитывая воздух ощущением чужого. Лона не сразу поняла, что происходит, но её тело уже знало ответ — что-то приближалось.

Фигура, сначала размытая и неясная, скользила по поверхности стены, оставляя за собой странное мерцание. Её движения были неестественными, слишком плавными, будто она плавала в пространстве. Чёрная тень пробиралась сквозь материю, невесомая и зловещая, и Лона почувствовала её прежде, чем увидела.

Тень начала приобретать форму. Очертания становились всё более плотными, но по-прежнему оставались размытыми, зыбкими, словно реальность не хотела принимать её полностью. Это был ёкай или нечто, что пыталось казаться человеком.

Чёрное одеяние окутывало его фигуру, но не просто как ткань — оно текло по телу, сливалось с его формой, поглощая свет, заставляя тьму сгущаться вокруг. Светящиеся символы на стенах хижины на мгновение вспыхнули ярче, словно стараясь сопротивляться появлению этого создания, но их слабое мерцание вскоре угасло.

Лона хотела отступить, но её ноги словно вросли в землю. Её дыхание стало поверхностным, почти неслышным. В груди сжимался животный страх, тот самый, что говорит разуму: беги .

Но она не могла.

Существо теперь стояло перед ней.

Лона не могла разглядеть его лица — оно оставалось скрытым в полумраке, но глаза… Они вспыхнули в темноте, яркие, как огонь, но холодные, безжизненные. В них было знание, которое не должно принадлежать смертным. Они видели её. Не просто её — они проникали в самую суть, во что-то, что даже она сама не могла полностью понять.

Воздух в хижине стал невыносимо тяжёлым, сдавливающим, как будто присутствие этого существа ломало само пространство. Стены, потолок, пол — всё казалось более узким, словно хижина не выдерживала его появления, словно само это место должно было разрушиться под его тяжестью.

Лона ощущала его холод, тот, который не был обычной прохладой ночи. Этот холод был глубоким, мертвенным, проникающим под кожу, будто она стояла на краю бездны и чувствовала её дыхание. В этом присутствии было что-то старое, тёмное, словно часть ночи, часть забытого мира.

Лона хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Воздух в комнате сгустился, стал вязким, как если бы сама реальность напряглась в ожидании.

— Кто ты? — её голос дрогнул, прозвучав глухо, будто подавленный невидимой силой.

Существо сделало шаг вперёд, и комната содрогнулась. Символы на стенах вспыхнули резким, ледяным светом, их пульсация будто следила за каждым её движением. В груди сжалось странное, неестественное притяжение, нечто невидимое, но сильное тянуло её ближе, подчиняя чужой воле.

— Кто ты?! — голос Лоны окреп, но страх уже впивался в кости.

За её спиной дверь тихо закрылась.

Темнота сгустилась. Пространство стало тяжёлым, неподъёмным, и даже дыхание давалось с трудом. Её тело замерло, а взгляд не мог оторваться от фигуры перед ней. Глаза существа светились — нездешние, холодные, пронизывающие насквозь. Они не просто смотрели. Они знали.

Существо не было человеком. Оно было старше этого места, этого мира, самой материи, из которой был соткан её собственный разум.

Фигура медленно наклонилась ближе, и Лона увидела чёрные, когтистые руки, длинные пальцы, вытянутые, будто сформированные из ночи. Они двигались плавно, тянулись, оставляя в воздухе слабое свечение, будто разрезая саму реальность.

— Аз есмь Творец. Вратник меж миров. Судия бытия и разрушения.

Голос не был голосом. Он не звучал обычным эхом, он раздавался внутри её черепа, скользил по мыслям, заполняя их, выжигая любую другую мысль. Лона не могла дышать.

Силы исчезали.

Каждое слово звучало, как приговор, будто разламывая саму суть её существования.

— Ты не ведаешь, чьё имя носишь. Но тьма не отпустит тебя.

Существо приблизилось, и всё вокруг исказилось, как будто мир накренился.

Глаза Лоны распахнулись, и разум взорвался образами — лес, кровь, магия… Арлен?

Нет.

Это не было видением. Это было предупреждением.

— Ты понесёшь миры на себе.

Пространство разорвалось, всё вокруг обрушилось в пустоту, и тьма поглотила её.

Глава 3

Сначала была лишь тьма. Густая, липкая, почти осязаемая — она заполнила всё, поглотив и звуки, и мысли, и даже саму возможность существования. Она не была похожа на ночной мрак, который всё же сохранял отблески далёких звёзд или тусклое сияние луны. Эта тьма была абсолютной.

Лона плавала в этой бесконечной пустоте, лишённая тела и ощущений, будто её просто не было.

«Я… снова умерла?» — её сознание дрейфовало в пустоте, мысли метались, будто сорванные листья в буре. Время потеряло всякий смысл, но это снова закончилось.

Сначала пришёл холод. Он пробежал по телу, пробрался под кожу, пропитав каждую клетку суровой реальностью. Затем — влажность. Капли воды впитывались в одежду, стекали по коже, вползали в спутанные волосы.

Гнилость, сырость, тухлая вонь, от которой сводило желудок. Этот мир внезапно ударил по её чувствам, резко, безжалостно, вытаскивая её из безвременной пустоты.

Лона захрипела, втягивая воздух в лёгкие, отчаянно, как будто едва не утонула. Постепенно, размытые очертания вокруг начали приобретать форму. Каменные стены, исписанные въевшейся грязью, тёмные лужи между неровными булыжниками, мусор, разбросанный повсюду. Лона поняла, что лежит на холодном мокром камне посреди узкого переулка.

Где-то впереди звучали голоса. Глухие, смазанные, перемешанные с шумом улицы. Они казались далёкими, как будто происходили в другом мире. Но сквозь хаос фраз и смеха прорезалось одно слово.

Аликид.

Незнакомое название. Чуждое, но наполненное смыслом, который она пока не могла понять. Она сглотнула и попыталась пошевелиться. Одежда прилипла к телу, холодная, пропитанная влагой и грязью. Платье, которое когда-то было целым, теперь выглядело рваным, изношенным, извалянным в пыли и мусоре. Волосы спутались, пальцы ощущали грязь, въевшуюся в кожу. Лона медленно опустила взгляд и посмотрела на свои туфли, в прошлом мире они были удобными, мягкими, лёгкими, но теперь… испачканные, изношенные, разорванные, они выглядели так, будто пережили вместе с ней что-то невообразимое.

— Выгляжу как нищенка… — пробормотала она, но голос был слабым, хриплым, почти сорванным. — Да что там, я и есть нищенка.

И в тот же миг воспоминания обрушились на неё, как удар. Лес. Волки. Сражение. Арлен. Последние мгновения, прежде чем её поглотила бездна.

Лона попыталась встать, но тело не слушалось. Усталость накатывала волнами, тяжесть в конечностях, словно её изматывали целую вечность. В висках пульсировала глухая боль.

И тут её прорвало. Она закричала — не слова, а сдавленный, рваный, звериный крик, полный ужаса и отчаяния. Слёзы хлынули потоком, горячие, жгучие, они стекали по грязному лицу, смешиваясь с пылью. Грудь сдавило так сильно, что казалось, сердце разорвётся.

— Ненавижу… ненавижу это… — она захлёбывалась собственным рыданием, хватая ртом воздух, словно утопающая. Пальцы дрожали, цепляясь за мокрые булыжники, ногти ломались об камень, но она не чувствовала боли — только животный страх.

Шум города гудел в ушах, но казался чужим, будто исходил из другого мира. Она дрожала всем телом, как ребёнок, потерявшийся в кошмаре. Холод пробирал до костей, но сильнее всего её тряс сам страх: что она снова одна. Что это не конец, а начало чего-то ещё хуже.

Тонкий, едва уловимый звон раздался в воздухе — мрачный, затухающий, словно шёпот самого мира. Он не принадлежал городу, не был частью его шума. Он был другим. Лона всхлипнула и, дрожа, опустила взгляд.

На мокрых булыжниках, среди грязи, что-то блеснуло. Монета. Золотая, невозможная. Её поверхность сверкала тёплым светом, слишком ярким для этого места.

Она протянула руку — пальцы дрожали так сильно, что казалось, монета ускользнёт. Но когда они всё же сомкнулись, Лона вздрогнула: она была тёплой. Не как металл под солнцем, а словно живая. На секунду её дыхание сбилось, и вместе с ним — истерика. Будто эта монета — капля света, вытянула из неё часть боли. Но иллюзия быстро рассыпалась, оставив после себя только сырость, грязь и жгучую мысль: что дальше?

— Еда, — прошептала она. — Мне нужна еда. Мне нужна... одежда.

Платье на ней прилипло к телу, холодное, промокшее, и казалось, что оно само орёт о её убогости. Люди вокруг смотрели с подозрением и брезгливостью, словно она была заразой. Каждый взгляд резал кожу. Каждое хмыканье било, как пощёчина.

"Я не могу так ходить," — подумала она. — "Меня заметят. Слишком опасно идти так".

Лона сжала монету. Она будто горела в ладони, но не согревала, а напоминала о том, как мало у неё осталось. Хватит ли на кусок хлеба? Или только на презрение продавца?

И тут — она увидела её. Девушка с корзиной. Красное платье, яркое, как кровь. Слишком красивое для этих улиц. Ткань колыхалась, словно издевалась над Лоной, напоминая, насколько она жалка.

Лона двинулась за ней. Не думая. Ноги сами несли.

Мысли били в виски: снять, содрать, утащить. Пальцы дрожали, как когти зверя, готовые вцепиться в добычу.

Она не заметит. Или подумает, что потеряла. Или… — Нет, — вслух прошептала Лона. — Я не могу. Я не...

— Я не могу, — прошептала она, но голос сорвался, стал пустым и чужим. — Я не…

Она остановилась, но внутри всё гнило, рвалось наружу. В голове вспыхнули картины: она бросается на девушку, вцепляется в платье, сбивает её в грязь, слышит треск ткани и крик. Кровь. Может быть, кровь. В этом городе никто не обернётся на чужую смерть, ну по крайней мере, Лоне так казалось.

У Лоны закружилась голова. Она ухватилась за стену, но рывком сорвала с себя грязь с ладоней, будто хотела содрать кожу.

Люди торговались, смеялись, ругались, гул голосов сливался в хаотичный ритм, от которого у Лоны закружилась голова. Запахи резали обоняние: жареное мясо, пряности, сладкая выпечка — но сквозь всё это пробивалась вонь мокрой шерсти, канализации, сырого камня.

Прохожие не замечали её, но она видела их.

Мужчина в дорогом плаще спешил по улице, дети в чистых, пусть и простых одеждах тянулись за родителями. Женщина, торгующая тканями, выкладывала свой товар, и среди всего этого Лона увидела то, что искала.

Серый плащ. Простой, незаметный. То, что ей нужно.

Слёзы текли по лицу, но они больше не смягчали её. Они были не жалостью — а топливом. Каждая капля горела в глазах, превращая стыд в безумие. Она замерла, ощущая, как страх сковывает её тело. Стояла и смотрела на прохожих, столь разных, столь далёких от неё.

Кто-то был обеспеченным, его одежда говорила о статусе и безопасности. Кто-то — бедняком, но даже они не выглядели так, как она. В этом городе не было таких, как она. Она была чужой, выброшенной из другого мира, не принадлежащей ничему и никому.

— Чёрт… — выдохнула она, губы дрогнули. — Нужно срочно что-то предпринять.

Лона не осмелилась выйти на широкую улицу. Не в таком виде. Казалось, что каждый случайный взгляд будет полон презрения или, что хуже, интереса. Ощущение уязвимости давило на плечи, словно невидимый груз, сковывающий движения. В грязном, рваном платье, с испачканным лицом, с измотанными туфлями, которые давно потеряли свою пригодность, она была живым воплощением беспомощности.

Если кто-то решит, что я ничего не стою, меня уже никто не спасёт.

Лона резко развернулась и скрылась в тени узких переулков. Здесь почти не было света, лишь размытые полосы тусклого свечения пробивались сквозь щели в стенах. Запах тухлой воды, мусора, сырости бил в нос, заставляя сдерживать рвотные позывы. Эти места жили своей жизнью, оторванной от суеты главных улиц.

Крысы, крупные и бесстрашные, сновали между гнилыми остатками еды, огрызками и мокрыми тряпками. Они не боялись её, лишь осторожно косились, изредка шипели, если она оказывалась слишком близко. Некоторые были почти с ладонь, их уши порваны, мех покрыт засохшими шрамами. Это были настоящие воины этого мира, те, кто знал, как выжить.

Лона споткнулась, случайно задев что-то металлическое. Пустая банка покатилась по булыжникам, разбивая тишину резким звоном. В ту же секунду крысы бросились врассыпную, их лапки заскребли по камню, раздаваясь тихими царапающими звуками.

Она вздрогнула.

Одна из крыс остановилась и посмотрела на Лону. Маленькие чёрные глазки сверкнули в тусклом свете. Животное будто взглянуло на неё с насмешкой, мотнуло головой и молниеносно исчезло в щели стены.

Лона всмотрелась в темноту переулка.

Где-то вдалеке шумела улица. Люди торговались, смеялись, выкрикивали цены. В центре города раздавался лязг колёс, стук копыт, жизнь кипела, бурлила, двигалась вперёд.

Но здесь, в этих переулках, всё было иначе.

Здесь никто не услышит крика. Никто не придёт на помощь.

Она бродила по этим узким улочкам, чувствуя, как день постепенно угасает. Небо окрасилось в розово-оранжевые тона, но тепло заката не приносило облегчения.

Ей нужно было что-то найти.

Ночевать здесь, среди крыс и бог знает кого, было слишком опасно.

И тогда, среди старых дверей, мусорных куч и разбитых окон, Лона увидела магазинчик.

Его вывеска была стёрта временем, буквы едва угадывались в тусклом свете масляного фонаря, который почему-то не был направлен в сторону главной улицы.

"Для нищих? Для таких, как я?"

Лона осторожно обошла здание, держась в тени.

И тогда заметила её.

В щели приоткрытой задней двери мелькнуло лицо.

Девочка, едва младше её, выглядывала наружу. Её лицо было худым, с испачканными щёчками, а глаза светились в полумраке, словно кошачьи.

Но это были не только глаза.

Среди спутанных волос виднелись два ушка, покрытые серо-коричневым мехом.

За её спиной, едва заметно, шевелился хвост.

Лона замерла.

Девочка уловила её взгляд, и в следующее мгновение отступила назад, как зверёк, готовый к бегству.

"Кто она?" — удивлённо подумала Лона, но не решилась подойти ближе.

Девочка по-прежнему колебалась. Она то появлялась в щели двери, то снова исчезала, будто пыталась понять, опасна ли Лона.

Лона не двигалась, не желая её спугнуть. Она лишь сжала в ладони свою единственную монету, чувствуя, как её пальцы заныли от напряжения.

Солнечные лучи почти исчезли за горизонтом, тени растекались по переулкам, и воздух становился прохладнее.

Девочка появилась снова.

Её глаза пристально смотрели на Лону, изучая, взвешивая, но в них не было страха — скорее любопытство.

Слабый свет, пробивающийся из-под двери, задержался в её глазах, и они блеснули, как у кошки в темноте, улавливающей любой проблеск света.

Лона внимательно наблюдала.

Кошачьи ушки дёрнулись, уловив что-то. Может, её дыхание? Или звук шороха ткани, когда Лона чуть сжала руки в кулаки?

За спиной девочки тонкий хвост плавно двигался, будто она не была уверена, стоит ли ей выйти из укрытия.

Лона отвела взгляд, почувствовав, как внутри что-то сжимается.

Почему её это так задело?

В девочке было что-то странно притягательное, что-то чуждое и в то же время завораживающее. Она не выглядела испуганной, не выглядела потерянной.

Она была частью этого мира.

Частью, к которой Лона никак не могла себя отнести.

Лона не сразу нашла голос, горло сжимало напряжение, будто даже говорить в этом месте было неправильным.

— Ты... ты меня понимаешь? — её шёпот растворился в прохладном воздухе переулка, но девочка уловила его.

Ответа не последовало, но Лона заметила, как та чуть выпрямилась. Её движения стали менее напряжёнными, будто она размышляла, стоит ли ей идти дальше. Затем она сделала ещё один шаг к двери.

Свет отразился в её глазах, вспыхнув неестественным свечением, как у настоящих ночных хищников. Два маленьких огня пронзили сумрак переулка.

Лона не двигалась, только внимательно следила.

Девочка медленно приближалась, но шаги её были осторожными, словно она не до конца доверяла происходящему. Теперь Лона могла лучше разглядеть её лицо — чистое, удивительно ухоженное для таких мест. Но одежда выдавала нищету: изношенная, обтрепанная, но всё ещё сохранившая какую-то прежнюю аккуратность.

Ми внимательно смотрела на незнакомку, её глаза ярко сверкнули в полутьме. Её интуиция подсказывала, что перед ней не просто заблудшая девочка.

— Ты кто, ня? — её голос был мягким, чуть тянущим, но в этом вопросе скрывалось больше, чем простое любопытство.

Она изучала Лону, наблюдала за тем, как та сжимает пальцы, как её дыхание становится неровным.

"Боится?"

Ми не была уверена. Но страх не всегда означает слабость.

— Я... просто Лона, — слова прозвучали неуверенно, а взгляд метнулся в сторону, будто она не хотела смотреть в глаза Ми.

Ми напрягла уши.

— Просто Лона, ня? Странно, ня… — протянула она, всё ещё изучая её запах, движения, голос.

А потом резко шагнула вперёд, почти прыжком, принюхиваясь. Лона задохнулась от неожиданности, но Ми даже не обратила внимания на её реакцию. Она уже знала, что люди часто лгут словами, но тело не умеет обманывать. Её нос подрагивал, уши дёрнулись, а хвост двигался плавно, словно улавливая ритм чужого дыхания.

"Запах чужой. Не отсюда."

— Я — Ми, ня, — сказала она, слегка поднимая голову, давая понять, что теперь вопросы будет задавать она.

Лона отступила на шаг.

Ми взвесила этот жест в уме.

"Всё же боится, у меня впервые такое"

Ми резко скользнула в сторону, затем окружила Лону, почти игриво, но в каждом её движении было нечто хищное. Она принюхалась к подолу её платья, затем исчезла за её спиной, двигаясь настолько быстро, что Лона не успевала уследить за ней.

— А почему ты такая грязная, ня? — её голос раздался прямо за плечом, тёплый выдох коснулся чужой кожи.

Лона дёрнулась, а Ми тут же отступила, с игривым, но изучающим взглядом.

"Она не привыкла к такому."

Ми чуть склонила голову, продолжая наблюдать за её реакцией.

— Что ты хочешь, ня? — её голос стал настойчивее, движения — порывистыми, быстрыми, но не агрессивными.

Ми не доверяла тем, кто бродит без цели.

"Все что-то хотят, ня."

Лона дрожащим голосом прошептала:

— Ничего.

Ми фыркнула.

— Все хотят что-то, ня.

Она крутанулась на месте, её глаза вспыхнули ярче, словно она видела больше, чем говорила.

Лона не нашла, что сказать.

— Я… — попыталась заговорить, но её голос надломился.

Ми остановилась, её ушки напряглись.

"Она странная. Слишком странная."

Она внимательно всматривалась в Лону.

— Ты странная, ня!

Но не опасная. И это ещё больше сбивало с толку.

— Что ты тут делаешь, ня? Почему пришла сюда, ня?

Её вопросы сыпались без остановки, но в них не было ни давления, ни подозрения — только наивное любопытство. Лона вдруг поняла, что мышление этой девочки было странным, почти детским, несмотря на быстрые движения и внимательный взгляд.

Ми снова наклонилась вперёд, свет её глаз мелькнул в темноте, напоминая ночного хищника. Её ушки дёрнулись, словно улавливая каждый её вздох, а хвост плавно раскачивался, выдавая в ней нечто дикое. Затем она крутанулась, легко и плавно, словно в игривом танце, но в её движениях чувствовалось что-то настораживающее. Она пристально изучала Лону, её взгляд ловил каждую деталь — грязь на лице, потрёпанную одежду, напряжённую позу. Эта девочка не выглядела как обычная уличная беспризорница, но в то же время не была похожа и на тех, кто привык выживать в этом городе.

— Одежду ищешь, ня? — хищно усмехнулась она, наклонив голову, уши дёрнулись, улавливая малейшие звуки. — Грязная вся, порванная…

Она склонила голову, водя пальцем по носу, и Лона почувствовала, что это намёк. От неё воняло. Лона отшатнулась, но Ми не позволила ей уйти. Она мгновенно скользнула в сторону, обогнула её, оценивающе осматривая. Глаза ловили каждое движение, каждую слабую точку.

— Кто тебя так, ня?

Лона отшатнулась, но Ми не позволила уйти. Она быстро обошла её, снова изучая с головы до ног, взгляд её был цепким, внимательным.

— Ты сбежала, ня? Или… — Ми притормозила, задумчиво морща носик, её хвост извивался, повторяя ритм её мыслей. — Кто-то за тобой гонится, ня?

— Никто не гонится, — резко ответила Лона, но голос дрогнул, слова прозвучали слабее, чем хотелось бы.

— Хммм, странная, ня… — задумчиво протянула Ми, её глаза снова вспыхнули в полумраке. — Хочешь украсть одежду, да, ня?

Лона опустила взгляд. Как она должна была ответить? Она не хотела воровать, но если бы у неё был другой выбор, то она не стояла бы сейчас здесь, перед этой странной девочкой.

Ми не привыкла встречать таких. Обычно люди либо прячутся, либо требуют, либо нападают. Но эта… она не просила, не угрожала, не бежала. Просто стояла.

— Ты не умеешь, ня, да? — Ми хмыкнула, словно только что что-то подтвердила для себя.

Лона опустила взгляд.

Ми поджала губы.

"Ну вот, теперь всё ясно, ня."

Она не хотела воровать, но если бы у неё был выбор, она бы здесь не стояла.

Ми улыбнулась про себя.

— Знаешь что, ня… — протянула Ми, её хвост плавно покачивался. — У меня идея, ня!

Лона напряглась, но Ми уже приняла решение.

— Ты хочешь одежду, а я… я хочу еды, ня. Вот ты притворишься сироткой, ня, — она снова осмотрела Лону, её усмешка стала шире. — Хотя притворяться не надо, ня. Ты просто зайдёшь в лавку, начнёшь что-то просить, ня… слёзы, слова… всё такое, ня.

Она говорила это будто шутя, но Лона почувствовала, что этот план для неё — привычное дело.

— А я… я отвлеку продавца, ня, и заодно возьму тебе что-нибудь на плечи, ня.

План звучал слишком просто, и в этом была его опасность. Ми наблюдала за Лоной, ожидая реакции.

— Это… — Лона запнулась.

— Взамен ты поможешь мне, ня. Я не могу долго отвлекать, ня. У тебя будет время украсть еду, ня, если захочешь. Или я просто с тобой поделюсь, ня. Что скажешь?

Ми улыбнулась. Её глаза светились, как два зелёных огонька в темноте. Лона почувствовала, как сжимается грудь. Ей было страшно, но… у неё не было другого выхода.

— Хорошо, — её голос прозвучал слишком тихо, но Ми услышала.

Она замурлыкала, словно это была игра, которую уже выиграла, махнула хвостом и без лишних слов развернулась к двери магазина.

— Тогда за мной, ня! — кинула через плечо, даже не оборачиваясь.

Лона глубоко вдохнула, её движения были медленными, но решительными. И она последовала за ней. Она тихо кралась за Ми, держась ближе к стене, ощущая, как холодные камни переулка отдавали ночной сыростью. Магазин выглядел обветшалым, его табличка почти стёрлась, но внутри горел слабый свет, отбрасывая тусклые тени на грязное стекло. За ним виднелись полки, заставленные неразборчивыми товарами, и сам воздух вокруг этого места казался тяжёлым, чужим, предчувствующим обман.

Ночь плотно окутала город, и воздух отдавал сыростью, проникая под кожу. Ми шла впереди, её шаги были быстрыми и лёгкими, в то время как Лона кралась за ней, стараясь держаться ближе к стене.

Магазин выглядел забытым, табличка над дверью почти стёрлась, но внутри горел слабый свет, дрожащий в грязном стекле витрины.

"Работает, но не для всех, ня," — подумала Ми, оценивая здание.

Полки, видневшиеся за стеклом, были уставлены товарами, но хаотично, словно никто не заботился о порядке.

Воздух вокруг лавки был тягучим, чужим, наполненным ощущением обмана. Ми чувствовала его так же ясно, как улавливала запахи и звуки ночи.

"Хорошее место. Для тех, кто умеет воровать."

Она остановилась у стены, её уши дёрнулись, уловив отдалённые звуки с улицы. Затем обернулась к Лоне, её глаза светились в темноте, а голос прозвучал едва слышно, но твёрдо.

— Ладно, слушай, ня. План другой, ня.

Лона едва кивнула, но Ми заметила, как напряглись её плечи.

"Она боится. Или не хочет этого, ня. Но всё равно пойдёт." — заключила Ми, внимательно наблюдая за её движениями.

— Ты зайдёшь туда и будешь выглядеть как… ну, как ты и выглядишь, ня. Это несложно, ня.

Лона почувствовала, как что-то внутри неприятно сжалось.

"Как я выгляжу? Как жалкая попрошайка?" — мелькнуло в её голове, но она не позволила себе сказать это вслух.

Она не хотела этого слышать, но Ми не лгала.

— Только сразу не проси еду, ня. Он всё равно никогда её не даёт.

Лона встревожилась сильнее, губы слегка дрогнули, но она ничего не сказала.

Ми плавно качнулась на носках, её тонкие пальцы скользнули по стене, будто она ощущала поверхность так же, как воздух вокруг.

— Сперва плачь или жалуйся, ня, чтобы продавец отвлёкся, ня. А я… я тихо проскользну и сделаю своё дело, ня.

Она ухмыльнулась, показывая острые зубки, и добавила, почти мурлыча:

— Как только махну хвостом три раза, ня, отвлекай его сильнее, ня. Иначе всё пропало, ня.

Лона кивнула, но внутри чувствовала, как сомнение растёт с новой силой.

— А одежда? — осторожно уточнила она, пытаясь понять, не забыла ли Ми о том, зачем они здесь.

— Одежда будет, ня. Только не нервничай, ня, а то запорешь всё, ня, — Ми хмыкнула, присев на корточки, будто готовилась к прыжку.

Лона глубоко вдохнула, но напряжение не отпускало. Она не доверяла Ми. В этой девочке было слишком много свободы, слишком мало страха, словно весь мир — игра, где можно рисковать без последствий. Но Лона не могла позволить себе такой роскоши. Она не знала, как обмануть, как украсть, и даже не была уверена, что хочет этому учиться. Но выбора не было.

Она шагнула к двери и осторожно толкнула её. Скрип. Звук разрезал тишину, слишком резкий, предательски громкий. Лона вздрагнула, но отступать было поздно. Внутри воздух тягучий, затхлый, пахло старым деревом, пылью и чем-то сладковатым, напоминающим залежавшийся мёд. За прилавком стоял продавец — полный, лысеющий мужчина с угрюмым лицом. Как только она вошла, его глаза сразу впились в неё, в этом взгляде не было ни сочувствия, ни интереса — лишь холодное, скучающее недоверие.

— Чё надо? — резко спросил он, складывая руки на груди.

Лона застыла, лихорадочно пытаясь вспомнить слова Ми. Но язык отказывался слушаться, горло пересохло.

— Я… я потерялась, — слова прозвучали сдавленно, и с первой же секунды она почувствовала, насколько беспомощно это звучит. — У меня ничего нет… и мне… нечего есть.

Продавец прищурился, его взгляд тяжело опустился на неё, изучая.

— Ничего нет? — протянул он, скрестив руки. — А чё в моей лавке забыла? Ждёшь халявы?

— Просто… просто хотела спросить… — пробормотала она, опуская взгляд, чувствуя себя ещё более ничтожной. — Может, у вас есть… что-то ненужное?

Где-то за спиной Лоны послышался слабый звук. Продавец резко дёрнулся, его глаза метнулись мимо неё.

— Эй! Кто там?! — его голос взвился, он выскочил из-за прилавка.

Лона почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она бросилась вперёд, заслонив продавцу обзор, и, собирая всю отчаянность, что была в ней, всхлипнула, заливаясь слезами.

— Пожалуйста, не гоните меня! — её голос звенел, а слёзы, потекли по щекам. — Мне некуда идти!

Продавец резко замер, его лицо исказилось от растерянности.

В этот момент Лона заметила:

Ми махнула хвостом три раза… и исчезла за стойкой.

Лона чувствовала, как сердце бешено колотится в груди, но она не смела сбиться с роли. Продавец слегка наклонился вперёд, его лицо исказилось — то ли от раздражения, то ли от гнева, но вместе с этим в глазах промелькнула растерянность. Он явно не ожидал такой сцены.

— Ладно, успокойся, — пробурчал он, махнув рукой, словно отмахиваясь от её слёз. — Не реви в моей лавке.

Но Лона не остановилась. Она прижала руки к груди, словно пытаясь защититься от его взгляда, её плечи дрожали, слёзы текли по щекам. Слова Ми крутились в голове: отвлеки его, заставь забыть обо всём остальном.

— Я просто… — она всхлипнула, её голос сорвался, звуча тонко и дрожащим. — Я потеряла всё… Всё, что у меня было… мою семью… мой дом…

Это не было ложью.

Слёзы были настоящими, и в этот момент она не притворялась. Всё это давно разрывало её изнутри, теперь просто вырвалось наружу. Мужчина нахмурился сильнее, его тяжёлый взгляд смягчился, словно он неосознанно поддался её словам.

— Ну, я, конечно, не благотворительность, — проворчал он, не глядя ей в глаза. — Но… может, найдётся что-то. Стой здесь.

Он развернулся, шагнув в заднюю часть магазина. Скрипнула небольшая деревянная дверь, и Лона уловила слабый запах залежавшейся муки, пыли и старых мешков.

Шаги продавца затихли в подсобке, и теперь Лона осталась одна.

В углу магазина мелькнул быстрый, еле заметный силуэт Ми.

Она скользила между полками, крадучись, словно тень, плавно перетекая от одного ряда товаров к другому. Её хвост низко прижался к спине, уши подрагивали, улавливая каждый шорох. Глаза светились в полумраке, отражая тусклый свет лампы.

Она выглядела сосредоточенной. И… довольной.

Лона заметила, как она двигается — быстро, беззвучно, её движения не похожи на обычную суету воров, в них было что-то естественное, почти хищное. Она шаг за шагом пробиралась ближе к подсобке, туда, где сейчас копался продавец. Лона вдохнула поглубже, ведь ей нужно было усилить свой спектакль. Чем дольше он останется там, тем больше времени у Ми.

Лона дрожащими руками сжала плечи, изображая ещё большую слабость. Грудь сдавило, дыхание перехватило, но она знала — нужно дотянуть ещё немного.

— Я так устала… — пробормотала она, опускаясь на колени прямо посреди магазина. Голос прозвучал жалобно, но не слишком натянуто, а слова эхом разнеслись в пустом помещении, заполняя собой тягучую тишину.

— Никому нет до меня дела…

За дверью подсобки раздалось движение, затем шаги притихли. Мужчина, кажется, замешкался, теперь он не мог просто так выбросить её из лавки, не вызывая ненужного шума.

— Да иду я, иду, — раздражённо пробормотал он, но его шаги снова стихли.

Тем временем Ми добралась до своей цели.

Она быстро и плавно вытянула руку, выудив из корзины несколько продуктов. Лона заметила, как булка хлеба и маленькая жестяная банка с чем-то ловко исчезли в складках её одежды. Ловкость её движений поражала, а хвост, словно живая, отдельная часть тела, дрожал, удерживая баланс.

На миг её светящиеся глаза встретились с глазами Лоны. Ми едва заметно кивнула, словно говоря: «Всё по плану, ня». Лона отвела взгляд, снова погружаясь в свою роль.

— Мне так холодно… — прошептала она, дрожа, словно от холода, хотя её сжигало напряжение. — Я просто хотела немного тепла…

Мужчина возвратился из подсобки с небольшим мешочком в руке.

Он не выглядел довольным, но не хотел связываться с бездомной девчонкой, которая в любой момент могла привлечь ненужное внимание. С грубым жестом он бросил мешочек перед Лоной.

— Вот, держи. Там немного муки. Это всё, что могу дать. Теперь убирайся, пока не передумал.

Лона осторожно подняла мешочек, чувствуя, как мука пересыпается внутри, её текстура была неожиданно тёплой в холодных пальцах.

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Спасибо… — прошептала она, стараясь удержать дрожь в голосе.

— А теперь вали отсюда, с глаз моих! — резко бросил он, снова махнув рукой, давая понять, что разговор окончен.

Лона сделала несколько медленных шагов к выходу, но в этот момент почувствовала движение рядом. Ми прошмыгнула мимо неё, бесшумной тенью, едва касаясь пола.

Она скрылась за дверью первой, и Лона, едва сдерживая учащённое дыхание, последовала за ней, оставляя позади запах пыли, сырости и чужой враждебности.

Когда они оказались на улице, Ми уже ждала за углом магазина, прижимая к груди свою добычу. В её глазах плясал свет, отражаясь от тусклого уличного фонаря, и они выглядели ещё ярче, чем прежде, словно этот момент был для неё триумфом.

— Я справилась, ня, — шепнула она, довольно улыбаясь, словно это была только её победа.

Она быстро огляделась, убедившись, что никто за ними не следит, а затем потянула Лону за руку, увлекая её вглубь узкого переулка.

Они остановились возле полуразрушенной стены, на камнях виднелись следы времени, трещины и грязные отпечатки чьих-то рук. Ми опустилась на корточки и выложила свою добычу перед собой: булку хлеба и маленькую банку мяса.

— Ешь, ня, — сказала она, оторвав кусок хлеба и протягивая его Лоне.

Лона растерянно посмотрела на неё, не сразу понимая.

— Ты… делишься?

Ми нахмурилась, её ушки дёрнулись, словно этот вопрос был глупым.

— Ну да, ня. Ты помогла, ня. Это честно, ня.

Она спокойно достала нож из своей небольшой сумки, открыла им банку с мясом, словно делала это сотни раз. Лона взяла кусок хлеба, положила сверху немного консервированного мяса, и только тогда почувствовала настоящий голод.

Желудок сжался от мучительного предвкушения, и, не медля, она принялась есть.

Еда была простой, но в этот момент она казалась чем-то невообразимо ценным. Каждый кусочек давал немного тепла и сил, и Лона не помнила, когда в последний раз чувствовала такое облегчение.

Тишина в переулке нарушалась только звуками жевания.

Лона украдкой взглянула на Ми, наблюдая, как та неторопливо ест, будто наслаждаясь каждым кусочком. Её хвост медленно покачивался, выдавая удовлетворение и спокойствие. Лона не знала, как можно не бояться в таком месте. Когда она отломила последний кусочек хлеба, то, наконец, осмелилась спросить:

— Ми… спасибо. Но мне всё ещё нужна одежда. Ты ведь… поможешь мне?

Ми подняла на неё взгляд, её светящиеся глаза блеснули в полутьме.

— Конечно, ня. Но ты тоже должна быть хитрой, как кошка, ня, — ответила она с улыбкой, даже не переставая жевать хлеб.

Лона почувствовала, как тяжесть усталости накрывает её с новой силой. Её тело ныло, голова становилась всё тяжелее, мысли путались.

— Я так хочу спать… — тихо пробормотала она, не глядя на Ми.

Ми на пару секунд замерла, но ничего не сказала. Но ничего не сказала. Она просто доела остатки своей еды, стряхнула с себя крошки и подтолкнула Лону в сторону выхода из переулка.

— Пойдём, ня. Магазин одежды рядом, ня, — тихо сказала она, быстро оглядываясь по сторонам.

Её голос звучал тише, чем обычно, но в нём не было сомнений. Она быстро оглянулась по сторонам, её хвост слегка изгибался, выдавая нервное возбуждение.

Они двигались быстро, избегая людных мест. Лона пыталась не отставать, но усталость с каждым шагом давила всё сильнее. Ми двигалась ловко и бесшумно, её показатели выносливости явно были выше, чем у Лоны.

Наконец, они остановились перед небольшой лавкой.

Сквозь мутное стекло витрины виднелись манекены в простых, но чистых нарядах. Слабый свет тёпло мерцал внутри, отбрасывая размытые тени на улицу.

Ми притормозила, прижавшись к стене соседнего здания, и жестом показала Лоне сделать то же самое.

— Здесь, ня, — прошептала Ми, её глаза сверкнули азартом. — Я отвлеку продавца, а ты заберёшь, что сможешь, ня.

— Но что если нас поймают? — Лона сжала кулаки, чувствуя, как тревога расползается внутри.

— Не поймают, ня. — Ми хитро улыбнулась, показывая свои острые клыки. — Я ловкая, а ты… эм… ты, это ты, ня.

Лона не успела возразить. Ми мелькнула в тени и исчезла за углом. А она осталась ждать. Через пару минут в магазине раздался грохот падающих ящиков, сопровождаемый злым криком:

— Эй! Кто там?!

Это был сигнал.

Лона заглянула внутрь.

Крупный мужчина с седыми волосами выбежал из-за прилавка, поспешив в сторону склада, громко топая по деревянному полу.

В тот же момент Ми выпрыгнула откуда-то сбоку, сопровождая своё появление громким хохотом. Полки зашатались, ткань посыпалась на пол, а Ми, не теряя ни секунды, с грохотом опрокинула очередной ящик с тряпками.

— Попробуй догони, ня! — крикнула она, взметнув хвост и молниеносно ускользнув за складскую дверь.

— Ах ты мелкая! Стой, зараза! — заорал продавец, метнувшись за ней.

Он с шумом отодвинул стул, опрокинул корзину, чуть не поскользнулся на ткани, разбросанной Ми, но не отступил. Громкие шаги затопали по складу, гневный рёв сотряс стены.

В этот хаос Ми нырнула, исчезнув из поля зрения, а Лона застыла посреди магазина, сердце бешено билось в груди.

Вокруг — ряды полок, заваленные одеждой.

Но выбрать оказалось сложнее, чем она думала.

"Что-то простое… чтобы не привлекать внимания…" — мысленно повторила она, но руки задрожали, когда она потянулась к ткани.

Она нащупала платье, но в этот момент тяжёлые шаги раздались совсем рядом. Дверь склада с грохотом распахнулась.

Продавец вылетел оттуда, его лицо пылало злостью, а тяжёлое дыхание разносилось по магазину.

Как только его взгляд наткнулся на Лону, в глазах вспыхнуло понимание.

— Ах вот оно что! — прорычал он, его массивная фигура рванулась к ней. — Ты с ней заодно, мелкая воровка?!

Лона отпрянула назад, паника заклокотала в груди.

Но в этот момент Ми прыгнула на него со спины, её маленькие когти впились в его плечи.

— Что за… — он зашатался, пытаясь сдёрнуть её.

— Паршивая кошка! Вон отсюда, дрянь!

Ми хихикнула, ловко увернувшись от его рук.

Лона не теряла ни секунды. Она схватила первое попавшееся платье и бросилась к выходу, её ноги еле слушались.

Продавец развернулся, но Ми мелькнула перед ним, вновь перекрыв дорогу.

Лона вылетела из магазина, сердце яростно колотилось в груди.

Ми уже была рядом.

Её глаза сияли восторгом, но радость быстро испарилась.

Позади раздался яростный рёв:

— Эй, поганые воровки! Вернитесь сюда, живо! Совсем совесть потеряли?!

Ми резко затормозила, её глаза расширились от испуга.

Лона почувствовала, как её сердце сжалось, когда тяжёлые шаги за спиной перешли в бег.

Продавец погнался за ними, его лицо исказилось от ярости.

— Быстрее, ня! — прошипела Ми, схватив Лону за руку и потащив её вперёд. — Он нас догоняет!

Они бежали, скользя по грязным булыжникам, каждый шаг отдавался острой болью в ногах. Тяжёлые удары сапог продавца разбивали тишину переулков, эхом отдаваясь в стенах узких улочек.

Ми не ослабляла хватку, её маленькие пальцы вцепились в руку Лоны так крепко, что та почувствовала, как кровь перестаёт циркулировать в пальцах.

Но девочка даже не думала замедляться.

— Ха-ха-ха! — её громкий, дикий смех разнёсся по переулку.

Она неслась вперёд, словно кошка, играющая со смертью, хвост вилял в воздухе, будто пушистый флаг решимости.

Она скользила между стен, безошибочно находя путь в этом лабиринте переулков, а её смех звенел в ночи, почти издеваясь над их преследователем.

— Что, толстяк, не успеваешь, ня?! — выкрикнула она, оглянувшись через плечо.

— Проклятая гадина! — рявкнул продавец, но Ми только расхохоталась громче.

А Лона… она едва поспевала.

Дыхание превратилось в рваный хрип, ноги горели от напряжения, каждое движение становилось всё более неуклюжим.

Платье, которое она выкрала из магазина, путаясь в ногах, цеплялось за камни, но она не смела остановиться. Позади всё ещё раздавался топот и гневные выкрики, но самым громким в ночи оставался смех Ми.

— Подожди меня, Ми! — выдохнула Лона, чувствуя, как силы покидают её с каждым шагом.

Но Ми не сбавляла темпа. Она твёрдо держала Лону за руку, её маленькое тело двигалось стремительно, а уши дёргались в разные стороны, ловя каждый подозрительный звук.

Позади не стихал топот.

Продавец всё ещё гнался за ними, его яростный голос разрывал ночную тишину:

— Я вас найду, и тогда один бог знает, что с вами будет!

Лона почувствовала, как страх сжал её грудь, а измождённое тело не хотело повиноваться.

— Я вас найду, паршивые воровки! — его гневный крик прокатился по узким улицам, отразившись от стен домов.

Слова гнали их вперёд быстрее, чем шаги преследователя.

Но вскоре его топот начал стихать.

А затем и вовсе исчез.

Лона и Ми перешли с бега на ходьбу, обе тяжело дышали, ощущая, как сердца бьются, будто их хотят вырвать из грудной клетки.

— Он отстал, ня… — шёпотом выдохнула Ми, всё ещё оглядываясь, её уши напряжённо подрагивали.

В её голосе было облегчение, но и тень страха.

Она на мгновение вспыхнула злостью, посмотрела в сторону, откуда они пришли, и резко вскинула руку, показывая средний палец в пустоту.

— Вот же гад, ня.

Но времени радоваться не было. Ми снова схватила Лону за руку, теперь двигалась более спокойно, но не медленнее.

— Пойдём, ня, — она не останавливалась, не позволяла Лоне замешкаться, даже когда та волочила ноги от усталости.

Они пересекли ещё несколько переулков, углубляясь туда, где город казался забытым. Старые, заброшенные здания, грязные стены, обшарпанные балки, и среди этого — цель Ми. Здесь царила тишина, давящая, словно сам город забыл о существовании этого места. Дома, сросшиеся в плотные тени, выглядели покинутыми, их стены покрывала грязь и копоть, балки висели, угрожая рухнуть в любой момент. Воздух был влажным, пропитанным гнилью и сыростью, и в этой части города даже ветер казался ленивым, как будто не желал касаться этих улиц. Среди всего этого хаоса возвышался дом, в котором Ми, похоже, чувствовала себя как дома. Его крыша просела, стены покрылись глубокими трещинами, дверь еле держалась на петлях, но она без колебаний коснулась дверного проёма, словно проверяя, осталось ли в этом месте что-то живое. Лона смотрела на него с сомнением, её инстинкты требовали держаться подальше, но тяжесть усталости придавливала тело, а выбора у неё не было.

— За мной, ня, — бросила она, скользнув внутрь.

Лона замялась, но путь назад был отрезан. Узкий проход, скрытый за обломками, пропустил Ми с её привычной ловкостью, но Лоне пришлось протискиваться, с трудом удерживая стон усталости. Внутри их встретил полумрак, пропитанный сыростью и запахом гниющего дерева, воздух был тяжёлым, но здесь, среди пыли, разбросанных ящиков и мусора, было удивительно тихо, словно весь мир остался снаружи. Ми быстро перевела дыхание, огляделась, убедившись, что они в безопасности, а затем мягко улыбнулась, будто возвращаясь в место, которое давно считала своим.

— Я дома, ня.

Лона прислонилась к стене, чувствуя, как ноги предательски дрожат.

— Ты в безопасности. Здесь нас не найдут, ня.

Лона огляделась. Стены в пятнах сырости, старые доски, где-то в углу крысы копошились в куче тряпья. Впервые за этот день она смогла позволить себе сесть, хотя пол под ними был всего лишь картонными коробками.

Ми опустилась рядом, выудив из кармана последний кусок хлеба. Она разломила его на две части, почти ровные, и протянула Лоне.

— Ты устала, ня? — тихо спросила она, не глядя в глаза.

Лона едва кивнула, забирая еду.

Её тело отказывалось двигаться, мышцы ныли, дыхание тяжело давалось. Она не знала, сколько они бежали, но это было больше, чем она могла вынести.

Хлеб лежал в её ладони, но даже с этим слабым ощущением голода сильнее всего была жажда.

Её глаза начали закрываться сами.

Тьма подкралась тихо, спокойно, и прежде чем она успела понять, что произошло, усталость окутала её полностью.

Она заснула, всё ещё сжимая хлеб в руке.

Глава 4

Сон Лоны был беспокойным. Темнота окутывала её, словно затягивая в глубокие воды, откуда не было выхода. В голове вспыхивали обрывки голосов, смазанные воспоминания, тревожные мысли, от которых она вздрагивала. Всё тело ныло от усталости, мышцы горели тупой болью.

Когда она наконец открыла глаза, перед ней сидела Ми. Девочка обхватила колени руками, её зелёные глаза внимательно наблюдали за ней.

— Ты так громко дышишь, ня, — шёпотом сказала Ми. — Даже крыски тебя боятся, ня.

Лона медленно села, ощущая, как каждое движение отдаётся болью. В её руке всё ещё был кусок хлеба, раскрошенный, но почти нетронутый.

Ми протянула ей что-то, похожее на кружку, внутри плескалась вода.

На секунду Лона заметила, насколько необычно освещалось здание. Свет проникал внутрь мягко, не оставляя резких теней, а воздух казался неподвижным, без сквозняков.

— Как долго я спала? — спросила Лона, чувствуя сухость в горле.

— Ночью, ня. Уже утро, ня, — ответила Ми, кивнув в сторону тусклого света, пробивающегося через маленькую трещину в стене.

Лона проследила за её взглядом. Свет едва касался пола, окрашивая его бледно-золотыми бликами, но даже этот слабый признак утра показался ей слишком резким.

Ми медленно извивала хвост, её уши чуть дёргались, словно она обдумывала что-то важное.

Лона взглянула вниз.

На её ногах лежало новое платье — мятое, запачканное после беготни, но намного лучше, чем грязный лоскут, в который она была закутана вчера.

— Спасибо за всё… Ми, — Лона подняла на неё глаза, чувствуя, как благодарность комом встаёт в горле. — Если бы не ты...

— Ну-у, ты тоже помогла, ня, — перебила её Ми, ухмыляясь и показывая острые клыки. — Ты быстро бегаешь, ня. Почти как я, но не совсем, ня.

Она наклонила голову, наблюдая за Лоной с привычным любопытством.

Лона стала снимать своё старое платье, ощущая, как холодный воздух касается кожи.

Но едва она начала движение, как почувствовала, что Ми смотрит на неё слишком пристально.

Когда Лона подняла глаза, девочка уже замерла.

Её глаза расширились, уши чуть прижались, а хвост остановился.

— Эй, что ты делаешь? — спросила Лона, сбивчиво, с удивлением.

— У тебя странная штука, ня, — прошептала Ми, её голос дрожал от любопытства. — На груди, ня. Что это, ня?

Лона резко застыла, затем медленно опустила взгляд.

На её коже, чуть выше сердца, чётко выделялась тёмная метка — словно выжженная, её тонкие линии сходились в незнакомый узор, который никогда раньше не казался таким заметным.

— Это... ничего особенного, наверное, — пробормотала Лона, быстро натягивая новое платье.

Но Ми не купилась.

— Ня, ты врёшь, ня! Это магия, ня! — воскликнула она, резко подскочив и почти ткнувшись носом в грудь Лоны.

Лона отшатнулась, прикрываясь руками, чувствуя, как лицо заливает красками.

— Ми, прекрати! — резко сказала она, но Ми не обратила внимания.

— Это важно, ня, — настаивала она, её глаза горели азартом, светились точно так же, как у настоящей кошки, почуявшей добычу. — Кто ты, ня? Ты что, маг, ня?

Лона задержала дыхание, её мысли путались.

— Скорее да, чем нет, — наконец ответила она. — Она была на мне с самого начала.

Но Ми не отводила взгляд, её любопытство сменилось чем-то другим.

Её глаза сузились, уши дёрнулись.

— Поняла.

Лона молча отвернулась, надеясь, что Ми перестанет задавать вопросы. Она наконец надела новое платье, ощущая, как ткань ложится на её кожу. Оно было чуть великовато, но, по крайней мере, не рвалось от одного движения.

Ми не проронила ни слова, но её нервно подёргивающийся хвост выдавал, что она не забыла про метку.

"Любопытная. Ей не даст покоя то, чего она не понимает." — подумала Лона, осторожно поправляя подол платья.

Вдруг Ми подошла ближе.

Лона не успела среагировать, когда её маленькие пальцы дотронулись до спутанных волос.

Она вздрагнула, но Ми только вздохнула, склонив голову.

— Нельзя так, ня. Ужас какой, ня, — пробормотала она, словно упрекая, и начала аккуратно разбирать спутанные пряди.

— Что ты делаешь? — спросила Лона, но не отстранилась.

— Волосы, ня. Они хуже, чем хвост после дождя, ня.

Ми склонила голову, ловко перебирая пряди пальцами.

Её движения были быстрыми, уверенными, как у настоящей кошки, но иногда она дёргала слишком сильно, заставляя Лону непроизвольно морщиться.

Из своей небольшой сумки Ми выудила старую расчёску — потёртую, с несколькими отсутствующими зубцами.

— Вот так, ня… Это сюда, это сюда, ня… — ворчала она себе под нос, распутывая узлы.

— Эй, не дёргайся, ня!

Лона хотела что-то сказать, но Ми работала так сосредоточенно, что она промолчала.

Кто-то заботился о ней, пусть даже так неуклюже.

— Готово, ня! — торжественно воскликнула Ми, отступая назад, чтобы оценить результат.

Она засияла гордостью, глаза блеснули в полумраке.

— Теперь ты не такая страшная, ня.

Лона провела рукой по волосам.

Они по-прежнему оставались жёсткими и грязными, но уже не были свалявшимися колтунами.

— Спасибо, — пробормотала она, чувствуя что-то тёплое и непривычное в груди.

Ми довольно улыбнулась, её хвост задорно дёрнулся в сторону.

— Видишь, ня, я полезная, ня!

Но затем её лицо посерьёзнело, она задумчиво нахмурилась.

— Чем мы сегодня будем заниматься, ня?

Она слегка повела ухом, словно сама искала ответ.

— Я хочу кушать, и было бы неплохо сходить к речке, чтобы умыть тебя, ня.

Её радость была заразительной, но Лона почувствовала холодок тревоги, будто её сознание уколола забытая мысль.

— Подожди… — нахмурилась она, взгляд её резко затуманился воспоминаниями.

— Что, ня? — Ми притормозила, внимательно посмотрев на неё.

— Монета… — Лона судорожно пыталась вспомнить. — Когда мы бежали из магазина одежды, я её… потеряла.

— Ня?! — Ми прижала уши к голове. — Ты серьёзно, ня?

Лона медленно кивнула, ощущая, как внутри что-то неприятно сжимается.

— И мешок муки тоже… Я его уронила.

Ми сделала вид, что с досадой вздохнула, но её хвост медленно задвигался снова, выдавая отсутствие настоящего разочарования.

— Мука, ня, это было не страшно… но монета, ня? Нельзя разбрасываться богатством, ня!

Ми нахмурилась, задумчиво глядя на Лону, а затем вдруг широко улыбнулась.

— Ладно, ня, я богачка, ня! — заявила она, сунув руку в свою сумочку и вытащив оттуда монету.

— Смотри, ня!

— Что? — удивлённо переспросила Лона.

— Поймала, ня! — гордо заявила Ми, помахав монетой перед её лицом. — Пока мы бежали от того… эээ… толстого, злого Хрюкина, ня!

Лона не удержалась и усмехнулась.

— Хрюкин?

— Ага, ня! Он такой красный был, пыхтел, как свинья, ня!

Лона покачала головой, усмехаясь ещё шире.

— Ты невероятная.

— Ага, ня! — довольно улыбнулась Ми, её хвост резко дёрнулся вверх. — Так что теперь у нас две монеты, ня! Значит, мы богачки!

Лона встала и отряхнула с себя пыль, невольно отмечая, что Ми хоть и кажется легкомысленной, но в её словах и поступках нет фальши, её забота и готовность делиться были настоящими. Она продолжала крутить монету в руках, но её весёлый взгляд сменился задумчивостью.

— Лона, ня… Ты ведь хочешь к реке? — наконец спросила она, её голос прозвучал осторожнее, чем обычно.

— Да, — Лона кивнула, не задумываясь. — Я очень хочу умыться, уже вторые сутки.

Ми покачала головой, её хвост неспокойно подрагивал.

— Ну-с, тогда сначала река, ня, — протянула она, но в её голосе проскользнула лёгкая тревога. — Но монеты мы оставим тут, ня. На всякий случай, ня.

Лона нахмурилась.

— Что-то не так с рекой?

— Нет-нет, всё хорошо, пойдём уже, — быстро ответила Ми, но отвела взгляд, её уши дрогнули, выдавая нервозность.

Лона не стала настаивать, но чувство, что Ми что-то недоговаривает, не отпускало её.

Когда они вышли на улицу, в городе уже кипела дневная жизнь. Толпы бродили по улицам, торговцы громко зазывали покупателей, кареты катились по камням, лязгая колёсами. Лона неуверенно оглянулась, но Ми тут же толкнула её в бок.

— Держись рядом, ня, и не смотри на людей слишком долго, ня, — тихо прошептала она, ведя её в сторону узкого переулка.

Они углубились в менее людные улицы, и Лона почувствовала, как внутри сжимается что-то неприятное.

— Хорошо, — ответила она автоматически, но в голове уже крутились вопросы.

Город раскинулся на огромной территории, словно гигантское живое существо, чьи вены — это бесчисленные улицы и переулки. Высокие каменные стены окружали его, защищая от внешних угроз, но внутри кипела жизнь, которая была далеко не безопасной.

В верхней части города находились величественные здания с высокими шпилями, сияющие белым камнем на солнце. Там обитали богатые и влиятельные, их дома были украшены искусной резьбой, а улицы вымощены гладким камнем.

Чем ниже спускались улицы к реке, тем больше город терял свой блеск.

Они шли через центральный район, где встречались торговцы, ремесленники и простолюдины.

Каменные дома здесь выглядели куда скромнее: на стенах красовались трещины, ставни были выкрашены старой краской. Некоторые казались покосившимися, как старики, пережившие уже слишком много лет.

Улицы были узкими, но всё равно переполненными людьми, телегами и криками.

Река, протекающая через центр города, выглядела далеко не гостеприимно. Её мутная, серо-зелёная вода не вызывала желания приблизиться.

По обеим сторонам стояли деревянные постройки — склады, таверны и пристани для лодок.

Здесь всегда было шумно и многолюдно, но намного опаснее, чем в верхних районах.

Когда они свернули с центральных улиц, обстановка резко изменилась.

Дома стали ещё более покосившимися, некоторые стояли пустыми, с выбитыми окнами.

Воздух наполнился тяжёлым запахом сточных вод и гнили, а мостовые стали грязными и неровными, местами размытыми дождями и временем.

Здесь царило своё неписаное правило — не смотреть никому в глаза и держать голову низко.

Люди в этом районе выглядели измождёнными, их лица покрывала грязь, а одежда состояла из лоскутов.

Но за усталыми взглядами скрывалась опасность.

Впереди узкий мост соединял берега маленького ручья, впадающего в основную реку.

Ми двигалась уверенно, как будто знала каждый закоулок.

Её движения были точными, но стремительными, словно она чувствовала ритм этого города лучше, чем кто-либо другой.

— Держись рядом, ня, — снова прошептала Ми, её хвост напряжённо подрагивал, словно предчувствовал беду.

На другой стороне ручья стояло несколько мужчин, их потрёпанные кожаные доспехи выглядели изношенными, но они всё ещё были опасны. Они лениво переговаривались между собой, но их взгляды уже начали скользить в сторону девочек. Один из них поднял голову, прищурился, его тёмные глаза задержались на них чуть дольше, чем следовало бы.

Лона почувствовала, как внутри всё напряглось.

— Ми… — начала она, стараясь скрыть тревогу в голосе.

Но Ми уже схватила её за руку и резко потянула вперёд.

— Быстрее, ня, не задерживайся! — её голос был напряжённым, её шаги резкими и точными.

Тишина вокруг сгущалась, становясь тяжёлой, давящей, как перед бурей. Лона чувствовала, как её сердце колотится в груди, дыхание становилось тяжелее, а мускулы напрягались от нервного напряжения. Они ускорили шаг, не оглядываясь, но чувство чужого взгляда не исчезало. Ми сжимала её руку крепче, её пальцы были неожиданно сильными, словно не позволяли Лоне остаться ни на секунду позади. Они пересекли мост и свернули в ещё более узкий переулок, где тени казались живыми, сплетаясь в темноте.

Свет едва пробивался сквозь нависающие крыши, а звуки города глохли, словно это место само отгораживалось от повседневной суеты.

— Ещё немного, ня, — коротко бросила Ми, её хвост дёргался нервными рывками.

— Главное, не останавливайся, ня.

Но за их спинами раздались шаги. Они были медленными, но отчётливыми, словно кто-то нарочно давал им понять, что преследует их. Тяжёлые сапоги касались каменной мостовой размеренно, спокойно, будто их владелец не торопился, зная, что добыча далеко не уйдёт.

— Ми... — Лона не успела договорить, её голос дрогнул от нарастающего страха.

— Тише, ня, не останавливайся, — жёстко оборвала её Ми, её голос стал резким, отрывистым.

Они ускорились, но шаги за спиной тоже звучали всё громче, становясь более настойчивыми.

А затем раздались шаги впереди.

— Ми, что нам делать? — Лона почувствовала, как паника охватывает её, дыхание участилось.

— Успокойся, ня. Сейчас придумаем, ня.

Голос Ми оставался уверенным, но в нём ощущалось напряжение.

Из переулка они выскочили в небольшой двор, окружённый старыми домами с выбитыми окнами.

В центре стоял сломанный фонтан, заросший мхом и грязью.

Тупик.

Ми резко остановилась, оглядываясь.

Её глаза сузились, зрачки стали тонкими, как у загнанного в угол хищника.

— Лона, встань за мной, ня, — её голос стал твёрдым, почти приказным.

— Но...

— Просто встань, ня! — рявкнула она, не терпя возражений.

Из теней вышли трое мужчин.

Они были одеты в грязные кожаные куртки, на их обветренных лицах читалась смесь жадности и презрения.

В руках тускло сверкали ножи.

— Гляньте-ка, кого мы тут нашли, — ухмыльнулся один из них, лениво проводя лезвием по ладони.

— Девчонки без охраны, — протянул второй с хищной улыбкой.

— Хороший улов, — согласился третий. — Как же давно у меня не было девчонки — он мерзко захихикал.

Ми не двинулась с места. Её тело напряглось, хвост резко вздрогнул, уши прижались к голове.

— Лучше убирайтесь, если хотите жить, ня, — её голос зазвучал низко, с угрозой.

Мужчины рассмеялись.

— Ты слышал её? Убирайся! — передразнил один из них, делая шаг вперёд.

Лона ощутила, как по её телу пробежал холодный страх, но Ми не дрогнула.

— Хочу эту драную кошку первой, — прорычал третий, играя ножом в руке.

— Последний раз говорю, ня, — предупредила Ми, её уши почти исчезли в густых волосах. — Убирайтесь!

Но мужчины лишь громко расхохотались. В следующий миг Ми двинулась. Её движение было молниеносным, настолько быстрым, что Лона не успела его осознать. Сверкнуло лезвие — и осталась только кровь. Рана на шее первого мужчины была глубокой, смертельной. Он захрипел, его руки бросились к горлу. Тело рухнуло на колени, затем обмякло.

— Что за…?! — второй бросился на Ми, но она ловко увернулась, её движения были хищными, плавными, точными.

— Лона, беги, ня! — крикнула она, отпрыгивая назад.

Но Лона не могла бросить её.

Мужчины стояли перед ними, уже не такие уверенные, как раньше.

Один из них, тот, кто был ранен первым, уже лежал без сознания, всё ещё попытался прижать руку к своей шее, но кровь уже пропитала камни под ним. Второй продолжал сражаться, его нож вспыхивал в воздухе, но движения стали нервными, резкими, неуверенными. Ми стремительно двигалась, её удары были точными, выверенными. Она отпрыгнула в сторону, уклоняясь от атаки, и без колебаний нанесла точный удар ножом в живот.

Мужчина взвыл, его руки бросились к ране, но кровь быстро пропитала его одежду. Последний не стоял без дела, когда Ми попыталась отскочить, он резким, сильным движением ударил её. Сила удара впечала её в стену, и она рухнула на землю.

Лона в ярости схватила первое, что попалось под руку, не давая нападавшему ни малейшего шанса. Он не ожидал этой атаки. Лона метнула ближайший камень прямо в него. Камень тяжело ударил его в лоб, заставив его пошатнуться.

— Вот чёрт, — прорычал он, прижимая руку ко лбу. — Ты за всё ответишь!

Но Ми не позволила ему продолжить. Она прыгнула на него сзади, и резким движением перерезала ему горло. Спустя секунду, она уже тяжело дышала, стояла среди поверженных тел, её нож всё ещё капал кровью.

Лона перевела взгляд на последнего мужчину.

Его безжизненное тело уже не двигалось, а застывший в ужасе взгляд был устремлён в пустоту.

Ми дышала ровно, но её лицо и руки были покрыты кровью.

Лона ощущала, как адреналин медленно уходит, но страх и беспокойство за Ми не покидали её.

Ми, не теряя времени, наклонилась к телам, быстро обыскивая их карманы. Она нашла только один предмет — маленький ключ. Он удивительно тяжёлый для своего размера, чёрный металл с неизвестными гравировками покрывал его поверхность. Она на мгновение замерла, изучая его. В её глазах мелькнуло что-то задумчивое, но уже через секунду выражение лица стало сосредоточенным. Она убрала ключ в сумку и, улыбнувшись, коротко кивнула.

— Думаю, это нам не нужно сейчас, — сказала Ми, вздохнув и небрежно крутанув ключ в пальцах. — Но что-то мне подсказывает, что он нам пригодится позже, ня.

Она улыбнулась, глядя на Лону так, словно ничего из произошедшего не было чем-то необычным, словно убийство и смерть были в порядке вещей.

Лона молча кивнула, её взгляд остановился на неподвижных телах.

— Мы всё ещё идём к реке, ня? — спросила Ми, пытаясь вывести Лону из её мыслей.

Она выглядела намного спокойнее, чем Лона могла бы представить после такого боя.

— Конечно, — ответила Лона, стараясь выровнять дыхание.

Ми повела её обратно к мосту.

Теперь, когда все бандиты были нейтрализованы, можно было чувствовать себя чуть спокойнее.

Они пересекли мост, обогнув его с одной стороны, затем спустились по каменистой тропинке вниз, в укромный угол, почти полностью скрытый тенью. Здесь они могли умыться без страха, оставаясь незамеченными для посторонних глаз. Они опустились на камни, стараясь как можно быстрее привести себя в порядок. Вода была холодной, но освежающей, пробирая до костей, но в этот момент только она могла смыть с них следы крови и грязи. Лона обтерла лицо, чувствуя лёгкое облегчение, но тут же заметила, как Ми нервно оглядывает окрестности.

— Всё будет в порядке, ня, — сказала она, ловя взгляд Лоны.

В её голосе была искренность, но вместе с ней и усталость.

— Просто нужно немного передохнуть, ня.

С этими словами Ми начала снимать одежду, и Лона почувствовала лёгкое смущение. Она быстро отвела взгляд, не желая показывать неуверенность. Они были измотаны, но это была их единственная возможность передохнуть, привести себя в порядок и набраться сил.

Лона медленно опустилась на колени, опуская руки в ледяную воду, её тело вздрогнуло от холода.

Ми, несмотря на всю напряжённость недавнего боя, была спокойна, даже не обращая внимания на раны и царапины, оставленные ножами бандитов.

Лона с трудом касалась воды, её холод пробирал до костей, но это было лучшее, что они могли сделать сейчас.

— Ты уверена, что с тобой всё в порядке? — спросила Лона, всё ещё не глядя на неё, сосредоточенно наблюдая за рябью на воде.

Ми улыбнулась, обтирая лицо, её голос зазвучал с привычной насмешкой.

— Ты думаешь, я такая хрупкая, ня?

Она отбросила воду рукой, ловя отражение Лоны.

— Не переживай, немного крови — это не повод для паники, ня.

С этими словами она прыгнула в воду, быстрыми движениями начиная смывать с себя следы сражения. Но как только её взгляд пересёкся со взглядом Лоны, в нём промелькнула тень грусти. Лона заметила это, но не сказала ничего.

— Ты лучше посмотри на себя, ня, — Ми улыбнулась, будто преувеличенно радостно, но её уши дёрнулись с лёгким напряжением.

— Ты вообще нормально, ня? Ты до сих пор не залезла в воду, ня!

— Да, всё в порядке, — ответила Лона, пытаясь скрыть тревогу, но не смогла сдержать лёгкий вздох.

Лона аккуратно сложила своё уже не такое новое платье в сухом месте и спустилась к Ми.

Ми опустила глаза, её хвост подёргивался, выдавая беспокойство. Она осторожно осматривала свои раны, взгляд её был внимательным, но в то же время отрешённым. На предплечье кровь всё ещё не останавливалась, мелкая, но глубокая царапина, оставленная ножом бандита, пульсировала алыми каплями. Она тихо выдохнула, вылезая из воды на мгновение, и достала из своей сумки небольшой тканевый свёрток. Не разворачивая его, она начала натирать ссадины, словно давно знала, что это поможет.

Лона опустила голову, стараясь скрыть растерянность, но ощущала, что Ми внимательно наблюдает за ней. Особенно её внимание задерживалось на груди, или, вернее, на метке возле сердца.

Лона машинально коснулась её, не особо задумываясь. Метка была тёплой, но не горячей, словно впитывала тепло её тела и одновременно оставалась чуждой.

— Всё нормально, ня, — голос Ми прервал её мысли.

Лона моргнула, отрывая взгляд от воды.

— Это… просто… метка, ня. Она говорит, что ты владеешь магией, ня.

Голос Ми стал мягче, но её взгляд ещё долго не отрывался от Лоны.

— Хочу себе такую же, ня.

Она улыбнулась, но в глазах осталась тень задумчивости.

— Но если что-то будет не так, ты скажи, ня.

Лона чуть засмущалась, но не смогла сдержать лёгкой улыбки. На секунду её внимание отвлёк хвост Ми. Он медленно покачивался, едва касаясь воды, пока Ми снова опустила руки в холодный поток, чтобы смыть последние следы крови. Движения хвоста были настолько естественными, что казалось, он жил своей жизнью, не обращая внимания на хозяйку. Ми никогда не говорила о нём. Она не демонстрировала его специально, не скрывала, но и не придавала ему никакого значения. Это было частью неё, такой же, как её уши или голос, просто данность. Но Лона не могла не заметить, как он реагирует на её настроение. Когда Ми улыбалась, он чуть приподнимался. Когда молчала, становился плавным, ленивым. Иногда он подрагивал сам по себе, будто был не связан с её эмоциями, но всё равно отражал что-то глубже. Лона не выдержала. Её взгляд медленно скользнул по спине Ми, пытаясь понять, где начинается хвост. Он выглядел совершенно естественным, но Лона не видела ни шрамов, ни следов привязки, ничего искусственного.

Она постепенно опустила взгляд ниже, пока наконец не заметила, как на коже, между поясницей и копчиком, мягко изгибается линия, из которой он словно "выходил" наружу. В этот момент её лицо вспыхнуло от смущения. Лона быстро отвела взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается от неловкости. Она постаралась сосредоточиться на дыхании, вернуть себе спокойствие, но любопытство всё ещё бурлило внутри. И тогда Ми резко дёрнула хвостом.

— Ня? — её голос зазвучал с лёгким намёком на насмешку.

Лона вскинула голову, понимая, что Ми её заметила. Ми медленно повернулась, её глаза хитро сверкнули.

— Ты что это там разглядываешь, ня? — она качнула бёдрами, а хвост лукаво дёрнулся в сторону.

Лона ещё сильнее вспыхнула, замотав головой.

— Н-ничего!

— Ох, какая ты поодоозритеееельная, няяя… — протянула Ми, ухмыляясь, но не стала дразнить дальше, лишь пару раз повела хвостом, будто проверяя, продолжает ли Лона смотреть.

Лона заставила себя отвернуться, но ощущение неловкости всё ещё не отпускало.

— Тебе нравится мой хвост, ня? — спросила Ми, её голос звенел лёгкой насмешкой, но, увидев реакцию Лоны, её взгляд стал мягче.

— Если будешь хорошей девочкой, ня, то я позволю его потрогать, ня.

Лона резко отвела взгляд, чувствуя, как её мысли возвращаются обратно в реальность. Но всё равно смущение не отпускало. Она изучала её хвост, даже не осознавая этого. Как будто это была какая-то тайна.

Ми подошла ближе, встряхнув мокрыми волосами, её улыбка была лучезарной, будто никакой бой не происходил всего несколько минут назад.

— Ну что, ня? Теперь мы хотя бы не выглядим как бандиты после драки, ня, — сказала она, покачивая хвостом. — Хотя я бы не отказалась от чего-то поесть, ня. Ты как?

— Согласна, — Лона улыбнулась, даже слегка рассмеявшись. — Но перед этим нужно хотя бы высохнуть, иначе будем похожи на утопленниц.

Ми фыркнула, затем подошла к краю воды, начав выжимать волосы. Её движения были грациозными, даже в такой мелочи, как избавление от воды.

"Прям как кошка… хе.", ухмыльнулась Лона.

Лона последовала её примеру, стряхивая капли воды с лица. Холодная, освежающая прохлада реки будто стерла последние остатки усталости.

Ми повернулась к ней, её глаза хитро блеснули.

— Ладно, ня, ты будешь долго сохнуть. Давай я помогу!

Лона не успела осознать, что происходит, как Ми подскочила к ней, подняла мокрые руки и плеснула в лицо холодной водой.

— Эй! Ми! — вскрикнула Лона, отшатнувшись.

Но смех уже разливался в её голосе, прежде чем она успела разозлиться.

— Ой, ня, прости-прости, это случайно! — невинно произнесла Ми, но её хвост предательски дёргался от сдержанного веселья.

Лона не долго думая зачерпнула воду обеими руками и метнула её обратно. Ми визгнула, но тут же ответила. Холодные брызги разлетелись во все стороны. Смех разорвал тишину. Они плескались, как дети, забыв о холоде, усталости и даже о страхе. На этот короткий миг мир перестал быть таким мрачным.

Когда они наконец остановились, мокрые, взъерошенные, но счастливые, Ми провела рукой по лицу, вытирая капли воды, затем села на край подмостины, тяжело вздохнув, но продолжая улыбаться.

— Это было весело, ня. Пошли одеваться.

Они подошли к краю воды, где лежала их одежда, слегка помятая, влажная от утренней сырости. Стирать её не имело смысла — другой смены всё равно не было, и оставаться в мокрой одежде означало только замёрзнуть сильнее.

Ми быстро встряхнула своё платье, словно пытаясь избавиться от невидимой пыли, хотя грязь давно въелась в ткань. Она перекинула его через голову одним движением, поправляя узел на плече. Ткань облепила её мокрую кожу, но Ми даже не обратила на это внимания, будто привыкла к такому. Лёгкие ботинки, стоявшие рядом, были такими же потрёпанными, как и платье, но Ми ловко зашнуровала их, словно это было её самое ценное достояние.

Тем временем Лона подняла своё синее платье, взгляд её сразу же упал на подол. Пятно всё ещё красовалось там, пусть и не такое явное, как раньше. Она провела по нему рукой, чуть нахмурившись, но выбора не было. Другой одежды у неё не было. Перед тем как натянуть платье, Лона заметила оставленные чуть в стороне трусы. Они выглядели… самым не лучшим образом. Резинка ослабла, ткань выцвела и была вся в дырках, а края изрядно потрепались. Она тихо вздохнула и, аккуратно сполоснув их в воде, решила, что пока лучше их не надевать.

Оставив сушиться на ближайшем камне, Лона поспешила натянуть своё платье. Ткань мгновенно стала влажной и холодной, но это лучше, чем идти совсем без одежды. Наконец, она взяла свои старые школьные туфли. Они уже изрядно натёрли ноги, но других у неё не было. Она вздохнула, натягивая их, и почувствовала, как подошва скрипнула от влаги.

"Как же мне не хватает нормальной обуви…" — промелькнула у неё мысль, но она быстро отбросила её, сосредоточившись на том, что предстояло дальше.

— Что, ня, решила последовать моему примеру? — хихикнула Ми, глядя из-за спины Лоны прямо на оставленные трусы.

Её тон был скорее насмешливым, чем осуждающим, в глазах светился игривый блеск.

— Только не забудь их, ня, а то ещё кто-нибудь подберёт! — она весело усмехнулась, потянувшись, её хвост резко дёрнулся в воздухе.

Он словно подчёркивал её беззаботность, ещё раз напоминая, что Ми не слишком заботится о таких вещах, как нижнее бельё.

Лона отвернулась, стараясь не показывать, как покраснели её щёки, и быстро подняла свои трусы. Она завернула их в кусок ткани, спрятала в карман, надеясь, что на этот раз Ми оставит эту тему. Теперь они обе были одеты, пусть и в одежду, которая не внушала никакой гордости. Другой у них просто не было, и смущаться из-за этого казалось глупым.

— Ну что, ня, готова? — спросила Ми, стоя чуть в стороне, поправляя платье.

— Готова, — кивнула Лона, беря свою скромную ношу.

Они встретились взглядами, коротко улыбнулись друг другу, а затем взялись за руки. И, не сговариваясь, направились обратно — туда, где теперь можно было назвать домом.

Они шли по пустынным улицам, где лишь изредка доносились далёкие звуки пробуждающегося города. Никакой толпы, никаких суетливых торговцев — только они двое и мягкое эхо шагов по влажной брусчатке. Река осталась позади, её прохладный, свежий запах сменился сыростью старых домов и каменных стен. Улицы здесь были узкими и давящими, фасады зданий облупившимися, с деревянными ставнями, которые едва держались на проржавевших петлях. Влага из переулков давно пропитала камни, кое-где покрывая их зелёной плесенью, а воздух тянул горечью и запустением. Этот район давно видел лучшие времена, но теперь его улицы заполняли лишь те, кому некуда было идти. Их убежище находилось именно в таком месте — там, куда редко заглядывали чужие глаза, где уличная жизнь текла по своим, почти невидимым законам. Дом выглядел так, будто время уже забыло его, но всё ещё держало в своих лапах.

— Ну вот, — Ми первой нырнула в узкую щель в стене, ловко проскользнув внутрь.

— В целости и сохранности, ня!

Лона последовала за ней, пробираясь в полутёмное помещение, где слабый солнечный свет пробивался через маленькие, грязные окна. Стены оставались такими же потрёпанными, деревянные коробки и мусор по-прежнему валялись на своих местах. Но для них это был дом.

Ми тут же направилась к их тайнику. Она опустилась на колени, ловко убрала несколько коробок в углу и с удовлетворением вынула золотую монету.

— На месте, ня, — довольно сказала она, подбрасывая одну монету в ладони, прежде чем показать их Лоне с широкой улыбкой.

— Их сполна хватит, чтобы купить нам целую гору еды, ня!

Лона внимательно посмотрела на монеты в её руке.

— Надеюсь, — тихо ответила она, всё ещё сомневаясь, насколько их хватит.

Ми фыркнула, словно ожидая такой ответ, и начала собираться. Они быстро привели в порядок свои немногочисленные вещи, убрав всё, что могло им понадобиться. Через несколько минут они уже были готовы отправиться за едой.

— Да, пожалуйста, — тихо ответила Лона, стараясь, чтобы Ми не услышала.

Но Ми уже смотрела на неё пристально, её зелёные глаза внимательно следили за каждой её реакцией. Лона сделала вид, что просто обдумывает будущие покупки, но ощущение того, что её внимание слишком явно отвлеклось, не исчезало.

Лона закусила губу, глядя на мелькающий перед глазами интерфейс. Цифры и параметры казались чуждыми, словно принадлежали кому-то другому. "Выносливость повысилась? Это вообще на что влияет?" — подумала она, быстро закрывая всплывающее окно системы. Она не любила задерживаться на таких вещах, да и в прошлой жизни в игры особо не играла — "не девчачье это дело", считала она. Сейчас у них была куда более насущная цель — купить еду.

— Ну что, пойдём? — спросила Лона, пряча руки в складках платья.

— Конечно, ня! Я уже готова! — Ми радостно подпрыгнула, её хвост весело качнулся из стороны в сторону. — На рынке нас точно ждёт что-то вкусное!

Они вышли на улицу, где жизнь уже начинала набирать темп. Город просыпался, и вскоре они оказались в самой гуще оживлённого рынка. Толпа двигалась хаотично, смешивая ароматы свежего хлеба, экзотических специй и жареного мяса. Лавки были завалены товарами — от ярких фруктов до старых, потёртых доспехов.

— Смотри, ня, вон там пахнет так, что я готова всё отдать! — Ми ткнула пальцем в сторону ряда с едой, её глаза загорелись от одного вида жареного мяса.

— Давай сперва посмотрим, что мы можем себе позволить, — Лона улыбнулась, но не удержалась и посмотрела в ту же сторону. Жареный на вертеле кусок выглядел чертовски аппетитно.

Но её внимание внезапно отвлекло движение на краю рынка. Она заметила фигуру, которая резко выделялась среди толпы. Мужчина в тёмной мантии, едва прикрывавшей потёртую броню странного, почти призрачного оттенка, уверенно пересекал пространство. Его шаги были быстрыми, движения чёткими. Он подошёл к одному из торговцев, достал из-за пазухи какой-то рисунок и громко спросил:

— Ты её видел?

Голос его был низким, с явной угрозой. Толпа замерла. Даже самые занятые покупатели обернулись, чтобы посмотреть на него. Торговец, полный, слегка испуганный мужчина, замялся, но затем кивнул.

— Видел... — протянул он, вытягивая слова. — Даже скажу больше, у меня есть кое-что, что может быть твоим… за правильную цену.

С этими словами он нырнул под прилавок, доставая обшарпанный, невзрачный предмет. Когда он объявил цену, лицо путника исказилось от гнева.

— Ты смеёшься? Думаешь, я не знаю, что это дешёвка?! Ты что, меня надурить вздумал? — его голос разнёсся по рынку, заставляя замереть даже самых шумных.

Лона чуть прикусила губу, стараясь остаться незаметной среди толпы.

— Ня, он пугающий, — прошептала Ми, плотнее прижимаясь к ней.

Лона молча наблюдала. Незнакомец убрал рисунок, бросил на торговца жёсткий взгляд и, развернувшись, пошёл прочь. Но перед уходом бросил коротко, почти презрительно:

— Не смей играть с тем, чего не понимаешь.

Торговец вытер вспотевший лоб, покачал головой, словно сбрасывая напряжение.

— Что за человек… — пробормотала Лона, не сводя с него глаз. Имя крутилось в голове, но никак не приходило в память. Какой-то Стэп… или Стип? Нет, стоп… Как же его зовут? Она замерла на мгновение, всматриваясь в его спину. Что-то в нём будоражило её память, будто это была не первая их встреча.

Но Ми уже тянула её за руку, и Лона, прогнав лишние мысли, последовала за ней. Когда они наконец подошли к прилавку с едой, Ми встала перед продавцом с уверенным видом, осматривая мясо и хлеб.

— 10 золотых за килограмм или 3 золотые за кусок, — торговец бросил цену, даже не моргнув.

— Эй, что это так дорого? Не могу поверить, что этот кусок стоит целых три золотых, ня! — Ми изобразила сожаление, хотя её глаза блестели от азарта сбить цену.

Продавец, поднимая нож для нарезки мяса, усмехнулся, скользнув по ней оценивающим взглядом.

— Ну, цены такие, не я их придумал, — ответил он, оглядывая её с ног до головы. — Всё по делу. Продукция качественная.

Ми ухмыльнулась, сделала шаг вперёд, внимательно осматривая прилавок.

Она взяла один из кусков мяса, пожала плечами, делая вид, что сомневается.

— Не могу же я отдать столько за этот отруб, ня. Не будешь же ты нас обманывать, ня? — она покачала головой, делая несколько шагов назад, словно в раздумьях.

— А может, за одну золотую возьмёшь сразу мясо и булку?

Продавец на мгновение задумался, потом рассмеялся, качая головой.

— Это ты сильно сдала, девочка. За одну золотую ничего не возьмёшь. На рынке такие цены, да и товар, как я сказал, хороший. Но за две золотых могу продать тебе то, что ты хочешь.

Лона, немного утомлённая этим затянутым торгом, шагнула вперёд.

Она протянула руку и без раздумий положила на прилавок одну золотую монету.

— Одну золотую за всё, — заявила она твёрдо.

— Мы покупаем, а не обсуждаем.

Продавец, немного ошеломлённый решительностью Лоны, на секунду замолчал, но быстро вернулся к торгу.

— Эй, эй, меньше двух золотых я вам не отдам! Это хороший кусок мяса, хлеб не хуже! За одну золотую не получится, я вам не дешёвку продаю, — его взгляд стал настороженным, и он явно не собирался уступать.

Ми, заметив напряжение, попыталась вмешаться:

— Ну, это же не сильно дорогое мясо, правда? Неужели нельзя за одну золотую, ня?

Но Лона не собиралась продолжать переговоры.

— Одну золотую за мясо и хлеб или мы уходим, — твёрдо заявила она, не давая продавцу шанса возразить. — Или мы покупаем, или уходим немедленно.

Продавец ошарашенно посмотрел на неё, явно не ожидая такого напора. Он хотел что-то сказать, но замолчал, увидев её уверенность. Глаза метались между монетой и её непоколебимым взглядом, но, поняв, что спорить бессмысленно, он вздохнул.

— Ладно, ладно, будет вам, — проворчал он, всё же уступая. — За одну золотую, но кусок поменьше. Как есть.

Он положил на прилавок мясо и хлеб, делая это немного сдержанно, но уже не пытаясь торговаться. Ми, поражённая скоростью, с которой всё разрешилось, с восхищением посмотрела на Лону.

— Ты как, ня... просто скинула цену! Это круто! — воскликнула она, прижимая свёрток с мясом к груди.

Лона, улыбаясь, покачала головой.

— Иногда не стоит тратить время на пустые разговоры, — сказала она, довольная своей решительностью.

Забрав покупки, они направились в сторону своего дома, их смех эхом разносился по узким улочкам. Солнце уже поднялось высоко, заливая город тёплым светом. Их небольшое убежище выглядело, как обычно: заброшенное, с покосившейся крышей и облупившимися стенами, но для них оно было местом, где можно было расслабиться.

Ми первой зашла внутрь, ловко обойдя прогнившую доску у входа.

— Всё, ня, сегодня мы поедим как королевы! — объявила она, с гордостью выкладывая еду на стол.

Лона, закрыв за собой дверь, молча осмотрела помещение и направилась к старому ящику, где они хранили немного посуды и щепотку соли.

— Надо разжечь огонь. Дрова ещё есть?

Ми кивнула, указывая на небольшой запас обломков досок у стены.

— Мясо я сама порежу, ня! — радостно сказала она, доставая свой маленький нож из сумки и принимаясь нарезать мясо тонкими полосками.

Лона в это время занялась разведением огня в старом железном ведре, которое они использовали как импровизированный очаг. Сухие дрова быстро занялись, и в воздухе появился запах дыма. Вскоре на огне зашкворчали первые куски мяса, нанизанные на металлический прут, найденный неподалёку. Запах жареного мяса быстро наполнил комнату, вызывая у них нетерпеливый аппетит.

— Как думаешь, ня, мы долго можем жить так? — внезапно спросила Ми, задумчиво глядя на мясо, мерцающее в пламени.

— Что ты имеешь в виду?

Ми пожала плечами, но в её глазах мелькнула тень сомнений.

— Ну... жить тут, ня. Вдвоём, с монетой и такими приключениями. Мы же не можем вечно прятаться, да?

— Мы не прячемся. Мы живём. А что будет дальше — разберёмся, когда придёт время.

Лона невольно задумалась, понимая, что действительно давно не чувствовала себя сытой. В этом мире она уже четыре дня, но ощущение было такое, словно она не ела нормально годами.

Ми хихикнула, ловко подхватив почти готовый кусочек мяса и подув на него, чтобы остудить.

— Ты всегда такая серьёзная, ня. Может, тебе пора научиться радоваться простым вещам? Например, этому мясу!

С этими словами она с улыбкой протянула Лоне кусочек.

Жареное мясо и хлеб стали для них настоящим пиром. Всё вокруг казалось на удивление мирным. Уголья в очаге тлели ровно, без вспышек, мягкий свет ложился на пыльные стены, превращая их в что-то похожее на дом. Настоящий дом. Хоть и на один вечер.

Ми мурлыкала тихо, едва слышно, перебирая пальцами крошки хлеба на коленях. Её глаза смотрели в огонь, а хвост плавно скользил по полу, повторяя ритм дыхания.

— Ты думаешь, этот странный человек на рынке кого-то искал, ня? — вдруг спросила она, разрушая тишину.

Лона вздрогнула от неожиданности, но быстро пришла в себя. Вспомнив фигуру в тёмной мантии, она ощутила лёгкое беспокойство.

— Может быть. Но нас это не касается, Ми, — ответила она, стараясь говорить спокойно. — Такие люди обычно приносят только неприятности.

Ми кивнула, но в её глазах всё ещё оставалось любопытство. Хвост слегка дёрнулся, отражая внутренние сомнения.

— Знаешь, ня, иногда мне кажется, что мы не случайно встретились. Как будто кто-то или что-то свело нас вместе, — задумчиво проговорила она, наклоняя голову и пристально глядя на Лону. — Ты чувствуешь что-то похожее, ня?

Лона задумалась. Воспоминания о первых днях в этом мире нахлынули на неё — страх, неизвестность, беспомощность. Ми была второй, кто протянул ей руку, пусть поначалу её забота казалась странной и вызывала настороженность. Теперь, глядя на её добродушное лицо, Лона понимала, что их судьбы действительно переплелись каким-то необъяснимым образом.

— Может быть, — наконец сказала она, слегка улыбнувшись. — Но даже если это так, я рада, что мы встретились. Ты сделала этот мир не таким пугающим.

Ми покраснела, её хвост радостно зашевелился.

— Ой, ня, не надо меня так хвалить! Я просто... ну, люблю помогать, ня, — она засмеялась, скрывая смущение. — Но всё равно спасибо!

Они ещё немного посидели в тишине, наслаждаясь едой и редким чувством безопасности, но вскоре снаружи раздался шум. Глухой удар, затем приглушённые голоса. Лона напряглась, а Ми мгновенно вскочила, её движения стали осторожными, напряжёнными.

— Это было у нашего входа, ня, — прошептала она, затаившись за углом.

Лона осторожно подкралась к окну и выглянула. В полумраке виднелись две фигуры — широкоплечие мужчины в простых, но прочных кожаных доспехах. Один из них держал в руках дубину.

— Ты уверен, что это здесь? — пробасил первый голос.

— Точно уверен. Она была тут с этим гадким существом, — ответил второй, его голос был резким и неприятным. — Если найдём их, получим неплохую награду.

Лона почувствовала, как Ми побледнела рядом, её глаза метались, словно ища ответ.

— Они нас ищут, ня. Что будем делать? — её голос был едва слышен, но в нём сквозило беспокойство.

Лона жестом велела сохранять тишину и указала на угол комнаты, предлагая спрятаться. Они обе затаились в тени, затаив дыхание. Голоса снаружи звучали всё ближе, шаги глухо отдавались по камням и деревянному полу их убежища.

— Проверим вокруг. Может, они спрятались, — произнёс один из мужчин.

— Давай быстрее. Если кто-то найдёт их раньше нас, мы останемся ни с чем, — буркнул второй.

Шаги скрипнули прямо под окном. Ми сжала руку Лоны, её хвост дрогнул, но она тут же прижала его к себе, чтобы не выдать их. Лона осторожно придвинулась ближе, обняв её за плечи, пытаясь успокоить.

Через несколько долгих секунд шаги начали удаляться.

— Здесь их нет. Пойдём дальше, может, скрылись к реке.

— Ладно, но если их там не будет, то вернёмся сюда. Что-то подсказывает мне, что это место не просто так воняет.

Они сидели тихо, пока звуки окончательно не растворились в ночи. Ми первой нарушила молчание:

— Они ушли, ня? — её голос был почти неслышен.

Лона прислушалась и, убедившись, что всё стихло, кивнула. Но облегчения не было. В груди поселилось тревожное ощущение — эти люди явно знали о них больше, чем хотелось бы.

— Всё в порядке. Пока они нас не нашли, — тихо ответила Лона, отпуская плечо Ми. — Но нам нужно быть осторожнее. Они могут вернуться.

Осторожно выбравшись из укрытия, они снова подсели к угасающему очагу. Ми всё ещё выглядела встревоженной, но её взгляд теперь был прикован не к дверям, а к Лоне.

— Лона, — начала она, слегка смущённо, — почему ты всегда говоришь "этот мир", как будто есть какой-то другой?

Лона замерла. Она не знала, стоит ли открываться, но в глазах Ми не было ни осуждения, ни страха — только искренний интерес. Вздохнув, Лона решила, что скрывать это больше бессмысленно.

— Да, Ми. Я... не отсюда, — тихо призналась она. — Я из другого мира. Того, где не было магии, хвостатых людей и всего такого.

— Совсем не было? — Ми наклонила голову, её уши слегка дёрнулись.

Лона кивнула.

— Совсем не было. Люди жили обычной жизнью, создавали технологии, строили города, работали. Всё было... проще. В моём мире все верили только в то, что можно увидеть, измерить или понять. А магия считалась выдумкой для сказок.

Ми выглядела озадаченной.

— Как скучно, ня. Без магии? Даже хвостов нет?

Лона не удержалась и рассмеялась, впервые за долгое время искренне.

— Да, даже хвостов. Хотя у нас есть кошки. Они немного похожи на тебя. Правда, не разговаривают и не ходят на двух ногах.

— Ня! — её хвост слегка качнулся, будто подтверждая, что она тоже кошка.

Ми, всё ещё с интересом изучая Лону, скрестила ноги, наклонилась чуть ближе. Глаза её блестели от любопытства.

— Значит, ты из мира, где нет магии? — уточнила она.

— Именно так, — подтвердила Лона, с каждым словом ощущая, что говорить об этом становится легче. — Там всё завязано на науке, знаниях и технике. У нас были машины, которые могли летать, общение на расстоянии, даже свет мы добывали не с помощью магии или огня, а благодаря… электричеству.

Она на мгновение замолчала. Мысли словно увлекли её за собой, затянули в глубину, где блекло мерцали воспоминания: классная доска с мелом, парты, белый потолок, витающий запах краски и пластика… Звонкий смех подруг, чьи лица были размыты, как будто сквозь стекло, покрытое дождём. Серый асфальт под ногами, звон трамвая вдали… брат?

— Мерлин, — прошептала она почти беззвучно, и тут же опомнилась.

В груди защемило. Всё расплывалось, исчезало, стоило попытаться вспомнить больше. Мир, из которого она пришла, был как скомканная фотография, выцветшая и испачканная. Только тени и обрывки.

— Ня, а если бы у вас там тоже была магия, твой мир не стал бы ещё опаснее? — вдруг раздался голос Ми, выбрасывая Лону из потока туманных воспоминаний, как будто её окатили холодной водой.

— Что?.. — Лона моргнула, возвращаясь в настоящее. Она перевела взгляд на Ми — та сидела у огня, подперев щёку кулаком и смотрела в огонь

— Ну, просто… — Ми прищурилась. — Представь, если бы каждый мог колдовать: пускать огонь из пальцев, вызывать лёд из воздуха и махать… этими... магическими палками! — она резко выпрямилась, подняв руку и сделала круговое движение, будто собираясь что-то взорвать. — Пыщ! — и, не сдержавшись, прыснула в кулак. — У вас бы там сразу конец света наступил, ня.

Лона хмыкнула. Сцена была одновременно глупой и… трогательной.

— Возможно, — тихо сказала Лона. — Но, знаешь, я всё равно иногда скучаю по своему миру.

Она опустила взгляд, машинально сжав пальцы на коленях.

— Но теперь у меня есть ты, Ми.

Ми застыла. Её уши вздрогнули, как от неожиданного прикосновения, а глаза на секунду распахнулись шире обычного. Она вспыхнула, как будто Лона ударила по какому-то тайному, уязвимому месту.

— Ой, ня… Ну ты прям… ня… — забормотала она, сразу отвернувшись и начав чесать затылок. Её голос перескочил на тон выше, а хвост, прижатый было к ноге, дёрнулся, предательски выдав её волнение. — Глупенькая ты, ня…

Они ещё немного посидели в тишине, наблюдая, как тени на стенах медленно удлинялись.

— Ня! — вдруг вскрикнула Ми, аж подпрыгнув. — Ты же умная! Из мира, где всё по науке… а теперь ты ещё и маг! Это же в сто раз круче, ня!

Лона удивлённо моргнула, а Ми уже уселась перед ней, скрестив ноги, глядя снизу вверх с таким выражением лица, будто вот-вот вытащит попкорн.

— Ну-ка, давай! Покажи что-нибудь! Колдуй! — потребовала она, театрально взмахнув рукой, будто она держит волшебную палочку. — Бзынь-бзынь! Или там… пшшш! — она прыснула от собственного звука и снова хлопнула в ладоши. — Ну же, ня, покажи! Я ведь ни разу не видела, как кто-то магичит по-настоящему!

— Магичит?.. — переспросила Лона, скептически прищурившись. — Это не совсем так работает…

— А метка? У тебя ведь есть эта штука! — Ми ткнула пальцем в сторону груди Лоны, почти с благоговением. — Может, если ты сосредоточишься… хоп — и пламя, хоп — и свет, хоп — и вспышка! Ну пожалуйста, ня? Ну хоть маленький взрывик?

— Маленький взрывик?.. — пробормотала Лона, прикрыв лицо рукой.

— Ладно, ладно! Не взрывик! Ну просто… что-нибудь! Хоть искорку! Хоть пшик! — Ми сжала ручки, как будто молилась, и зажала рот от восторженного визга.

Лона глубоко вдохнула. Её пальцы невольно сжались, ногти впились в ткань платья. Она закрыла глаза.

— Только не смей взорваться, — пробормотала она себе под нос.

Мир вокруг сразу стал будто глуше. Треск углей, дыхание Ми, даже дрожь под пальцами — всё ушло куда-то в фон, оставив только это странное ощущение: будто воздух стал плотнее. Будто он знал, что она делает.

Лона потянулась вниманием куда-то вглубь — не в себя, а в то, что было вокруг . Там, в пустоте, она вдруг ощутила нити. Не видела — чувствовала. Они тянулись, вибрировали, словно паутина. Едва уловимые, но живые. Тёплые, как дыхание. Она потянулась к одной из них. Осторожно. Кончиками внутреннего “я”.

Что-то откликнулось.

Пульс.

Лона резко вдохнула. Её ладонь сама поднялась вверх. Изнутри что-то дрогнуло, как ток, как судорога, как испуг. Энергия нарастала. Стало трудно дышать. Пространство словно сжималось вокруг неё. Давление.

— Ой-ой, Лона, ня! — испуганно пискнула Ми.

Но Лона уже не слышала. Только напряжение. Оно раздувалось в груди, как водяной пузырь, готовый лопнуть. И он — лопнул.

Вспышка.

Синий поток света рванул вверх, с громким шипением ударив прямо в потолок. На мгновение комнату озарил яркий всполох, а затем последовал мощный гул. Аж стены задрожали, а с потолка обрушилась пыль, мелкие камешки и древесные щепки. Грохот был оглушающим.

Потолок выдержал, но по нему поползла глубокая трещина, зловеще расходящаяся в стороны. В воздухе повисла густая завеса пыли, а Ми, вжав уши и прижав хвост к спине, отскочила к стене.

Ми инстинктивно прижалась к стене, уши прижаты, глаза расширены. Хвост поджался, и она вскрикнула снова, уже глухо, испуганно:

— Ты нас убить решила, ня?! Что это было?!

Лона не сразу поняла, что всё закончилось. Она стояла, тяжело дыша, держа руку всё ещё поднятой. Она медленно опустила её, чувствуя, как напряжение внутри постепенно спадает. Гул в ушах стихал, но осознание произошедшего только накатывало сильнее.

Она осела на пол, чувствуя, как ноги больше не держат.

— Я… не знаю, — прошептала она. — Я… не думала, что это будет так громко, — пробормотала Лона, с трудом выдавливая улыбку. Но голос её был глухим, а сердце всё ещё колотилось где-то в животе.

Ми не ответила. Её уши дёрнулись. Она замерла. Взгляд стал острым, как у зверя, почуявшего каплю крови на ветру.

— Ня… кто-то снаружи, — выдохнула она. Голос стал совсем другим. Без игривости. Резкий. Сухой.

Лона тоже замерла. В тишине, перемешанной с плавающей пылью, стали различимы… шаги. Медленные, тяжёлые. Потом — голоса. Мужские. Грубые.

— Что за шум? — донеслось, резко, будто плеть.

— Говорил же, тут кто-то был! Смотри на крышу — там трещина!

— Проверим!

Скрип досок. Кто-то подошёл ближе. Быстро. Напористо.

Лона схватила Ми за руку и резким движением потянула к стене, за старые коробки и обломки. Ми не сопротивлялась. Сама уже ползла вниз, хвост поджал, тело вытянулось, как у хищника, готового либо бежать, либо броситься.

— Дыши носом, не ртом, — прошептала она еле слышно, не глядя на Лону. — И не шевелись.

Они прижались к стене. Пыль щекотала лицо, но Лона не смела даже почесаться. Только слушала. Шаги были уже с другой стороны стены. Совсем рядом.

— Обойдём. Если они здесь — не уйдут.

— Ломай дверь, если надо!

Что-то хрустнуло. Грубый удар. Потом ещё. Стук сапога по камню. Щепка вылетела из рамы окна, осыпалась внутрь.

— Вот! Тут щель. Смотри внимательно.

— Думаешь, они успели пролезть?

— А если нет — они внутри. Слышишь?

Шаги сместились прямо к входу.

Ми напряглась ещё сильнее. Хвост стал каменным. Зрачки сузились до щёлочек. Лона почувствовала, как её собственная рука дрожит, прижатая к полу. Кожа на спине покрылась липким потом.

— Ми, — выдохнула она беззвучно, — что делать?

Но Ми не ответила. Только моргнула медленно — раз — и снова застыла, превратившись в осколок тени. Живой инстинкт. Выживание.

Шаги остановились. Прямо у той самой щели, где был их единственный выход.

Первый мужчина проворчал, раздражённо оглядываясь в темноте:

— Ничего не вижу. Здесь темно, как в пещере.

— Смотри в окно, — отозвался второй, голос у него был спокойнее, но не менее хищный. — Если кто и прячется, то далеко не ушёл.

Лона напряглась, когда услышала, как кто-то приблизился к окну. Доски тихо заскрипели, под тяжестью чужого тела, а потом в щели показалось лицо. Грубое, с тенью бороды и прищуренными глазами, выискивающими хоть малейшее движение внутри.

Она не дышала.

Рядом с ней замерла и Ми, уши прижаты, хвост судорожно подёргивался, плотно прижатый к боку Лоны. Пространство между ними и этим взглядом было ничтожно малым. Ещё миг — и…

— Там точно кто-то есть, — пробормотал первый. — Тени какие-то… не уверен.

— Мне тоже кажется. Но щель — узкая, — усмехнулся второй. — Я туда своей рукой едва пролезу, не то что туловищем. Да мы застрянем, как свиньи в люке. Даже ребёнку будет тесно.

Он хмыкнул, с нажимом толкнув доску на пробу. Та дрогнула, но не поддалась.

— Ломать? — предложил первый, скребя ногтем по дереву.

Второй фыркнул, и в его голосе послышалась насмешка:

— Умник, блин… Если начнём ломать, эти руины сложатся, как карточный домик. Нас же самих завалит, к чёрту. Да и соседние постройки прихватит. Хочешь потом снимать проклятье со своих костей?

Повисла пауза. Первый что-то пробурчал, но отступил на шаг.

— Ладно. Подождём. Сами выползут.

Эти слова прозвучали куда страшнее любого удара. Не ярость, а терпение. Хищники, знающие, что добыча рано или поздно сделает ошибку.

— Лона, мы не можем просто сидеть, ня, — прошептала Ми, но в её голосе звучала не паника, а решимость. — Их всего двое. Мы уже справлялись с тремя, ня!

Лона вздрогнула. Эти слова ударили неожиданно. Она уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но Ми опередила:

— Я выйду. Разберусь с ними, ня. Ты останься здесь.

— Что? Нет! — Лона резко схватила её за руку. — Ты не понимаешь, с кем имеешь дело. Это не уличные шавки. Если они поймают тебя — ты…

— Я справлюсь! — Ми вырвала руку, её хвост сердито взметнулся. — Ты же видела, на что я способна, ня!

— Именно поэтому не дам тебе выйти, — голос Лоны дрогнул, но она не позволила себе отступить. — Тогда, у реки, ты сражалась, потому что выбора не было. А сейчас... сейчас это ловушка, Ми. Они не глупы.

Ми прикусила губу. В её глазах мелькнула боль. Она не привыкла сидеть и ждать.

— Но мы не можем просто... сидеть, ня! — воскликнула она с отчаянием. — Что, ты правда хочешь ждать, пока они просто уйдут?

— Да. Ждать. — Лона говорила чётко, твёрдо. — Потому что если мы рванём сейчас, нас или схватят, или убьют. Здесь, в тени, у нас хотя бы есть шанс. А потом… может, на крыше будет выход. Я видела — там балки, и часть стены осыпалась. Мы найдём путь.

Ми дёрнула ушами. Хвост ещё трепетал, но её плечи начали оседать. Как будто изнутри выдохся сдержанный ветер.

— Хорошо, ня... — прошептала она, глядя в пол. — Но если они снова сунутся — я не буду сидеть, ня. Клянусь.

— Я знаю, — мягко ответила Лона, сжимая её ладонь. — Я на тебя рассчитываю. Но давай сделаем это с умом.

Комната наполнилась дыханием — тихим, напряжённым, как в утробе зверя.

Ми обняла колени, склонив голову. Её голос стал еле слышным:

— Сколько мы будем сидеть, ня?

— До ночи, — Лона посмотрела на закопчённое оконце, где всё ещё плясали тени от огня за стеной. — Когда станет темно — у нас будет шанс. И мы им воспользуемся.

Время будто замедлилось. Солнечный свет из маленького окна, пусть и слабый, медленно двигался по полу, показывая, что день ещё в самом разгаре. Ми сидела напротив Лоны, её взгляд был устремлён в пол. Иногда хвост кошко-девочки дёргался, но она старалась сидеть тихо.

Снаружи всё ещё доносились голоса — приглушённые, но угрожающие. Это напоминало, что они всё ещё в опасности, и каждый новый звук заставлял сердце Лоны биться быстрее.

Они молчали, слушая, как мир за пределами их укрытия продолжает жить своей жизнью. А внутри они готовились к ночи, понимая, что с наступлением темноты у них появится шанс на побег. Тишина внутри помещения была напряжённой, словно воздух стал плотнее, не позволяя нормально дышать. Иногда снаружи раздавались голоса. Мужчины продолжали ходить вокруг, их шаги глухо отдавались эхом по улице.

— Они долго будут тут ходить? — прошептала Ми, стараясь не нарушать тишину слишком громким голосом. Её хвост дёргался из стороны в сторону, выдавая нетерпение. — Им же должно надоесть, ня.

Лона покачала головой, наблюдая за светом, который медленно полз по стенам. Они обе знали, что долгое ожидание опасно, но выбора не было.

— Думаю, они уйдут, если ничего не найдут, — ответила она так же тихо, стараясь выглядеть спокойной.

Ми нахмурилась, но ничего не ответила. Её хвост нервно ударил по полу. Девушки продолжали сидеть в укрытии. Несколько раз кошко-девочка пыталась уснуть, но каждый новый звук за окном заставлял её вздрагивать. Лона старалась сохранять собранность, но сердце с каждым шагом снаружи билось всё быстрее.

Наружу постепенно спускались сумерки, тени от зданий становились длиннее, словно простираясь к их убежищу. Голоса мужчин всё ещё звучали — иногда громче, иногда тише, но ясно давали понять, что уходить они не собираются. Судя по обрывкам разговоров, они начали развлекаться: слышался глухой смех, хлопки, как будто они швыряли что-то об землю. Один из голосов громко заявил, что «эта партия точно за ним», после чего раздался азартный крик второго. К смеху и разговорам добавился знакомый звук бутылки, когда её ставят на камень. Их речь становилась всё более заплетающейся, смех — громче. Очевидно, они решили скрасить ожидание.

Ми, сидевшая рядом, вдруг поднялась и тихо подошла к своей сумке, которая лежала в углу. Она начала перебирать содержимое: небольшие тряпки, обрывки ткани, что-то мягкое. В её руках блеснул нож — небольшой, с потёртой рукоятью, но явно острый. Ми быстро спрятала его обратно, перекинув сумку через плечо.

Лона подошла к своему месту, где в складках старого платья была завернута золотая монета. Её блеск на мгновение осветил тёмное помещение, прежде чем она спрятала её обратно, чувствуя, как холод металла пробирает пальцы.

Они обе работали в полной тишине и темноте, готовясь к побегу. Каждое движение было выверено и осторожно, чтобы не привлечь лишнего внимания. Ми аккуратно перекинула через плечо свою сумку, проверяя, чтобы ничего не выпало.

Когда темнота окончательно окутала город, девушки переглянулись. Это был их единственный шанс. Ми жестом указала на деревянную лестницу, ведущую на крышу. Лона кивнула, и они осторожно поднялись по хлипкой конструкции из старых досок. Каждая ступень скрипела под их ногами, заставляя замирать от страха, что звук привлечёт нежелательное внимание. Ми двигалась первой, её шаги были быстрыми и бесшумными, но она каждый раз оборачивалась, чтобы убедиться, что Лона идёт следом. Когда они добрались до чердака, перед ними оказалась небольшая дыра в крыше, через которую можно было вылезти наружу. Ми первой выбралась, затем, ловко подав руку, помогла Лоне подняться следом.

Перед ними раскинулся ночной город. Крыши представляли собой сложный лабиринт, где каждый шаг мог стать испытанием. Холодный ветер пробирался сквозь одежду, напоминая, что одна ошибка может стоить жизни.

— Осторожно, — прошептала Лона, хотя Ми уже двигалась впереди. Она ступала легко, почти бесшумно, проверяя каждый шаг.

Они шли тихо, перемещаясь от одного ската к другому. Временами Ми замедлялась, наклоняясь, чтобы убедиться в прочности черепицы. Лона следовала за ней, стараясь не смотреть вниз. Каждое движение казалось бесконечно долгим, но у них не было иного выбора.

Внезапно Ми остановилась. Перед ними зиял небольшой зазор между двумя зданиями. Прыгнуть нужно было всего около двух метров, но высота и скользкая поверхность делали этот переход опасным.

— Ты сможешь, — тихо сказала Ми, повернувшись к Лоне. Её глаза блестели в темноте, словно отражая свет далёких звёзд.

Лона сглотнула. Конечно, Ми говорила это с уверенностью, но ведь у неё всё получается с пугающей лёгкостью. А если она не допрыгнет? Если не зацепится? Внизу не было ничего, кроме каменных улиц, готовых принять её падение.

Ми первой сделала прыжок, приземлившись на соседнюю крышу с приглушённым стуком. Черепицы под её ногами заскрипели, но выдержали. Она обернулась, протягивая руку Лоне, её глаза всё так же мерцали в темноте.

Лона нервно сглотнула, ощущая, как пересохло горло. Она могла остаться здесь и искать другой путь. Но был ли он? Снизу доносились отголоски голосов тех самых мужчин, которые патрулировали улицы. Если их найдут — выбора у неё точно не останется.

Сделав глубокий вдох, она прыгнула.

В тот миг, когда её тело зависло в воздухе, ей показалось, что время замедлилось. Холодный ветер обхватил её, словно затягивая обратно, а затем её пальцы врезались в край крыши. Ноги скользнули по стене, не найдя опоры, и она повисла на руках.

— Лона! — Ми тут же подскочила к ней.

Нет! Только не так! Паника мгновенно сжала Лону в своих цепких объятиях. Руки дрожали, плечи начинало ломить, а пальцы словно теряли хватку.

— Сейчас, ня, держись! — Ми схватила её за запястья, её ладони были маленькими, но хватка — железной. Лона почувствовала, как её начинают тянуть вверх.

Нет, она слишком тяжёлая! Ми ведь не настолько сильна! Она сейчас сорвётся, и тогда...

— Не отпускай, ня! — Ми стиснула зубы, рывком подтягивая Лону вверх.

Задохнувшись от напряжения, Лона из последних сил закинула локти на край крыши и попыталась подтянуться. Ещё немного... ещё...

С последним усилием она перевалилась через край и тяжело рухнула на поверхность. Сердце бешено колотилось в груди, лёгкие хватали воздух судорожными глотками.

— Спасибо... — выдохнула она, глядя в ночное небо. Весь её страх и напряжение сейчас медленно отступали, оставляя после себя лишь гул в ушах.

— Ты что, решила меня напугать, ня? — прошептала Ми, но в её голосе слышалась скорее радость, чем упрёк. Её хвост вздрагивал, словно всё ещё не мог успокоиться.

Лона лишь слабо улыбнулась. Если бы она знала, насколько сильно она испугалась.

Но в этот момент из соседнего окна раздался грубый голос:

— Эй! Вы там, крысы ночные! Хватит по крышам прыгать, а?! Людям спать мешаете!

Лона мгновенно замерла, её сердце вновь ухнуло вниз. Они их увидели?! Нет, только не сейчас!

Ми, напротив, едва заметно хмыкнула, явно не испытывая страха.

Из большого окна выглянул мужчина в ночной рубахе, с всклокоченными волосами и злобным выражением лица. Он покачал кулаком в их сторону, а затем разразился громкими ругательствами.

— Хорошо, идём дальше, — шепнула Ми, будто ничего не произошло.

Лона поднялась, её ноги всё ещё слегка дрожали от напряжения, но выбора не было. Они продолжили путь по крышам, оставляя позади недовольного жильца, чей голос ещё долго раздавался в ночи.

Наконец, перед ними показалась крыша с более пологим уклоном. Это был их шанс.

— Это наш шанс, — прошептала Лона, пытаясь сохранять уверенность в голосе.

Они осторожно скатились вниз, проверяя каждую опору. Лона чувствовала, как внутри всё ещё сидит страх — что если крыша под ними провалится? Что если их кто-то заметит внизу? Что если...

— Всё будет хорошо, ня, — вдруг сказала Ми, даже не оборачиваясь.

Как будто она прочитала её мысли.

Когда до земли оставалось около трёх метров, Ми первой прыгнула, ловко приземлившись в небольшую кучу мусора, который смягчил падение.

— Давай, ня! — прошептала она, махнув Лоне рукой.

Лона вдохнула. Ещё один прыжок. Всего один.

И она прыгнула.

Лона глубоко вдохнула, стараясь подавить дрожь в ногах, и спрыгнула следом. В этот миг её сердце сжалось — короткий полёт, а затем резкий удар о землю. Боль отдалась в коленях, но, к счастью, ничего не сломалось. Её дыхание сбилось, но она быстро поняла, что всё обошлось.

Ми тут же подбежала, её глаза беспокойно блеснули в темноте.

— Всё нормально? — её голос был тихим, но в нём слышалась явная тревога.

Лона сглотнула, почувствовав, как бешено стучит сердце, и кивнула, быстро отряхиваясь.

— Да... Просто... немного жестковато приземлилась, — прошептала она, пытаясь не выдать остатки волнения.

Они переглянулись. Ни слова не было нужно. Они обе знали, что оставаться здесь опасно. Не сговариваясь, они поспешили в ближайший переулок, скрываясь в тени.

***

За мутным, покрытым слоем времени стеклом пробивался тёплый, умирающий свет. В зале пахло тяжёлыми благовониями, старым вином и тонкой, вкрадчивой гнилью. Воздух стоял — густой, липкий, как затхлая кровь.

Курама развалилась в кресле, перекинув одну ногу через подлокотник. На ней была туника из полупрозрачной ткани, открывающая больше, чем скрывающая, но в её позе не было ни намёка на слабость. Только скука. Только высокомерие.

Вино в бокале густо текло по стеклу, пока её пальцы лениво прокручивали его. Взгляд — мёртвый, холодный — был устремлён в потолок. Она даже не шевельнулась, когда дверь скрипнула.

Вошёл человек. Лицо скрыто под капюшоном, голос сухой:

— Госпожа… нашли тут Кошку.

Молчание. Лишь тонкая, изогнутая улыбка тронула губы Курамы. Ядовитая.

— Нашли… Эту дрянь?

— Да. Та, что сбежала. С ней — девчонка. Белокожая, вроде бы благородных кровей. Явно не из этих мест.

Бокал замер в воздухе. Курама моргнула один раз.

— Что за девчонка?

— Волосы пепельно-золотые. Говорят, выглядит… необычно. И держится они достаточно близко.

Курама медленно выпрямилась. Её движения были плавными, как у змеи. Она сделала глоток, а потом — почти бросила бокал на край подлокотника. Вино расплескалось, оставив капли на её пальцах. Она не обратила внимания.

— Значит, она нашла подружку… — прошипела Курама. — Какая жалость. Видимо, предыдущие уроки были слишком мягкими.

Она встала, обогнув кресло, и подошла к окну. Её силуэт в свете заходящего солнца казался почти нечеловеческим. Остановившись, она произнесла тихо:

— Схватите и заприте эту золотоволосую куклу в самую тёмную комнату, которую найдёте, а лучше в тюрьму. Сырость, крысы, гниль — пусть всё будет. Посмотрим каких она кровей на самом деле.

— Её… пытать?

— Нет. Не трогайте. Но пусть каждый час там будет хуже предыдущего. Она не должна умереть. Мы не знаем её рода.

— А кошка?

Курама обернулась, её губы изогнулись в настоящую ухмылку.

— Она приползёт. Мяукая. Скуля. Как вся их мерзкая порода. Думает, если завела подружку, то что? Свободна? Ха.

Она пошла обратно к креслу, но не села. Просто провела пальцами по спинке.

— Минеки… — голос стал хриплым, почти интимным. — Ты ведь помнишь, как я наказывала тех, кто меня разочаровывает? Что ж… На этот раз я буду щедра. Дам тебе выбор, которого у тебя нет.

Глава 5

Ми крепко схватила Лону за руку, её пальцы сжались настолько сильно, что девушка сразу почувствовала всю напряжённость, кипевшую внутри кошко-девочки.

— Идём, ня, — прошептала Ми, её хвост дрогнул, словно отражая внутреннее беспокойство.

Она быстро двинулась вперёд, и Лона поспешила за ней, стараясь не споткнуться в темноте переулков. Воздух был сырой, стены давили со всех сторон, а камни под ногами скользили от влаги. Ми шагала решительно, но её взгляд выдавал, что она полностью погружена в собственные мысли.

Лона сжала губы, ощущая, что в этой спешке кроется не только желание уйти от погони, но и нечто глубже. Что-то грызло Ми изнутри. Но что?

— Куда мы идём? — тихо спросила Лона, стараясь не нарушать её сосредоточенность.

— На склад, ня, — ответила Ми, даже не оглянувшись. — Я там раньше пряталась... с сестрой, ня.

Лона замерла, но Ми не остановилась, потянув её дальше.

Сестра?

Эти слова эхом отозвались в её голове. Ми никогда не говорила, что у неё кто-то был. Почему она молчала об этом? И почему заговорила именно сейчас?

— У тебя есть сестра? — спросила Лона, стараясь говорить мягко, чтобы не напугать её.

Ми кивнула, её ушки слегка опустились.

— Да, была, ня, — её голос звучал странно приглушённо, словно она заставляла себя говорить. — Её звали Айра. Она была старше меня на два года, ня. Всегда защищала меня, ня... до того дня.

Лона почувствовала, как холодный укол беспокойства пронзил её. До того дня?

Ми отвела взгляд, её уши плотно прижались к голове, словно она пыталась спрятаться не только от вопросов, но и от собственных мыслей. Вся её поза говорила о том, что это воспоминание — тяжёлый груз, который она несёт уже слишком долго.

Лона не хотела давить, но молчать тоже не могла.

— Ми, — осторожно сказала она, собравшись с духом. — Ты можешь рассказать мне... о своей семье? О том, что с ними случилось?

Ми на секунду сжала челюсти, и Лона заметила, как её пальцы чуть дрогнули. Она явно колебалась. Её взгляд метался, словно пытаясь решить — стоит ли говорить или лучше оставить это в прошлом.

Наконец, кошко-девочка медленно подняла голову. В её глазах читалась боль, смешанная с нерешительностью. В какой-то момент Лона подумала, что та снова отступит в себя. Но вместо этого Ми коротко кивнула, словно соглашаясь на что-то важное.

— Хорошо, ня... — прошептала она.

И пока они шли дальше по извилистым переулкам, Ми не торопясь начала рассказывать свою историю.

На северо-востоке столицы находился район, известный среди горожан как квартал Фелес. Это место, где компактно проживали нэкомусумы — представители уникального, кошачьего народа, который вызывал у одних презрение, а у других — нескрываемый интерес.

Район был мало похож на остальную часть города: здесь не было ухоженных улиц, больших рынков или зданий с красивыми фасадами. Узкие, извилистые улочки, покрытые слоем грязи и отходов, вплотную обступали дома из дерева и камня, которые казались неустойчивыми, готовыми развалиться от одного сильного ветра.

Здесь жили семьи, такие же, как и семья Ми. У них был небольшой дом в самом центре района. Построенный её отцом, он был простым, но уютным. В доме было две комнаты: одна для сна и отдыха, другая для работы и готовки. Всё это находилось под одной соломенной крышей, которая время от времени протекала во время дождей. Возле дома росло старое дерево, в тени которого Айра и Ми проводили много времени.

Жители квартала жили бедно, но дружно. Квартал держался на изношенных руках его жителей, словно хрупкий механизм, где каждая деталь работала из последних сил, чтобы не разрушиться под гнётом бедности. Это было место, где каждый знал друг друга, где дети бегали по улицам, а взрослые собирались вечером за чашкой горячего настоя. Смех, песни, рассказы стариков о старых временах — всё это наполняло Фелес жизнью, несмотря на мрачный облик его улиц.

Но под этой кажущейся идиллией скрывалась тёмная правда. Район был местом, куда неохотно заходили стражи, предпочитая оставлять его без внимания. Это делало его не только домом для нэкомусумов, но и прибежищем для мелких преступников и нищих, что создавало атмосферу постоянной тревоги.

Каждый знал, что бедность, как вечная тень, следовала за жителями квартала. Однажды утром ты мог найти работу, а уже вечером вернуться домой с пустыми карманами, потому что кто-то перекупил твои товары или просто ограбил тебя по дороге. И всё же, даже в таких условиях, семья Ми старалась сохранять своё достоинство.

Её отец, Тора, был плотником. Его руки знали, как обращаться с деревом, создавая из простых досок красивые и надёжные вещи. Его работа кормила семью, хотя и с трудом. Мать, Рина, заботилась о доме и детях, стараясь, чтобы у них было хоть что-то, что можно назвать нормальной жизнью. Она пекла хлеб, который наполнял их дом тёплым запахом, и шила одежду, чтобы девочки не мёрзли зимой.

Айра, старшая сестра Ми, была не только её защитницей, но и лучшим другом. Айра всегда находила время, чтобы поиграть с сестрой, научить её чему-то новому. Она была немного серьёзнее, чем остальные дети, но это не мешало ей смеяться, когда Ми случайно падала с ветки или пачкалась в пыли.

Сама Ми была маленькой непоседой, которая обожала исследовать всё вокруг. Её хвост всегда метался из стороны в сторону, когда она с восторгом забиралась на крышу дома, чтобы посмотреть на звёзды. Её улыбка была искренней, а глаза — любопытными.

Но этот район, такой живой и тёплый для своих обитателей, был всего лишь слабым островком в огромном, беспощадном городе Аликид . Город, где богатство и власть соседствовали с бедностью и угнетением. Стражи раз в месяц приезжали за данью, их визиты стали обыденностью. Они собирали налоги всегда в одинаковом количестве. Их было немного, и, как правило, они просто брали своё и уходили. Иногда их требования казались жителям необоснованными, но стражи редко пользовались силой.

Бандиты же были другой историей. Если стражи действовали в рамках закона, то эти приходили без предупреждения, оставляя после себя хаос. Они требовали больше, чем у людей было, и если их жертвы отказывались подчиниться, последствия были страшными.

Мужчин избивали или убивали, женщин и детей забирали в рабство или насиловали прямо на месте, а потом выбрасывали как ненужный мусор. Конфликты между стражами и бандитами вспыхивали часто, но жители Кошачьего Квартала быстро поняли: оба этих врага были для них одинаково опасны.

Когда бандиты приходили в деревню, Ми и её семья старались не выходить из дома. Они закрывали окна, гасили свет и надеялись, чтобы их не заметили. В такие моменты атмосфера внутри хижины становилась настолько напряжённой, что казалось, воздух невозможно вдохнуть. Айра обнимала Ми, чтобы та не дрожала от страха, а отец сжимал в руках топор, готовый защитить свою семью.

И всё же, несмотря на постоянную угрозу, люди квартала Фелес держались вместе. Они делились едой, помогали друг другу восстанавливать дома после набегов. Но каждый раз, когда кто-то стучал в дверь, Ми видела, как её мать вздрагивает, а отец бросается к окну, чтобы понять, кто пришёл.

В тот день в квартале стояла тишина. Это была та странная, пугающая тишина, которая предшествует беде. Даже дети, которые обычно бегали по улицам и смеялись, теперь прятались в домах, а взрослые, занятые повседневными делами, выглядели напряжёнными.

Ми сидела у окна, обхватив колени руками, и смотрела, как её отец что-то строгает во дворе. Рядом, под старым деревом, мать собирала одежду, развешенную на сушке. Айра возилась у плиты, пытаясь приготовить что-то из скромных запасов еды. Обычное утро, казалось бы, но что-то висело в воздухе.

Первые звуки донеслись ближе к полудню. Топот копыт, приглушённые голоса. Ми поднялась с места и подошла к двери, выглядывая наружу. По улице ехала группа мужчин верхом на лошадях. Их лица были скрыты капюшонами, но даже издалека было видно оружие, поблёскивающее на солнце.

— Мама, кто это? — спросила Ми, её голос дрожал.

Рина резко обернулась к дочери, её глаза расширились от ужаса. Она бросила одежду на землю и подбежала к Ми, рывком затаскивая её обратно в дом.

— Айра, закрой окна! Минеки (полное имя Ми), иди сюда, — её голос звучал резко, но в нём чувствовалась паника.

Отец вернулся в дом почти сразу, держа в руках топор. Его лицо было мрачным, он молча закрыл дверь на засов и встал у окна, пытаясь разглядеть, что происходит.

— Они возвращаются... опять, — тихо проговорил он, словно самому себе.

Мужчины, въехавшие в квартал, начали спешиваться. Это были бандиты, и их было больше, чем когда-либо. Они разбредались по улице, стуча в двери, а иногда просто вышибая их с одного удара. Их голоса звучали грубо, каждый новый крик заставлял Ми вздрагивать.

— Нам нужна еда, золото, всё, что у вас есть! — кричал один из них.

Другие, не дожидаясь ответа, входили в дома и начинали обыскивать их, выбрасывая вещи наружу. Плач, крики, звуки ломающейся мебели наполнили Фелес. В какой-то момент этот хаос был нарушен яростным криком.

— Довольно! — раздался глухой, хриплый голос.

Все обернулись на звук. На центральной улице стоял мужчина, в одной руке он держал ржавый топор, в другой — пустую бутылку. Его лицо было перекошено от ярости, глаза блестели безумием. Это был Мэлрик, человек, которого все в Фелисе знали как хорошего семьянина. Но его семья погибла несколько месяцев назад — жену и дочь забрали те же бандиты, что сейчас грабили и уничтожали их район.

— Вы разрушили мою жизнь! Вы думаете, я позволю вам делать это снова? — выкрикнул он, дрожащей рукой поднимая топор.

— Смотри-ка, герой нашёлся, — насмешливо произнёс один из бандитов, выходя вперёд с ножом в руке. — И что ты сделаешь, старик?

Мэлрик не стал ждать. Он бросился на бандита, размахивая топором. Их столкновение было быстрым и жестоким: топор ударил по плечу врага, но нож бандита вонзился в бок Мэлрика. Он рухнул на колени, истекая кровью, но всё же не выпустил топор.

Это было началом.

— Хватит это терпеть! — закричал один из мужчин, выбегая из ближайшего дома с деревянной дубинкой в руках.

— Защитим наш дом! — подхватил другой, вооружённый старым ржавым мечом.

Мужчины, до этого прятавшиеся в своих домах, начали выбегать на улицы. Они хватали всё, что могло послужить оружием: палки, камни, даже кухонные ножи. Их гнев и отчаяние выплеснулись наружу, как буря, обрушившаяся на бандитов.

— Эти крысы решили сопротивляться! — крикнул один из главарей бандитов, вытаскивая меч. — Покажите им их место!

Началась жестокая и беспощадная бойня. Люди из Фелиса отчаянно защищали свои дома, своих близких. Каждый удар был наполнен гневом и болью. Женщины кидали в бандитов камни с крыш домов, а дети пытались помочь своим отцам, передавая им оружие или отвлекая врагов.

Но бандиты были лучше вооружены, их жестокость не знала границ. Один за другим жители Фелиса падали на землю, пронзённые мечами или избитые до смерти.

Пламя быстро охватило несколько домов. Люди пытались потушить огонь, но это только ослабляло их сопротивление. Вскоре весь Фелис погрузился в хаос: крики, плач, звон оружия и запах горящего дерева смешались в адскую симфонию.

Ми, из щели окна видела, как один из соседей, молодой парень с милой улыбкой, который всегда приносил ей яблоки, рухнул на землю, его грудь была пронзена копьём, а его кровь заполняла трещины в пыльной земле.

— Папа... — начала Айра, но тот прервал её жестом.

— Айра, забери Минеки в спальню. Если что-то случится, выбегайте через заднюю дверь.

Айра схватила Ми за руку и потащила её в соседнюю комнату, но Ми продолжала оглядываться, чувствуя, что не может оставить родителей.

Когда дверь дома с грохотом распахнулась, и трое мужчин вошли внутрь, мать Ми бросилась на них с ножом, пытаясь преградить дорогу.

— Убирайтесь! — закричала она, её голос был полон ярости и отчаяния.

— Да ладно, мы только посмотрим, что у вас тут, — усмехнулся один из них, его голос был насмешливым.

Отец ударил первым. Топор прошёл по воздуху, заставив бандита отступить, но его товарищи тут же рванули вперёд. Один из них выбил топор из рук Торы, а второй ударил его в живот.

— Нет! — закричала Ми, вырываясь из рук Айры, но сестра с силой удержала её, прижав к себе.

— Сиди тихо! — прошипела Айра, её голос дрожал.

Ми могла лишь смотреть, как её отец, пытавшийся защитить семью, падает на пол, раненый, а потом лишается жизни. Его убийство было быстрым, но ужасным, и этот образ навсегда отпечатался в памяти девочки.

Мать, ударила ножом одного из бандитов, но другой из них ударил её так сильно, что она упала. Когда она попыталась подняться, её снова ударили. И снова.

— Уходим! — прошептала Айра, потянув Ми за руку к задней двери.

Схватив младшую сестру за руку, Айра вывела её на улицу. Вдалеке был слышен треск — их дом начали поджигать. Огонь быстро охватил сухую солому на крыше, распространяясь всё дальше.

Они пробежали несколько улиц, пока шум и крики не остались позади. Наконец, Айра нашла укрытие в старом, покосившемся складе на окраине квартала. Там пахло пылью, плесенью и старым деревом, но это место давало хоть какую-то защиту.

— Мы здесь будем в безопасности, — сказала Айра, пряча Ми за груду старых ящиков.

Они провели на складе несколько дней, стараясь не шуметь и не привлекать внимание. Айра добывала еду, крадясь в ближайшие разрушенные дома или прося милостыню у редких прохожих. Она всегда возвращалась, заботилась о Ми, обнимала её ночью, когда девочку терзали кошмары.

— Я с тобой, Ми, — шептала она, проводя рукой по её растрёпанным волосам.

Но их укрытие оказалось не таким надёжным. На третий день раздались тяжёлые шаги. Айра выглянула в щель между досками и увидела бандитов. Они что-то искали, или что-то надеялись спрятать, их мотив не был понятен. Айра поняла, что это конец.

— Если они найдут нас, ты должна бежать, — строго сказала она Ми. — Не оглядывайся, поняла?

Ми испуганно кивнула.

Дверь склада с грохотом распахнулась. Айра быстро толкнула Ми за ящики.

— Не двигайся, — прошептала она, вставая перед бандитами.

Мужчины зашли внутрь, их взгляды сразу упали на Айру.

— Что у нас тут? — усмехнулся один из них, шагнув ближе.

— Убирайтесь! — закричала Айра, бросившись на него с палкой, которую она нашла неподалёку.

Её сопротивление было храбрым, но бесполезным. Мужчина схватил её за руку, вырвав оружие.

— А эта девочка не сдаётся! — насмешливо заметил другой, подойдя ближе.

— Беги, Ми! — закричала Айра.

Ми выглянула из своего укрытия, но Айра яростно махнула рукой, чтобы та уходила.

— Беги! — снова крикнула Айра, её голос дрожал от страха и гнева.

Ми не могла двинуться с места, пока не увидела, как один из мужчин ударил Айру.

Ми в панике бросилась прочь, слёзы застилали ей глаза. Она бежала, пока силы не покинули её. Когда наступило утро, Ми вернулась в разрушенный квартал, на самом деле она забрела туда случайно, потому что редко выходила со склада и не запомнила дорогу, пока бежала в панике.

С тех пор Ми осталась одна. Она долгое время выживала за счёт милостыни, пока не научилась красть. Айру она больше никогда не видела, но её голос, кричащий "Беги!", преследовал её в кошмарах.

Лона слушала историю, не перебивая. Ми рассказывала её с трудом, делая долгие паузы, будто каждое слово приходилось выдавливать из себя, через силу, через боль. Казалось, что даже спустя столько лет говорить об этом было для неё мучительно.

Когда она закончила, комната погрузилась в молчание. Воздух стал тяжёлым, словно тяготы прошлого заполнили каждый угол.

— Теперь ты знаешь, ня... — наконец сказала Ми, опустив голову. — Я не хочу, чтобы это повторилось, ня.

Её голос звучал тихо, но в нём слышался страх, укрытый под слоем решимости. Лона видела, как её плечи слегка дрожали, как её хвост медленно извивался, выдавая бушующие внутри эмоции.

Лона тихо подошла ближе и обняла её. Она не знала, как помочь. Как утешить человека, пережившего такое? Ей казалось, что любые слова будут пустыми. Единственное, что она могла сделать — просто быть рядом.

— Сколько тебе было лет? — едва слышно спросила она, вернувшись в реальность, хотя на самом деле её мысли всё ещё блуждали в картине того ужаса, который пережила Ми.

Ми подняла на неё взгляд. Её уши слегка дёрнулись, а хвост нервно обвился вокруг ноги, будто ища хоть какую-то опору.

— Семь, — прошептала она. — Мне было семь, ня.

Семь...

Лона сглотнула, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Семь лет. Совсем ребёнок. Одинокая, брошенная в мир, полный боли и жестокости. Как же ей было страшно? Как она вообще выжила?

Она не знала, что ответить. Боль, через которую Ми пришлось пройти, была настолько огромной, что никакие слова не могли её уменьшить.

Они продолжили идти молча. Их шаги глухо раздавались по пустым улицам, словно город тоже замер, не желая нарушать это молчание.

Когда перед ними появилось полуразрушенное здание, которое Ми назвала складом, Лона невольно почувствовала, как в воздухе повеяло сыростью.

Деревянные стены были покрыты глубокими трещинами, а двери висели на петлях, будто ещё немного — и они отвалятся сами. Воздух был пропитан затхлым запахом старого дерева и пыли.

— Это здесь, — сказала Ми, указывая на склад. Её голос звучал глухо, почти отстранённо, но в нём была заметна дрожь. — Я пряталась тут... тогда.

Лона почувствовала, как Ми сжала кулаки, прежде чем осторожно потянуть дверь. Старое дерево со скрипом поддалось, впуская их внутрь.

В помещении было темно, только редкие лучи света пробивались сквозь дыры в крыше, создавая причудливую игру теней. Здесь пахло пылью, сыростью и чем-то... забытым. Ми сделала шаг внутрь, её хвост слегка опустился, а уши дёргались, улавливая каждый звук.

— Мы с Айрой укрылись здесь, когда всё... произошло, — продолжила она, обходя разбросанные деревянные ящики.

Её голос был спокоен, но Лона чувствовала, что внутри неё разгорается ураган эмоций.

Слова висели в воздухе, заполняя темноту. Лона почувствовала, как ледяная рука страха слегка сжала её сердце. Она старалась держаться ближе к Ми, чтобы та знала — она рядом, она не одна.

Ми остановилась у стены, где стояли старые, покосившиеся полки. Пальцы её дрогнули, когда она дотронулась до деревянной поверхности.

— Здесь мы спали, ня, — тихо сказала она, проводя рукой по старым доскам. — Айра старалась сделать всё, чтобы я не боялась... Она обещала, что всё будет хорошо.

Она замерла, сжала кулак и выдохнула.

— Вот жеж лгунья, ня.

Лона почувствовала, как у неё сжалось горло. Ми говорила это без злобы, но в её голосе слышалась боль, глубокая, старая рана, которая так и не зажила.

Кошко-девочка опустила взгляд, её хвост нервно дёрнулся, будто пытаясь найти выход эмоциям, которые она уже не могла сдерживать.

Лона молча стояла рядом, не зная, что сказать. Как можно утешить того, чья душа разорвана на куски? Она знала одно: Ми не должна была переживать это в одиночку.

Она осталась рядом, не отходя ни на шаг. Потому что теперь, кем бы ни была Айра, где бы она ни находилась — Ми больше не была одна.

— Ми, — сказала Лона, осторожно положив руку ей на плечо. — Ты выжила. Это уже значит, что ты была сильной.

Ми повернулась к ней, и её глаза блеснули от слёз. Лона почувствовала, как боль, которую та несёт в себе, едва сдерживает её. Её взгляд был одновременно хрупким и полным решимости.

— Но я не смогла её спасти, ня, — прошептала Ми. — Если бы я была умнее, сильнее... может быть, всё было бы по-другому.

Лона почувствовала, как её сердце сжалось. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Ми была ещё такой молодой, когда всё это случилось. И неважно, сколько лет прошло — это всегда будет терзать её. Но разве можно винить себя за то, что было вне её контроля? — думала Лона.

Дверь со скрипом полностью распахнулась, и в помещение вошёл пожилой мужчина с деревянным посохом. Его седые волосы выбивались из-под потрёпанной шляпы, а глаза, казалось, могли разглядеть самую суть любого человека. Лона почувствовала, как напряжение снова возвращается. Это был не просто старик. Это был человек, который не скрывал своего опыта.

Он остановился в дверях, осматривая темноту склада.

— Кто вы такие и что вам тут нужно? — его голос был хриплым, но не угрожающим.

Ми подпрыгнула на месте, её хвост слегка дрогнул, а уши насторожённо поднялись. Лона заметила, как Ми сжала кулаки. Она снова чувствует себя уязвимой... Лона подошла ближе, стараясь быть спокойной.

— Мы просто искали ночлег, ня, — ответила Ми, резко развернувшись. Её голос был твёрдым, но Лона видела, как дрожь в её теле ещё не прошла.

Мужчина хмыкнул, медленно подошёл к груде ящиков и сел на один из них. Он внимательно разглядывал Ми и Лону, словно пытаясь понять, кто они на самом деле.

— Ночлег, значит? — протянул он. — Тут часто ищут укрытие. Когда-то склад был настоящим хранилищем — тут и зерно держали, и ткани.

Его взгляд был задумчивым, словно он пытался воскресить прошлое, полное воспоминаний.

— Сначала сюда приходили купцы. Потом начали прятаться семьи, когда грабили Аликид. Этот склад был местом для тех, кому больше некуда было идти. Я видел, как тут голодали, умирали, а иногда даже дрались за крошки.

Его слова оставались эхом в воздухе. Лона почувствовала, как её плечи напряглись. Мужчина был стар, но в его глазах была вся тяжесть этих лет.

— Вы думаете, это просто старое здание? Это место помнит больше, чем я за всю жизнь повидал.

Ми молчала, но её взгляд стал напряжённым. Лона чувствовала, как в её глазах снова появляется отчаяние. Её воспоминания начинают сжигать её... как огонь, который не угасает.

Я должна что-то сказать, думала Лона, но не знала, как её успокоить. Что вообще можно сказать в таких ситуациях? Но вмешаться нужно было, чтобы отвлечь её от мыслей, которые снова рвались наружу.

— Уже двадцать лет я хозяин этого места, девочки. Это место мне досталось от моего брата, да и держу его больше по привычке. Зачем кому-то такой склад? Никто не покупает, ничего не хранит. Только иногда, как вы, появляются.

Он посмотрел на них с лёгкой улыбкой, но Лона заметила, как его взгляд всё-таки оставался настороженным. Он явно знал больше, чем хотел показать. И что-то в нём... заставляло её чувствовать себя не в своей тарелке.

— Хотите остаться? Я могу предложить вам угол в моём доме. Одна золотая монета за ночь — цена справедливая.

Ми замялась, её уши слегка дёрнулись, а взгляд стал обеспокоенным. Лона заметила, как её пальцы дрогнули. В глазах Ми мелькала борьба. Она явно не хотела принимать помощь, но на них оба мира давили: и старая привычка скрываться в тени, и новая реальность, где им нужно было выжить.

— Мы не можем, ня, — сказала она, осторожно кивнув в сторону Лоны.

Старик задумался, облокотившись на посох, а потом махнул рукой.

— Ладно, спите здесь. Только не ломайте ничего и не шумите. А утром, будьте добры покинуть мой склад.

Ми и Лона одновременно кивнули, и Лона тихо поблагодарила его.

— Спасибо. Мы постараемся вас не беспокоить.

Старик хмыкнул, поднялся с ящика и направился к выходу. Уже у двери он обернулся.

— Берегите себя, девочки. Этот мир не прощает ошибок.

И с этими словами он вышел, оставив их одних в тишине склада.

Когда дверь за стариком закрылась, помещение снова погрузилось в тишину, нарушаемую лишь тихим потрескиванием дерева и шорохом ветра, просачивающегося через трещины в стенах. Лона заметила, как Ми присела на старый ящик, её взгляд был задумчивым. Лона ощущала, как внутри её снова что-то сжалось — она всё больше ощущала, что каждый её шаг здесь может быть ошибкой.

— Этот старик... — начала Ми, не поднимая головы. — Он слишком многое знает, ня. Видел много плохого, но не стал злым.

Лона кивнула, обводя взглядом склад. Здесь было сыро и холодно, но всё же безопаснее, чем на улице. Стены, хотя и потрескавшиеся, всё ещё стояли, а старые ящики и бочки создавали укромные уголки. Лона чувствовала, что Ми была права. Несмотря на старика, это место оставалось хоть каким-то укрытием.

— Думаю, ему можно доверять, — сказала она, присаживаясь рядом с Ми. — Хотя его слова о том, что здесь происходило, оставляют... неприятное ощущение.

Ми подняла голову, её глаза блеснули в свете, пробивающемся через щели. Её хвост слегка дёрнулся, словно подтверждая тревогу.

— А ты видела его взгляд, ня? — вдруг спросила она. — Как он смотрел на нас... странно.

Лона замерла, чувствуя, как по спине снова пробежал холодок. Она уже пыталась убедить себя, что старик — просто один из тех, кто привык быть осторожным, но взгляд его не давал ей покоя.

— Может, он просто осторожный, — предположила Лона, стараясь успокоить себя.

Ми тихо фыркнула и встала. Она начала расчищать небольшой уголок, где они могли бы лечь, сдвигая старые ящики и ткани, которые, похоже, оставили здесь другие искатели укрытия.

— Ладно, ня, — сказала она, её голос стал более уверенным. — Спать надо где-то, ня. Этот угол подойдёт.

Лона встала и помогла ей, аккуратно убирая обломки и пыль. Они уложили несколько старых мешков и куски ткани, создавая хоть что-то напоминающее постель. Это было далеко от уюта, но хотя бы чуть лучше, чем холодный камень. Когда они закончили, Ми села на импровизированную кровать и посмотрела на Лону. Лона почувствовала, как напряжение между ними начинает утихать, но за спокойствием, которое возникло в их разговоре, стояла неуверенность в том, что будет дальше.

Ми подняла взгляд, её глаза снова стали серьёзными.

— Лона... ты мне доверяешь, ня? — спросила она, и в её голосе звучала странная тревога.

Лона подумала пару секунд и ответила с лёгкой улыбкой:

— Конечно. Ты не одна, Ми. Мы вместе.

— Лона, ты когда-нибудь боялась так сильно, что не могла двигаться, ня? — спросила Ми неожиданно.

Лона замерла. Этот вопрос застал её врасплох. Это не просто вопрос, это был крик души, отголосок внутренней борьбы Ми, которая, казалось, никогда не отпускала её. Лона не могла отвернуться от её внимательного взгляда, который будто проникал прямо в её сердце.

— Да, — честно ответила она, пытаясь понять, как именно выразить свои мысли. — Были моменты, когда страх сковывал меня так, что я не могла сделать даже шаг.

Ми кивнула, её хвост медленно обвил ноги, как будто она искала в этом жесте утешение, какой-то якорь в буре своих мыслей. Лона чувствовала, как тяжесть, которую несет Ми, отягощает её собственное сердце.

— Это чувство не уходит, ня. Оно всегда где-то рядом, — прошептала она, её голос дрожал от скрытой боли. — Но я не хочу, чтобы оно победило меня.

Лона не знала, что сказать. Она бы хотела утешить её, но слова как-то не вязались. Вместо этого она подошла ближе и положила руку ей на плечо. Как много боли скрыто в этих словах... Она так долго несёт это с собой...

— Ты сильная, Ми. Ты прошла через многое и всё ещё здесь. Это значит, что страх не победил тебя.

Ми посмотрела на неё, её глаза блестели, но она улыбнулась. Слабая, но искренняя улыбка. Лона почувствовала, как её сердце сжалось. Эта улыбка была полна такой грусти, что её невозможно было не заметить.

— Спасибо, Лона, — тихо сказала она.

— Кстати, а почему ты сократила своё имя до Ми? — Лона не смогла удержаться и не задать этот вопрос. Она пыталась отвлечь их обеих от тяжести ситуации, но в глубине души она знала, что этот вопрос не был случайным.

— Так никто не узнает, что я это я, ня, — ответила Ми с лёгким притворством, но Лона заметила, как её уши слегка прижались. Ми пытается скрыться, закрыться от мира, чтобы не чувствовать боли...

Они легли, завернувшись в старые ткани, чтобы согреться. Тишина склада обволакивала их, и вскоре они обе погрузились в беспокойный сон, в ожидании наступления нового дня. Но сон был не о том, чтобы отдохнуть. Он был о пережитых страданиях, снах о том, что осталось позади.

Когда первые лучи солнца начали проникать через щели в стенах склада, Лона открыла глаза. Воздух всё ещё был холодным, а сырость помещения проникала в кости, заставляя её чувствовать каждую трещину в этом мире. Ми сидела рядом, её хвост был обвёрнут вокруг её ног, а взгляд устремлён куда-то в пустоту. Она уже проснулась и, судя по всему, долго не могла уснуть.

— Утро, ня, — тихо сказала она, заметив движение Лоны.

— Утро, — отозвалась Лона, садясь и потирая глаза. Так много думала этой ночью... о том, что с нами будет дальше...

— Так лень вставать, — сказала Лона, подтягивая ноги и стараясь стряхнуть остатки сна. — Но я безумно хочу пить.

Ми кивнула, не говоря ни слова, и поднялась. Её движения были быстрыми, но в них чувствовалась напряжённость, словно её мысли были далеко отсюда. Лона понимала: что-то важное мучает Ми. И, скорее всего, это было не связано с их настоящим, а с тем, что было в прошлом.

Они привели себя в порядок, насколько это позволяли условия, и направились к выходу. На улице воздух был свежим, но пропитан запахами города: пыли, дыма и чего-то гнилого. Старик Ард уже был снаружи, сидел на старой лавке у стены и потягивал что-то из глиняной кружки.

— Рано поднялись, — заметил он, окинув их взглядом. — Что теперь? В дорогу собрались?

— Нам нужно найти воду, — коротко ответила Ми, стараясь не смотреть ему в глаза. Лона заметила, как её плечи были напряжены. Что-то не так... она избегает его взгляда. Что это за тайна между ними?

Ард хмыкнул и указал своим посохом куда-то вдоль улицы.

— Колодец найдёте за домами. Насос старый, может заскрипеть, но вода чистая. Только не ленитесь качать.

— Спасибо, — ответила Лона, пытаясь вложить в голос благодарность. Ми лишь коротко кивнула, и они пошли в указанном направлении.

Колодец оказался в небольшом дворе, окружённом полуразрушенными домами. Ручной насос был старым и ржавым, но, приложив усилия, Ми смогла привести его в действие. Вода сначала шла мутная, но через несколько секунд стала чистой. Они жадно пили из ладоней, ощущая, как холодная жидкость смывает усталость. Лона почувствовала, как тело наполняется энергией, но её мысли снова возвращались к тому, что было у Ми в душе.

— Хорошая вода, ня, — сказала Ми, утоляя жажду. Она наполнила свою флягу и закрепила её у себя на поясе.

Ми села на край колодца, её взгляд устремился куда-то вдаль. Лона почувствовала, как тишина, которая настигла их, только усиливает тревогу. Она не хотела нарушать этот момент, но мысли Ми нуждались в ответе.

— Лона, — тихо сказала Ми, не глядя на неё, — я хочу пойти в Фелис... туда, где была моя семья, ня. Я там не была уже целую кучу лет.

Эти слова повисли в воздухе, и Лона на мгновение замерла. Мысли о Фелисе, разрушенном и пропитанном болью, вызывали у неё тревогу. Но она понимала, что для Ми это важно. Это было не просто желание. Это было что-то, что она должна сделать.

— Ты уверена? — спросила Лона, осторожно подбирая слова, чтобы не выдать своей тревоги.

Ми кивнула, её взгляд стал твёрдым.

— Да. Я должна увидеть, что там осталось, ня. Это... важно.

Лона вздохнула и сжала ремешок фляги в руке. Я не могу отказать ей в этом... — подумала она. Но внутри росла тревога. Почему она так стремится туда? Что она ищет в этом разрушенном мире? Лона знала одно: она не могла оставить Ми одну в этом путешествии.

— Хорошо, пойдём, — ответила Лона, её голос был тихим, но в нём звучала решимость. — Но будь готова... это может быть тяжело.

Ми не ответила, но её хвост нервно обвился вокруг ноги, выдав её напряжение. Лона могла почувствовать, как её сердце сжимается от страха и надежды. Она боится. Но она должна пройти этот путь. Мы оба должны. Лона вздохнула и сделала шаг вперёд, стараясь скрыть собственное беспокойство.

Они направились на северо-восток, туда, где когда-то находился квартал Фелис. Дорога не заняла много времени. После того как они утолили жажду, Ми указала направление — чуть дальше за холмом находился её квартал. Но чем ближе они подходили, тем мрачнее становился пейзаж. Кустарники и трава увяли, а деревья стояли чёрными силуэтами, словно не выдержали тяжести прошлого. Лона ощущала, как её тревога усиливается. Что их ждёт там? Она не могла забыть, что Ми ушла отсюда с болью и потерей, и теперь ей нужно было вернуться в этот проклятый район.

— Это было здесь, ня, — тихо произнесла Ми, её голос дрожал.

Лона не могла не заметить, как сильно Ми сжала руки, как будто пытаясь удержаться от того, чтобы не сломаться на этом пути.

Когда они пересекли вершину холма, Лона увидела Фелис. Она ожидала руины, но вместо этого увидела несколько уцелевших домов. Между ними суетились фигуры. Живые нэкомусумы. Лона замерла, её сердце сжалось. Почему они всё ещё здесь? Почему не ушли?

— Они всё ещё здесь? — удивлённо спросила Лона, останавливаясь.

Ми замерла, её уши напряглись, а глаза широко раскрылись. Лона увидела, как её лицо меняется, как в её глазах возникает смесь страха и надежды.

— Я думала... ня, я думала, что никого не осталось, — прошептала она, её голос был наполнен смесью надежды и страха.

Они зашли в Фелис. Люди косились на них с явным недоверием. Некоторые опускали взгляд и старались уйти с дороги. Другие просто молчали, наблюдая издали. Атмосфера была тяжёлой, как будто каждый знал, что чужаков здесь не любят. Лона чувствовала, как её собственная тревога превращается в тревогу за Ми. Как она выдержит это?

— Айра, — выдохнула Ми, глядя на этих людей. — Может быть, она здесь, ня!

Её надежда была настолько искренней, что Лона не смогла её остановить. Ми бросилась к первой женщине, которую заметила. Это была пожилая нэкомусума с короткими ушами и поношенной одеждой.

— Простите, ня, вы знаете Айру? Мою сестру, Айру? — спросила Ми, почти умоляя.

Женщина отвела взгляд, её хвост нервно дёрнулся.

— Нет, я никого не знаю, — быстро пробормотала она и поспешила уйти.

Ми не сдалась. Она подошла к следующему жителю, молодому мужчине, который чинил корзину у двери дома.

— Простите, ня, вы не видели Айру? Она могла быть здесь... её забрали, ня, но, может, она вернулась?

Мужчина нахмурился, осматривая их с подозрением.

— Не знаю никакой Айры. Не приставайте ко мне, — бросил он грубо и вернулся к своей работе.

Каждый раз ответ был либо отрицательным, либо жители старались избежать разговора. Некоторые даже просто отводили взгляд и делали вид, что их нет. Атмосфера становилась всё напряжённее. Ми выглядела всё более растерянной.

— Почему они так, ня? — тихо спросила она, её голос дрожал, а глаза наполнились слезами. — Они должны знать! Айра... она могла быть здесь, ня!

Лона осторожно коснулась её плеча, пытаясь её успокоить, но внутри неё было так же тяжело. Я не могу остановить её. Не могу избавиться от этой боли...

— Может, они боятся, Ми, — сказала она. — Ты же видишь, они сами как будто живут в страхе.

Они продолжили спрашивать. Каждое новое «нет» или молчание разочаровывали всё сильнее. Наконец, Ми остановилась на центральной площади, где стоял колодец. Её плечи поникли, и она опустила взгляд. Слёзы начали капать на землю.

— Никто не знает, ня, — прошептала она, её голос был полон боли. — Я думала... я думала, что у нас есть шанс.

Лона подошла ближе, положив руку ей на плечо. Как тяжело видеть её такой... Она не могла представить, каково это — искать человека, которого давно потеряла, и не находить.

— Мы ещё не всё узнали, Ми. Может быть, кто-то всё-таки расскажет. Но иногда людям нужно время, чтобы начать говорить.

Тишину нарушил скрип. Лона обернулась и увидела пожилого нэкомусума с длинной седой бородой, опирающегося на деревянный посох. Его уши слегка дёргались, а хвост нервно подрагивал. Он внимательно смотрел на них, а в его глазах читалась смесь любопытства и настороженности.

— Вы ищете Айру? — произнёс он медленно, его голос был низким, но мягким. — Скажите... как вас зовут?

Ми сделала шаг вперёд, её взгляд вспыхнул надеждой.

— Ми... я… я Минеки, ня. Айра — моя старшая сестра! Пожалуйста, скажите, вы знаете её? Она жива? — её голос дрожал от волнения.

Старик не ответил сразу, продолжая внимательно разглядывать Ми, словно пытаясь что-то вспомнить.

— Минеки... — повторил он задумчиво. — А ваши родители? Как их звали?

Ми замерла на секунду, но потом твёрдо ответила:

— Нашего папу звали Тора, а маму — Рина, ня.

Глаза старика слегка расширились, а затем он медленно кивнул, словно подтверждая собственные мысли.

— Да... Айра рассказывала мне о вас, — произнёс он тихо. — Она часто упоминала вашу семью, особенно сестру, которая была её самой большой радостью и самой большой болью.

— Она вспоминала меня? — Ми едва сдерживала слёзы, её голос стал хриплым.

— Постоянно. Но это были горькие воспоминания. Когда она пришла сюда, израненная, грязная, напуганная, она думала, что потеряла вас навсегда. И знаете, что она делала? — Старик вздохнул. — Она винила себя.

Ми стояла неподвижно, её глаза блестели от подступающих слёз. Она вскинула руки, словно хотела закрыть уши, чтобы не слышать этих слов.

— Нет... — прошептала она, её голос задрожал. — Это не её вина, ня. Это... не её вина...

Лона почувствовала, как её сердце сжалось от боли за Ми. Она знала, как сложно ей было услышать эти слова, как она пыталась вытянуть себя из этой ямы, в которую её бросила жизнь. Это не её вина. Не её вина...

Слова старика, словно расколовшие лёд внутри неё, выбросили наружу всю накопленную боль. Это было как долго сдерживаемая река, которая наконец прорвала дамбу. Ми не смогла больше сдерживаться. Она рухнула на колени прямо перед стариком, закрыв лицо руками, и зарыдала, как безутешный ребёнок. Лона почувствовала, как её сердце разрывается от вида этой боли. Как тяжело быть рядом с этим страданием... Но как же ей помочь?

— Она искала меня... Всё это время, ня... — сквозь рыдания прошептала она. — Она никогда не забывала обо мне, ня... Я думала, что я... одна. А она думала, что потеряла меня... Она винила себя, ня! За что? За что?!

Её слова превращались в крик, а слёзы лились непрерывным потоком, стекая по её щекам и капая на землю. Хвост обвился вокруг её ног, дрожа вместе с ней. Лона опустилась рядом с Ми, её собственные глаза тоже наполнились слезами. Как тяжело смотреть на неё, на её боль...

Старик опустился на одно колено рядом с ней, осторожно положив руку ей на плечо.

— Твоя сестра сильная, — тихо сказал он, его голос был мягким, как ветер, качающий травы. — Она не сломалась, потому что верила, что ты где-то жива. Это поддерживало её.

Лона сидела рядом с Ми, ощущая, как её тело трясётся от рыданий. Она прижала её к себе, пытаясь передать хоть какую-то долю тепла и поддержки. Боже, как же ей было тяжело. Как много она пережила в одиночестве. Ми судорожно глотала воздух, её плечи дёргались, а из горла вырывались всхлипы, перемешанные с тихими словами, которые было сложно разобрать.

— Она... она... думала, что я... что меня нет. — срывающимся голосом выговаривала она между рыданиями, прижимая руки к груди. Слёзы лились нескончаемым потоком, стекая по её щекам и капая на землю, оставляя на сухой почве тёмные пятна. Хвост её дёргался, а потом медленно опустился, словно тяжесть этих слов сломила и его. Лона почувствовала, как её собственное сердце сжалось. Сколько боли в этих словах... Она думала, что её сестра исчезла навсегда.

— Айра... — хрипло шептала она, снова и снова повторяя имя сестры, как будто это могло сократить расстояние между ними. Она упала на колени, обхватив себя руками, её уши прижались к голове, а вся поза выражала глубокую, душераздирающую боль. Как бы мне её утешить? Что я могу сказать, чтобы облегчить хоть немного эту муку?

— Где... где она? — наконец, сквозь всхлипы, прорвалась её дрожащая реплика. Она подняла голову, её заплаканные глаза уставились на старика, наполненные болью, надеждой и отчаянием одновременно. — Скажите, где она, ня? Я должна её найти...

Старик опустил второе колено, чтобы быть на одном уровне с Ми. Его голос звучал тихо, но ясно, как ветер, рассекающий тишину.

— Она отправилась в город Костилья, — произнёс он, его слова звучали весомо. — Это далеко, на северо-востоке, за перевалами, в землях, куда опасно ходить даже опытным путешественникам.

— Костилья... — повторила Ми, её голос всё ещё дрожал, но стал чуть более спокойный. Она закрыла лицо руками, сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Это место... опасное, но я должна пойти туда. Я должна найти её.

— Это место опасное? — спросила Лона, глядя на старика, пока Ми пыталась прийти в себя.

— Опасное, — кивнул он. — Но она была решительна.

Ми вытерла лицо рукавом, её глаза были покрасневшими, но в них читалась новая решимость. Она крепко сжала кулаки, её хвост вновь поднялся.

— Я найду её, ня, — сказала она твёрдо, глядя на старика. — Спасибо за всё, что вы для неё сделали, ня... Но теперь я должна идти.

Старик кивнул, его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула тень грусти.

— Берегите друг друга, — сказал он. — И будьте осторожны. Костилья — не место для тех, кто не готов к испытаниям. Но если вы ищете её, вы найдёте. Верю, что вас судьба снова сведёт вместе.

Ми поднялась, вытерла остатки слёз и посмотрела на Лону. Лона увидела в её взгляде решимость и готовность двигаться вперёд, несмотря на всё.

— Лона, — её голос был твёрдым, как сталь. — Мы идём.

Лона не могла не почувствовать, как её сердце сжалось.

Они шли рядом, и хотя Лона не говорила ничего, она понимала, что каждая их минута на этом пути была важной. Ми шла с опущенной головой, крепко сжимая кулаки. Её хвост нервно дёргался, выдавая бурю внутри. Лона тоже молчала, стараясь дать ей время всё обдумать. Они двигались по извилистым улочкам, оставляя позади любопытные взгляды жителей. Лона время от времени бросала на неё осторожные взгляды, надеясь, что она заговорит первой. Но Ми словно отгородилась от всего вокруг, её шаги становились всё быстрее, а взгляд всё чаще устремлялся куда-то вдаль, будто она хотела оказаться в Костилье прямо сейчас.

Лона, несмотря на свою тревогу, шла рядом, готовая поддержать Ми в любой момент. И хотя они оба молчали, каждый из них знал: этот путь только начался.

Когда они остановились на мгновение перед очередным поворотом, Лона вздохнула и, наконец, нарушила затянувшуюся тишину:

— Ми, — её голос был осторожным, спокойным, но твёрдым. — Я понимаю, как сильно ты хочешь найти Айру. Но... ты знаешь, сколько займёт этот путь?

Ми замерла, её уши слегка дёрнулись, а взгляд стал более серьёзным. В глубине её глаз Лона уловила смесь решимости и едва заметного сомнения. Конечно, Ми понимает, насколько тяжёлым будет этот путь… но её желание отыскать сестру настолько велико, что она готова пойти на всё, лишь бы снова увидеть её.

— Если идти пешком... то путь от Аликида до Костильи займёт полгода, ня, — выдохнула она, опуская уши. — А если на лошадях, то три месяца. Но мы можем справиться, ня. Мы должны попробовать!

Лона покачала головой, стараясь удержать Ми от слишком поспешных решений. Она чувствовала, как тревога постепенно нарастает в груди. Такой долгий путь требовал не только решимости, но и подготовки. Они не могли просто отправиться в неизвестность, не имея запасов, оружия или плана. Лона смотрела на Ми, надеясь, что та поймёт серьёзность ситуации.

— Ми, — голос Лоны звучал мягко, но в то же время твёрдо. — Полгода пешком. Представь, сколько еды и воды нам понадобится на этот путь. И это если мы сможем избежать бандитов, чудовищ и всего остального. У нас даже оружия нет, чтобы защититься.

Ми вздохнула, её хвост нервно дёрнулся. Её пальцы сжались в кулаки, а уши едва заметно прижались к голове. Лона знала, что такие разговоры давались ей тяжело... Ми хотела только одного — найти Айру, и готова была идти через огонь и воду. Но Лоне нужно было, чтобы она поняла: без подготовки это равносильно самоубийству.

— Но если ждать... Лона, что если я опять опоздаю? — её голос дрожал, и Лона видела, как тяжело ей сдерживать эмоции. Страх не оставлял её. Даже после всего, через что Ми прошла, он жил в ней, грыз её изнутри, нашёптывая самое страшное — что она потеряет Айру навсегда.

Лона сделала шаг ближе и осторожно коснулась её плеча.

— Ми, я обещаю, мы отправимся за Айрой. Но нужно быть умнее. Мы не сможем помочь ей, если погибнем по дороге. Давай сначала подготовимся. Соберём провизию, оружие, а потом подумаем, как сократить путь. Лошади... может, мы найдём способ их раздобыть.

Ми смотрела на неё, её взгляд метался между страхом и логикой. Лона дала ей время переварить слова. Спустя несколько мучительно долгих секунд, Ми выдохнула и кивнула.

— Хорошо, ня. Но мы не будем ждать долго, — сказала она, её голос всё ещё был напряжённым.

Лона поняла, что это лучший ответ, который могла получить. Она слабо улыбнулась.

— Обещаю, мы не будем медлить, — заверила она. — Давай начнём с того, что добудем еду и найдём хоть что-то, что можно использовать как оружие.

Ми слегка расслабилась, но Лона знала, что её тревога никуда не исчезла. Однако главное сейчас было то, что она согласилась.

Они шли вдоль тенистых улиц Аликида. Ми резко свернула в переулок, и Лона поспешила за ней, пытаясь угадать, что у неё на уме. Девушка не говорила ни слова, но двигалась с такой уверенностью, будто точно знала, куда ведёт их.

— Ми, что ты задумала? — спросила Лона, ускоряя шаг.

Ми не обернулась, но её хвост слегка дёрнулся.

— Здесь рядом есть одно место, ня, — ответила она, звуча тихо, но твёрдо. — Там мы сможем переночевать, не тратя наши деньги, ня. Я жила там какое-то время, когда была одна, ня.

Они свернули за угол, оставив шумную улицу позади, и углубились в менее оживлённый район. Здания здесь были старые, с облупившейся штукатуркой и покосившимися крышами. Лона начинала понимать, почему Ми выбрала именно это место — сюда редко кто заглядывал.

— Вот, ня, — сказала она, указывая на полностью разрушенное здание. — Здесь я пря… — её голос оборвался.

Ми замерла перед руинами, её глаза широко раскрылись от удивления. Она не сразу поверила в то, что здание, в котором она когда-то находила убежище, теперь превратилось в груду обломков. Лона посмотрела на неё, видя, как её уверенность уступает место растерянности. Это место должно было стать их временным пристанищем, но теперь от него остались лишь обломки и воспоминания.

— Ну, когда это здание ещё было целым, ня, — пробормотала Ми, глядя на упавшую крышу и осыпавшиеся стены.

Она сделала шаг вперёд, но тут же резко отступила, когда камень под её ногой сдвинулся и с грохотом упал куда-то вниз. Ми смотрела на обломки ещё несколько секунд, затем вдруг вздохнула и неожиданно широко улыбнулась.

— Ну и ладно, ня! — заявила она, её голос звучал так, будто они увидели что-то незначительное. — Раз так, пойдём сначала поедим! А потом уже поищем другое место, где можно обжиться, ня. Всё равно тут страшно жить, ня! — Она махнула рукой на руины, словно прощаясь с ними без малейшего сожаления.

Лона не знала, действительно ли Ми так легко отпустила прошлое, или это просто её способ справляться с разочарованием. Возможно, она просто не хотела показывать, как сильно её задело то, что убежища больше нет.

Её внезапная перемена настроения удивила Лону, но она только кивнула.

— Да, ты права, — ответила она, слегка улыбнувшись.

Ми широко улыбнулась в ответ, схватила Лону за руку и потянула за собой.

— Ладно, ня, не отставай! Рынок рядом, как же сильно я глодна! — сказала она с таким энтузиазмом, что Лона почти поверила, будто она и не плакала совсем недавно.

Ми тащила её за собой, игнорируя прохожих и бросаемые в их сторону любопытные взгляды. Лона чувствовала её горячую ладонь в своей, видела, как её хвост весело качается в такт шагам. Ми действительно старалась. Это был её способ бороться с тем, что происходило внутри.

Рынок встречал их привычным гулом: продавцы выкрикивали свои предложения, запахи еды смешивались в воздухе, создавая головокружительный аромат пряностей, выпечки и жареного мяса. Ми остановилась в самом начале, оглядываясь вокруг с прищуренными глазами. Она знала, что искать.

— Вот оно, ня, — сказала она с довольной улыбкой. — Здесь точно есть что-то вкусное.

Она потащила Лону через толпу, словно точно знала, где искать. Они прошли мимо лавок с хлебом, мясом и овощами, пока, наконец, не наткнулись на прилавок, откуда шёл густой, аппетитный запах копчёной рыбы. Перед ними раскинулся целый ряд золотистых тушек, блестящих от масла и щедро посыпанных специями.

— Это то, что нам нужно, ня! — воскликнула Ми, её глаза загорелись. Лона почувствовала, как её собственное внимание переключилось на аромат и вид рыбы — голод начинал брать своё.

Ми потянула её ближе к прилавку. Торговец, мужчина средних лет с красным лицом и добродушной улыбкой, оглядел их с лёгкой настороженностью, но промолчал. Ми быстро взяла инициативу в свои руки, не оставляя Лоне ни шанса вмешаться.

— Дайте нам самую горячую, ня! — заявила она, указывая на одну из рыб.

— Это золотая монета, девочки, — ответил мужчина, кивая на аппетитную тушку.

Лона нахмурилась, заметив цену, но Ми, не теряя уверенности, перегнулась через прилавок и посмотрела на него таким взглядом, будто её жизнь зависела от этой рыбы. Лона не могла не удивиться — Ми всегда умела заставить людей делать то, что ей нужно... Это было похоже на магию.

Не раздумывая, она уже протягивала золотую монету, её лицо выражало невероятную детскую невинность и искреннюю радость.

— Возьмём эту, — заявила она, указывая на самую большую рыбу.

Торговец молча принял монету, ловко завернул рыбу в плотную бумагу и передал её Лоне.

— Ешьте на здоровье, — сказал он, отходя к следующему клиенту.

— Спасибо, ня! — весело отозвалась Ми, полностью поглощённая ароматом добытой еды. Лона еле сдерживала смех, наблюдая за её энтузиазмом.

Они отошли от лавки, и Лона уже готовилась предложить найти укромное место, где можно сесть и спокойно поесть, как вдруг Ми резко исчезла из её поля зрения. Её маленькая фигура словно растаяла в потоке людей.

— Ми? — позвала Лона, но ответа не последовало.

Она тут же оглянулась, пытаясь заметить её среди толпы. Прохожие двигались хаотично — кто-то громко спорил у прилавка с фруктами, кто-то тянул за собой тележку. Но Ми нигде не было видно.

Сердце Лоны сжалось от тревоги. Как так? Где она?

Лона оглядывалась вокруг, её голос прозвучал громче:

— Ми!

Но и теперь никто не обернулся.

Толпа словно сжималась вокруг неё, шум казался оглушительным. Лона шагнула вперёд, пытаясь выглянуть за ряды лавок, но Ми нигде не было видно. Где она могла исчезнуть? Ускоряя шаг, Лона свернула за угол, проскользнула между прилавками, заглянула за груды товара. Нигде. Её светлый силуэт, её хвост, который обычно так легко было заметить в любой толпе, полностью исчезли.

Она остановилась, сдерживая нарастающую панику. Ми знает этот рынок лучше, чем она. Возможно, она пошла искать что-то ещё? Но просто стоять и ждать Лона не могла. Нужно было найти её. Она решила пробираться сквозь шумную толпу, стараясь не терять хладнокровия. Ми должна быть где-то рядом. Она ведь только что стояла рядом с ней.

— Ми! — снова позвала Лона, но её голос утонул в гуле рынка.

Она свернула за очередной прилавок, мельком заглянув за бочки с овощами, но там никого не оказалось. Затем направилась к торговцу пряностями, чей стол ломился от мешочков с сушёными травами и ароматными порошками. Она попыталась спросить:

— Вы не видели кошко-девочку? Невысокая, с хвостом...

Торговец даже не поднял головы, продолжая пересчитывать мешки с перцем.

— Девушка, у меня тут клиентов много, — отмахнулся он равнодушно.

Лона нахмурилась и пошла дальше. Лица мелькали перед ней — усталые, деловитые, иногда раздражённые. Но ни одно из них не было лицом Ми. Она начала сворачивать в менее оживлённые проходы рынка, надеясь, что та просто отошла в сторону, чтобы найти что-то интересное.

Прошла ещё несколько минут, но следов Ми не было. Лона выдохнула, чувствуя, как тревога начинает сдавливать грудь. Почему она ушла без предупреждения? Или её кто-то увёл?

Она остановилась, с трудом подавляя желание закричать. Паника не поможет. Нужно подумать. Если Ми не здесь, то где она могла бы быть? Ответ пришёл сам собой. Ми знала этот рынок, она бы не ушла слишком далеко, не предупредив. Скорее всего, она вернётся к тому месту, откуда они начали.

Сжав губы, Лона развернулась и направилась обратно к лавке с копчёной рыбой. Толпа всё ещё кишела, но теперь она двигалась быстрее, следуя по пути, который они прошли всего несколько минут назад. Впереди уже виднелся знакомый прилавок и фигура торговца, который, похоже, не обратил внимания на их отсутствие.

Остановившись возле лавки, Лона постаралась отдышаться и успокоиться. Ми здесь не было. Но Лона решила остаться на месте и ждать. Ми знала, где они купили рыбу. Если она потерялась или куда-то ушла, то вернётся сюда. Лона прислонилась к ближайшему столбу и, глядя на суету вокруг, мысленно молила, чтобы та не задержалась слишком долго.

— А вот и я! — раздался громкий голос прямо за её спиной.

Лона вздрогнула и развернулась так резко, что чуть не споткнулась. Что-то пушистое мелькнуло у неё перед глазами, а потом Ми приземлилась прямо перед ней, её хвост весело качался из стороны в сторону. Она улыбалась так широко, будто ничего не произошло.

— Ми! — выдохнула Лона, чувствуя, как сердце гулко бьётся в груди. — Где ты была? Я уже... я думала, что ты потерялась!

Но Ми, как обычно, проигнорировала её тревогу. Она гордо подняла перед собой небольшой тканевый узелок, держала его за узлы двумя руками, а её глаза сияли от гордости.

— Смотри, что я принесла, ня! — воскликнула она, будто только что вернулась с великого похода.

Лона перевела взгляд на её «добычу». В узелке виднелось несколько скромных, но удивительно удачных находок: один помидор, половинка огурца, небольшой кусочек сыра, а на самом дне — стеклянный бутыль с молоком.

— Ты... Ты где это взяла? — спросила Лона, то ли удивлённая, то ли поражённая.

Ми хитро улыбнулась, её ушки слегка подались вперёд, а хвост уверенно качнулся из стороны в сторону.

— Ты правда не знаешь, ня? — ответила она, голосом полным лукавства. — Лона, лучшей воровки в этом городе, чем я, не сыскать, ня! — Она с довольным видом подняла узелок чуть выше, демонстрируя его содержимое, будто это было настоящее сокровище.

Лона застыла с открытым ртом, не зная, что сказать. Вся эта паника, страх, хаос на рынке — всё вдруг показалось таким незначительным перед сияющей гордостью Ми. Она даже не выглядела уставшей. Её хвост шевелился, а на лице сияла довольная улыбка.

— А теперь пойдём кушать, ня? — с таким энтузиазмом предложила Ми, что Лона не смогла удержаться от лёгкой улыбки.

— Конечно, пойдём, — ответила она, всё ещё не до конца оправившись от её внезапного исчезновения и этого нескромного заявления о её «талантах».

Ми снова схватила её за руку и потянула за собой. На этот раз её шаг был лёгким, почти танцующим. Она вела Лону вперёд, и та не могла не заметить, с какой уверенностью и решимостью Ми двигалась, будто точно знала, куда идти. Она всегда была такой.

Они свернули с главного рынка в один из узких переулков, где было гораздо тише. Ми шла с тем же энтузиазмом, словно уже знала дорогу, хотя Лона сомневалась, что у неё был какой-то определённый план. Но она ведь знает этот город... Возможно, она просто чувствует, что это правильный путь.

— Здесь, ня! — внезапно объявила Ми, остановившись у небольшой арки, ведущей во двор между старыми домами.

Внутри оказалось довольно уютное место: высокие каменные стены защищали от посторонних взглядов, а между каменными плитами пробивалась редкая трава. Это место казалось странно знакомым, словно оно когда-то играло важную роль, но со временем было забыто.

Ми уселась на землю, прямо под тенью стены, и положила свой узелок перед собой. Когда ткань развернулась, Лона снова посмотрела на её «добычу».

— Ну, что думаешь, ня? — спросила Ми, её глаза сияли. В ней не было ни капли сомнения. Как у неё всё так получается? Может, в этом мире есть что-то ещё, чего Лона просто не замечала?

— Ты удивительная, Ми. Даже не знаю, как у тебя всё это выходит.

— Потому что я — лучшая, ня! — гордо заявила она, уже разрезая помидор на две половинки своим ножом из сумки.

Да, в этом деле она точно лучшая...

— Вот, держи, ня. Начнём с этого! — Ми протянула ей одну половинку и тут же с удовольствием откусила от своей.

Помидор оказался сочным и сладким, и только теперь Лона поняла, насколько она голодна. Пока они ели, Ми с лёгкостью разложила остальные продукты, будто это был настоящий пир.

— Сыр ешь аккуратно, ня, — предупредила Ми, бережно держа кусочек в руках. — Это сокровище. Его тут почти не достать, ня.

— И как ты его достала? — поинтересовалась Лона, с любопытством глядя на неё.

— Секрет! — Ми подмигнула и с усердием взялась за огурец.

Какие тайны скрывает эта девушка? Где она всегда находит то, чего не может быть у обычных людей? Лона не стала допытываться. Всё, что она хотела сейчас, — это просто насладиться редким моментом спокойствия.

Они ели молча, только отдалённые звуки города доносились с улицы. Солнце приятно пригревало, а тень укромного уголка дарила прохладу. В этот момент Лона осознала, что сегодняшний день — далеко не худший из тех, что им довелось пережить.

С довольным видом они ели вкуснейшую рыбу, обгладывая каждую косточку с бережностью, словно это был настоящий деликатес. Лона время от времени с улыбкой наблюдала за Ми. Та явно наслаждалась каждым моментом, полностью погружённая в процесс. Как она может быть такой спокойной в этом мире, полном опасностей? Возможно, это её сила.

— Ладно, ня, — наконец сказала Ми, вытирая руки о ткань, в которую была завёрнута еда. — Уберём остатки, чтобы было чем поужинать, ня.

Она аккуратно сложила половинку огурца, свёрток с рыбой и бутыль с молоком в свою сумку, как вдруг что-то металлическое со звоном упало на камни. Ми замерла, её ушки тут же дёрнулись в сторону звука. Лона тоже обратила внимание на блеснувший на земле предмет.

На каменной мостовой лежал ключ. Его массивная форма и необычный узор на ручке сразу привлекли внимание. Лона наклонилась и подняла его, внимательно осматривая. Тяжёлый, с резными переплетающимися линиями, он выглядел так, будто хранил в себе нечто древнее и значительное.

— Эй, это же тот ключ, ня! — воскликнула Ми, тут же узнав находку. — Мы забрали его у тех бандитов, помнишь? Когда они пытались нас поймать, ня.

Лона нахмурилась, изучая рисунок на ключе. Он был слишком сложным для обычного предмета — в нём было что-то... осмысленное. Она перевела взгляд на стену позади Ми и вдруг заметила знакомый символ, выбитый в камне.

— Ми, ты заметила этот знак? — Лона указала на узор, вырезанный на стене. — Он похож на рисунок на ключе.

Ми обернулась, её глаза слегка прищурились, а затем резко расширились от удивления.

— Ня… Это правда, — протянула Ми, вглядываясь в стену. — Я никогда раньше этого не замечала, ня. Думаешь, это что-то значит?

— А это место вообще что? — Лона медленно поднялась на ноги, не отрывая взгляда от вырезанного в камне знака. — Ты ведь говорила, что знаешь этот город.

Ми задумалась, её хвост медленно покачивался из стороны в сторону. Это место явно не было случайным… Оно казалось скрытым, и само его существование, связанное с этим ключом, вызывало беспокойство.

— Это… это центральная библиотека, ня, — наконец сказала она с лёгкой неуверенностью. — Я слышала о ней. Но никто туда не ходит, ня. Говорят, она давно закрыта.

— Библиотека? — Лона почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Если это библиотека, значит, там могут быть книги, записи… Возможно, ответы. — Ми, если это библиотека, то там может быть информация… о магии или хотя бы о моей метке.

Ми замерла, её глаза вдруг загорелись.

— Ня, ты права! — воскликнула она, подпрыгнув на месте. — Мы должны туда попасть! Если там что-то есть про метки, то это может помочь нам понять твою, ня.

Лона сжала ключ в руке, ощущая, как внезапное возбуждение охватывает её. Как странно всё складывается… Этот ключ, этот знак, это место… Всё это может быть связано с чем-то гораздо большим.

Они начали осторожно обходить здание, словно боялись потревожить древнюю тишину, царившую вокруг. Стены библиотеки, увитые плющом, носили следы времени: трещины в камне, пятна от дождей и мха, скрывавшего мелкие детали. Ми шагала вперёд, её хвост плавно покачивался, а ушки слегка приподнялись. Она внимательно рассматривала каждую мелочь, словно надеялась найти что-то, что подскажет им путь внутрь.

Что-то здесь скрыто… Лона была уверена, что они стоят на пороге чего-то важного. Это место и этот ключ могли стать разгадкой всего.

Первое окно, на которое они наткнулись, оказалось полностью заколочено грубыми досками, прибитыми большими гвоздями. Дерево выглядело ветхим, но всё ещё держалось крепко. Ми потянулась пальцами к доскам, осторожно тронув их.

— Здесь не пройти, ня, — пробормотала она. — И никто давно сюда не заглядывал. Смотри, пыль…

Лона наклонилась, чтобы рассмотреть окно ближе. На подоконнике виднелся едва заметный узор, вырезанный в камне: переплетение линий, напоминающее знак на ключе, но более сложное. Она провела пальцами по нему, чувствуя, как шероховатость старого камня царапает кожу. Эти символы… Почему этот узор так привлекал внимание? Он явно не был случайным, не просто элементом украшения.

— Это странно, — тихо сказала Лона, показывая узор Ми. — Почему на библиотеке такие знаки?

Ми наклонилась ближе, её хвост замер, а глаза прищурились.

— Может, они что-то значат, ня? — её голос прозвучал с ноткой догадки и лёгкой настороженности. — Это... похоже на магические символы, ня? Или я ошибаюсь?

— Не знаю, — честно призналась Лона, выпрямляясь. — Но это определённо не обычное окно. Если это магия, то мы можем быть на пороге чего-то важного. Вопрос только в том, чего именно.

Они продолжили двигаться вдоль стены, с каждым шагом замечая всё новые детали. На втором окне, точно так же заколоченном, темнел едва различимый след копоти, словно когда-то здесь бушевал огонь. Над рамой висела табличка с надписью, вырезанной на старом языке. Ни Лона, ни Ми не смогли её прочесть. Это место хранило слишком много тайн. Если здесь и был пожар, то он не был случайным...

Чуть дальше они наткнулись на несколько глубоких царапин на каменной кладке. Они были слишком ровными, чтобы быть простыми повреждениями от времени. Ми провела пальцами по одной из них.

— Это как отметки от мечей, ня, — задумчиво произнесла она. — Но зачем здесь дрались, ня? Это же библиотека.

— Может, её пытались защитить, — предположила Лона. — Или, наоборот, пытались прорваться внутрь. Так много следов, так много намёков... но что всё это значит?

Продолжая осматривать здание, они наткнулись на боковую дверь. В отличие от окон, она выглядела крепче — покрытая металлическими полосами и явно укреплённая изнутри. Лона не нашла на ней ни замка, ни отверстий для ключа. Попробовав толкнуть её, она убедилась, что дверь даже не дрогнула.

— Тут тоже закрыто, — сказала она, оборачиваясь к Ми.

— Не только закрыто, ня. Смотри, — Ми указала на едва заметный символ, выгравированный прямо на металле.

Это был тот же узор, что и на ключе, но он казался повреждённым, словно кто-то пытался его стереть. Кто пытался уничтожить этот символ? Что за история скрыта за этим местом? Кто-то явно хотел скрыть что-то важное...

Они снова двинулись вдоль стены, выходя на задний двор. Здесь не было ни растительности, ни следов жизни. Каменные плиты растрескались, а в центре двора возвышался старый фонтан, давно высохший и покрытый мхом. Лона подошла ближе, внимательно осматривая его, пока Ми продолжала искать вход. Фонтан... когда-то здесь была жизнь, но теперь остались лишь мрак и забвение.

— Здесь, ня! — внезапно воскликнула Ми.

Лона обернулась и увидела её у одинокой двери, почти скрытой за колонной и густым плющом. В отличие от других, эта дверь была гораздо меньше, сделана из старого дерева, без досок и укреплений. Она словно ждала их. Почему её не заколотили? Почему она осталась незамеченной?

— Единственная не заколоченная дверь, ня, — сказала Ми, осторожно отодвигая плющ. — Почему её не закрыли?

Лона подошла ближе и осмотрела дверь. Она отличалась от остальных: на ней был только простой металлический замок и ещё один символ, чуть стёртый временем. Тот же самый узор… Он словно звал их. Но что за сила скрыта за ним?

Лона вытащила ключ из кармана и подняла его к замку. Он выглядел подходящим, но она пока не решалась попробовать.

— Что думаешь? — спросила она, взглянув на Ми.

Ми внимательно посмотрела на дверь, затем на ключ, её глаза горели любопытством.

— Думаю, что мы нашли то, что искали, ня, — ответила она с улыбкой. — Вопрос в том, готовы ли мы открыть эту дверь.

Лона поднесла ключ к замку. Он вошёл без малейшего сопротивления, словно всегда был сделан именно для этой двери. Ми прижалась к ней, затаив дыхание, её глаза сверкали нетерпением.

— Давай, ня! Поворачивай! — прошептала она, словно боялась нарушить тишину, повисшую вокруг них.

Лона глубоко вздохнула и медленно повернула ключ. Раздался глухой щелчок, и в тот же миг произошло нечто странное. Все узоры, которые они видели на стенах, камнях и даже металле двери, на мгновение вспыхнули мягким голубым светом. Это длилось всего лишь долю секунды, но Лоне показалось, что она ощутила слабую вибрацию под ногами. Магия? Реакция на ключ?

— Ты видела это, ня?! — Ми схватила её за руку, её хвост резко дёрнулся. — Они загорелись, ня! Это точно что-то магическое!

— Да, видела, — тихо ответила Лона, ощущая, как холод пробежал по её спине. — Теперь давай попробуем открыть.

Она потянула за ручку двери, но та не сдвинулась. Ми тут же ухватилась за ручку вместе с ней, но дверь даже не дрогнула. Она была словно каменная плита, слишком тяжёлая, чтобы её могли открыть они вдвоём.

— Тяжёлая, ня! — пробормотала Ми, глядя на дверь так, будто она лично её обидела. — Нам нужно что-то, чтобы её поддеть, ня.

Лона осмотрелась и заметила неподалёку старую деревянную палку — длинную и довольно крепкую. Подняв её, она показала Ми.

— Попробуем использовать это, — предложила Лона. — Если просунуть палку в ручку, то, может, получится создать рычаг.

Ми тут же подскочила, схватила другой конец палки и кивнула.

— Хорошая идея, ня! Давай попробуем!

Они просунули палку в металлическое кольцо на двери, затем обе ухватились за её концы и начали тянуть. Дверь сначала даже не дрогнула, но они продолжали давить всем своим весом, стараясь действовать синхронно.

— Тяни сильнее, ня! — Ми напряглась, её хвост вытянулся в струнку.

Лона прикусила губу, чувствуя, как напрягаются мышцы. Вдруг дверь слегка подалась. Раздался тяжёлый звук, похожий на скрежет камня о камень, и она медленно начала открываться. Щель была узкой, но достаточной, чтобы в неё можно было пролезть боком. Благо ни Лона, ни Ми не обладали пышными формами.

— Получилось! — Ми радостно подпрыгнула, её ушки торчком встали от возбуждения. — Ты видишь, ня? Мы смогли!

Лона осторожно заглянула внутрь. За дверью царила кромешная тьма, пахло сыростью и пылью, а узкие ступени вели куда-то вниз.

— Узковато, — заметила она. — Но мы сможем пролезть.

— Тогда это место точно для нас, ня, — Ми кивнула с азартом. — Пойдём быстрее, пока никто не увидел!

По очереди они протиснулись через узкую щель, стараясь не зацепиться за выступы. Как только оказались внутри, темнота сомкнулась вокруг них, густая, поглощающая. Воздух был холодным и сырым, пахло старой пылью, мхом и чем-то ещё — едва уловимым, неприятным, напоминающим запах гнили.

— Ничего не видно, — пробормотала Лона, стараясь говорить тише, чтобы не потревожить эту давящую тишину. — Совсем темно.

Ми тихо засмеялась, её голос прозвучал рядом, но Лона не могла разглядеть её лицо.

— Для меня всё ясно, ня, — сказала она довольным тоном. — Ты забыла, что я кошка?

Лона услышала, как Ми сделала шаг вперёд, и её голос слегка отразился от каменных стен.

— Тут ступеньки, ня. Они ведут вниз.

Лона осторожно вытянула руку вперёд, пытаясь нащупать Ми, но наткнулась на холодный камень. Влажная, шероховатая поверхность стены казалась старой, как само здание.

— Подожди, Ми, — прошептала она, стараясь не потерять её. — Я ничего не вижу. Ты уверена, что сможешь нас провести?

— Конечно, уверена, ня! — в голосе Ми не было ни капли сомнений, только азарт. Она уже стояла на ступеньках. — Держись за меня, ня.

Лона протянула руку и, наконец, нащупала её ладонь. Ми сжала её пальцы мягко, но уверенно.

— Не бойся, Лона, ня. Я всё вижу, — в голосе кошко-девочки звучало спокойствие. — Здесь узкая лестница, но она крепкая. Осторожно, ня, ступеньки скользкие.

Она потянула Лону за собой, и та осторожно сделала шаг вниз, чувствуя под ногами холодный, неровный камень. Лестница оказалась крутой, каждый шаг отзывался эхом в тёмном пространстве.

— Здесь тесно, — сказала Лона, касаясь другой рукой стены, чтобы не потерять равновесие. Камень был влажным и ледяным, словно его никогда не касались лучи солнца.

— А ещё здесь пыльно, ня, — добавила Ми, её голос теперь звучал чуть дальше. — Я чувствую, как всё это лежало нетронутым очень долго.

Они продолжали спускаться. Каждая ступенька казалась бесконечно старой: покрытая трещинами, со сглаженными краями, будто по ней ходили сотни людей задолго до них. Тишина становилась почти оглушительной, нарушаемая лишь их шагами и редким кап-кап, доносившимся из глубины. Лона не могла понять, что это было: вода? Или что-то иное?

— Ми, ты видишь, куда мы идём? — спросила она, ощущая, как её голос слегка дрожит.

— Да, ня, — Ми мягко сжала её руку. — Там внизу ещё одна дверь. Большая, ня.

Они спустились ещё на несколько ступенек, пока, наконец, Лона не почувствовала под ногами ровный пол и коснулась двери. Её невозможно было разглядеть в этой темноте, но Ми слегка подтолкнула её вперёд.

— Она деревянная, ня, — прошептала Ми. — Без замков. Просто толкнём, Лона.

Лона провела рукой по поверхности двери. Она была холодной и шероховатой, древесина казалась настолько старой, что сложно было понять, насколько она вообще крепкая. Они, почти синхронно, навалились на дверь, и та тихо заскрипела, отворяясь внутрь. Пронзительный скрежет разнёсся по тёмному пространству, от чего у Лоны пробежали мурашки.

— Здесь... так странно тихо, — пробормотала она, вглядываясь в темноту. — И ничего не видно.

Ми мягко потянула её за руку, ведя вперёд.

— Всё нормально, ня, — уверенно сказала она. — Я вижу, что впереди. Просто иди за мной.

Как только они шагнули внутрь, их окутал ледяной, влажный воздух. Он был ещё тяжелее, чем в коридоре с лестницей, проникая под одежду, заставляя кожу покрыться мурашками. Пол под ногами оказался неровным, каменным, и с каждым шагом глухие удары их обуви разносились эхом, словно что-то невидимое ждало их в этой тьме.

— Что ты видишь, Ми? — спросила Лона, сжимая её руку чуть сильнее.

— Это длинный коридор, ня, — ответила та. — По бокам... камеры, ня. Решётки. Но всё пусто.

Лона глубоко вдохнула, пытаясь успокоить дрожь в руках, но это не помогало. Темнота давила, воздух казался настолько плотным, что она ощущала его каждой клеткой кожи. Она вцепилась в ладонь Ми, словно от этого зависела её жизнь.

— Лона, не сломай мне руку, ня, — полушутя сказала кошко-девочка, но Лона лишь сильнее сжала её пальцы.

— Мне страшно, Ми, — призналась она, её голос дрожал. — Здесь… здесь слишком тихо.

— Не бойся, ня. Здесь нет никого, кроме нас, — уверенно ответила Ми, оборачиваясь. Её глаза блестели в темноте, словно отражая невидимый свет. — Доверься мне, я всё вижу, ня.

Но Лона не могла избавиться от ощущения, что их кто-то наблюдает. Липкое, настойчивое чувство окутывало её с каждым шагом. Здесь не просто царила тьма — казалось, она жила. Её сердце билось так громко, что, казалось, его могла слышать даже Ми. Шаг за шагом Лона всё больше ощущала, как её разум рисует тени в этой кромешной черноте.

Каждая тень здесь казалась движением. Лона ловила боковым зрением смутные силуэты, будто плавно скользившие вдоль стен, наблюдавшие за ними. Там, где не могло быть ничего, её разум упрямо подсовывал картины согнутых фигур, лиц, спрятанных в складках мрака. Она знала, что это всего лишь игра воображения, но даже это осознание не помогало. Холод каменных стен под её ладонью подтверждал, что они двигались вперёд, но этот холод казался живым, как если бы она касалась чего-то дышащего.

— Лона, ты расслабься, ня, — бросила Ми, уверенно шагавшая впереди, её голос звучал как якорь в этом море тьмы.

Но расслабиться было невозможно. Глаза Лоны, несмотря на темноту, начинали улавливать детали, словно постепенно привыкая к мраку. Слабый проблеск тусклого света, отражение от влажного камня… Теперь она различала очертания стен и чёрные провалы решёток. Там что-то двигалось — что-то мелкое, бесформенное. Мыши? Или нечто другое?

Её ноги едва двигались, каждая ступень давалась с трудом. Лестница осталась позади, но это не принесло облегчения. Коридор был узким, и ощущение замкнутого пространства давило на грудь, словно стены медленно сходились. Она инстинктивно прижалась ближе к Ми, чувствуя тепло её ладони в своей, словно оно было единственным, что удерживало её в реальности.

Каждый шорох казался громче, чем должен был быть. Писк мыши в одной из клеток, далёкое капанье воды — всё сливалось в какофонию звуков, которые её сознание превращало в шёпот. Она слышала дыхание за своей спиной. Чьё-то, чужое, слишком близкое. Обернулась — но там, конечно же, было пусто. Или нет?

— Лона, всё хорошо, ня, — Ми потянула её вперёд, её голос был ровным, спокойным. — Здесь ничего нет, ня. Ты просто боишься.

Она могла видеть, а Лона — нет. Но тьма заставляла её мысли бежать быстрее, чем здравый смысл. Теперь впереди мелькнул слабый проблеск. Очертания становились чуть различимее. Массива решёток, вытянувшихся вдоль коридора. Чёрные провалы камер, похожие на пустые глазницы черепов. Кто-то наблюдал за ними. Кто-то притаился за этими решётками, выжидая, когда они пройдут мимо.

Тени на грани видимого двигались. Лона чувствовала, что если она посмотрит слишком пристально, они станут реальными.

— Давай быстрее, — выдохнула она, стараясь удержать голос от дрожи.

— Не спеши, ня, — Ми улыбнулась, её голос оставался безмятежным. — Здесь только мы. Никто не тронет нас, ня.

Лона хотела ей поверить. Но как только они двинулись дальше, воображение или нечто иное снова сыграло с ней злую шутку: за одной из решёток что-то шевельнулось. Или это была игра света и теней? Её дыхание сбилось, паника поднималась в горле.

Ми, не обращая внимания, продолжала идти вперёд. Только её рука в ладони Лоны помогала не сорваться в этот водоворот страха.

— Ми, что здесь? — спросила Лона, с трудом удерживая голос от дрожи.

— Длинный коридор, ня, — спокойно ответила она. — По бокам камеры с решётками, ня. Всё пустое. Тут только койки, ня, старые, как и это место.

Голос Ми был таким уверенным, что Лона почти поверила. Но каждый шаг отдавался эхом, разгоняя мрачную тишину. И ей казалось, что где-то вдалеке слышны чужие звуки.

Кап-кап.

Или это были её собственные мысли, поднимающиеся в этом месте?

Они остановились. Ми наклонилась ближе к решётке, заглядывая внутрь.

— Тут ничего, ня, — спокойно сказала она. — Просто койка и немного грязи. Даже мышей нет.

— А ты уверена, что здесь никого нет? — спросила Лона, ощущая, как её голос снова дрогнул. Она непроизвольно сжала руку Ми ещё крепче.

Ми усмехнулась, её хвост лениво качнулся из стороны в сторону.

— Абсолютно, ня. Если бы кто-то был, я бы услышала, — ответила она. — Ты расслабься.

— Легко тебе говорить, — пробормотала Лона, чувствуя, как холодные капли пота скользят по её спине.

Ми осторожно повела её дальше, и Лона старалась сосредоточиться на её движениях. Камеры с решётками мелькали слева и справа, и каждый раз ей казалось, что в темноте прячется что-то невидимое, что-то, что наблюдает за ними из пустых углов. Но это была лишь её разыгравшаяся фантазия.

Внезапно Ми остановилась, и Лона чуть не налетела на неё.

— Ещё одна дверь, ня, — сказала она тихо, но с лёгким возбуждением в голосе. В темноте её силуэт выглядел уверенным, даже радостным. — Она меньше, чем первая, но выглядит крепче, ня.

Лона судорожно вдохнула, стараясь не думать о том, что может скрываться за этой дверью.

— Мы должны её открыть, ня, — твёрдо заявила Ми, словно для неё в этом подвале не существовало ни тьмы, ни страха.

Они обе положили руки на деревянную поверхность. Она была грубой, изцарапанной, словно кто-то пытался взломать её или цеплялся за неё в панике. На ощупь дерево казалось сухим, но в воздухе витал запах гнили.

Ми быстро сосчитала до трёх, и они одновременно толкнули. Дверь поддалась, разразившись таким пронзительным скрипом, что Лона инстинктивно отступила назад. Но Ми не остановилась — шагнула внутрь, всё ещё крепко держа Лону за руку.

— Здесь лестница, ня, — прошептала она. — Круговая. Она уходит наверх.

Лона сделала осторожный шаг вперёд, пытаясь нащупать первую ступеньку. Лестница оказалась каменной, узкой, круто закручивающейся вверх в непроницаемую темноту.

Ми, уверенная в каждом своём движении, уже ступила на первые ступени, а Лона осталась на месте, нащупывая стену рукой. Камень был гладким, ледяным, но с редкими трещинами, цеплявшимися за её пальцы. На мгновение ей показалось, что она коснулась чего-то липкого, словно паутины.

Резко дёрнув руку назад, она почувствовала, как страх вновь сковывает её тело.

В панике Лона отпустила руку Ми.

Холод пронзил её тело до костей.

— Всё нормально, ня, — послышался впереди голос Ми, спокойный, как всегда. — Первая ступенька совсем рядом.

Но Лона её не видела. Темнота окружала её, плотная, тяжёлая, словно живая. Она вытянула ногу вперёд наугад, надеясь нащупать камень, но вместо этого потеряла равновесие, с силой ударившись коленом о край ступеньки, а затем лицом об стену. Резкая боль пронзила лоб, и из её груди вырвался глухой вскрик.

— Лона! — Ми тут же бросилась вниз, её голос наполнился тревогой. — Что случилось, ня?!

Лона зажала лоб рукой, ощущая тупую, пульсирующую боль.

— Я… я не поймала ступеньку, — выдохнула она, стараясь не застонать.

Ми мгновенно оказалась рядом, её тёплые руки мягко коснулись Лоны.

— Ты вся дрожишь, ня, — её голос прозвучал более мягко, чем обычно.

— Всё в порядке, — пробормотала Лона, хотя в голове неприятно звенело.

— Ня, ну что же ты так, Лона? — укоризненно сказала Ми, аккуратно обнимая её за плечи, помогая подняться. — Говорила же, держись за меня, ня. Темнота тебя напугала, да?

Лона лишь кивнула, чувствуя, как её руки всё ещё дрожат. Ми поддержала её, давая время прийти в себя, затем тихо продолжила:

— Ладно, ня, ничего. Мы скоро дойдём. Я помогу. Держись за меня крепче, ня.

Лона снова ухватилась за её руку, другой осторожно коснувшись стены, проверяя, что здесь больше нет ничего липкого. Ми повела её вперёд, шаг за шагом, а Лона старалась сосредоточиться только на её движениях, игнорируя тупую боль в голове. Каменные ступени оставались холодными и влажными, но воздух постепенно становился легче, свежее. Они поднимались выше, и в какой-то момент Лона заметила слабый свет, пробивающийся сверху.

— Видишь, ня? Мы почти на месте, — сказала Ми, обернувшись к ней.

Её голос звучал мягко и уверенно, будто этот жуткий спуск и подъём были для неё чем-то обыденным. Лона только кивнула, не находя в себе сил ответить. Голова пульсировала, виски покрылись испариной, но она списывала это на усталость и напряжение.

Наконец, Ми остановилась перед очередной дверью. Она была массивной, деревянной, с декоративными металлическими вставками, которые тускло отражали свет.

— Она открыта, ня, — прошептала Ми, положив руку на ручку. — Хочешь открыть сама?

Лона неуверенно кивнула, шагнула вперёд и положила ладонь на холодный металл. На мгновение она замерла, ожидая, что за дверью может скрываться что-то страшное. Но Ми мягко подтолкнула её вперёд. Собрав последние силы, Лона толкнула дверь.

Скрип был не таким громким, как внизу, но всё равно заставил её вздрогнуть. Дверь распахнулась внутрь, и Лона моргнула, поражённая зрелищем перед собой.

Это был огромный читальный зал.

Высокие потолки с деревянными балками, бесконечные ряды книжных полок, уходящих вглубь помещения. Свет исходил от старинных ламп, висящих на цепях под потолком. Их слабое пламя слегка колыхалось, отбрасывая длинные тени на стены.

После той жуткой темноты, что окружала их раньше, это место казалось почти нереальным.

— Ня... Это красиво, — прошептала Ми, переступая порог. Её хвост плавно качался из стороны в сторону, а глаза сияли в свете старых ламп.

Лона сделала шаг внутрь, чувствуя, как напряжение, державшее её в страхе на протяжении всего спуска, начинает отпускать. Здесь не было той густой, давящей тьмы, которая буквально преследовала их внизу. Воздух был чище, хоть и наполненный пылью старых книг, но это был привычный запах бумаги и древесины, а не сырости и гнили подвала.

Они прошли несколько шагов вперёд, и вдруг Лона ощутила, как что-то липкое медленно стекает по её щеке. Проведя рукой по лицу, она замерла, увидев на пальцах алую жидкость.

— Кровь? — прошептала она себе под нос, но Ми тут же уловила её слова.

— Лона, ня! Ты ранена! — Ми тут же обернулась, её ушки настороженно дёрнулись. — Где ты... Ой, это от того, как ты упала, ня? Я же говорила, осторожно надо, ня!

— Я даже не заметила… — пробормотала Лона, ощущая, как ноги подкашиваются от усталости и головокружения.

Ми быстро подхватила её под руку, усадив на ближайший длинный деревянный стол.

— Ты много потеряла, ня? — она внимательно осмотрела лицо Лоны, прищурившись. — Кажется, не очень. Ты крепкая, ня.

— Всё в порядке, Ми. Просто... дай мне минуту, — тихо ответила Лона, пытаясь восстановить дыхание. Тепло зала, спокойствие старинных книг и отсутствие угроз позволяли ей немного расслабиться. — Страшный путь наконец-то закончился.

Ми кивнула, поглаживая свой хвост, который теперь двигался чуть медленнее.

— Ня, теперь мы можем посмотреть, что здесь. Может, это место стоило всех этих трудностей, ня.

Она быстро потянула Лону за руку и усадила её на ближайший стул.

— Сиди, ня, — коротко приказала она, уже доставая из сумки сложенные тряпки.

Аккуратно приложив ткань к голове Лоны, Ми туго обмотала её вокруг лба и завязала крепкий узел.

— Вот, ня. Хватит тебе кровью всё заливать, — пробормотала она, убирая оставшиеся тряпки обратно.

— Спасибо, — выдохнула Лона, чувствуя, как тугая повязка хоть немного притупляет пульсацию в голове.

Ми кивнула, едва заметно улыбнувшись.

— Теперь можно смотреть, что тут есть, ня, — добавила она, уже направляясь к ближайшим книжным полкам.

Её движения снова стали лёгкими, уверенными. Хвост бодро покачивался из стороны в сторону, а глаза горели неподдельным интересом. Лона наблюдала за ней, чувствуя, как кровь чуть медленнее стучит в висках под тугой повязкой.

Ми схватила первую попавшуюся книгу, бросила на Лону быстрый взгляд, а затем гордо её открыла.

— Сейчас, ня, посмотрим, что тут, — заявила Ми, уверенно распахивая книгу.

Но уже через секунду её уши дёрнулись, а хвост замер. Она нахмурилась, уставившись на страницы.

— Что-то не так? — спросила Лона, поднимаясь со стула.

Ми быстро захлопнула книгу, бросила её обратно на полку и тут же схватила другую. Затем ещё одну. Каждый раз она открывала страницы, задерживалась на них лишь пару секунд, а потом с раздражением захлопывала.

— Это... слишком много странных символов, ня, — пробормотала она, нервно хихикнув, но в её голосе слышалась неуверенность. — Не могу разобрать, ня. Тут что-то не так.

Лона нахмурилась и подошла ближе. Взяла одну из книг с полки и раскрыла её. Ровные строчки текста покрывали страницы, но буквы были ей совершенно незнакомы. Это был местный язык, который она могла понимать на слух, но не знала, как читать.

— Похоже, мы в одинаковом положении, — вздохнула Лона. — Я тоже ничего не понимаю.

Ми посмотрела на неё, её ушки медленно прижались к голове.

— Ты тоже не можешь, ня? — в её голосе прозвучало искреннее удивление.

— Нет, — призналась Лона. — Я понимаю речь, но читать не умею.

Она перевела взгляд на Ми, которая слабо вздохнула, её хвост чуть поник.

— Ты совсем не умеешь читать? — мягко спросила Лона.

Ми на мгновение отвела взгляд, словно не зная, как ответить.

— Нет, ня. Не умею, — призналась Ми, опустив взгляд. — Я только начинала учить чтение, когда бандиты...

В её голосе мелькнула горечь, но она быстро тряхнула головой и улыбнулась, будто ничего важного не произошло.

— Но ничего, ня! Мы найдём что-то полезное! — заявила она с тем же энтузиазмом, схватив очередную книгу. — Может, картинки есть, ня? Или ты что-то вспомнишь?

Лона смотрела на неё, чувствуя лёгкую горечь внутри. Даже в этой ситуации Ми не теряла надежды. Но теперь было ясно: поиск знаний здесь окажется куда сложнее, чем казалось вначале.

С упорством, достойным восхищения, Ми продолжала снимать книги с полок и листать их, её хмурый взгляд становился всё мрачнее. Движения становились резкими, а хвост нервно дёргался из стороны в сторону.

— Ня! Почему всё такое странное?! — воскликнула она, захлопнув очередную книгу и с раздражением бросив её обратно на полку. — Тут нет картинок, ня. А буквы все такие… такие… запутанные!

Лона, опираясь на стол, наблюдала за её бесполезными попытками. Голова всё ещё пульсировала, но атмосфера этого места начинала казаться привычной.

— Не обязательно продолжать, Ми, — осторожно сказала она, пытаясь остановить кошко-девочку. — Если мы не можем читать, это не имеет смысла.

Но Ми только фыркнула, решительно схватив очередную книгу. Она была толще остальных, с обложкой из чёрной кожи, покрытой странными золотыми узорами. Ми уставилась на неё, потом неожиданно замерла.

— Ня... Это что? Какие-то совсем каракули… — прошептала она, медленно раскрывая её.

Лона заметила, как ушки Ми приподнялись, а хвост вдруг перестал двигаться.

— Ми? Что ты нашла? — настороженно спросила она, поднимаясь со стула и подходя ближе.

Ми молча развернула книгу к ней, и в тусклом свете ламп Лона увидела страницы. Они были не такими, как она ожидала. Это не были символы местного языка. Это не были даже руны или древние письмена.

Это был её язык.

Знакомые иероглифы, выверенные строчки, идеально написанные.

— Это… японский, — прошептала Лона, едва веря своим глазам.

Ми резко обернулась, её глаза округлились от удивления.

— Ты понимаешь это, ня?! — в её голосе дрогнула нотка восторга, и она подалась ближе.

Лона осторожно взяла книгу из её рук. Сердце застучало быстрее, когда она начала читать первую строку. Это был японский текст, без единой ошибки, чёткий, чистый.

Будто кто-то оставил его здесь специально.

«Магические нити: их природа и использование в формировании энергии».

— Да, — наконец ответила Лона, проводя пальцем по строкам. — Я могу это прочитать.

— Ня! Значит, это наша книга! — воскликнула Ми, её глаза вспыхнули радостью. — Ты сможешь узнать что-то про свою метку, ня?

— Возможно, — прошептала Лона, ощущая, как по коже пробегает холодок. — Но мне нужно время. Это не просто текст. Здесь слишком много информации.

Ми кивнула, её хвост слегка качнулся из стороны в сторону.

— Мы остаёмся здесь, ня. Читай, сколько нужно, — сказала она твёрдо, устраиваясь рядом на полу. — Я буду охранять.

Лона покачала головой, перевела взгляд на текст и начала читать вслух:

«Магические нитипредставляют собой невидимую сеть, пронизывающую мир. Они аккумулируют магическую энергию, являясь её проводником и источником. Люди, способные чувствовать или взаимодействовать с этими потоками, могут использовать их для усиления своих заклинаний или создания магических конструкций».

Ми внимательно слушала, её ушки слегка дёрнулись.

— Значит, ты можешь это использовать, ня? Твоё чтение магии… связано с этим, ня?

— Возможно, — ответила Лона, переворачивая страницу.

На следующем листе был схематический рисунок: сеть линий, пересекающихся в нескольких точках.

«… Нити особенно сильны в местах их пересечения. Эти узлы часто становятся центрами силы: там магия проявляется естественным образом. Однако такие точки привлекают не только людей, но и существа, стремящиеся поглотить энергию для собственного существования».

— Тогда мы можем использовать это, ня? Или это опасно?

— Всё зависит от того, как много мы узнаем, — сказала Лона, листая дальше. — Если мы поймём, как это работает, это может стать нашей силой. Но… если тут есть что-то, что уже использует эту энергию, это может быть проблемой.

Ми кивнула, её лицо стало серьёзным.

— Тогда читай быстрее, ня. Мы должны знать, на что наткнулись.

Лона устроилась на широком подоконнике высокого окна, опершись спиной на холодное стекло. Лунный свет проникал через узкие стёкла, заливая страницы старой книги мягким сиянием.

Рядом, свернувшись у её ног, Ми тихо спала, её дыхание было ровным, спокойным. Уши время от времени дёргались, словно даже во сне она слышала каждый шорох. Хвост Ми лениво лежал вдоль окна, едва заметно подрагивая, будто отражая её сны.

Лона посмотрела на неё, затем снова перевела взгляд на текст. Ночь только начиналась.

Лона аккуратно перелистывала страницы, стараясь не разбудить Ми. Текст был сложным, но понятным, и она вчитывалась в строки, полные знаний, которых, возможно, не найти больше нигде. Лунный свет, словно сама природа помогала ей, озарял страницы мягким серебристым сиянием.

На этих страницах говорилось о магии хаоса — самой разрушительной и в то же время самой естественной форме магической энергии. Лона остановилась на абзаце, который сразу привлёк её внимание:

«Магия хаоса — это не противоположность порядка, но его часть. Она рождается из неправильного сочетания элементов. Когда огонь встречает воду, воздух соединяется с землёй, а энергия переплетается с тьмой, появляется нечто непредсказуемое. Хаос не создаёт — он разрушает, освобождая сырую силу, которую невозможно контролировать».

Её пальцы чуть крепче сжали угол страницы. Холодок пробежал по спине, но она продолжила читать:

«...Это сгусток энергии, который способен разорвать ткань реальности. Комбинирование элементов возможно, но только если знать их точное соотношение и понимать, как они взаимодействуют. Ошибка в формуле превращает магию в хаос. Такой сгусток поглощает всё, что находится рядом, оставляя лишь пустоту и разруху. Лишь самые опытные маги рисковали использовать хаос в своих заклинаниях, и лишь немногие из них выживали».

Лона подняла взгляд на Ми. Её ровное дыхание успокаивало, возвращало ощущение стабильности. Но текст продолжал звать её дальше:

«...В природной магии хаос играет важную роль, разрушая, чтобы создать новую основу. Разрушение старого — это способ дать начало новому. Природные катаклизмы, например, штормы, вулканические извержения или ураганы, являются воплощением этой силы. Человек, пытающийся управлять хаосом, становится либо его хозяином, либо жертвой…».

Лона перевернула страницу, но её взгляд остановился на последнем предложении, выделенном жирными иероглифами:

«Неправильное сочетание элементов приводит к непредсказуемому. Будь осторожен: хаос не терпит ошибок…»

Она закрыла книгу, чувствуя, как её пальцы слегка дрожат. Лунный свет скользнул по тёмной обложке, а Ми во сне чуть повернулась, тихо замурлыкав что-то себе под нос. Лона осторожно провела рукой по её волосам, чтобы не разбудить.

— Хаос… — тихо пробормотала она, глядя на ночное небо за окном.

Магические нити были не просто источником энергии. Они являлись самой тканью мира, связующей всё живое и неживое, а узлы пересечения, о которых говорилось в книге, были чем-то вроде ключей. Если её догадки верны… Все эти "взрывы", которые она создавала раньше, происходили, потому что она случайно давала хаосу формироваться — и он выходил из-под её контроля.

Нужно будет проверить это на практике.

Она перевела взгляд на Ми — её тихое мурлыканье во сне было единственным звуком в этом зале. Хотелось задержаться в этом моменте, забыть всё, что ждёт за пределами этой тишины.

И тут Лона услышала это.

Тихий, отдалённый звук.

Что-то глухо стукнуло о камень внизу.

Она замерла, вслушиваясь, но звук не повторился. Может, ей показалось? Лестница уходила слишком глубоко, чтобы быть уверенной.

Осторожно убрав книгу на подоконник, Лона наклонилась к Ми и слегка потрясла её за плечо.

— Ми, — прошептала она. — Проснись.

Кошко-девочка мягко замурлыкала во сне, не сразу реагируя, но Лона потрясла её сильнее.

— Ми, пожалуйста, проснись. Я что-то слышала.

Её уши дёрнулись, один глаз лениво приоткрылся. Она потянулась, прежде чем взглянуть на Лону.

— Ня? Что случилось? Ты же ещё читала, — пробормотала она, медленно поднимаясь.

— Внизу. Я слышала что-то, — тихо объяснила Лона, указывая рукой в сторону лестницы. — Шаги. Или, может, стук.

Ми тут же встрепенулась. Её хвост напрягся, уши настороженно поднялись. Она осторожно слезла с подоконника, её глаза бегали по теням.

— Ня, может, это ветер? — прошептала она, но в голосе не было уверенности.

Лона встала, холод каменного пола пробрался сквозь подошвы, заставляя поёжиться. Сердце забилось быстрее. Она вглядывалась в темноту, пытаясь понять, было ли это её воображением или реальностью.

— Не знаю, — честно призналась она, встретившись взглядом с Ми. — Но что бы это ни было, нам лучше не ждать, пока оно найдёт нас.

Ми кивнула, её глаза в лунном свете блеснули, как два зеркальных осколка.

— Ты за мной, ня, — тихо сказала она, крадучись двинувшись к лестнице. — Если кто-то есть, мы узнаем.

Лона сжала руки в кулаки, пытаясь унять поднимающуюся тревогу, и осторожно пошла за ней, стараясь ступать бесшумно. Тени в читальном зале стали глубже, чем прежде, а каждый звук эхом отдавался в голове.

— Будь тише, Лона, — прошептала Ми, оборачиваясь.

В полумраке её глаза светились, как у истинной хищницы.

— Если это что-то плохое, ня, мы не должны его привлекать.

Лона кивнула, хотя ноги слегка подкашивались от напряжения. Всё тело было натянуто, как струна, и каждый звук вокруг казался громче, чем должен был быть. Скрип старых досок, слабый вой ветра за окнами — всё это усиливало ощущение, что они здесь не одни.

Ми осторожно приблизилась к лестнице, ведущей вниз, замерла, прислушиваясь. Её хвост слегка шевельнулся, уши дёрнулись, ловя звук, который Лона не могла различить.

— Там точно кто-то есть, ня, — прошептала Ми, её голос был напряжённым, но уверенным. — Я слышу шаги. Очень тихие, но они есть.

У Лоны ёкнуло сердце.

Шаги.

Значит, нас заметили.

Или… мы были не одни с самого начала?

Она сжала кулаки, чувствуя, как ладони покрываются липким потом.

— Что будем делать? — спросила она, стараясь не паниковать.

Ми на мгновение задумалась, её взгляд метнулся к лестнице, а затем обратно к Лоне.

Шаги становились всё громче, и у Лоны возникло ощущение, что её сердце бьётся в том же ритме.

Ми шла впереди, её уши нервно подёргивались, ловя малейший звук, а хвост слегка изгибался, отражая напряжение. Лона стояла позади, стиснув руки, не зная, что делать. Уйти или сражаться?

Она боялась.

— Они уже здесь, — прошептала Ми, почти не шевеля губами. Её голос был ровным, холодным, полным решимости.

Из темноты появились стражники.

Трое… или, может, четверо. В руках мечи, на лицах сосредоточенность. Они не собирались их отпускать. Их шаги эхом отдавались от каменных стен, приближаясь с каждым мгновением.

Лона застыла. Она не могла даже дышать.

А Ми...

Она выпрямилась, её когти блеснули в тусклом свете.

— Лона, держись за мной.

Прежде чем Лона успела возразить, Ми бросилась вперёд.

Она двигалась как молния. Её прыжок был настолько быстрым, что первый стражник даже не успел поднять меч.

Его крик разорвал тишину, когда её когти вонзились в незащищённое место между пластинами брони.

Лона вздрогнула. Кровь. Крик. Всё было слишком реально.

Но времени на размышления не было — второй стражник рванул к Ми, замахиваясь мечом. Она уклонилась, но тут же попала под удар третьего.

Она вскрикнула, но не упала. Наоборот, казалось, что удар лишь разозлил её.

А Лона?

Она просто стояла.

Дыхание сбилось, ладони вспотели.

Что мне делать?

Она не умела сражаться.

Магия?

Да какая там магия? Всё, что она умела, — это случайно вызывать хаос, и то, если повезёт.

Один из стражников заметил её.

Его глаза блеснули в темноте, и он направился прямо к ней.

Лона почувствовала, как холодный пот стекает по спине. Она шагнула назад, споткнулась, но он уже был рядом.

Меч сверкнул в тусклом свете.

Она зажмурилась, ожидая удара.

Но его не последовало.

Рык Ми разорвал тишину, и она прыгнула на стражника, сбивая его с ног.

Её когти глубоко вонзились в его доспехи, и он с приглушённым криком рухнул на землю.

Ми на мгновение встретилась с Лоной взглядом. В её глазах читалось отчаяние.

— Лона, сделай что-нибудь!

Что? Что она могла сделать?! Её руки дрожали, но она подняла их, пытаясь почувствовать магию.

Ничего.

Просто пустота.

Паника сковала движения.

Оставшиеся стражники уже окружили Ми.

Один из них со всей силы ударил её мечом по лицу, заставляя рухнуть на пол.

Но она тут же начала подниматься.

Она не сдавалась.

Она была невероятной.

Смелой.

Лона должна была помочь.

Она сосредоточилась.

Магия всё ещё была неуправляемой.

Но она чувствовала её.

Тепло. Давление.

Мана собиралась внутри неё, как плотная сфера.

Она знала, чем это закончится.

— Ми, отойди!

Её голос сорвался, но было поздно. Мана прорвалась как выпущенная стрела.

Лона не успела понять, что произошло. Ослепительная вспышка света прорвала темноту, воздух буквально взорвался, и мощный выброс магии ударил в стражников, сбивая их с ног. Один из них отлетел к стене, другой рухнул на каменный пол. Грохот, крики, разлетающиеся в стороны обломки мебели — всё смешалось в хаотичном вихре разрушения.

Когда всё закончилось, Лона тяжело упала на колени. Её руки дрожали, дыхание сбивалось, перед глазами всё плыло. Она чувствовала, как её силы буквально истощились, оставляя только слабость и тупую боль в теле. Вокруг стояла завеса пыли, разбитые камни и мебель лежали на полу, а один из стражников так и не шевелился. Второй, корчась от боли, пытался подняться.

— Лона! — Ми бросилась к ней, опускаясь рядом. Её лицо было запачкано пылью, глаза полны тревоги. — Ты в порядке?

— Я теперь Мегумин — Тихо прохрипела Лона в ответ.

Её голова гудела, рана на руке кровоточила, силы покидали слишком быстро, но времени на отдых не было. Стоны раненого стражника прозвучали словно тревожный сигнал, и из пыльной завесы шагнули ещё трое. Их лица искажала ярость, оружие в руках было поднято, и теперь они не собирались допускать ошибок. Один из них, высокий и сильный, бросился вперёд первым, не раздумывая.

Ми мгновенно вскочила, заслоняя Лону собой.

— Ня! — низкое рычание сорвалось с её губ, и она ринулась в бой.

Она попыталась атаковать первой, но меч стражника сбил её, отбросив в сторону. Ми рухнула, но тут же поднялась, шатаясь. Глубокая рана на плече быстро заливалась кровью, но она даже не вздрогнула, лишь сильнее стиснула зубы. Лицо её было заляпано грязью, но взгляд оставался яростным, сосредоточенным.

Лона попыталась подняться, но тело не слушалось. Паника сдавила горло, магия высосала из неё слишком много сил. Она видела, как Ми отчаянно продолжает сражаться, но численное превосходство противников давало о себе знать. Один из стражников схватил её за хвост и резко дёрнул, сбивая с равновесия. Ми ударилась о пол, задыхаясь от боли.

— Ми! — Лона попыталась дотянуться до неё, но её тело просто не двигалось.

Стражник снова шагнул к ней, намереваясь схватить. Лона отползла назад, чувствуя, как холодный камень под ногами царапает кожу. Страх сковал её, но вместе с ним внутри вспыхнуло что-то ещё — злость, отчаяние. Она подняла руку, пытаясь хотя бы что-то сделать, но сил хватило только на то, чтобы слабо показать средний палец, после чего её тело осело на землю.

— Всё кончено, девчонка, — прошипел один из стражников, схватив её за ворот. Его лицо было покрыто пылью, но в глазах сверкала злость. Лона попыталась вырваться, но сил не осталось вовсе.

Ми закричала, её голос пронзил воздух. Вся в крови, растрёпанная, но всё ещё несгибаемая, она бросилась вперёд, сбивая одного из стражников с ног. Её когти вспороли кожу на его шее, он захрипел, оседая, но оставшиеся двое уже атаковали её.

Лона не могла больше двигаться. Всё происходило словно в тумане. Металл ударялся о металл, крики, тяжёлые удары. Ми держалась, но становилась всё медленнее, дыхание её становилось всё тяжелее.

Лона закрыла глаза всего на секунду. Она чувствовала, как нити магии закручивались вокруг неё, ощущала каждую ступеньку, по которой её волоком тащили вниз.

Лона очнулась в гнетущей тишине, но назвать это настоящей тишиной было бы ошибкой. Глухие, едва слышные звуки окружали её: приглушённые стоны издалека, будто кто-то пытался подавить боль, редкие капли воды, падающие с раздражающей ритмичностью, и шорохи, похожие на скребущие когти где-то внизу. Голова раскалывалась, тело налилось свинцом, каждая мышца отзывалась тупой болью. В воздухе стоял удушливый запах сырости, гнили и ещё чего-то мерзкого — возможно, застывшей крови или человеческих испражнений.

Глаза открывались с трудом, ресницы слиплись, словно она пролежала без сознания несколько часов. Вокруг была густая темнота, нарушаемая лишь редкими полосами тусклого света, проникающего сквозь узкие отверстия в стенах. Эти лучи подчеркивали вековую грязь на камнях, влажные пятна плесени и беспорядочно разбросанные следы давней влаги. Лёгкий сквозняк приносил с собой сырость и мерзкую вонь, отчего горло сжалось, и Лона едва удержалась от рвоты.

Попытка приподняться вызвала резкую боль в каждом суставе. Глухо звякнули цепи, впиваясь в кожу. Они были холодными, тяжёлыми, с острыми краями, оставлявшими болезненные следы на запястьях. Лона ощутила влажность там, где металл тёрся о кожу — кровь или проклятая сырость этого места. Тюрьма. Это слово вспыхнуло в её сознании. Холодный камень под ней, тяжёлые железные решётки перед глазами не оставляли сомнений.

Слабый свет позволял лишь смутно различать очертания камеры. Пол был неровным, местами покрытым чем-то липким и скользким. Лона не хотела даже думать о том, что это могло быть. По полу пробежал быстрый, тихий звук. Крыса? Или нечто похуже? Её грудь сжалась, когда откуда-то из глубины темницы донёсся болезненный хрип, переходящий в слабый кашель. Кто-то был жив, но едва держался.

Она не была одна, но это не приносило утешения. Осознание того, что кто-то другой умирал здесь медленно, без надежды, лишь усиливало её страх. Руки дрожали, но она всё же потянулась к цепям, проверяя их крепления. Металл был шершавым, покрытым ржавчиной, пах так же, как воздух вокруг — гнилью и смертью. Каждый вдох отзывался болью в груди, лёгкий свист дыхания эхом разносился по камере.

— Эй! — её голос прозвучал хрипло и глухо, словно даже стены не хотели его слышать. — Кто-нибудь! Выпустите меня!

Ответа не было. Только далёкое эхо её крика, отразившееся от влажных каменных стен. Лона огляделась, насколько позволяла тусклая полоска света. Камера была крошечной, не больше кладовки. Пол и стены из грубо отёсанного камня покрывал мох, от которого тянуло сыростью. В углу стояло деревянное ведёрко — единственное «удобство», которое ей предоставили.

Решётки перед ней выглядели массивными. Старые железные прутья, хоть и покрытые ржавчиной, всё равно казались непробиваемыми. Лона подтянулась ближе, ухватилась за один из них и потянула. Он даже не дрогнул. Попробовала ещё раз, изо всех сил, но металл даже не скрипнул.

— Пустите меня! — её голос сорвался в отчаянном крике.

Глаза наполнялись слезами, отчасти от боли, отчасти от беспомощности.

— Эй! Кто-нибудь, прошу!

Тишина.

Только капли воды, падающие где-то вдалеке, отвечали ей своим мерным ритмом. Казалось, это место забыто временем, и она — вместе с ним.

Лона снова осмотрела камеру. В углу валялись грязные, гниющие остатки соломы — вероятно, её подобие лежанки. Она отвернулась, чувствуя приступ тошноты. Холод пробирался под кожу, цепляясь за каждую кость. Одежда была разорвана, её ноги едва прикрывал подол платья.

— Ми… — сорвалось с губ слабым, почти беззвучным шёпотом.

Но даже её собственный голос резанул слух. Где она? Жива ли? Или её тоже бросили в такую же камеру, заставляя медленно ждать своей участи? От этой мысли стало ещё хуже.

Лона сжала руки в кулаки и снова ухватилась за решётку. Прутья были толще её запястья, ледяные на ощупь. Она прижалась к ним, пытаясь выглянуть наружу. За решёткой тянулся узкий коридор, освещённый редкими факелами, закреплёнными на стенах. Никого. Ни стражи. Ни шагов.

— Кто-нибудь! — снова закричала она, отчаянно стуча по железу.

Металл зазвенел, звук эхом разнёсся по пустым коридорам. Но ответа не последовало. Это молчание сводило с ума.

Глава 6

Лона рухнула, как сломанная кукла. Её глаза закрылись, и Ми не могла понять, жива ли она. Сердце сжалось, но времени на панику не было. Стражник стоял над ней, его рука уже тянулась к её вороту.

— Ублюдок! — закричала Ми, бросаясь на него.

Когти вонзились в его шею, но доспехи не позволили пробить кожу глубоко. Он вскрикнул и отступил, но его товарищи тут же ринулись в атаку. Один из них замахнулся мечом, и Ми едва успела уклониться, чувствуя, как лезвие рассекло воздух рядом с её ухом.

Лона лежала позади неё, беспомощная, и Ми знала, что не может оставить её. Она рванулась вперёд, атакуя, но удар пришёлся на щит. Боль пронзила руку, но она не остановилась. Хвост дёрнулся, когда она прыгнула, целясь в лицо одного из стражников. Когти прошлись по его щеке, оставляя глубокие борозды. Его крик был сладкой музыкой для её ушей, но радость длилась недолго.

Удар тупым концом рукояти меча врезался ей в грудь. Воздух вырвался из лёгких, и она рухнула на каменный пол, ощущая, как рёбра едва не треснули. Лона была рядом, но Ми не могла позволить себе упасть окончательно. Она поднялась, шатаясь, ощущая тёплую кровь, стекающую по затылку. Один из стражников пнул её в живот, сбивая снова на колени. Его смех был холодным, зловещим.

— Ты ещё жива, сука? — процедил он, поднимая меч. — Как жаль, что нам не нужны такие твари, как ты. Значит, поиграем с твоей подружкой, пока она не будет умолять нас о смерти.

Лона не двигалась. Ми видела её бледное лицо, обрамлённое этими чертовыми волосами, которые, казалось, всегда падали ей на глаза. Злость захлестнула её. Они не заберут Лону. Они и пальцем её не тронут. Никто не смеет.

Она зарычала, как раненый зверь, и прыгнула снова. Её тело горело, каждая мышца вопила от боли, но она не могла сдаться. Меч рассёк её плечо, ровно в ту же рану, которую она получила ранее, но она успела впиться зубами в запястье противника. Его рука дёрнулась, меч выпал, и Ми тут же развернулась к следующему врагу. Но их было слишком много. Один схватил её за хвост и дёрнул так резко, что она рухнула на спину. Голова ударилась об камень, и всё вокруг поплыло. В глазах мерцали тени, но она всё ещё видела их лица. Сколько их осталось? Двое? Трое? Ми потеряла счёт.

— Она дикая, — проговорил один из нападавших, сплёвывая кровь. — Лучше связать её.

— Лона! — закричала Ми, срывая голос. Если Лона не очнётся, всё кончено. Только она могла снова взорвать их.

Её подняли на ноги, держали крепко, но она всё ещё дёргалась, кусалась, била ногами. Ми с трудом различала окружающее — зрение затуманилось, но она увидела, как один из них схватил Лону за волосы и потянул вверх, проверяя, жива ли она. Затем безвольное тело Лоны бросили на ступеньки, и оно покатилось вниз. Ми почувствовала, как сжалось её сердце, но больше ничего не могла сделать. Всё, что оставалось, — это не закрывать глаза, не позволить тьме окончательно поглотить её.

— Не смей! — заорала она, но в этот момент кто-то ударил её по затылку. Мир на миг стал чёрным, но она всё ещё слышала их голоса — грубые, злорадные.

Она попыталась дёрнуться, но что-то резко впилось в запястья. Руки были связаны за спиной, а ноги привязаны к массивной ножке стола или чего-то похожего. Верёвки грубо натирали кожу, и каждая попытка освободиться приносила лишь новые вспышки боли. Тусклый свет луны освещал часть зала. Это всё ещё была библиотека, но теперь она казалась вдвое темнее и вдвое страшнее. Все уютные отблески знаний и истории исчезли, уступив место холодной, жуткой тишине. Вокруг валялись обломки камня и искорёженная мебель — следы недавнего хаоса.

— Лона! — позвала Ми, но голос прозвучал хрипло, срываясь от усталости. Ответа не было.

Она рванулась снова, пытаясь вырваться из пут. Ноги скользили по полу, но узлы не поддавались. Они были тугими, жёсткими, словно специально завязанными так, чтобы причинять боль. Она зашипела, чувствуя, как верёвка впивается в кожу до крови.

— Чёрт... — прошептала Ми, задыхаясь от усилий. Сердце колотилось, а голова гудела от ударов. Лону забрали. Они утащили её вниз. Образ её безжизненного тела, катящегося по ступеням, вспыхнул в памяти, вызывая волны ярости. Ми снова дёрнулась, чувствуя, как верёвки рвут кожу. Горячая кровь стекала по рукам, капая на камень, оставляя на полу тёмные пятна. Её дыхание становилось всё тяжелее, но она продолжала, не останавливаясь. Она должна освободиться. Должна встать. Должна убить их всех. Но верёвки не поддавались.

— Гребаные ублюдки… — прошипела Ми, снова дёргая руками. Верёвка впилась в запястья до костей, и она почувствовала, как горячая кровь тонкими струйками побежала по ладоням. Она зарычала от злости, от бессилия, от того, что её собственные силы не значат здесь ничего.

В голове снова всплыло лицо Лоны. Её мёртвенно-бледное лицо, её безвольное тело, скользящее по каменным ступеням, словно тряпичная кукла. Грудь сжалась так сильно, что Ми почти задыхалась. Это чувство, эта пустота, разрывала её изнутри.

— Подонки! — закричала она, голос сорвался, став хриплым. В комнате раздалось эхо, смешиваясь с её натужным дыханием. — Это из-за меня! Опять я! Опять я не смогла ничего сделать!

Боль стала слишком сильной. Она замерла, безвольно повиснув на путях, чувствуя, как пульсирует каждая царапина на теле. Её взгляд упал вниз. Камень под ней был пропитан пылью и кровью. Её кровью. Когти на руках были сломаны, кожа содрана. Она сжала кулаки, но это только усилило боль.

— Лона… — прошептала Ми. Голос сорвался, превратившись в рыдание. Она никогда не позволяла себе плакать, но теперь слёзы хлынули сами. Они стекали по лицу, смешиваясь с грязью и потом. — Я всё испортила. Я опять всё испортила!

Образы всплывали один за другим. Лона — унесённая прочь. Айра — исчезнувшая навсегда. Мама — мёртвая. Папа — мёртвый. Она теряет их всех. Она слаба. Бесполезна.

— Почему?! — закричала она, изо всех сил ударяя головой о деревянную опору. Боль вспыхнула яркой вспышкой, но она снова ударила. Раз за разом. — Почему это всегда происходит со мной?! Почему я такая ничтожная?!

Дерево треснуло, но это не дало ей никакой надежды. Верёвки держались крепко, и она знала, что не может выбраться.

Она снова попыталась дёрнуться, но тело обмякло, как у куклы. Грудь поднялась, и Ми с трудом сделала вдох. Каждый звук в этой мёртвой тишине звучал, как насмешка. Капли воды, падающие где-то далеко, будто отсчитывали последние минуты её поражения.

Она всхлипнула, ярость уступила место отчаянию. Ми могла почувствовать, как тёмная тишина этой библиотеки медленно поглощает её. Это место ненавидело её. Оно смеялось над ней.

— Лона… — выдохнула она, чувствуя, как её тело медленно сдаётся. — Я обещала… Я обещала, что мы всё выдержим…

Она вытерла слёзы о плечо, но они тут же полились снова. Почувствовала вкус соли на губах, смешанный с кровью.

— Я найду тебя… — прошептала Ми, голос дрожал. — Найду или умру, но не оставлю.

С этими словами она обессиленно повисла на верёвках, чувствуя, как жизнь из неё вытекает вместе с кровью. Боль и злость всё ещё бурлили внутри, как яд, сжигая остатки здравого смысла. Она дёрнулась снова, и верёвки впились ещё глубже, разрывая кожу. Тёплая, липкая кровь уже покрывала её запястья, стекая вниз, оставляя красные следы на полу. Металлический вкус гнева был во рту.

— Ты не остановишься, ня, — прошипела Ми себе сквозь зубы. — Ты не имеешь права останавливаться.

Краем глаза она взглянула на колонну, к которой была привязана. Древесина старая, рассохшаяся — это её шанс. Она попыталась поднять ноги, упереться в основание, но резкая боль в боку пронзила её так, что едва не сорвался крик. Она зажала губы зубами до крови, не позволяя себе издать ни звука. Никто не придёт на помощь. Никто и никогда.

— Ещё раз, — шепнула она, поднимая ноги. — Ты же кошка. Ты же умная. Используй это.

Она упёрлась пятками в колонну и изо всех сил начала давить — всем своим весом, всей своей злостью. Верёвки скрипели, впиваясь в плоть, но она продолжала. Колонна едва дрогнула. Ми почувствовала, как древесина под пальцами влажная, прогнившая. Она ухватилась за этот шанс.

— Чёртова дрянь! — выкрикнула она, рыча, словно зверь, и снова надавила ногами. Вся её жизнь свелась к этому мгновению, к этим усилиям. Снова и снова. Она не знала, сколько времени прошло. Каждая попытка отнимала силы, но если она остановится, то не переживёт эту ночь.

Колонна начала подаваться. Ми почувствовала, как она дрожит под её натиском. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Дыхание сбилось, в лёгких горело, она хрипела, как загнанный зверь. Голова кружилась, а перед глазами плыло. В какой-то момент она ударила ногой так сильно, что старая древесина с треском обломилась. И вместе с ней она рухнула на пол.

— Есть! — её голос был хриплым, вырвавшись, словно из самых глубин отчаяния.

Но радость длилась всего миг. Колонна освободилась, но она — нет. Верёвки всё ещё крепко сжимали запястья, впившись в кожу так глубоко, что казались частью неё. Она взглянула вниз на свои руки — кровь заливала пальцы, кожа была разодрана до мяса.

— Ты сильная, ня, — прошептала она, как молитву самой себе. — Ты можешь.

Взгляд выхватил обломок стекла, валяющийся на полу, острый, словно зуб зверя. Её сердце дрогнуло. Это был её шанс. Ми потянулась, изгибаясь всем телом, игнорируя адскую боль в спине. Кончики пальцев касались обломка, но его было недостаточно. Она стиснула зубы, ощущая, как рёбра горят, но вытянулась ещё сильнее.

— Давай… давай! — рычала она, разрывая свои собственные раны.

Обломок наконец оказался в её руке. Стиснув его, она начала пилить верёвку. Стекло было неровным, но острым. Она знала, что порежет пальцы, но это ничто по сравнению с тем, что сделают со мной стражники, когда вновь вернутся сюда. Она пилила, и каждое движение давалось с трудом. Кровь смешивалась с древесной стружкой, пальцы горели, словно их разъедала кислота, но она не останавливалась. Верёвка начала поддаваться.

— Ещё немного, — прошептала она, облизывая пересохшие, но всё ещё очень солёные губы.

Треск.

Верёвка ослабла, и её руки рухнули вперёд. Ми не почувствовала ничего, кроме боли. Пальцы онемели, руки дрожали, мышцы отказывались слушаться. Но она была свободна.

Она поднялась, шатаясь, словно марионетка, у которой перерезали нити. Её ноги тряслись, а кровь текла по всему телу липкими дорожками. Мир плыл перед глазами, но она стояла. Шаталась, едва удерживая равновесие, но стояла. Должна была двигаться.

Боль, слабость, кровь — всё это отступало перед яростью, разрывающей её изнутри. Гнев был горячим, как раскалённое железо, вплавляясь в её кости, не позволяя упасть. Ми сделала шаг вперёд, затем ещё один, спотыкаясь, но всё равно двигаясь.

Сумка.

Она заметила её среди обломков стола, тёмное пятно на фоне пыльного камня. Лежала там, словно издевательски напоминая, как близка была победа — и как быстро она обернулась поражением.

Ми сорвала её с пола, стиснув ремень окровавленными пальцами. Ткань была пропитана пылью и грязью, но её содержимое… её последняя надежда. Она рухнула на колени, судорожно расстегнула сумку и сразу нащупала нож.

Рукоять была тёплой, липкой от засохшей крови. Отмыть её было невозможно. Ми знала это, ведь пыталась.

Она сжала нож так крепко, что ногти впились в ладонь.

— Почему ты не сделала больше? — прошипела она самой себе.

Голос был хриплым, едва слышным, но в нём бурлила ненависть.

— Ты могла убить хотя бы одного. Могла защитить её! Ты позволила им… позволила!

Нож с глухим стуком ударился о дерево. Раз, другой. Ми вбивала лезвие в деревянную поверхность снова и снова, зубы сжались так, что заболела челюсть.

В голове вспыхивали лица. Их жестокие, насмешливые взгляды. Их руки, сжимающие Лону за волосы. Их голоса. Их смех.

Она представляла, как разрывает их когтями. Как нож вонзается в их глотки. В этих мыслях не было ни капли жалости. Ни капли человечности.

— Я слабая, — прошептала она, продолжая методично вонзать лезвие в древесину.

— Глупая. Бесполезная! Почему, почему ты снова подвела?!

Её пальцы ослабли.

Нож выпал, стукнувшись о камень.

Ми смотрела на свои руки. Кровь, грязь, порезы, израненные пальцы — они выглядели так, словно принадлежали не ей. Они дрожали. Лёгкие хватали воздух, но каждый вдох был рваным, болезненным.

Она снова открыла сумку, рывками, словно это был единственный способ остановить себя от удара кулаком в стену. Половина огурца. Запотевшая бутылка с молоком. Обёрнутый в ткань кусок рыбы. Жалкие остатки еды. Их последняя трапеза с Лоной, которая так и не случилась. Ми стиснула зубы, заставляя себя не думать. Тряпки. Она вытащила их, тут же ощупывая запястья. Разорванная кожа, глубокие порезы. Её руки выглядели, как испорченные игрушки.

— Нужно обрабатывать, — пробормотала она, пытаясь убедить себя в этом, как в спасительной истине.

Рядом с тряпками пальцы нащупали бутылку. Молоко. Последняя жидкость, что у них была. Последняя, что должна была помочь. Ми подняла её к лицу, вдыхая запах. Тошнотворно кислый, с густым оттенком чего-то испорченного. Она поморщилась, её лицо исказилось от отвращения.

— Бесполезное, как и я, — прошипела она, сжимая бутылку так, что костяшки побелели.

Гнев вспыхнул снова. На себя. На свою беспомощность. На всё, что она опять упустила. С шипением, с яростью, с разъедающей нутро болью она швырнула бутылку в стену. Стекло с глухим ударом разлетелось на сотни осколков. Прокисшее молоко брызнуло на каменный пол, оставляя на нём грязные, липкие следы. Резкий запах ударил в нос. Но Ми было плевать.

— Вот и всё, — выдохнула Ми, хватаясь за флягу с водой. — Всегда так.

Она отвинтила крышку и сделала несколько жадных глотков. Вода была тёплой, с лёгким привкусом металла, но сейчас казалась единственным спасением. Горло обжигало, словно его пронзали раскалённые иглы, но она продолжала пить, пока жидкость, наконец, не наполнила её хоть крошечным подобием жизни.

Откинув сумку, она нащупала тряпки и, смочив одну водой, прижала к изодранным запястьям. Боль пронзила её, как раскалённый нож, заставляя резко вдохнуть. Она закусила губу, почувствовав вкус крови, но не убрала руку.

— Давай, дрянь, терпи, — прошипела она, стиснув зубы и прижимая тряпку сильнее, пока вода не стала темнее. — Если бы ты была сильнее, тебе бы это вообще не понадобилось.

Слова звучали в голове эхом. Она пыталась вспомнить момент, когда всё пошло не так. Почему не смогла остановить их? Почему позволила им схватить Лону? Почему снова оказалась бесполезной? Каждая мысль вонзалась в неё, как нож, оставляя после себя только боль и ненависть к самой себе.

Резким движением она вылила немного воды на ногу, смывая кровь со ссадин. Камень содрал кожу до мяса, но Ми даже не пыталась быть аккуратной. Грязь, кровь, пыль — всё это стекало по полу тонкими, грязными струйками, оставляя за собой липкие разводы.

Она продолжала работать, несмотря на пульсирующую боль в каждой части тела. Запястья и плечо были перевязаны, нога стянута тряпкой так туго, что в ней отдалось покалывание. Узлы давили, почти болезненно, но лучше так, чем потерять руку или ногу.

В последний раз она вытерла ладони и с силой швырнула тряпку в угол.

Сил больше не было.

Ми опустилась спиной к стене, тяжело дыша. Тело ныло, руки горели, а в голове билось только одно: «Ты опять проиграла. Опять подвела. Снова одна».

Её взгляд остановился на осколках бутылки. Прокисшее молоко растеклось по полу мутными разводами, и теперь от него исходил удушающий запах гнили. Ми смотрела на него, но не чувствовала ничего. Гнев угас. Осталась только пустота.

Тупая, неумолимая боль напоминала, что она всё ещё жива.

Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох и выдохнула.

— Лона, — прошептала она.

Тишина. Она не была просто отсутствием звука. Это была гнетущая, давящая тишина, которая заползала под кожу, пробиралась в разум, сжимала горло ледяными пальцами. Ми чувствовала её вес, словно весь этот мёртвый, забытый библиотечный зал рухнул на неё, но… она больше этого не замечала.

Всё, что осталось, — это цель.

И ненависть.

К себе.

Ненависть, которая была с ней так долго, что превратилась в неизменную тень за спиной. Она больше не жалела себя, не надеялась. Она просто… существовала.

Она сидела, опираясь на холодный камень, и слушала, как в ушах гулко отдаётся собственное сердце. Бух. Бух. Бух. Оно билось так тяжело, так громко, что Ми почти слышала этот стук по всей библиотеке. Как набат. Как приговор.

Тело ныло, измождённые мышцы горели, а веки свинцово опускались. Каждое движение отзывалось болью. Каждый вдох был отчаянной попыткой удержаться на краю пропасти.

И сон подкрался незаметно.

Тёмные пятна перед глазами сгущались, расползались, заслоняя собой реальность. Она чувствовала, как пальцы соскальзывают с пола, как голова медленно клонится вперёд. Силы уходили. Веки смыкались.

На какое-то мгновение Ми позволила себе забыться.

Но тут же вздрогнула, как от удара.

Тело дёрнулось в конвульсии, адреналин вспыхнул внутри, пронзая каждую клетку. Глаза распахнулись, грудь резко вздымалась и опускалась в лихорадочном дыхании.

Нет.

Нет.

Ты не можешь спать.

Ми судорожно глотнула воздух, дрожащими руками вцепившись в пол. Сердце колотилось так бешено, что казалось, оно просто разорвёт грудь изнутри.

— Нет! — вырвалось из груди шёпотом, но в этом звуке было всё.

Страх.

Боль.

Отчаяние.

Ты не можешь спать. Они могут вернуться.

Она прижалась спиной к стене, загнанная, как раненый зверь, который знает, что следующий миг может стать последним. Голова гудела, перед глазами всё ещё плыло.

Но она не закроет глаза.

Никогда больше, никогда.

Ми резко поднялась, чувствуя, как тело пронзает судорожная дрожь. Стражники. Их шаги, их голоса — будто застряли в сознании, выжигая на нём шрамы страха. Она не могла оставаться здесь. Ни на секунду.

Она убрала нож в сумку, затянула ремень через плечо и бросила последний взгляд на осколки молочной бутылки. Жалкие остатки чего-то важного, теперь такие же бесполезные, как и она сама.

Она развернулась и направилась к лестнице. Каменные ступени вниз.

Они были покрыты пылью, грязью. Её следы оставались на поверхности, чёткие, резкие, как шрамы на коже. Но Ми не думала о них. Каждое движение отзывалось болью, но она шла.

Внизу было темно. Глухо. Тихо.

Она медленно скользнула вдоль стены, пальцы нащупали шероховатую поверхность. Ногти соскользнули по грубому камню. Холод пробежался по спине, пока глаза привыкали к тьме.

Подвал встретил её глухой тишиной и тяжёлым, затхлым воздухом. Сырость впиталась в камень, вгрызлась в старые деревянные балки, пропитала каждый угол этого мрачного места. Запах гнили и пыли висел в воздухе, въедаясь в лёгкие, но ничего — ни движения, ни голосов, ни следов.

Пустота.

Ми затаила дыхание, стараясь удержать паническое чувство, сдавившее грудь. Они ушли. Забрали её. Оставили здесь одну, в темноте, которая теперь казалась гуще, чем прежде.

Она провела взглядом по полу, по стенам, но не нашла даже намёка на борьбу. Как будто Лона просто растворилась в этом мёртвом месте.

Холодный ветер скользнул по её коже, заставляя вздрогнуть. Ми повернулась и увидела дверь. Открытую настежь, зияющую тёмной, голодной пастью.

Она сделала шаг вперёд.

Ночь встретила её тишиной.

Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным запахом камня, пыли и… гнили.

Город замер. На какой-то миг Ми почувствовала, будто стоит в мёртвом мире. Она огляделась. Перед библиотекой земля была покрыта грязью, пылью, следами. Множеством следов. Но они были хаотичны. Старые. Размытые.

Какие из них оставили стражники? Куда они утащили её? На стене виднелись слабые следы копоти, словно там недавно что-то горело. А дальше, в переулке, — отблески луж, но это ничего не значило. Никаких другиъ следов и подсказок.

— Чёрт… — прошептала Ми, чувствуя, как холодные пальцы гнева сжимаются вокруг её сердца. — Куда они пошли?

Она опустилась на корточки, проводя рукой по земле, словно надеясь, что пальцы почувствуют то, что не увидели глаза.

Ничего. Просто пыль. Мелкие камни. Грязь.

Ми стиснула зубы, чувствуя, как ярость, перемешанная с отчаянием, поднимается внутри, словно пламя, разъедающее грудь. Она встала, мышцы гудели от напряжения, но она не могла остановиться.

Двигаться. Искать. Найти. Но каждый шаг отдавался тупой болью в ногах, пробираясь электричеством по всему телу, но она шла. Заглядывала в тёмные переулки, вслушивалась в ночную тишину, цеплялась за малейший звук, который мог указать путь. Но Аликид молчал.

Свет в окнах едва пробивался сквозь занавески, улицы застыли в гнетущем безмолвии, даже собаки не лаяли.

Город будто умер… Или, может, это она умерла внутри?

Она шла вперёд, сначала уверенно, но с каждым шагом темп замедлялся. Улицы тянулись бесконечной чередой серых стен и узких проходов, переулки сливались в однообразное нагромождение камня и теней. Город казался лабиринтом без выхода, и вскоре она поняла, что больше не различает дорогу — ноги вели её сами, будто давно забытым маршрутом, которому уже не было смысла сопротивляться.

Лона.

Лона.

Лона.

Образ снова и снова вспыхивал перед глазами. Её лицо. Её безвольное тело. Её голос.

Ми остановилась в тупике. Узкий переулок, зажатый между покосившимися домами с глухими окнами. Как клетка. Она развернулась и пошла дальше. Она не знала, куда, но ей было всё равно.

Шаг за шагом она двигалась вперёд, сворачивая в один переулок, затем в другой. Город превращался в бесконечный лабиринт. Все улицы сливались в однообразную серую массу, а ноги становились тяжёлыми, словно камень. Каждая дорога казалась точной копией предыдущей, и чем дальше она шла, тем сильнее реальность расплывалась перед глазами.

Ми сделала ещё один шаг, потом другой, но в какой-то момент остановилась. Сил больше не было. Она рухнула на колени.

Каменный мост за ночь остыл и теперь жёг кожу её ног. Он проползал под ткань, впиваясь в неё, но Ми почти не замечала этого. Медленно опустившись ниже, она закрыла лицо руками, пытаясь хоть на мгновение спрятаться от реальности.

Дыхание перехватило, а израненные запястья вспыхнули болью, напоминая о себе. Но это было ничто по сравнению с гневом и отчаянием, которые разрывали её изнутри. Они бурлили, вытесняя всё остальное. Боль. Усталость. Здравый смысл.

А вокруг по-прежнему была только тишина.

— Где она? — прошептала Ми, чувствуя, как слёзы снова обжигают глаза. — Где ты, Лона?

Тело дрожало, разум кричал, что всё потеряно. Лона, её единственный луч в этой беспросветной тьме, исчезла. Её увели, а она не смогла ничего сделать. Ноги отказывались подниматься, руки бессильно сжимались в кулаки, а перед глазами растянулся бесконечно серый мир. Тусклые огоньки вдалеке казались далёкими, словно холодные звёзды, которые никогда не согреют. Всё напоминало о том, как беспомощно она снова потеряла её. Как не смогла защитить.

Но она должна была что-то сделать.

Мысли медленно выстраивались в голове, цепляясь друг за друга, пока не сложились в одно: тюрьма. Ми резко подняла голову, словно кто-то шепнул это слово ей прямо в ухо. В городе было всего две. Долговая, где держат тех, кто задолжал, но Лона не могла оказаться там. И вторая — центральная, рядом с главными воротами. Небольшое, но прочное кирпичное здание, больше похожее на склад или казарменный блок, но с решётками на окнах. На весь город в ней едва ли найдётся больше пятидесяти камер, но её репутация говорила сама за себя: оттуда не сбегают.

— Туда… — прошептала Ми, чувствуя, как сердце гулко ударило в груди, словно подтверждая её догадку. Они должны были увести её туда. Это был единственный логичный вариант.

Она поднялась, шатаясь, но не позволила себе упасть. Каменная пыль облепила её колени, но она быстро смахнула её рукой, игнорируя саднящую боль. Сейчас это было неважно. Главное — двигаться. Теперь у неё была цель, и даже ноющая боль в боку или слабость в ногах не могли её остановить. Улицы, ещё минуту назад казавшиеся бесконечным лабиринтом, начали складываться в чёткий маршрут.

Где-то впереди раздался глухой звук. Ми резко замерла, напрягая слух. Затем ещё один. И ещё. Тяжёлые, слабые шаги, будто кто-то с трудом передвигался. Сердце забилось быстрее, пальцы крепче сжали нож, чувствуя, как рукоять становится скользкой от пота и запёкшейся крови.

— Я иду, — выдохнула она, устремляясь на звук. Дыхание сбивалось, но в голове звучала только одна мысль: найти её, пока не стало слишком поздно. Сердце стучало глухо, как барабан, заглушая всё вокруг. Если они здесь, если Лона здесь… она должна быть готова к бою.

Тишина улиц была почти абсолютной, но сквозь неё снова прорвался звук. Тихий, едва уловимый стон, похожий на сдавленный всхлип умирающего зверя. Ми почувствовала, как внутри всё сжалось от дурного предчувствия. Она не раздумывала — ноги сами понесли её вперёд.

Тюрьма возвышалась перед Ми, её тёмные очертания резко выделялись на фоне мрачного ночного неба. Каменные стены, проросшие мхом, узкие окна с решётками — это место будто само по себе существовало для страха и боли. Массивная дверь, испещрённая следами времени, была распахнута, словно приглашая новых пленников внутрь. Факелы, развешанные по стенам, освещали небольшой двор, но свет только подчёркивал пугающую тишину, нависшую над этим местом.

Ми замерла, укрывшись в темноте, прижавшись к холодному камню. Сердце колотилось в груди, кровь гулко пульсировала в ушах. Она медленно выдохнула и сосредоточила взгляд на тёмном дворе.

И тогда она их увидела.

Трое стражников.

Один волок Лону за плечи, словно она была тряпичной куклой. Голова бессильно болталась, пепельно-золотые волосы спадали на лицо, скрывая его. Она была без сознания.

Второй шёл рядом, сжимая оружие, его взгляд рыскал по теням двора, словно он ожидал нападения.

Третий ждал у входа, нетерпеливо кивая товарищам, подгоняя их.

Против троих ей не справиться. Они вооружены, она — нет. Ми стиснула зубы так сильно, что боль в челюсти вырвала её из оцепенения. Если она бросится на них сейчас, Лона умрёт первой.

Нельзя лезть напролом.

Она опустилась ниже, затаив дыхание, и сделала осторожный шаг вперёд. Тень стены укрывала её, но свет факелов был опасен. Одно неверное движение — и её заметят.

— Быстрее, — пробормотал один из стражников, голос был приглушённым, но Ми услышала. — Сдаём её и возвращаемся.

Они не собирались здесь задерживаться.

Лона дёрнулась, её ноги едва приподнялись над землёй, но это были лишь бессознательные движения — сил у неё не осталось. Ми видела, как её затаскивают внутрь, а массивная дверь с глухим стуком захлопывается за ними. В этот момент её силуэт исчез, вместе с ним развеяв последние надежды пробраться внутрь незамеченной.

Ми медленно отступила, присела за стеной, стиснув зубы. Сердце билось так яростно, что казалось, его гул разносится по всему городу. Дыхание сбилось, грудь с трудом ловила воздух, а мысли метались между отчаянием и гневом.

— Проклятье… — прошипела она, чувствуя, как ярость расползается по телу, затмевая всё остальное. — Проклятье!

Она прижалась спиной к холодному камню, пытаясь взять под контроль дыхание, но страх и злость душили её, заставляя судорожно сжимать кулаки. Взгляд упал на нож в руке — жалкий, тупой кусок металла, едва ли годный для настоящего боя.

Чего она ожидала? Что сможет просто пройти сквозь них, убить всех и вытащить Лону?

— Чёрт… — прошептала она себе, чувствуя, как пальцы сжали рукоять так крепко, что казалось, та треснет под этим напором.

Тюрьма была настоящей крепостью, и даже ночью её не оставили без присмотра. За этими стенами наверняка находились другие стражники, и если Ми рискнёт ворваться, её убьют на месте, не задавая вопросов. Она медленно поднялась, прячась в тени, и продолжила наблюдать за дверью.

Ночь тянулась бесконечно долго, холод проникал в кости, заставляя мышцы сводить судорогой. Ветер крепчал, порывами пробираясь под разорванную одежду, будто пытался сорвать её с места, унести туда, где будет ещё темнее. Но она не могла уйти. Лона была там.

Каждую минуту она ловила себя на мысли, что может попробовать. Просто броситься на стражников, вспороть горло одному за другим, вытащить Лону из их рук, пока они даже не поймут, что произошло. Но реальность не давала ей мечтать. Одна ненависть и нож — ничто против железа, численности и организованности. Стоило сделать лишнее движение, и их обеих убьют.

Время текло, словно застывающая смола. Из здания выходили стражники, кто-то менялся, кто-то курил, кто-то негромко разговаривал. Их голоса звучали приглушённо, но в ночной тишине Ми слышала каждое слово, даже не вслушиваясь в смысл. Она искала шанс, хоть малейшую возможность, но его не было. Свет факелов гас и зажигался снова, отбивая время, а вместе с ним и её надежду.

В какой-то момент она просто прижалась лбом к холодной стене и закрыла глаза. Каждая мышца будто тянула её вниз, заставляя двигаться медленнее, но разум работал слишком быстро, не позволяя расслабиться. В её голове снова и снова прокручивался тот момент, когда Лону забрали, раз за разом вспыхивал образ её безвольного тела, того, как она не смогла её защитить.

Как её вытащить?

Этот вопрос бился в голове, не находя ответа.

Медленно, но неумолимо небо начало сереть. Луна, которая до этого казалась всевидящим глазом, укрылась за облаками, а её место заняли слабые полосы рассвета. Холод не ослабевал, но теперь он смешивался с влажным, почти липким воздухом раннего утра. Время уходило.

— Я не справлюсь одна, — прошептала Ми, сжимая нож так сильно, что суставы заныли, а костяшки побелели.

Она не могла, ведь она не знала как.

У неё не было ни плана, ни союзников, ни даже сил. Только страх. Только боль. Всё, что она могла делать, — сидеть в тенях, прячась, пока стражники спокойно затаскивали Лону внутрь. Бесполезная. Слабая.

Дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, судорожные вдохи. Если она останется здесь, ничего не изменится. Она так и будет сидеть, дрожа, вжимаясь в камень, пока ночь не кончится, пока её последняя возможность не исчезнет навсегда.

Голова гудела от усталости, словно её били об стену. Внутри всё разрывалось от злости и боли, но она ничего не могла сделать. Она хотела закричать, выбить кулаком ближайшую стену, разбить что угодно, чтобы хоть как-то почувствовать контроль. Но вместо этого рухнула на холодный камень, зажмурилась и вцепилась в собственные волосы, пытаясь не потерять себя окончательно.

Ответ должен был быть где-то в её памяти. Что-то, кто-то — хоть одна зацепка, способ вытащить Лону. Она лихорадочно перебирала воспоминания, пока, наконец, одно имя не всплыло в сознании.

Брош.

Ми судорожно вдохнула, словно получила удар в живот. Это имя тянуло за собой воспоминания, которые она пыталась похоронить. Он и его шайка. Когда-то они вытащили её из грязи, но ценой, которую она не была готова платить.

Она поклялась, что никогда больше не вернётся.

Никогда.

Но Лона…

Ми зажмурилась, ногти впились в ладони, но даже острая боль не могла заглушить реальность.

Другого выхода не было.

— Проклятье... — сорвалось с губ, а когти выскользнули из подушечек пальцев, царапая камень под ней.

Она ненавидела себя за эту мысль.

Но выбора у неё не было, ведь они могли знать, как найти Кураму Хидэко, без неё ничего не получится.

Её имя вспыхивало в сознании, как знак, как последняя надежда, за которую можно было ухватиться. Она была сильнее всех, кого Ми знала, единственным человеком, кто, возможно, смог бы помочь. Но чтобы её найти, ей придётся вернуться туда, где она поклялась никогда больше не быть.

Она снова посмотрела на тюрьму.

Каждая секунда промедления могла стать последней. Грудь сдавило так сильно, что дышать стало трудно.

Ми встала, спрятала нож за пояс и шагнула в сторону окраины города, туда, где её ждали воспоминания, которых она предпочла бы никогда не касаться.

— Подожди, Лона, — прошептала она, с трудом сглотнув ком в горле. — Я вытащу тебя. Во что бы то ни стало.

Ми шла через город, чувствуя, как улицы сжимаются вокруг неё. Узкие переулки оставались тёмными даже под светом поднимающегося солнца. Обшарпанные здания казались слишком высокими, их окна — пустыми глазами, наблюдающими за каждым её шагом.

Где-то на углу раздался детский плач. Тихий, срывающийся, будто кто-то давил ладонью на маленький рот, заставляя не кричать слишком громко. Ми не остановилась. Она даже не повернула голову.

Она знала, что в таких местах любой звук может быть ловушкой.

Этот город не заслуживал доверия.

Он был гнилым до самого основания, пропитанным грязью, нищетой и страхом, которые цеплялись за стены, за мостовые, за людей. Здесь никто не спасал других просто так. Здесь никто не помогал без причины.

Ми продолжала идти, чувствуя, как грязь и зловоние проникают под кожу, словно сама земля была пропитана гнилью. Узкие улочки казались бесконечным лабиринтом из мусора, разломанных досок, гниющих ящиков, за которыми могли скрываться крысы — или люди, хуже крыс. Здания стояли слишком близко друг к другу, их фасады были облупленными, черными от копоти, а в окнах не было ничего, кроме тьмы. Эти улицы помнили кровь, крики, смерть, но давно перестали на это реагировать.

Воздух был тяжёлым, пропитанным смесью гнили, тухлой воды и немытого человеческого тела. Где-то впереди раздался глухой звук — будто что-то большое упало на землю. Возможно, мешок с мусором. Возможно, труп.

Спустя час Ми добралась до района, который вызывал у неё отвращение. Узкие переулки, сдавливавшие её со всех сторон, сменились более широкими, но воздух здесь был ещё тяжелее, пропитанный гнилью, дымом и дешевым алкоголем. Запах ударил в нос, заставляя её зажать рот рукой, чтобы не выдать себя предательским спазмом отвращения.

В этом месте словно кипела невидимая жизнь: пьяные голоса срывались на хрип, ругательства утопали в грязи, редкие смешки звучали скорее как предвестие драки. Но даже в этом хаосе витало нечто неосязаемое — напряжение, страх, подозрительность, пропитавшие улицы, словно невидимый яд. Она чувствовала их кожей, как будто на неё уже смотрели, оценивая, решая, стоит ли нападать.

Сердце кольнуло тревогой, когда впереди показались знакомые очертания. Разваливающееся здание с гнилыми досками вместо двери. Его называли «логовом», но Ми всегда думала о нём иначе. Это была «могила». Здесь собирались те, кому нечего было терять. Или те, кто уже потерял всё. Когда-то она была одной из них.

Перед входом стояли двое. Один — высокий и худой, похожий на тень, готовую раствориться в ночи. Второй — коренастый, с массивными руками и лицом, лишённым всяких эмоций. Они переговаривались вполголоса, но их голоса напоминали звериное рычание.

Ми остановилась в тени, наблюдая за ними. Эти люди были не просто стражами. Они были хищниками. И даже если они её ещё не заметили, она уже ощущала их взгляды на своей шкуре.

Как только её сапог скользнул по камню, один из мужчин дёрнулся, словно зверь, уловивший движение. Его глаза блеснули в тусклом свете. На миг в них мелькнул инстинкт убийцы, но затем выражение лица сменилось — он узнал её.

— Ми? — Голос мужчины был глубоким, с оттенком удивления, но всё равно настороженным.

Она не дала себе времени колебаться.

— Мне нужен Брош, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, уверенно. — Это важно.

Мужчины переглянулись. Высокий ухмыльнулся, обнажив зубы, словно зверь, учуявший добычу, а коренастый нахмурился, его лицо стало ещё жёстче. В его взгляде читалось недоверие. Они оба знали, что она ушла без разрешения. Они знали, что она нарушила неписаные законы этого места.

— Ты знаешь, что он не любит неожиданных визитов, — наконец заговорил коренастый. Его голос был низким, тяжёлым, с той скрытой угрозой, что несут в себе только люди, привыкшие к крови. — Особенно от тех, кто его предал.

Ми сжала нож за поясом и сделала шаг вперёд.

— Это касается не только меня, — её слова прорезали воздух, холодные и чёткие. — Это касается Курамы Хидэко.

Тени на их лицах дрогнули. Даже коренастый на мгновение изменился в лице, его брови взлетели вверх, будто она произнесла запретное заклинание. Имя этой женщины было знакомо каждому, кто жил в тенях. Это было имя, которое не произносили вслух без уверенности, что готовы за него заплатить.

— Жди здесь, — коротко бросил коренастый, прежде чем развернуться и скрыться в проёме.

Теперь она осталась с высоким. В его взгляде было что-то неуловимо опасное. Он смотрел на неё слишком долго, слишком внимательно — как будто вспоминал, как она ушла. Или размышлял, как вырезать ей сердце за старые обиды. Тишина между ними становилась липкой, наполняя воздух электрическим напряжением.

— Зачем ты вернулась, Ми? — спросил он наконец, его голос прозвучал почти шёпотом, но от этого стал лишь страшнее.

Она не дрогнула.

— Не твоё дело, пёс, — её ответ был быстрым, режущим.

Он усмехнулся, но в его глазах не было веселья. Только холод, пропитанный воспоминаниями.

Мгновения растянулись, словно кто-то неспешно считал их шагами перед казнью. Коренастый появился у входа и молча махнул ей рукой.

— Иди, — сказал он, задержав её взгляд. — Но запомни, Ми... Если ты снова сбежишь, никто тебя не спасёт.

Она не ответила. Просто сделала шаг вперёд, переступая через порог.

Внутри её уже ждали.

Ми шагнула внутрь, и её едва ощутимый след растворился в застоявшемся воздухе логова. Холод пробежал по спине, словно невидимая рука осторожно провела когтями вдоль позвоночника. Воздух был тяжёлым, пропитанным смесью плесени, старой крови и дешёвого табака. Но теперь, когда она вернулась, это место казалось ещё более мрачным, чем в её воспоминаниях.

Тьма здесь жила, оседала на стенах, пряталась в углах, следила. Каждый шаг отдавался глухим эхом, будто само помещение запоминало её присутствие, фиксировало в своём разложившемся сердце. Тени под потолком дрожали, как если бы наблюдали за ней, ожидая, когда она оступится.

В дальнем конце комнаты, в самом сердце этого гнилого логова, ждал Брош. Он сидел в своём кресле, массивная фигура казалась высеченной из камня. Он почти не двигался, но Ми знала — за этой ледяной неподвижностью скрывался зверь. Взгляд его глаз, блеснувших в полумраке, был не взглядом человека, а взглядом хищника, лениво наблюдающего за добычей.

— Ми, — его голос прорезал воздух, обволакивая её, как цепи. В одном этом слове звучало всё: насмешка, угроза, скрытый интерес. — Я думал, ты умерла.

Она сделала глубокий вдох и шагнула ближе. Воздух казался плотным, тянучим, словно что-то невидимое пыталось удержать её на месте. Теперь ей предстояло снова ступить в этот мир, от которого она так отчаянно пыталась убежать. Теперь ей придётся просить у него помощи.

Брош откинулся на спинку кресла, его глаза сверкнули, когда он чуть склонил голову, изучая её, словно гадал, насколько далеко она готова зайти. Запах табака и гнили смешивался с тяжелым дыханием людей, рассыпавшихся по комнате, как куски теней. Они молчали, но Ми знала — ни одно движение здесь не оставалось незамеченным.

Она стояла прямо, сжимая зубы, хотя каждая клеточка её тела кричала: развернись и беги .

— Так ты жива, — наконец проронил он, разрушая тишину, заполняя пространство своим голосом. Низким, хриплым, с лёгким оттенком усмешки, словно скрежет металла по камню.

Ми почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Его слова были ударом, хорошо рассчитанным и точным. Он умел цеплять за живое, загонять людей в угол не руками, а словами. Но она не могла позволить ему увидеть, что у него есть власть над ней.

— Да, Курама Хидэко спасла мне жизнь, — Ми произнесла это медленно, шаг за шагом приближаясь к столу. Её голос звучал ровно, но внутри всё кипело от ненависти. — А взамен… забрала её. Я не могла вернуться сюда. Ты понимаешь, что значит быть её собственностью?

Брош рассмеялся. Резко, громко, так, что даже его люди, стоявшие у стены, ухмыльнулись, будто этот смех был приказом. Он отбросил голову назад, его массивное тело едва заметно качнулось, а затем пальцы застучали по столу в ленивом ритме.

— Собственностью? — переспросил он, наклоняя голову набок, словно изучая редкую игрушку. Его губы скривились в усмешке. — Ты всегда была занозой в заднице, Ми. Даже с ошейником. Думаешь, я поверю, что ты не могла вернуться?

Каждое слово капало ядом. Его взгляд цеплялся за неё, выискивая слабость, возможность надавить.

— Ты можешь верить во что хочешь, — Ми встретила его взгляд, зная, что если он почувствует хоть тень неуверенности, всё закончится. — Но я здесь, верно? Если бы не она, я была бы мертва.

Брош перестал смеяться. Его лицо застыло, губы сжались в тонкую линию. Он медленно подался вперёд, сужая глаза, его внимание стало почти осязаемым, как острое лезвие, приставленное к горлу.

— Так зачем ты здесь? — голос его стал тише, но именно в этой тишине было больше угрозы, чем в смехе ранее. — Неужели вернулась, чтобы снова стать частью моей семьи? Или у тебя есть что-то для меня?

Ми сжала руки в кулаки, чувствуя, как каждый мускул в теле напрягся. Воздух в помещении стал тяжёлым, будто пропитанным порохом. Она шагнула вперёд, как загнанный зверь, что внезапно решил броситься на охотника.

— Курама Хидэко, — её голос прозвучал, как удар хлыста.

Брош замер. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то... интерес. Она почувствовала, как люди вокруг неё притихли, их взгляды пронзили её, как иглы.

— Я хочу её убить, — добавила она, произнося это так чётко, словно эти слова уже были вырезаны в её судьбе.

Тишина разорвала воздух, задушила привычный гул логова. Один из людей Броша, худощавый с глубоким шрамом на щеке, издал нервный смешок. Но в этом смехе не было веселья — только страх.

Брош медленно прищурился, его пальцы больше не двигались по столу. Теперь он просто смотрел на неё.

— Убить её? — его голос был низким, словно рокот грозы перед бурей.

— Может быть, — Ми не отвела взгляда, хотя каждая клетка её тела кричала, что стоять перед этим человеком, держа на себе его пристальное внимание, — самоубийство. — Но она сделала мою жизнь адом. Каждый день, что я была рядом с ней, она ломала меня. А когда мне удалось сбежать…

Она наклонилась вперёд, её голос стал почти шёпотом.

— Я поклялась, что вернусь за ней.

Брош смотрел на неё долго. И его улыбка медленно исчезла.

Ми сделала ещё шаг вперёд, ощущая, как её ноги дрожат, но не позволяя себе показать слабость. Она знала, что идёт по очень тонкому льду. Но она видела их лица. Видела, как имя Хидэко заставило их напрячься, как страх мелькнул в глазах даже тех, кто привык убивать без колебаний.

Каждый в этой комнате хотел её смерти.

Каждый боялся сделать первый шаг.

Она давала им выход.

— Вы ненавидите её так же, как и я, — сказала она, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Голос должен был звучать твёрдо. Он должен был удержаться от дрожи. — Я знаю, что она держит вас в страхе. Это не должно быть так. Вместе мы можем положить этому конец.

Брош рассмеялся.

Этот звук был грубым, тяжёлым, как удар молота. В нём не было ни радости, ни веселья. Только издёвка и сила. Он откинулся назад, постукивая пальцами по подлокотнику, как зверь, который всё ещё решает, стоит ли ему рвать добычу прямо сейчас.

— Значит, ты хочешь, чтобы мы помогли тебе убить её? — его бровь приподнялась, голос звучал почти лениво. Но в этом ленивом тоне было скрытое давление, словно в комнате внезапно стало меньше кислорода. — И зачем это нам? Мы знаем, что она держит нас всех под каблуком.

Он сделал паузу, его губы дрогнули в ухмылке.

— Но ты, Ми… — он прищурился. — Ты всегда была хороша в том, чтобы удирать, когда запахнет жареным.

Она ожидала этого удара. Она знала, что он постарается сломать её уверенность, ткнуть в её самое слабое место.

— Потому что я больше не боюсь её, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. Она не моргала. Не смей моргать. — Потому что я могу сделать то, на что никто из вас не решится.

Она сделала ещё один шаг, подавляя желание отбросить его мерзкое дыхание, запах гниющего табака и алкоголя.

— Но мне нужно знать, что если что-то пойдёт не так, вы поддержите меня.

На мгновение лицо Броша стало серьёзным. Только на секунду, но Ми увидела, как в его глазах мелькнуло что-то… будто ему понравилось её безрассудство.

Потом он снова усмехнулся.

— Ты умная заноза, — пробормотал он, вставая с кресла.

Дерево заскрипело, когда он поднялся, и его тяжёлое дыхание наполнило комнату. Он двигался медленно, лениво, но в каждом его шаге чувствовалась угроза. Как у хищника, который уже решил, что ты не убежишь.

От него разило алкоголем, потом, и чем-то сладковато-протухшим, как от гниющей плоти. Вонь обрушилась на Ми, и её желудок сжался. Она держала лицо неподвижным, заставляя себя не отворачиваться.

Он схватил стоявшую на столе кружку, сделал глоток мутной жидкости, и часть её потекла по его щетинистой челюсти, капая на грязный пол. Он провёл языком по губам, лениво смакуя вкус, а потом швырнул кружку обратно на стол с глухим стуком.

— Может, даже слишком умная, — его голос стал ниже, как рык.

Он сделал шаг вперёд.

Затем ещё один.

Теперь его массивное тело нависало над ней, а воздух между ними был пропитан гнилью.

Его глаза блеснули — так смотрит человек, который видел слишком много грязи, чтобы что-то ещё могло его удивить.

— Но если ты действительно готова рискнуть всем, чтобы снять её с пьедестала...

Он двинулся быстрее, чем она ожидала.

Хлопок.

Боль резко пронзила её тело, жарким пятном разливаясь по коже. Он ударил её по заднице, так сильно, что звук этого удара отразился от стен. По комнате прокатился рваный смешок.

Взгляд Броша скользнул по ней, как грязный нож. В его глазах блеснуло что-то, от чего захотелось содрать с себя кожу, вымыться дочиста.

— Тогда почему бы не доказать мне это прямо сейчас? — его голос был густым, гнилым, наполненным чем-то липким, от чего хотелось зажать уши.

Его рука снова дёрнулась, но Ми уже знала, что будет дальше. Она резким движением перехватила его запястье. Её пальцы сжались, как капкан.

— Держи свои руки при себе, — её голос был холоднее льда.

Она подняла взгляд, глядя прямо в его мутные, насмешливые глаза.

— Или я начну с тебя.

Тишина опустилась, как могильный камень, хороня под собой воздух, заставляя всех затаить дыхание в ожидании. Брош изучал её взглядом, затянуто, лениво, словно смакуя момент, а затем его губы дрогнули, и на лице медленно расползлась новая, хищная улыбка.

— Ха. Ты действительно изменилась, — пробормотал он.

Его пальцы разжались, и Ми медленно отступила, не отводя взгляда, словно удерживая невидимую границу между ними. Она знала — это ещё не конец. Но теперь он тоже понял: перед ним больше не та девчонка, которой можно было помыкать.

Брош засмеялся — громко, смачно, и его смех наполнил комнату, будто затхлый, застоявшийся воздух. За его спиной тут же раздались подхихикивания, его люди подхватили настроение, их голоса слились в единый, мерзкий хор. Это был не просто смех — это была насмешка над самой идеей сопротивления.

Он сделал ещё шаг вперёд, нависая над Ми, так близко, что она видела крошки застрявшей в его бороде еды, чувствовала зловонное дыхание.

— Я тебе поверю, кошка, — протянул он, и в его голосе звучала открытая насмешка, от которой хотелось разорвать его на части. — Только знай: если ты подставишь нас, я лично сделаю так, чтобы собаки обгладывали твои кости. Будем пускать тебя по кругу, пока из тебя не останется ничего.

Ми не ответила. Её тело пылало от ярости, но она заставила себя развернуться и уйти, не давая ему удовольствия увидеть свою реакцию. Позади снова раздался его грубый, омерзительный смех, но она продолжала шагать, чувствуя, как этот запах, это прикосновение его взгляда будто въелось в кожу.

Проклятый ублюдок , подумала она. Я найду Лону. Я доберусь до Хидэко. Но если ты попробуешь ещё раз… я вернусь и срежу твою мерзкую руку.

Она вошла в здание, которое в шутку называли "казармой". По факту, это был заброшенный склад, который никто не хотел восстанавливать. Серые, покрытые плесенью стены тянулись вверх, пропитанные сыростью, потолок угрожающе провисал под тяжестью гниющих балок. Где-то в углу капала вода, образуя мутную лужу с резким запахом гнили. Пол был завален грязью, обрывками тряпок, костями, которые никто не удосужился убрать, и мусором, настолько древним, что он словно стал частью самого помещения.

Сквозь узкие, забитые досками окна пробивался тусклый свет, размытый и грязный, как воздух в этой комнате. Вонь пота, перегара и застарелого табачного дыма висела в воздухе, делая каждый вдох неприятным.

Все головы в помещении повернулись к ней. В комнате поднялось глухое оживление, тревожная, тяжёлая волна недовольства. Пять, может, шесть человек — все они были частью этой банды. Знакомые лица, в каждом из которых сейчас читалось презрение.

Она не должна была здесь появляться.

Но это уже было неважно.

— Гляньте, кого к нам занесло, — протянул один из них, высокий, с впалыми глазами, которые горели голодным огнём. Его голос скрежетал, словно нож о кость. — Наша кошка вернулась?

— Хватит, — бросила Ми, стараясь не реагировать на их взгляды, их голоса, их присутствие. — Мне нужна койка.

Второй, массивный, с бритой головой, ухмыльнулся, его глаза вспыхнули хищным блеском.

— Ну конечно, — протянул он, перекатывая слова на языке, словно пробуя их на вкус. — Ты уверена, что не хочешь поторговаться? У нас здесь всё дорого.

Смех прошёл по комнате, прокатился волной, но Ми даже не дёрнулась. Она шагнула к свободной койке в углу, бросив взгляд на грязные, вечно пыльные простыни, пятна, которые лучше не разглядывать, и старые доски, скрипящие даже под её лёгким весом. Всё здесь было таким же, как раньше. Только её тело — разбитое, израненное — теперь ощущало эту жесткость острее.

Она села, чувствуя, как боль прокатилась по телу. Где-то снова открылись раны, и кровь капнула на грязную ткань.

— Ты, конечно, наглая, Ми, — впалые глаза блеснули ближе. Он поднялся и сделал шаг к ней, его улыбка была такой же мерзкой, как его голос. — Сначала уходишь, потом возвращаешься, как будто тебе тут рады.

Ми подняла голову, встретив его взгляд.

— Ваше одобрение мне не нужно, — её голос прозвучал ровно, холодно. — У меня свои дела. Все вопросы — к Брошу.

Его улыбка на мгновение угасла. Имя Броша всегда действовало на них, как цепь на загнанных псов. Никто не хотел пересекаться с ним напрямую, и Ми знала, как использовать это в свою пользу.

— Ладно, делай что хочешь, — пробормотал он, отступая, но его взгляд оставался настороженным.

Ми достала из сумки тряпки и флягу, ощущая, как их взгляды впиваются в неё со всех сторон. Это место было волчьей ямой, где малейшая слабость могла стоить жизни. Каждый, кто жил здесь, знал: стоит показать боль — и тебя разорвут.

Она намочила тряпку и начала вытирать раны.

Резкая боль пронзила тело, словно раскалённое лезвие вонзилось прямо в плоть. Пальцы едва не разжались, но она стиснула зубы, крепче сжимая флягу. Вода стекала по коже, смешиваясь с грязью и кровью, оставляя тёмные капли на полу. Она прижала тряпку к запястью, и вспышка боли ударила с новой силой, но ни звука не сорвалось с её губ.

— Гляньте, какая у нас тут леди, — раздался низкий, хриплый голос, окрашенный ядовитой усмешкой. — Моет ручки? Может, тебе ещё тазик принести?

Она не ответила. Тряпка снова легла на раны, выдавливая из них старую, запёкшуюся кровь. Кожа пылала, но Ми продолжала, пока не убедилась, что порезы достаточно чистые, чтобы их перевязать.

Ткань затянулась на запястьях, грубо, безжалостно, но эффективно. Пальцы слегка онемели, но это было неважно. Она опустила взгляд на ноги. Изодранные, покрытые запёкшейся кровью после долгих блужданий, они тоже требовали внимания.

Одна из ссадин была глубже остальных — кожа вокруг покраснела, вздулась от воспаления. Ми медленно лила на неё воду, наблюдая, как липкая грязь и кровь смешиваются в мутные разводы и стекают вниз, оставляя багровые следы на полу.

— Тебе помочь? — лениво бросил один из мужчин, но в его голосе скользнула скрытая угроза.

Она не отвлеклась.

— Лучше себе помоги, — сказала ровно, затягивая бинт на ноге. — Хотя мне всегда казалось, что ты ничего толкового сделать не можешь.

В комнате стало тише, а воздух — гуще.

Его лицо исказилось, но Ми знала, что он не осмелится подойти ближе. Никто из них не осмелится, пока не будет сигнала. Они могли насмехаться, могли бросать слова, как ржавые ножи, но всё ещё ждали, наблюдали, выжидали момента, когда она оступится.

Она продолжала промывать раны, ощущая, как боль прокатывается по телу волнами, сжигая остатки сил. Перематывать изодранную кожу было пыткой, но выбора не было.

Тишину нарушил тяжёлый шаг.

Кто-то приблизился.

Мужчина, молчаливый, крупный, опустился перед ней на одно колено. Его пальцы грубо сжимали полоску ткани, а в уголке рта тлела сигарета. Он даже не вынимал её, когда начал перевязывать её ногу.

Дым поднимался густыми, вонючими клубами, обволакивая лицо, пока едкий привкус не ударил в нос. Глаза защипало, слёзы резко подступили, горячими каплями собираясь на ресницах.

Ми быстро отвела взгляд, сосредоточившись на ранах, не позволяя себе даже моргнуть. Если хоть кто-то заметит, что она плачет — пусть даже из-за дыма — они воспользуются этим, вонзят этот момент в неё, как ржавый нож, и будут давить, пока не сломают окончательно.

— Не дёргайся, — хрипло сказал он, не поднимая взгляда. Голос был низким, ровным, без той язвительности, что звучала у остальных. Он говорил так, словно делал это уже сотни раз — обматывал раны тем, кто нуждался, но ничего не ждал взамен.

Его руки двигались быстро, уверенно. Ткань ложилась ровно, плотно, как будто он делал это на автомате, не задумываясь. Каждый новый оборот приносил вспышку боли, но Ми молчала. Лишь закусила губу, чувствуя привкус собственной крови.

Когда он закончил, она подняла взгляд.

Мужчина ничего не сказал. Просто встал и тяжёлой, но размеренной походкой направился обратно в свой угол.

— Благодарности не будет? — раздалось с другого конца комнаты. Голос был слишком громким, растягивающим слова так, чтобы все услышали.

— Я не просила, — бросила Ми, не поднимая головы.

Тот, кто только что перевязывал её, на мгновение задержал взгляд на говорившем, но промолчал. Лишь глубже затянулся сигаретой, затем уселся на своё место.

Несколько минут спустя он снова встал.

Ми мельком увидела, как он вышел за дверь, не сказав ни слова. Остальные лишь мельком посмотрели в его сторону, а затем вернулись к своим делам, словно ничего не произошло.

Через некоторое время он вернулся.

В его руках было одеяло, грязное, пропитанное сыростью и потом, но всё ещё целое. Вторая вещь — подушка, на вид твёрдая, как камень.

Он молча положил их рядом с её койкой, не глядя в её сторону.

— Ночью тут холодно, — сказал он просто, затушив сигарету о стену.

Ми не ответила, но её пальцы сами потянулись к одеялу. Оно было тяжёлым, пахло так же, как стены этого места, но тепло от него распространялось мгновенно, окутывая плечи. Подушка была жёсткой, но по сравнению с голыми досками казалась почти роскошью.

Он вернулся на своё место.

Не бросил больше ни взгляда, ни слова.

Остальные молчали, но Ми чувствовала их взгляды — колючие, злые, полные неприязни. Они видели всё. И теперь ненавидели её ещё сильнее.

Она медленно опустила голову, натянув одеяло выше, скрывая лицо в тени.

Тишина повисла в комнате тяжёлым грузом, но сердце, которое ещё недавно билось в бешеном ритме, начало замедляться.

Этот человек...

Он не держал на неё зла.

— Спасибо, ня, — тихо произнесла Ми, так, чтобы услышал только он. Голос сорвался, но она не позволила себе поднять глаза.

Он замер на мгновение, будто эти слова застали его врасплох. Потом Ми краем глаза уловила едва заметное движение — уголки его губ дрогнули, превращаясь в слабую, почти призрачную улыбку.

— Давно не слышал от тебя этого, — хрипло произнёс он, но не добавил ничего больше. В его голосе было что-то странное — мягкость, почти тепло, которое не вязалось с этим местом, с этими стенами, с этими людьми.

Ми молча перевернулась на бок, обняв грязное, но тёплое одеяло. Тело ныло, раны пульсировали тупой болью, но, наконец, она могла закрыть глаза хотя бы на мгновение.

За её спиной слышались ленивые голоса, приглушённые смешки, грубые слова, которые с каждым мгновением всё больше походили на далёкий шум дождя.

Постепенно шаги раздались по комнате.

Она услышала, как скрипнула дверь, затем глухо захлопнулась. Люди расходились — кто по своим делам, кто просто убить время. Их тяжёлое, давящее присутствие растворилось, оставив Ми в относительном покое.

Она медленно повернула голову, прислушиваясь к затихающим шагам, и, наконец, позволила себе сделать глубокий вдох. Воздух был всё таким же затхлым, с запахом сырости и перегара, но, по крайней мере, больше никто не сверлил её взглядом.

Веки стали тяжёлыми, словно налитые свинцом.

Казарма с её грязью, холодом и враждебностью начала исчезать, отступая куда-то на задний план. Всё, что осталось, — это тепло одеяла, пусть и пропитанного сыростью, но всё же спасающего от ночного холода.

Сон накрыл её, как холодная вода, утащив во тьму прожитого дня.

Резкий толчок в бок вырвал её из забытья. Не сильный, но достаточно грубый, чтобы вернуть в реальность.

Ми с трудом разлепила веки и первое, что она увидела, — массивная фигура Броша, нависшего над её койкой. Настолько близко, что Ми снова почувствовала его запах — алкоголь, табак и что-то ещё, неприятное, прогорклое. На этот раз в его взгляде не было той пьяной беспечности, что она видела раньше.

— Подъём, кошка, — буркнул он, скрестив руки на груди. — Мы с тобой ещё не закончили.

Ми села, натягивая одеяло на плечи, пытаясь удержать остатки тепла. Боль мгновенно напомнила о себе, пронзив тело тупыми уколами, но она заставила себя не выдать ни звука, не показать слабость.

— Уже пора? — спросила она, встречая его взгляд.

— Да, пора, — коротко бросил Брош, уже разворачиваясь к выходу. — Давай, шевелись. Нам нужно поговорить.

Он не ждал, не смотрел, последует ли она за ним, просто зашагал прочь, и его тяжёлые шаги гулко отдавались по деревянному полу.

Ми окинула пустую комнату взглядом, глубоко вдохнула, затем с усилием поднялась, одёрнув одежду.

Она вышла следом.

Брош ждал снаружи, возле входа.

Воздух был сырой, пропитанный утренней влагой, пахнущий землёй и разложением. Серый свет, просачиваясь сквозь узкие щели между зданиями, скользил по покосившимся стенам, освещая грязные лужи и мусор, что валялся вдоль дороги, слипшийся от влаги.

Он прислонился к стене, лениво затягиваясь сигаретой, его взгляд рассеянно скользил куда-то вдаль, но Ми знала — он наблюдал за ней.

— Ну, что ты хотела обсудить? — бросил он, не утруждая себя даже тем, чтобы посмотреть на неё.

Голос его был холодным, как лезвие.

— План, — ответила Ми, остановившись напротив него. — Если мы собираемся сдвинуть Кураму Хидэко с её пьедестала, я должна знать, кто готов помочь.

Брош рассмеялся.

Этот смех был глухим, лишённым радости, больше похожим на рокот далёкой грозы. Он выдохнул густой клуб дыма, прямо ей в лицо.

Ми сжала зубы, подавляя желание отвернуться.

Дым обжёг глаза, но она даже не моргнула.

— Ты что, правда думаешь, что я соглашусь пойти на это так сразу? — усмехнулся Брош, снова глядя на неё так, будто она была всего лишь куском мяса. Его голос был пропитан насмешкой, ленивым, но скрыто жёстким, как человек, которому нравится держать других в напряжении. — Давай так. Ты мне сначала докажи, что готова драться до конца. А потом, может быть, я решу, с кем из моих ребят можно тебя пустить.

— Доказывать? — Ми сжала кулаки, чувствуя, как внутри всё сжимается от злости. — Ты серьёзно?

— А ты что думала? — его улыбка стала шире, обнажая зубы, словно он действительно наслаждался этой игрой. — Что я просто так дам тебе доступ к тем, кто ещё не забыл, как ты исчезла? Ты ведь сама знаешь, Ми: здесь всё нужно заслужить.

Она стиснула зубы, сдерживая ярость, закипавшую внутри. Она не могла позволить ей вырваться наружу. Не сейчас.

— Хорошо, — выдохнула она, встречая его взгляд. — Что ты хочешь, чтобы я сделала?

Брош прищурился, словно размышляя, как далеко он может зайти, как сильно может заставить её сломаться, прежде чем продолжить.

— Для начала… — голос его стал почти задумчивым, но в этой задумчивости скользило удовольствие. — Давай проведём проверку. Завтра вечером будет встреча с одним человеком. Ты пойдёшь и выяснишь всё о нём, что сможешь. Без ошибок, кошка.

Он ухмыльнулся.

— Иначе… да что это я тут перед тобой распинаюсь. Подробности узнаешь у Ганса.

Ми кивнула, едва сдерживая гнев.

Брош смаковал момент, каждую секунду своей власти. Он наслаждался этим. Но если она хотела вытащить Лону, если хотела добраться до Хидэко, ей придётся проглотить этот яд. Пока.

— Ладно, — коротко бросила она.

Брош молча швырнул окурок под ноги, раздавил его каблуком, а затем медленно наклонился к ней, настолько близко, что Ми снова почувствовала его запах — алкоголь, табак и что-то ещё, неприятное, прогорклое, въевшееся в его кожу.

— А пока… готовься, — его голос был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте звучала угроза, завуалированная обещанием. — Будет весело. Очень весело.

Он выпрямился, лениво махнув рукой в сторону здания рядом с казармой.

И просто ушёл.

Когда Ми вошла, Ганс сидел в тени, и в полумраке комнаты металлический клинок лениво скользил по камню. Звук заточки наполнял воздух, ровный, ритмичный, почти успокаивающий. Он ничего не сказал, даже не поднял взгляд. Это было в его стиле — не тратить слов попусту.

От него всегда исходила странная уверенность, словно он видел больше, чем говорил. Этот скрежет металла о точило был для него чем-то сродни музыке — естественным, привычным ритуалом.

Ми подошла ближе, но остановилась на расстоянии. Его тишина всегда заставляла задуматься — что у него на уме?

Она решила заговорить первой, но он опередил её.

— Вернулась, — коротко бросил он, словно это не требовало обсуждения.

— Брош дал задание, — сказала Ми, шагнув ближе. — Сказал, ты знаешь детали.

Он усмехнулся, но даже тогда не перестал работать. Лезвие продолжало скользить по камню, и этот звук, звонкий и тягучий, разносился эхом по комнате.

— Конечно, знаю, — наконец сказал он, откладывая клинок. — Ты ведь та, кого всегда бросают на самое дерьмо.

Ми не ответила. Просто села напротив, наблюдая, как он неторопливо протирает клинок тряпкой.

Ганс был единственным, кто не осыпал её язвительными насмешками или угрозами. Может, считал это пустой тратой времени. Может, ему просто было всё равно.

— Твой клиент — Ясуо… — протянул он, словно пробуя имя на вкус. — Тот ещё ублюдок. Умный. Хитрый. И жутко неприятный.

Он отложил клинок и наконец полностью посмотрел на неё.

В его взгляде читалась странная смесь предупреждения и безразличия.

— Он любит две вещи, — продолжил Ганс. — Свою власть и путан. Особенно тех, кого он считает своим трофеем. Если хочешь вытащить из него информацию, будь готова сыграть по его правилам.

— Где я могу его найти? — спросила Ми, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Ганс кивнул в сторону двери.

— "Серебряный дракон". Он там почти каждую ночь. Чем он там занимается, думаю, не трудно понять.

Ми сжала кулаки, чувствуя, как внутри борются тревога и ярость.

— Спасибо, — коротко бросила она, развернувшись к выходу.

— Ми, — голос Ганса остановил её на пороге. Она обернулась, ожидая.

— Возвращайся скорее, — произнёс он, и после короткой паузы добавил: — Ня.

Это слово, её коронное «ня», прозвучало из его уст так неестественно, что на мгновение напряжение внутри будто ослабло. Как если бы медведь попытался станцевать балет посреди чащи. Что-то в этом было нелепое, но странно тёплое. Она позволила себе едва заметную улыбку, взглянула на него ещё раз и молча вышла.

Путь к «Серебряному дракону» вился через узкие переулки, влажные от дождя и пахнущие гнилью. Камни под ногами были скользкими, фонари мерцали, словно умирая, но Ми двигалась уверенно, сливаясь с тенями. В этом городе тьма всегда служила лучшим прикрытием.

Здание возвышалось в конце переулка, в стороне от главной улицы, будто спрятанное от посторонних глаз. Три этажа тёмного кирпича, мутные, давно не мытые окна, за которыми угадывался тусклый, приглушённый свет. Только вывеска, выполненная искусными руками мастера, выделялась среди мрачного фасада: изящный серебряный дракон изгибался в плавном витке, его очертания отражали редкие отблески света.

Ми остановилась, вглядываясь в здание. Оно выглядело... неправильно. Слишком чистое. Слишком ухоженное. Оно резко выделялось на фоне облезлых, трущобных строений вокруг, словно что-то чужеродное, не принадлежащее этому месту. Как будто его только что возвели среди развалин, как будто оно было символом власти и богатства, выставленным напоказ перед теми, кто жил в грязи. Как кость, брошенная голодным псам. Или как западня, в которую достаточно ступить один раз, чтобы уже не выбраться.

Глава 7

Ми кралась вдоль холодной каменной стены, стараясь не издавать ни звука. Тени укрывали её, словно защитный плащ, скрывая от возможных взглядов. За зданием раскинулся узкий дворик, пропитанный затхлым запахом гнили. Выгребная яма, покосившийся забор, мусор, разбросанный в беспорядке — это место было забыто даже теми, кто жил рядом.

Ми скользнула в тёмный угол, оценивая обстановку. Вон там, забор. Хлипкий, но через него можно перелезть. За ним — ещё один переулок, ведущий к более широкой улице. Запомнить. Если всё пойдёт плохо, это станет запасным выходом.

Её уши дёрнулись, уловив движение. Где-то поблизости крысы возились в мусоре, но ничего крупного. Ми выпрямилась, её хвост плавно скользнул по воздуху.

С другой стороны здания находилась тяжёлая металлическая дверь. Она явно использовалась — возле порога валялись окурки, пустые бутылки, даже чья-то забытая тряпка. Возможно, вход для персонала. Или для тех, кто предпочитает не привлекать внимание.

Ми незаметно вернулась к главному входу. Охранник стоял на своём посту, лениво осматривая улицу. Но время от времени его взгляд цеплялся за каждого, кто заходил внутрь. Над дверью тускло горели масляные лампы, освещая пространство призрачным светом, будто единственные островки тепла в этом пропитанном мраком месте.

Ми сделала глубокий вдох, медленно выдохнула, расправляя плечи. Внутри всё кипело, но снаружи она должна быть расслабленной. Спокойной. Незаметной.

Она задержалась на секунду, будто прислушиваясь к ночи. Её уши дёрнулись, хвост слегка изогнулся в предвкушении. Затем, с тем самым лёгким шагом, каким ходят только кошки, она пересекла улицу.

Охранник тут же заметил её. Его взгляд цеплялся за каждое движение, изучающе скользил по ней, словно пытаясь определить, кто перед ним — обычная прохожая или потенциальная проблема. Крупный, с грубым лицом, он не выглядел человеком, которого легко обвести вокруг пальца.

Ми не остановилась. Не ускорилась. Просто шла так, будто это был её путь, её привычная дорога. Расслабленные плечи, невозмутимое выражение лица. Пусть он видит только то, что она хочет показать.

— Эй, — мягко произнесла Ми, чуть наклонив голову, словно изучая его. В её голосе прозвучала лёгкая игривость, а руки она небрежно спрятала за спиной, стараясь выглядеть расслабленной, доступной. — Слушай, мне говорили, здесь можно хорошо заработать. Если знаешь, что делать. Я думала попробовать.

Охранник хмыкнул. В его взгляде появилось новое выражение — внимательное, оценивающее. Он опёрся на косяк двери, не сводя с неё глаз.

— Прямо так сразу? — в его голосе слышалось недоверие, но и пробуждённый интерес. — Девочка, это не рынок. Здесь не всех подряд берут.

Ми чуть склонила голову, уголок её губ дрогнул в лёгкой улыбке.

— А я и не все подряд, — ответила она, добавляя в голос каплю лукавой уверенности.

Его глаза прищурились. Она почувствовала, как зацепила его. Такие, как он, любили власть. Им нравилось чувствовать, что они контролируют ситуацию, принимают решения, от которых зависят другие.

— Ладно, допустим, ты знаешь, во что влезла, — протянул он, скользя по ней оценивающим взглядом. — Но почему я должен пустить тебя внутрь?

Ми медленно моргнула, задерживая его взгляд, а затем спокойно ответила:

— Я... девственница.

Она произнесла это ровно, без намёка на смущение, будто просто констатировала факт.

Мужчина на мгновение замер. Ухмылка исчезла, на её месте появилось что-то более хищное, изучающее. Он молчал, оценивая её. Ми знала, что это заявление могло сработать, но также понимала — оно делало её ещё большей мишенью.

Она не отвела глаз. Не дрогнула. Дала ему осознать, что знает, что делает. Или, по крайней мере, хочет, чтобы он так думал.

— Подожди здесь, — бросил охранник, прежде чем скрыться за дверью.

Ми осталась стоять в переулке, ощущая, как напряжение нарастает с каждой секундой. Холодный воздух ночи казался густым, давящим, а вокруг царила тишина, прерываемая лишь далёкими звуками улицы. Её план был рискованным, но в таких местах репутация и редкость всегда имели свою цену.

Если она не ошиблась, её впустят. Если ошиблась... тогда её шансы резко уменьшатся.

Прошло несколько томительных мгновений, прежде чем дверь снова открылась. На этот раз за порогом стоял другой человек — мужчина в опрятной, но неброской одежде. Его взгляд был цепким, изучающим, он медленно окинул её с ног до головы.

Ми не шевелилась, позволяя ему оценивать её, словно товар на рынке.

Наконец он едва заметно кивнул.

— Проходи, — сказал он сухо, отступая в сторону.

Как только Ми переступила порог, её охватило ощущение, будто она шагнула в другой мир — тот, что прятался за тёмными стенами, скрытый от посторонних глаз. Контраст между неприметным фасадом "Серебряного дракона" и тем, что ждало внутри, был ошеломляющим.

Здание словно ожило, распахнув перед ней свои богатые интерьеры, пропитанные элегантной роскошью, но при этом насыщенные сладким ядом порока. Высокие потолки подпирали массивные деревянные балки, украшенные искусной резьбой. По ним скользили тени от тяжёлых канделябров, свисающих на длинных цепях. Их свет был приглушённым, золотистым, льющимся мягкими бликами, словно нарочно скрывающим любые недостатки, создавая иллюзию безупречности.

Пол под ногами оказался выложен мозаикой, узоры которой переплетались, напоминая извивающиеся виноградные лозы и диковинные цветы. Он был настолько гладким, что при каждом шаге казался скользким, как шёлковая ткань.

Стены скрывались за тяжёлыми бархатными драпировками глубоких, насыщенных оттенков — бордового, тёмно-зелёного, изумрудного. Они ниспадали мягкими складками, создавая уютную, но обманчивую атмосферу, словно каждое полотно могло скрывать проход, ведущий в ещё более тайные места. На этих драпировках висели золотые и серебряные украшения, маски, которые казались застывшими лицами безмолвных свидетелей, и зеркала в вычурных, богато украшенных рамах. Всё это придавало залу вид театральной сцены, где каждый присутствующий был одновременно и зрителем, и актёром в чужой пьесе.

По всему залу были расставлены мягкие диваны и кресла, обитые дорогой тканью с тончайшей вышивкой. На подлокотниках поблёскивали кисточки из золотых нитей, добавляя мебели ещё больше изящества. Перед каждым диваном стояли изысканные столики, инкрустированные перламутром и полудрагоценными камнями. На них покоились бокалы с густым вином, серебряные подносы с фруктами, дорогие сыры, разложенные тонкими ломтиками.

В воздухе парила музыка — едва уловимая, но опьяняющая, как вино, что наполняло бокалы. В дальнем углу музыкант перебирал струны лютни, а рядом певец с мягким, низким голосом тянул протяжную мелодию. Его песня звучала так, будто в ней смешались сладость наслаждения и горечь неизбежного конца.

По залу плавно двигались женщины. Их наряды — откровенные, но без малейшего намёка на вульгарность. Шёлк и бархат струились по их телам, оттеняя изящные силуэты, их волосы были уложены так, будто легкая небрежность была частью тщательно продуманного образа. Они смеялись, легко касались плеч клиентов, скользили по ним изучающими, игривыми взглядами. Они были здесь хозяйками положения, даже если создавали иллюзию покорности.

Клиенты сидели группами, каждая из которых напоминала отдельный островок интриг. Мужчины — многие богато одетые, но с усталостью в глазах — держали в руках бокалы с вином, но их истинный голод не утоляла выпивка. Их взгляды жадно цеплялись за каждое движение женщин, за каждый их жест, за обещания, которые мерцали в их улыбках.

Ми не двигалась, позволяя этому месту полностью поглотить её. "Серебряный дракон" был не просто заведением. Это был мир, созданный, чтобы очаровывать, затягивать, заманивать в ловушку. И теперь она стала частью этой игры.

В самом центре зала возвышалась лестница, ведущая наверх. Её перила обвивали изящно вырезанные фигуры драконов, каждая чешуйка которых отливала в приглушённом свете, словно живые создания, застывшие в дереве. Верхние ступени были укрыты мягким ковром, его цвет терялся в золотистом свечении ламп, создавая ощущение, будто эта лестница ведёт не просто на второй этаж, а куда-то выше — в запретный мир, куда не каждый мог ступить.

Но Ми не успела сделать и шага, как её внимание перехватило новое движение.

К ней направлялась женщина. Она двигалась медленно, с той особенной грацией, которая не нуждается в суете, в спешке. Каждое её движение было заявлением, приказом, которому привыкли подчиняться. На ней было алое платье, подчёркивающее каждую линию фигуры, глубокий вырез оголял изящную шею и ключицы, но в её облике не было ни капли мягкости. Её лицо выражало только холодное презрение.

— Ты кто такая? — спросила она резко, её голос был низким, почти грубым, но в нём звучала та уверенность, которую давала власть. Она не скрывала своих чувств — напротив, ей доставляло удовольствие смотреть на того, кого она считала ниже себя.

Ми открыла рот, но не успела ответить.

— Неважно. Я знаю, что ты никто, — женщина даже не дала ей возможности заговорить. Её взгляд скользнул по Ми, начиная с волос и заканчивая порванным платьем.

На её губах появилась насмешливая улыбка, полная презрения.

— У тебя даже вида нет, — произнесла она громче, чтобы все вокруг могли услышать. — Ты выглядишь, как крыса, вылезшая из канализации. Думаешь, здесь можно заработать, если ты просто забрела с улицы? Тебе место в подвале, а не среди людей.

Женщина шагнула ближе, её голос стал тише, но в нём зазвучали стальные нотки.

— Слушай внимательно, крыса, — её слова были наполнены ледяным ядом. — Здесь продают красоту. А у тебя её нет. Даже если бы ты умоляла на коленях, я бы не взяла тебя. Твоё место — в грязи, откуда ты пришла. Запомнила?

Ми почувствовала, как внутри всё сжимается, как унижение обжигает изнутри. Она могла бы отступить. Могла бы промолчать. Но что-то внутри не позволило ей.

Её пальцы сжались в кулаки, но голос остался ровным.

— Если я недостаточно хороша, чтобы работать здесь, — сказала она, поднимая голову, — значит, ты просто не умеешь использовать возможности.

Женщина остановилась. В её глазах вспыхнул гнев, уголки губ дрогнули, выдавая раздражение. Она шагнула ещё ближе, её лицо оказалось всего в нескольких дюймах от лица Ми.

— Проваливай, — прошипела она так тихо, что это услышала только Ми. — Или я покажу тебе, что значит быть никем.

Женщина развернулась и ушла, её алое платье струилось за ней, словно след крови, растекающийся по камням. Ми не сводила с неё взгляда, пока её не схватили под руки крепкие охранники. Их хватка была жёсткой, но не грубой — они не тратили лишних сил, просто выполняли приказ.

Через мгновение холодный воздух улицы ударил в лицо, когда её вытолкнули наружу. Дверь за спиной с глухим стуком закрылась, отрезая её от света и роскоши "Серебряного дракона".

Ми сделала несколько шагов в сторону, стряхивая с себя ощущение чужих рук. Она уже успела запомнить часть здания — то, как располагались комнаты, лестница, ведущая наверх, расположение охраны. Больше ей и не нужно было. Но несмотря на это, унижение жгло изнутри.

Она прикусила губу. Теперь нужно было действовать быстро и обдуманно.

Когда она осматривала здание раньше, её взгляд зацепился за боковой вход — тяжёлая металлическая дверь, явно часто используемая. Возможно, через неё ходили только "свои". Ещё один возможный путь — хлипкий забор за зданием, ведущий в грязный переулок. Если повезёт, там будет выход, который позволит ей проникнуть внутрь незамеченной.

Решение пришло быстро.

Ми скользнула вдоль стены, сливаясь с тенями. Свет у главного входа остался позади, а шум изнутри становился всё тише, словно место начинало дышать тишиной.

Дойдя до бокового входа, она остановилась.

Дверь была массивной, но замок выглядел старым, с потёртыми краями, как будто его давно не меняли. Рядом, у стены, лежали деревянные ящики, которые, судя по следам, часто использовали для разгрузки. Они могли пригодиться.

Ми задержала дыхание, прикидывая свои шансы. Забор или дверь?

Решение нужно было принимать прямо сейчас.

Ми осторожно потянула за ручку — как и ожидалось, дверь была заперта. Она замерла, прислушиваясь. Тишина. Ни голосов, ни шагов поблизости.

Медленно, почти машинально, её рука скользнула к ножу, спрятанному за поясом. Лезвие, холодное и узкое, легко вошло в щель между дверью и косяком. Ми двигала его медленно, наощупь, вслушиваясь в каждый скрежет, в каждый крошечный щелчок металла. Замок заедал, но поддавался.

Секунды растягивались в мучительно долгие мгновения. Где-то в глубине разума зашевелился страх: если кто-нибудь услышит… Но она тут же оттолкнула эту мысль, полностью сосредоточившись на движении руки.

И наконец — щелчок. Замок сдался.

Она тихо открыла дверь, и изнутри хлынул резкий запах сырости, табака и старого дерева. Ми скользнула внутрь и аккуратно прикрыла за собой дверь, не издав ни звука.

Комната, в которую она попала, была небольшой, захламлённой. Повсюду — ящики, мешки, паутина в углах. Пахло запустением. Похоже, это было старое хранилище.

Она сделала шаг вперёд, стараясь не задеть ничто лишнее, но тут из-за стены донёсся голос.

— Она пришла сюда, будто ей кто-то что-то должен, — сказал мужчина, насмешливо, почти с удивлением.

— Таких хватает, — ответил женский голос, уставший и жёсткий. — Но ты видел её? Даже смеяться не захотелось. Просто отвратительно.

Ми замерла. Каждый мускул напрягся. В темноте комнаты её дыхание стало тише, движение — осторожнее. Она знала: её появление заметили. И теперь всё зависело от того, заметят ли её снова.

Ми стиснула зубы. Слова, донесшиеся из-за стены, вспыхнули в голове, как горячее железо, прожигая гневом. Но у неё не было времени, чтобы злиться. Сейчас важнее было слиться с этим местом, стать его частью — тенью, которую никто не заметит.

Она быстро обвела взглядом захламлённое помещение, выискивая хоть что-то, что могло бы помочь ей исчезнуть среди других.

У стены громоздились мешки и деревянные ящики. Некоторые были до отказа набиты, края грубой ткани распирало изнутри. Ми подкралась ближе, двигаясь осторожно, чтобы ни один половицы не скрипнула под её ногой. Она опустилась на корточки, развязала шнурок на одном из мешков и осторожно заглянула внутрь.

Запах ударил в лицо — смесь старой пыли, выдохшегося парфюма и чего-то сладковатого, напоминающего вино, пролившееся на ткань.

Внутри были платья.

Пальцы Ми скользнули по сложенным вещам. Некоторые из них были изысканными — шёлковые вставки, сложная вышивка, яркие оттенки. Другие — проще, но всё равно утончённые, предназначенные для женщин, работающих здесь.

И вдруг её взгляд зацепился за него.

Серое платье. Строгое, с элегантной отделкой по вороту и рукавам. Без лишнего блеска, но с каким-то скрытым достоинством. Оно не кричало о себе, но и не терялось среди других. Платье, которое легко могло быть частью этой жизни, этой роли.

Ми протянула руку, аккуратно вытащила его из мешка. Ткань мягко стекала сквозь пальцы, послушно ложась в ладони. Платье было чуть прохладным, как тень в летний вечер. Идеальное.

Она задержала дыхание. Осталось совсем немного.

Ми аккуратно развязала пояс своего старого, порванного платья, стараясь не повредить ткань ещё сильнее. Пальцы дрожали, но работали быстро. Холодный воздух хранилища жалил кожу, как ледяные иглы, когда она осторожно стянула платье через голову.

Ткань с тихим шорохом упала на грязный пол, оставив её в неглиже — хрупкую, уязвимую, окружённую пылью и сыростью. Она замерла, прислушиваясь к тишине, чувствуя, как тонкая влага из воздуха прилипает к коже.

Перед ней, на сложенных коленях, лежало новое платье — серое, скромное, сдержанное. Она развернула его, провела пальцами по гладкой ткани. Оно казалось удивительно лёгким, почти невесомым. На воротнике и манжетах — аккуратная вышивка, простая, но утончённая.

Ми натянула платье через голову. Материя мягко легла на плечи, струясь вниз, как вода. Оно обвивало тело, подчёркивая хрупкость, но скрывая усталость и чуждость её фигуры. Когда она затянула шнуровку на талии, ткань облегла её туго, подчёркивая женственные очертания.

Она уже не выглядела, как уличная девчонка. Но всё ещё чувствовала себя чужой в этом мире.

Закончив, Ми провела руками по бокам, поправляя складки. Пальцы задержались, наткнувшись на что-то неровное. Боль кольнула. Она опустила взгляд.

На запястьях — порезы, ссадины. Свежие. Местами платье уже впитало кровь, оставив тусклые пятна.

Ми замерла. Если кто-то увидит это... вопросов будет слишком много.

Она резко оглянулась. Где-то рядом должно было быть хоть что-то, что сможет это скрыть.

На спинке стула, у стены, висела тёмная накидка. Почти чёрная, с длинными, свободными рукавами. Местами потёртая, но всё ещё целая. Мягкие складки ткани казались спасением.

Ми подошла, схватила её и обернула вокруг себя. Накидка упала на плечи, тяжёлая и тёплая, мгновенно скрывая руки и пряча порезы.

Теперь она выглядела так, как и должна была: незаметная, сдержанная, вписанная в это место. Хотя внутри всё ещё ощущала себя бездомной.

Ми бросила взгляд на свои ноги. Туфли, которые были на ней, выглядели так, будто прошли через десяток бурь: кожа местами потрескалась, а подошвы едва держались. Они совершенно не подходили для того, чтобы вписаться в этот мир. Каждое её движение могло выдать, что она чужая. Ми срочно нужна была обувь.

Она обвела взглядом хранилище, надеясь найти что-то подходящее. Мешки и ящики были в беспорядке, но если здесь оказалось платье, то, возможно, здесь найдётся и обувь. Приоткрыв крышку первой коробки, она увидела целую гору обуви: туфли всех размеров, форм и цветов. Они выглядели изящно, сверкающе, но каждая пара казалась слишком броской. Каблуки, которые Ми не могла и не умела носить, и формы, которые сразу выделили бы её, как чужую. Эта обувь предназначалась для тех, кто уверенно ходит на каблуках.

Ми оставила коробку, чувствуя, как внутри нарастает отчаяние, и подошла к мешкам, где когда-то нашла платье. Возможно, там было что-то менее вычурное. Развязывая очередной мешок, она заметила тёмную ткань — простую одежду: фартуки, скромные платья, возможно, для прислуги. В глубине мешка её руки нащупали что-то странное. Вытащив находку, Ми увидела пару мягкой обуви, напоминавшую ботинки, которые носили обычные слуги. Они были сшиты из простой ткани, с тонкой подошвой, грубо прошитой толстыми нитками.

Сняв свои старые, изношенные туфли, Ми ощутила, как с каждым движением от них отрываются куски ткани. Они давно уже были ни на что не годны. Осторожно натянув новую обувь, она отметила, насколько те были лёгкими: тонкая подошва едва ощущалась, а ткань мягко облегала ноги, будто создана для того, чтобы шаги были бесшумными. Это было именно то, что ей нужно, пусть и слегка великоваты. Осмотрев себя, Ми с удовлетворением поняла, что теперь выглядит совсем иначе.

Ми осторожно огляделась вокруг, стараясь не упустить ни одной детали в полумраке. Она знала: главное — не выходить в зал. Стоило ей показаться там, и всё могло обернуться катастрофой. В этом холодном, пропахшем сыростью помещении было всего две двери, не считая уличной. Она выбрала ту, от которой тянуло влагой и ледяным воздухом, будто из самой земли поднимался могильный дух.

Осторожно открыв дверь, Ми шагнула в узкий коридор, стены которого были сложены из грубого камня, покрытого пятнами плесени. Деревянный пол под ногами жалобно скрипел при каждом шаге, как будто сам дом не одобрял её присутствия. Она шла медленно, прислушиваясь к каждому звуку, сдавленному в этой глухой тишине. Коридор вёл к нескольким дверям, за которыми могла скрываться как спасительная тьма, так и неприятности.

Ми остановилась у первой двери, затаив дыхание, и прислушалась. Тишина была гнетущей, будто в комнате давно никто не бывал. Она приоткрыла дверь и осторожно заглянула внутрь. Это была маленькая комната для уборочного инвентаря: в углу стояли деревянные вёдра, всюду висели тряпки, в пыли стояли метлы. Здесь царил тяжёлый, затхлый запах — всё вокруг выглядело заброшенным и чужим. Не найдя ничего полезного, Ми осторожно прикрыла дверь и продолжила путь.

Чуть дальше в полутьме коридора ей встретилась старая лестница, ведущая наверх. Деревянные перила были покрыты трещинами, ступени под ногой скрипели, словно вздыхая от каждого её шага. Поднимаясь по ней, Ми ощущала, как вокруг сгущается темнота. На втором этаже было ещё мрачнее, и сквозь щели между досками и перегородками можно было разглядеть главный зал, залитый тусклым, маслянистым светом ламп. В этом странном полумраке всё выглядело зыбким и нереальным, словно за границей сна и яви.

Здесь, на втором этаже, тишина казалась особенно густой, но Ми уже начинала различать еле уловимые звуки. Где-то внизу, далеко, раздавались глухие обрывки разговора, иногда к ним примешивались неуверенные, отрывистые шаги по коридору. Эти звуки всплывали то ближе, то дальше, будто скользили по пустому дому, размытые и приглушённые стенами.

Ми напряглась, чутко прислушиваясь к этим призрачным шумам. Они не были резкими или пугающими, скорее напоминали затаённое дыхание здания, его призрачную жизнь. Девушка метнулась взглядом по углам, быстро и осторожно выбирая место для укрытия, — в углу возле деревянной перегородки рядом с лестницей она заметила небольшую нишу, затенённую ширмой. Не раздумывая, Ми скользнула туда, стараясь двигаться совершенно бесшумно, надеясь, что ни один из далеких шагов не приблизится вплотную. Но звуки, прежде глухие и неразборчивые, постепенно становились всё ближе и явственнее. Слова сливались в раздражённые, резкие фразы, шаги уже отчетливо отзывались эхом по деревянному полу. Ми затаилась, прижавшись к стене, не смея даже дышать — кто-то теперь был совсем рядом.

Едва она успела укрыться за ширмой, как скрип ступеней стал различимым, шаги замедлились, и стало ясно: кто-то начал подниматься по лестнице, ведущей на второй этаж. В темноте Ми сжалась в своей нише, надеясь, что тени останутся её единственной защитой.

Скрип ступеней становился всё громче, а затем раздался раздражённый голос:

— Что за проклятье, — пробурчала та самая женщина, что выгнала Ми раньше. Девушка сразу узнала её по резкому, властному тону. Женщина появилась в поле зрения: высокая, в алом платье, которое казалось будто светится в полумраке. Её лицо было мрачным, как ночь.

За ней шёл мужчина — низкий, сгорбленный, с короткими, редкими волосами. Он нервно теребил свои руки, будто ждал удара. Они остановились у ближайшей комнаты, и женщина, резко распахнув дверь, жестом велела мужчине войти. Но прежде чем последовать за ним, она обернулась и бросила внимательный взгляд в сторону лестницы. Сердце Ми замерло. Она сжалась, надеясь, что её не заметят в тени.

— Заходи, — процедила женщина с явным раздражением. — У нас мало времени.

Они скрылись за дверью, но голоса продолжали доноситься до Ми. Она осторожно подкралась ближе, чтобы расслышать разговор. Их голоса звучали приглушённо, но всё же достаточно громко, чтобы она смогла разобрать слова.

— Заказов мало, — раздражённо начала женщина. — Эти идиоты не понимают, что сюда приходят не просто пить! Они должны хотеть развлечений. А что у нас? Половина сук работает в полноги.

— Госпожа, — заискивающе начал мужчина, — всё из-за того, что сейчас на улице проблемы. Стражники усилили патрули, и люди боятся выходить. Вчера кого-то убили прямо на перекрёстке…

— Меня не волнуют их жалкие страхи! — её голос взвился, словно удар плётки. — Если я не увижу сегодня денег, то ты первый полетишь в канаву.

В наступившей тишине Ми слышала только тяжёлое дыхание женщины. Потом она заговорила вновь, голос стал чуть тише, но не менее опасен:

— Сегодня должен прийти Ясуо, — сказала она, и у Ми внутри что-то ёкнуло. — Если и он перестанет швыряться деньгами, то я лично ему устрою незабываемый вечер. Он пока ценен, но его терпение тоже не безгранично.

— Он точно придёт? — осторожно спросил мужчина.

— Да. Этот ублюдок в последнее время здесь часто появляется. Но на него нужно произвести впечатление, чтобы он продолжал тратить деньги. Убедись, что суки готовы. И чтобы всё было идеально. Понял?

— Да, госпожа, — поспешно ответил мужчина.

Ми услышала, как женщина захлопнула дверь где-то внутри помещения, оставив мужчину одного. Несколько секунд царила тишина, затем мужчина начал медленно приближаться к выходу.

Теперь она знала, что Ясуо должен появиться сегодня. Время тянулось мучительно долго. Она оставалась в укрытии, не осмеливаясь пошевелиться, лишь изредка поглядывая в щель между досками пола.

Ми осторожно, чтобы не выдать себя, меняла угол обзора, заглядывая то в одну, то в другую щель. Иногда сквозь трещины просматривались отдельные детали: расставленные столы, лица посетителей, быстрые движения прислуги. Благодаря этим щелям, она могла следить почти за всем происходящим в зале, при этом оставаясь совершенно незаметной. Каждый скрип и каждое отдалённое движение внизу заставляли её замирать, будто от этого зависела её жизнь.

И в какой-то момент ожидание себя оправдало. Ясуо появился, сопровождаемый двумя охранниками. Даже из своей тени Ми сразу поняла, что этот человек принадлежит совершенно другому миру. Его одежда кричала о богатстве: на нём был великолепный чёрный плащ, расшитый золотыми нитями, а под ним — костюм из шёлка глубокого фиолетового цвета. Руки Ясуо были увешаны золотыми кольцами и браслетами, в отблеске масляных ламп их блеск создавал вокруг него настоящий ореол.

Его причёска выглядела почти комично — волосы были зачесаны назад и так сильно приглажены, что блестели, будто их покрыли толстым слоем масла. Но на лице Ясуо сияла широкая самодовольная улыбка, казавшаяся искусственной, словно приклеенной к лицу. Он явно наслаждался каждым моментом своей жизни, каждым своим шагом, в полной уверенности в собственном превосходстве.

— Добрый вечер, Ясуо, — раздался голос той самой женщины, которая словно материализовалась из тени, будто всё это время ожидала его появления. Её улыбка была не менее натянутой, чем у Ясуо. — Как приятно видеть вас в нашем скромном заведении.

— Скромном? — хмыкнул он, прищурившись. Его голос был низким, с каким-то скользким, неприятным оттенком, от которого хотелось отстраниться. — Я бы сказал, вы себя недооцениваете, госпожа.

Женщина слегка поклонилась; её лицо излучало угодливость, но в глазах мелькнул холодный, жёсткий блеск.

— Для вас, дорогой Ясуо, только самое лучшее, — промурлыкала она, чуть склоняя голову. — Пройдёмте, ваш столик уже готов.

Ясуо кивнул и задержал на ней взгляд дольше, чем было уместно. Она не выдала никакой реакции. Затем они вместе направились вглубь зала, оставив охранников стоять у входа.

ыхание Ми замерло. Ясуо был ключом ко всему происходящему — и самым опасным человеком в зале. Его внешний вид, осанка, даже мельчайшие жесты выдавали привычку быть центром внимания и требовать к себе абсолютного подчинения. Было видно: он терпеть не мог, когда что-то выходило из-под его контроля. Такой человек — опасный хищник. Один неверный взгляд или движение — и он с удовольствием сделает тебя своим трофеем, чтобы потом похвастаться этим перед богатыми приятелями.

Ми тихо выдохнула, прижимаясь ближе к перегородке. Сейчас оставалось только ждать и наблюдать, изучая каждую его манеру, ловя детали в поведении — чтобы понять, как подступиться к этому человеку и выжить.

Сопровождающие Ясуо, оставшиеся у входа, наблюдали за залом, словно голодные псы, готовые броситься по малейшему знаку хозяина. Сам Ясуо двигался нарочито медленно, с подчеркнутой важностью, будто наслаждаясь вниманием и считая остальных недостойными даже взгляда. Его стол стоял точно в центре зала, покрытый дорогой скатертью и уставленный золотыми подсвечниками, которые отбрасывали на него тёплый свет, превращая в сцену для спектакля одного актёра.

Не успел он удобно устроиться, как к нему бросились две девушки, одетые в тонкие, почти прозрачные платья, подчеркивающие каждую линию их фигур. Одна из них, с длинными светлыми волосами, тут же услужливо наполнила его бокал густой, тёмной жидкостью — скорее всего, дорогим вином или ликёром. В её грациозных, но поспешных движениях читался страх не угодить.

Вторая девушка сразу же присела рядом, буквально прильнув к нему грудью, и начала шептать что-то на ухо. Её чёрные, как ночь, волосы спадали ему на плечо. Из-под шёпота доносился приглушённый смех, который она иногда прерывала лёгким прикосновением к его руке или груди — как будто искала одобрения и боялась ошибиться.

Ясуо не скрывал своего превосходства, улыбаясь одной только ему понятной, хищной ухмылкой. Он наклонялся ближе к девушке, иногда что-то резко бросал, отчего та нервно, но покорно смеялась и ещё сильнее прижималась к нему, словно надеялась заслужить его расположение. Всё его поведение, каждый взгляд и жест словно говорили: "Я здесь главный. Вы — только мои игрушки."

Светловолосая девушка вновь наполнила бокал Ясуо, но тот даже не взглянул на неё, лишь отмахнулся — и она тут же исчезла, будто невидимая. Чёрноволосая осталась рядом и заговорила быстро и неуверенно, стремясь угодить. Ясуо не скрывал скуки и превосходства: его кольца блестели у неё на талии, пальцы медленно сползали всё ниже. Он не обращал внимания ни на чьи взгляды — только на собственное удовольствие.

Когда светловолосая вернулась с новым вином, он позволил ей снова услужить и, почти грубо, притянул обеих девушек ближе. Его рука без стеснения скользнула под подол платья одной, а другую он провёл за шею, как вещь. Девушки старались улыбаться и шептать что-то приятное, но в их движениях чувствовалась натянутость и страх — достаточно было одного каприза Ясуо, чтобы их судьба изменилась.

Словно демонстрируя свою власть, он поднялся, позволив девушкам обхватить себя за руки, и с ленивой улыбкой повёл их к лестнице, не оглядываясь ни на кого. Вся сцена выглядела как унизительный спектакль, в котором у Ясуо не было соперников — только зрители, игрушки и покорные служанки.

Ми сделала глубокий вдох, переводя взгляд на массивные деревянные колонны, поддерживающие галерею второго этажа, нависающую над первым. Оттуда, с балкона, куда только что ушёл Ясуо со своими спутницами, доносились приглушённые голоса и лёгкий смех. Время неумолимо текло, и Ми понимала: если медлить, шанс будет упущен.

Узкие щели в полу давали хороший обзор на зал внизу, но не позволяли спуститься незамеченной. Приходилось действовать осторожно, словно растворяясь в тенях. Она подкралась к лестнице, держась как можно ближе к стене. Сердце колотилось так сильно, что Ми казалось — его может услышать любой. Остановившись перед первой ступенью, она осторожно проверила её ногой: дерево издало тихий, жалобный скрип. Каждый последующий шаг давался всё труднее. Скрип дерева казался ей оглушительным, хотя вокруг стояла тишина.

Достигнув середины лестницы, Ми замерла и задержала дыхание, прислушиваясь к любым звукам из зала. Голоса становились тише — похоже, Ясуо и девушки ушли в одну из боковых комнат, кажется, в первую.

Ми продолжила спускаться, пока не добралась до самого края лестницы. Теперь она находилась прямо возле галереи второго этажа. Здесь была дверь, скрытая за занавесом со стороны балкона. Пройдя через неё, Ми оказалась на самом балконе, который протягивался над залом. Его деревянные перила были украшены редкой резьбой, а свет ламп бросал на них длинные, мерцающие тени.

Впереди виднелись двери, ведущие в частные комнаты. В одной из них находился Ясуо с девушками. Ми аккуратно, вдоль стены, пробралась к дверям и, присев, медленно прижала ухо к первой из них. За дверью были слышны голоса, но разобрать слова было сложно. Ей нужно было попасть внутрь, не привлекая внимания.

На всякий случай она нащупала нож за поясом, ощущая, как холод металла упирается в пальцы. Затем, встав на носочки, потянулась к окну в двери, затянутому занавеской. Окно давало лишь небольшой обзор, но даже этого было достаточно. Свет ламп заливал комнату: на широкой кровати лежал обнажённый Ясуо, окружённый двумя, не менее обнажёнными девушками. Одна лениво скользила пальцами по его груди, другая целовала его шею.

Ми прижалась к стене рядом с дверью, переводя дыхание. Она осторожно встала на носочки и, с трудом дотягиваясь до небольшого окна в двери, заглянула внутрь. Сквозь занавеску ей открылся тускло освещённый угол комнаты: приглушённые голоса, мягкие стоны, тени от тел, сливающихся на широкой кровати.

Ясуо явно чувствовал себя хозяином положения — его громкий голос перекрывал всё остальное, раздаваясь с самодовольной уверенностью. Девушки, казалось, исполняли свою роль без единого лишнего движения. Судя по звукам за стеной, их вечер был в самом разгаре.

В какой-то момент одна из девушек скользнула вниз к паху Ясуо, а вторая приглушила свет, погружая комнату в мягкое, полутёмное марево. Сейчас они были полностью поглощены друг другом, ни на что не обращая внимания.

Ми осторожно потянулась к дверной ручке. Щелчок — и дверь с лёгкостью поддалась. Никто в комнате не отреагировал ни на шум, ни на внезапный поток света. Видимо, подобные визиты здесь случались часто. Обе девушки стояли на коленях, повернувшись к двери спинами, слишком увлечённые своим занятием.

Скользнув внутрь, Ми держалась в тени. Широкая ширма у входа на мгновение стала для неё укрытием, позволив незаметно осмотреться. Теперь она могла видеть больше: девушки были полностью сосредоточены на Ясуо, а он, словно павлин, раздувал своё эго, упиваясь их вниманием. Его руки, усыпанные кольцами, блестели в тусклом свете, каждое движение было показным, нарочито вычурным, словно он демонстрировал окружающим своё богатство и важность.

Ми стояла, прикрыв рот ладонями, стараясь дышать как можно тише. Пот стекал по лицу, а ладони скользили от напряжения, но она знала: стоит пошевелиться — и всё будет кончено. Острота момента парализовала её, но разум подсказывал: времени совсем нет. Ясуо, с его тщательно уложенными волосами и дорогими украшениями, был сейчас в своей стихии.

Сцена, открывшаяся перед Ми, вызывала не только отвращение, но и холодную злость. Ясуо был не просто богатым павлином — он был настоящим тираном. Власть над людьми доставляла ему извращённое удовольствие: он наслаждался унижением, смотрел на девушек не как на людей, а как на вещи, которыми можно распоряжаться. В их глазах плескался страх, и именно этот страх он ловил, смакуя каждое проявление покорности, словно трофей.

Каждое его движение было демонстративным, показным, наполненным презрением к окружающим. Ему нравилось видеть, как девушки заискивают, угождают ему, как глотают унижение ради его мимолётной прихоти. Он выжимал из них не удовольствие, а покорность — и чем явственнее был их страх, тем больше расправлялись его плечи. В этот момент Ясуо казался олицетворением всего самого гнилого и порочного в этом мире: он не просто купался в подчинении, он жаждал ломать и топтать других, чтобы ещё раз напомнить себе — он здесь бог, а остальные не стоят даже его презрения.

— Деньги сегодня текут медленно, — протянул он, делая большой, почти вызывающий глоток из бокала. Его голос был тяжёлым и ленивым, словно ему наскучило всё вокруг, кроме собственной значимости. — Но я уверен, что это ненадолго. Завтра, милые мои, у нас большой вечер. Очень большие гости. Очень большие деньги.

Одна из девушек уселась к нему на грудь, выдав пустой, натянутый смешок, и склонилась к его шее, оставляя поцелуй. Ясуо не обратил на это никакого внимания — для него это было не больше чем пустая игра.

— Слишком много шума в этом городе, — продолжил он, глядя в потолок и почти презрительно игнорируя девушек. — Бродяги, нищие, воры… Всех бы их в яму, и пусть сгниют. Они даже не заслуживают дышать тем же воздухом, что и я, — процедил он с отвращением. Внезапно, не сдержав раздражения, он швырнул бокал в пол. Стекло разлетелось по комнате, девушки вздрогнули и на секунду замерли, но быстро вернулись к своим ролям, словно привыкли к его вспышкам.

Девушка, стоявшая на коленях, поспешила подняться и пойти за новым бокалом, пока вторая устроилась у него на бёдрах, послушно меняя позу ради его удовольствия.

— Не волнуйтесь, господин, — прошептала первая, наливая очередную порцию алкоголя и подавая бокал Ясуо. — Завтра всё будет иначе. Вы ведь сами это знаете.

Ясуо ухмыльнулся, по-хищному блеснув глазами, и грубо притянул девушку к себе.

— Конечно, будет. Всё всегда идёт так, как хочу я. Я всегда выигрываю.

В этот момент в нём не было ничего человеческого — только жадный, алчный хищник, уверенный, что мир принадлежит только ему.

Ми едва сдерживала рвущийся наружу гнев. Каждый жест Ясуо, его самодовольная поза, даже его презрительная улыбка будто бы говорили всем в комнате: вы ничтожны, вы здесь только для моего развлечения. Он был абсолютно уверен в собственной безнаказанности, ни на секунду не сомневаясь, что никто из присутствующих не осмелится даже взглянуть на него не так, не то что бросить вызов.

И всё же, за этой бравадой сквозила важная деталь. Завтра. В его словах звучала угроза — завтра здесь должно было случиться что-то крупное, что принесёт ему ещё больше грязных денег. Но что именно? Этого Ми не знала. Ей нужно было дождаться момента, когда он совсем утратит бдительность, или… когда заговорит открыто.

Всё, что оставалось — это сидеть в этом душном, тесном укрытии, затаив дыхание и сжав кулаки, наблюдать за этим человеком, которого невозможно было ни простить, ни забыть.

Комнату наполнили громкие стоны, и Ми зажмурилась, пытаясь хоть немного унять бешено колотящееся сердце, но напряжение только росло. Ясуо продолжал говорить, его ленивый, тягучий голос наполнял пространство, словно яд, который постепенно отравляет всё вокруг.

— Завтра… — протянул он, вытягивая руку и не глядя указывая на бутылку. Одна из девушек тут же бросилась наполнять его бокал, едва ли не дрожа, боясь пролить хоть каплю. — Завтра сюда придут настоящие люди. Люди, которые знают, что такое власть. Они понимают: мир принадлежит сильным. А мы? Мы просто даём им то, что они хотят. И за это берём всё, что хотим мы.

— А что именно они хотят, господин? — осторожно спросила девушка, её голос был почти шелестом, наполненным плохо скрытым страхом. Она, похоже, знала цену его настроения.

Ясуо вдруг громко рассмеялся, резко скинув вторую девушку с себя, будто мешала ему дышать.

— Хочешь знать? — процедил он, зло усмехаясь. — Им нужны развлечения. Лучшие женщины, лучшие вина, самые грязные игры. И, конечно… немного крови. Без крови всё становится слишком скучно.

Ми почувствовала, как ногти впиваются в ладони, когда услышала эти слова. Он говорил об убийствах так буднично, словно заказывал очередной десерт к ужину. Его голос не дрогнул, когда прозвучало: «немного крови». В этот момент Ми стало по-настоящему страшно.

— Вы умеете устраивать незабываемые представления, господин, — сказала одна из девушек, проводя пальцами по его плечу, стараясь удержать его расположение.

— Разумеется, — фыркнул Ясуо, отмахиваясь от неё как от надоедливого насекомого. — Потому что я лучший. Остальные — просто грязь под ногами. Видела этих стражников в городе? Думаешь, они чего-то стоят? Марионетки, ничтожества. А завтра… — его голос стал тихим, почти змеиным шёпотом. — Завтра всё изменится.

Вдруг он резко вскочил, и девушка на кровати чуть не упала, пытаясь не попасть под горячую руку. В его жестах появилось что-то безумное, а взгляд стал стеклянным от алкоголя и чего-то худшего.

— Хватит болтать! — взревел он. — Я хочу, чтобы вечер закончился красиво. Быстро ко мне!

Девушки тут же вскочили, опустились перед ним на колени, послушные и напуганные, а он, с мерзкой ухмылкой, поднял бокал и вылил вино прямо им на головы, наслаждаясь унижением и их растерянностью.

— Здесь будут такие люди, — процедил Ясуо, схватив одну из девушек за волосы и с силой притянув её лицо к своему телу. — Им нужно показать, кто здесь хозяин. Я хочу, чтобы они знали: я контролирую всё. Хочу смотреть, как они сдыхают от страха. Я долго готовил это представление. Им будет на что посмотреть.

— Какое шоу? — выдавила из себя одна из девушек, пытаясь изобразить улыбку, хотя её голос дрожал, а глаза были полны ужаса.

— Тебя это не касается, — отрезал он, глядя на неё с мерзкой, почти звериной ухмылкой. На мгновение он замер, затем с раздражением будто бы шлёпнул девушку по лицу и резко оттолкнул её прочь, словно надоевшую игрушку.

Пошатываясь, Ясуо направился к гардеробу, небрежно натягивая на себя одежду. Пальцы с трудом справлялись с пуговицами, движения были грубыми и неаккуратными. Девушки так и остались сидеть на полу, с потухшими глазами, сломленные и безмолвные, как куклы, брошенные хозяином.

В этот момент дверь с силой распахнулась, и в комнату вошла женщина в алом платье. Её взгляд метнулся сначала к девушкам на полу, затем к Ясуо. На лице мелькнуло раздражение, но уже через секунду оно сменилось на деланую, холодную улыбку — будто весь этот ужас был для неё привычным спектаклем, который она разыгрывает каждый день.

— Господин Ясуо, — протянула женщина в алом платье, её голос звучал мелодично, но под этой мелодией слышалась холодная сталь. — Вам всё понравилось?

Ясуо хмыкнул, бросив на неё тяжёлый взгляд. Застегнув последний ремень на дорогом костюме, он небрежно подошёл ближе.

— Нет, — лениво бросил он с кривой ухмылкой. — Эти ни на что не годны.

Жаклин не позволила себе дрогнуть, но её улыбка стала только жестче, почти звериной.

— Приносим наши извинения, — произнесла она, сцепив пальцы перед собой и злобно сверкнув глазами в сторону девушек. — Мы обязательно проучим этих жалких тварей.

Ясуо задержал взгляд на ней, его улыбка стала шире, но в глазах не мелькнуло ни капли жалости или интереса к судьбе девушек. Махнув рукой, будто отмахиваясь от надоедливых насекомых, он направился к выходу. Девушки так и остались на полу, опустив головы, не смеясь поднять глаза.

— Убедись, что завтра всё будет иначе, — бросил он через плечо. — Мне не нужны такие жалкие сюрпризы.

Женщина коротко кивнула, и они вдвоём покинули комнату, оставив дверь приоткрытой. Их шаги вскоре растворились в коридоре.

Ми осторожно выглянула из укрытия. Девушки всё ещё сидели на полу, сгорбившись, словно сломанные куклы, их лица были пустыми, потухшими — они даже не замечали происходящего вокруг. Ни малейшего движения, ни взгляда в сторону. Было ощущение, что они потеряли остатки воли вместе с уходом Ясуо.

Ми понимала: времени почти не осталось. Всё здесь дышало опасностью, каждый новый звук мог означать чьи-то шаги за дверью. Она скользнула между мебелью, стараясь не задеть ни одной вещи, и быстро направилась к выходу. На мгновение задержавшись у двери, Ми затаила дыхание и прислушалась — за занавесом коридор был пуст, царила напряжённая тишина.

Осторожно открыв дверь, она выскользнула из комнаты, и, крепче сжав в руке нож, почти бегом миновала знакомый коридор. За спиной остались глухие стоны и тяжёлый, липкий запах дешёвого вина, но теперь это уже не имело значения.

Только оказавшись снаружи, в холодной ночи, Ми наконец позволила себе сделать глубокий вдох — впервые за весь этот вечер. Она не стала оглядываться, исчезая в темноте, где её шаги быстро затерялись среди мрачных улиц города. Ночной воздух ударил Ми ледяной волной, когда она покинула «Серебряного дракона» через боковой выход.

Её шаги быстро заскользили по пустым, влажным улицам, не давая себе времени на отдых. По пути в лагерь бандитов она снова и снова перебирала в голове всё, что успела увидеть и услышать за эти мучительные часы: взгляд Ясуо, его жестокие слова, пустые глаза девушек, зловещие намёки на завтрашний день.

С каждой минутой напряжение внутри только росло. Ми ясно понимала: впереди — что-то страшное. У неё не было права ошибиться или медлить, и теперь она могла полагаться только на себя и осторожно выбранные слова.

Добравшись до старого склада, где располагалась банда, Ми быстро толкнула дверь. Внутри тускло светила лампа, выхватывая из полумрака мрачные лица. Брош сидел за столом, лениво покачивая в руке бутылку, остальные переговаривались вполголоса. Как только Ми вошла, разговоры тут же стихли. Несколько пар глаз устремились на неё с подозрением.

— Ты цела? — тихо спросил Брош, не поднимая глаз, будто ночь давила и на него.

Ми опустилась напротив, руки дрожали, и слова давались с трудом:

— У Ясуо что-то крупное на завтра. В этот клуб собираются прийти не просто богатые клиенты — самые влиятельные. Из городской верхушки, может, кто-то из знати, может, криминальные авторитеты. Я не слышала имён, но ясно одно: это люди, для которых чужая жизнь ничего не значит.

Её голос сорвался, но она продолжила:

— Всё, что я поняла… он готовит для них «представление». Говорил о крови. О подчинении. В каждом слове — угроза.

Брош поднял взгляд, его лицо стало суровым:

— Представление? Что именно ты слышала?

Ми покачала головой:

— Почти ничего — только намёки. Он хочет, чтобы эти люди поверили: город у его ног. Он говорил: «немного крови делает всё интереснее». Я не знаю, что он задумал, но это не просто вечеринка. Это что-то, что должно всех запугать.

В углу кто-то из бандитов фыркнул:

— Да этот павлин думает, что его будут бояться. Пусть только попробует.

Ми повернулась к нему, голос стал острым:

— Вы не понимаете. Для таких людей, как Ясуо, нет границ. Он не остановится ни перед чем. Если завтра они увидят кровь — никто не станет заступаться за нас, за кого бы то ни было.

Брош наклонился вперёд, глядя Ми прямо в глаза:

— Думаешь, он готовит это для нас? Или хочет произвести впечатление на всю эту «элиту»?

— Не знаю, — тихо ответила она. — Но если Ясуо затеял нечто серьёзное, это затронет весь город.

Он взглянул на Ми — медленно, исподлобья, словно примерял на вкус запах предстоящей бойни. В этом взгляде не было жалости, только хищная решимость и голод до схватки. Ни страха, ни тени сомнения.

— Ты всё сделала правильно, — жёстко произнёс Брош, и голос его звучал как удар кулаком по столу. — Завтра будет настоящая резня. Пусть эти ублюдки почувствуют, что такое настоящий страх.

В воздухе повисла тяжелая, ледяная тишина. Всё было решено. Впереди их ждала только война.

Ми вернулась в казарму поздно ночью. Воздух был колючим и влажным, словно сам город выдыхал ледяные порывы, напоминая: здесь отдых — редкая роскошь. Скрипучая дверь с трудом поддалась её руке, и внутри её встретила тяжелая тишина. Все, как она знала, были заняты подготовкой к завтрашнему дню. Это место стало для неё единственным убежищем, хотя бы на несколько часов.

Слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь мутные, грязные окна, освещая беспорядок: пол был усеян обрывками ткани, мусором, слоем старой пыли. Ми огляделась по сторонам, и сердце у неё чуть отпустило — хотя бы сейчас, пусть ненадолго, она могла остаться одна.

Она подошла к своей койке, всё ещё ощущая, как холод пробирает её до костей, даже сквозь стены. Платье тихо зашуршало, когда Ми опустилась на край. Она задумалась, глядя на его подол: это было последнее, что у неё осталось, и испортить его сейчас было бы слишком глупо. Мысли путались, пока она медленно развязывала пояс, мысленно взвешивая каждое действие.

Если спать в платье, оно быстро станет грязным, порвётся или просто придёт в негодность. Но мысль о том, чтобы остаться без одежды, казалась почти вызывающей: щеки предательски порозовели, по коже пробежал рой мурашек. Она выдохнула — платье нужно было беречь, как бы неловко это ни было.

Глаза скользнули по её ногам — израненным, покрытым грязью и ссадинами, — затем по рукам. Холодок пронзил её, когда Ми дотронулась до застёжки на спине; пальцы слегка дрожали, пока она расстёгивала платье. Ткань мягко соскользнула с плеч и упала на пол. Быстро нырнув под тонкое одеяло, Ми тут же почувствовала, как кожа покрывается гусиной кожей — холод сжимал её со всех сторон, и она натянула одеяло выше, прижимаясь к нему, словно это могло защитить её от всего на свете.

Лежать нагишом было непривычно, странно, но одеяло хотя бы немного отгораживало от ледяного воздуха. Она попыталась закрыть глаза и расслабиться — но в голове по-прежнему крутились тревожные мысли о завтрашнем дне, о Ясуо, о том, что ей довелось увидеть этим вечером. Всё, что было: холод, стыд, страх — понемногу отступало, уступая место усталости. На твёрдой койке, под тонким одеялом, Ми позволила себе забыться, зная: впереди новый день, и он принесёт с собой новую опасность.

Утро пришло незаметно. Сквозь мутные, грязные окна казармы просачивались первые блеклые лучи солнца, окрашивая всё вокруг в тусклые серо-жёлтые полосы. Ми проснулась от пронизывающего холода — одеяло, натянутое до самого подбородка, оказалось слабой защитой от ночной стужи. Кожа покрылась мурашками, и она инстинктивно свернулась калачиком, стараясь сохранить хотя бы остатки тепла.

В казарме не было никого, и от этого она казалась ещё более пустой и ледяной. За стенами доносились глухие звуки: где-то вдалеке гудели голоса, скрипели телеги, раздавались резкие удары молотков. Город продолжал жить своей мрачной жизнью — казалось, никто здесь толком не спал.

Ми села на своей койке, не выпуская из рук одеяло, чтобы хоть немного согреться. На краю лежало её платье — аккуратно сложенное, последнее, что у неё осталось. Это была её единственная защита, и Ми знала: его нужно беречь. Холод резал лёгкие, заставляя её дрожать. Она быстро взяла платье и надела его через голову — ткань приятно скользнула по коже, укрывая её от утренней стужи. Потуже затянув шнуровку на талии, Ми провела руками по бокам, разглаживая складки.

Обувь стояла рядом, где она оставила её перед сном. Быстро натянув туфли, Ми попыталась согреться движением. Наконец, она накинула на плечи свою накидку и направилась к двери.

Снаружи город уже просыпался. Люди торопливо двигались по улицам, их лица были напряжёнными, а разговоры — короткими, будто каждый спешил и боялся лишнего слова. Город, в котором очнулась Ми, не изменился: запущенный, серый, пропитанный бедой. Мусор, обломки, грязь под ногами — будто ночной дождь только усилил сырость, хотя дождя, кажется, не было. Люди сновали туда-сюда, опустив головы, избегая лишних взглядов, словно надеялись стать незаметными.

У стены сидела женщина в обвисшем, плотно завязанном платке, вытянув вперёд руку с пустым взглядом — будто в ней не осталось ни надежды, ни жизни. На грязной тряпке рядом лежал ребёнок, тощий, с воспалёнными от холода щеками. Мимо проехала телега с грузом, который должен был быть едой, но исходящий от неё запах говорил об обратном. Возница выкрикнул что-то, его голос утонул в общем уличном шуме. Где-то вдалеке уже раздавались крики и ругань — в этом городе раздор начинался с самого утра.

Ми зашла на склад, где уже собирались все члены банды. Изнутри доносились приглушённые голоса, тяжёлый грохот — кто-то таскал ящики, кто-то спешно что-то обговаривал. В воздухе висело ощущение тревоги: люди передвигались взволнованно, движения были резкими, голоса — срывающимися на шёпот. Было видно, что каждый здесь понимал: сегодня всё может измениться.

Брош стоял у входа, опершись плечом о косяк. Его массивная фигура заслоняла половину прохода, а в руке тлела сигарета, едкий дым расползался в утреннем воздухе. В этот момент он казался почти скалой, но даже в его позе чувствовалось напряжение.

— Брош, — тихо окликнула Ми, подходя ближе.

Он медленно повернул голову, взгляд у него был тяжёлый, усталый — но без тени удивления. Брош коротко кивнул в сторону костра, что горел в углу двора. Над ним висел старый котелок, откуда поднимался тонкий пар, а рядом на тряпке лежал кусок чёрствого хлеба.

— Иди, поешь, — бросил он, затягиваясь сигаретой. — Всю ночь была на ногах, а теперь дай другим работать. Пока не позову — не лезь.

Ми на секунду замялась, но тревога не отпускала.

— Я хочу знать, что происходит дальше, — упрямо сказала она, делая шаг вперёд.

Брош прищурился, и его лицо стало ещё суровее — человек, не терпящий возражений, особенно в такой день.

— Всё узнаешь, когда придёт время, — отрезал он, отводя взгляд к людям у костра. — Сейчас ешь. Или собираешься свалиться в самый разгар, когда начнётся настоящая заваруха?

Вокруг всё гудело тревогой — даже самые спокойные люди бросали быстрые, тревожные взгляды друг на друга, каждый ожидая, что вот-вот всё начнётся.

Ми сжала губы, внутри всё кипело — тревога, раздражение, холод, которые никак не удавалось прогнать. В лагере царило невыносимое, липкое напряжение: казалось, сам воздух был наэлектризован страхом. Брош так и не взглянул на неё, его лицо застыло, а взгляд был устремлён куда-то вдаль, словно он ждал удара, который вот-вот должен был обрушиться.

Она отвернулась, чувствуя себя чужой среди своих, и подошла к костру. Огонь трещал, вспыхивал неровно, будто и сам не знал — греет он или пугает. Ми присела у пламени, вытянув к нему замёрзшие пальцы, но даже жар костра не мог прогнать леденящую дрожь внутри. Пламя металось, а лица людей вокруг были застывшими, измученными ожиданием — огонь отражал общее состояние лагеря.

Над костром висел чёрный от копоти котелок, из которого поднимался жалкий пар. Вокруг разносился запах — не еды, а пустой горячей воды с лёгкой горечью трав. Ми взяла деревянную ложку и помешала мутный, жидкий суп: немного моркови, несколько кусочков картофеля, клочья дешёвой зелени — в этом бульоне было столько же уюта, сколько и надежды у собравшихся.

Рядом лежал толстый, но сухой кусок хлеба, крошившийся, как старая глина. На тонком пруте висело нечто похожее на рыбу — жёсткая, пересушенная, с резким, тяжёлым запахом. Ми отломила кусок хлеба, макнула его в жидкость, чтобы хоть как-то сделать съедобным. Когда хлеб размок, он уже не царапал дёсны. Осторожно сняв с прута ломтик рыбы, она услышала, как он треснул, будто сухая ветка, но голод оказался сильнее брезгливости.

Вокруг костра остальные ели молча, каждый погружён в себя, в свои страхи и тревоги. В воздухе витала гнетущая тревога: люди глотали горячий бульон не ради вкуса, а чтобы занять рот и не говорить о том, что может случиться в ближайший час. Каждый взгляд, каждое движение были осторожными, словно любое слово или жест могли стать спусковым крючком для грядущей беды.

Ми сделала первый глоток — жидкость обожгла горло, вкус был почти никаким, но горячий, и только это напоминало, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Рыба была солёной и сухой, но показалась почти лакомством. Хлеб в миске стал чуть мягче, но даже эта простая еда давалась с трудом: каждый кусок казался чужим, а каждый глоток — последним перед бурей.

Члены банды сновали туда-сюда, словно муравьи в гнезде. Один тащил старый ящик с оружием, другой волочил за собой связку грязных тряпок, третий, спотыкаясь, нёс тяжёлый мешок с неизвестным содержимым. На лицах — тревога и напряжение, движения были быстрыми, резкими, иногда почти судорожными. Кто-то срывался на ругань, другие отдавали короткие, грубые команды. Всё вокруг напоминало сборы к настоящей войне, и по взглядам было видно: никто не знал, какие у них шансы выжить.

Ми наблюдала за этим хаосом, молча доедая свою порцию. Мысли о Лоне не отпускали её. Перед глазами всплывали образы: испачканное пылью лицо Лоны, когда та сражалась за жизнь; слабый, едва слышный голос в тот момент, когда она пыталась заговорить, несмотря на бессилие; несломленная решимость в её взгляде, даже когда Ми самой хотелось сдаться. Ми опустила взгляд в миску, ощущая, как в груди всё сжимается от боли и тревоги. Лона была где-то в этом безжалостном городе, наверное, замёрзшая и голодная. Ми была уверена: Лона ждёт её — пусть даже неосознанно. Эта мысль заставила стиснуть зубы и ещё крепче сжать ложку в руке.

«Терпи, Лона, — мысленно повторила она, проводя рукой по волосам, чтобы унять дрожь. — Я иду. Просто жди. Я тебя найду.»

Поглощённая мыслями, она сидела с миской в руках, когда вдруг рядом раздались тяжёлые, размеренные шаги — такие, что сразу выдавали человека, не теряющего самообладания даже в самом хаосе. Не сразу подняв взгляд, Ми уже знала, кто стоит напротив.

Ганс подошёл ближе, остановился напротив Ми, скрестив руки на груди. Его голос был низким и ровным, в нём не было ни намёка на эмоции:

— Как прошло?

Ми подняла голову. Лицо Ганса оставалось бесстрастным, но серо-зелёные глаза внимательно изучали её, словно искали то, что она старалась скрыть. В одной руке он держал нож — лезвие только что было наточено и ярко блестело в отблесках костра.

— Нормально, — коротко ответила Ми, отодвигая миску в сторону.

— "Нормально" — это не ответ, — заметил он, чуть приподняв бровь. — Учитывая твой вид, трудно поверить, что всё прошло гладко.

Ми вздохнула, понимая, что скрыть что-то от него не получится. Ганс всегда отличался наблюдательностью, и его прямые вопросы не оставляли простора для манёвра.

— Ясуо что-то готовит сегодня, — сказала она, потирая ладонью лицо, пытаясь скрыть усталость.

Ганс медленно кивнул, не отводя взгляда.

— В его духе, — сказал он тихо. — Брош думает, это касается нас?

— Похоже на то, — призналась Ми, не отводя взгляда.

Он скользнул взглядом по лагерю, где люди метались туда-сюда, и хмыкнул:

— Тогда всё ясно, — добавил он. — Не удивительно, что тут все носятся, как ошпаренные крысы. — Ты держись настороже. Никто не знает, что у этого петуха в голове.

— Я всегда настороже, — бросила Ми, ощущая, как раздражение поднимается внутри от его вечной невозмутимости.

Ганс слегка усмехнулся, но во взгляде его на миг промелькнула странная, почти незаметная забота.

— Вот и хорошо, — коротко ответил он. — Доедай, тебе понадобятся все силы. А я пойду проверю, чтобы Брош не порезал кого-нибудь на эмоциях.

Он развернулся и ушёл, растворяясь в полумраке лагеря. Его слова прозвучали просто, но в них, как всегда, было больше смысла, чем казалось на первый взгляд.

Глава 8

Гул голосов и лязг оружия в казарме нарастал, постепенно захватывая всё пространство, будто воздух сам наполнился тревожным ожиданием и предвкушением бури. Внезапно этот гул прорезал мощный голос Броша — его крик был настолько громок, что казалось, стены дрогнули.

— Выдвигаемся! — рявкнул он, и в этот миг всё затихло на мгновение.

В следующую секунду весь отряд поднялся, словно единый организм, отточенный и собранный до предела. Каждый схватил своё: оружие, сумки, перевязанные тряпками руки, даже куски грубой брони. Шум стал более резким, но в этом хаосе уже чувствовалась дисциплина: лязг металла, топот ног, короткие команды.

Ми поднялась вместе со всеми, стянула накидку поплотнее и на автомате проверила нож в сумке. Всё вокруг сжималось в тугой клубок предчувствий: здесь уже никто не говорил лишнего — каждый знал, что это может быть их последний бой.

Банда двигалась синхронно, почти как армия: никто не задавал лишних вопросов, никто не отставал, все сливались в одно целое. Ми шла в середине группы, стараясь держаться в тени, не выделяться и не выпадать из общего строя. Рядом шагал Ганс — его взгляд скользил по переулкам, нож поблёскивал в руке, как часть его самой воли.

Они продвигались быстро, по узким закоулкам, где сырость и запах гнили смешивались с утренним дымом. Город выглядел ещё более зловеще, чем обычно. Те немногие жители, что осмеливались выйти на улицу, мгновенно уступали дорогу, увидев банду: в их взглядах читались страх и ненависть, но никто не осмеливался сказать ни слова.

Место встречи было выбрано где-то в самой глухой части города — на широком пустыре, окружённом развалинами. Ми не знала, кто и когда договорился именно об этом месте и времени: когда они выдвигались, Брош лишь коротко бросил приказ, не вдаваясь в подробности. Её не удивляло, что такие вещи решаются без лишних разговоров — просто так было принято, и она приняла это как должное.

Пустырь, куда пришла банда, казался давно заброшенным: земля в трещинах, редкие сухие сорняки, кучи мусора — битые доски, металлические обломки, гнилые тряпки. Одна из мусорных куч дымилась, испуская удушающий запах. Вокруг возвышались мёртвые здания — пустые оконные проёмы напоминали слепые глазницы, крыши давно провалились.

Ясуо и его люди пока не появились, но в воздухе уже висело напряжение — оно было почти осязаемо, как дыхание самой бури перед началом.

Члены банды рассредоточились по пустырю, но держались ближе друг к другу, словно стая волков, готовых к схватке. Разговоры звучали коротко, вполголоса, и в каждом слове сквозило напряжение.

— Этот петух точно явится? — спросил кто-то из младших, едва удерживая кинжал в дрожащей руке.

— Явится, — отрезал другой, более уверенным тоном. — Ясуо не пропустит шанс покрасоваться. Он любит такие спектакли.

— Лучше бы не явился, — пробормотал ещё один, глядя в сторону. — Меньше было бы проблем.

— Меньше? — громко фыркнул Ганс, стоявший чуть в стороне и не перестававший точить нож, наблюдая за всеми. — Думаешь, всё исчезнет, если спрячешься? Если он не появится сейчас, то появится потом — и тогда хуже будет всем.

— Ганс прав, — бросил кто-то из задних рядов. — Лучше встретиться с ним лицом к лицу, чем ждать удара из-за спины.

Брош стоял немного в стороне, опираясь на ржавую металлическую конструкцию. Его взгляд был жёстким, почти звериным, и даже когда он молчал, напряжение вокруг только усиливалось. Один из младших попытался что-то прошептать соседу, но Брош резко обернулся — в его взгляде сверкнуло предупреждение.

— Если у кого-то из вас есть сомнения, — прорычал он, — проваливайте домой. А если остались — действуем как стая. Не сможете — лично выкину за ворота. Здесь для трусов места нет.

Его слова прозвучали, как хлёсткий удар — в воздухе будто пронёсся разряд. Всё сразу стихло. Каждый почувствовал ту невидимую силу, которую Брош держал в своих руках: не страх, а безоговорочное уважение к тому, кто умеет вести за собой. Казалось, даже ржавые развалины вокруг слушали его. Ми держалась чуть позади, наблюдая за происходящим, как зритель перед сценой, где готовится развязка.

Вокруг бочки несколько человек пробовали подбадривать друг друга неуклюжими шутками, но эти слова повисали в воздухе, не способные рассеять натянутую, давящую атмосферу. Даже костёр, потрескивая, выглядел напряжённо. Ми снова всматривалась в руины, стараясь угадать, откуда появится враг.

И тут — как в замедленной сцене — вдалеке послышались шаги. Сначала приглушённо, а затем всё громче, будто время замирает в ожидании. Все головы синхронно повернулись в сторону разрушенного здания. Из мрака появилась группа людей. Впереди — Ясуо. Его длинный чёрный плащ с золотой вышивкой и россыпью драгоценностей переливался в сером утреннем свете. Даже на этом расстоянии их блеск был вызывающим. Волосы Ясуо были приглажены до абсурда, но весь комизм пропадал при виде его хищного, ледяного взгляда.

За ним шагали четверо вооружённых до зубов мужчин, готовых исполнить любой приказ. Один нёс тяжёлый мешок, что сразу вызывал дурные предчувствия. Ясуо остановился в самом центре пустыря и оглядел всех присутствующих. Его взгляд задержался на Броше, а губы медленно растянулись в ленивой, презрительной ухмылке.

— Брош, Брош, Брош… — растянул он имя, будто играя на нервах, в голосе звучал яд. — Говорят, ты когда-то был опасен. А теперь притащил этот… мусор с собой, — он сделал широкий жест рукой, высмеивая каждого из банды. — Удивительно, как быстро у людей заканчивается достоинство, стоит их слегка прижать к ногтю.

Один из его людей расхохотался так громко, что эхо разнеслось по пустырю. Другой громко сплюнул на землю, глядя прямо в глаза ближайшему из людей Броша.

Ясуо шагнул ближе, его глаза горели хищным огнём.

— Что, Брош, не боишься выставлять своё стадо напоказ? Или решил устроить праздник для моей собаки? Мясо сегодня будет свежее, чем обычно.

Смех его приспешников снова вспыхнул, на этот раз откровенно злой и жестокий. Брош стоял с мечом, не шелохнувшись, но по лицу было видно — всё это он слышит и запоминает.

— Умолкни, — тихо, угрожающе ответил Брош. — В отличие от тех, кто привык резать за спиной, я бьюсь лицом к лицу.

— Ах, вот как? — с издёвкой протянул Ясуо. — Я-то думал, ты научился хотя бы считать до десяти, а ты даже не понял, сколько у меня людей сзади. Или, может, ты хочешь, чтобы кто-то сделал за тебя всю грязную работу?

Он медленно прошёл вдоль своей группы, презрительно улыбаясь:

— Посмотрите на этих крыс, — с издёвкой бросил Ясуо своим людям, делая шаг вперёд. — Стоят тут, трясутся, надеются, что этот ржавый меч их спасёт. Да стоит мне щёлкнуть пальцами — их кишки украсили бы эти развалины!

Смех его приспешников снова разнёсся по пустырю, отражаясь от глухих стен, как эхо зловещей угрозы.

Брош шагнул вперёд, и пространство между ним и Ясуо будто сжалось — словно все вокруг исчезли, и на пустыре остались только двое врагов. В этот момент напряжение достигло апогея.

— Я привёл столько людей, сколько посчитал нужным, — спокойно ответил Брош, голос его прозвучал тяжело и уверенно. — Потому что хорошо знаю, что ты никогда не появляешься один, Ясуо. За тобой всегда идут тени.

Ясуо лениво захлопал в ладоши — хлопки отдавались по пустырю как вызов. Его ухмылка стала ещё шире, глаза блестели от издёвки.

— Браво, Брош, — протянул он ядовито. — По крайней мере, ты перестал быть совсем наивным. Но давай признаем: мы оба здесь не для мирных разговоров. Хватит тянуть время — пора устроить настоящее шоу!

Как по сигналу, из руин, за мусорными кучами, из мрачных, тёмных проёмов и щелей начали появляться люди Ясуо. Они двигались бесшумно и хищно, словно выныривали из самого воздуха, и каждый их шаг наполнял окружение холодом. Оружие в их руках поблёскивало в слабом свете рассвета, а на лицах были жуткие маски — с кривыми ухмылками, клыками и пустыми глазами.

В считанные секунды Ясуо и его банда сомкнули кольцо, и напряжение в воздухе стало невыносимым. Люди Броша тоже сбились в плотный круг — все плечом к плечу, каждый с оружием наперевес, ни у кого не дрогнуло ни одно лицо. Чувства страха уже не было — только ожидание и решимость встретить всё, что должно случиться.

Ми оказалась в глубине этого круга, бок о бок с Гансом и другими. Она крепко сжимала рукоять ножа, чувствуя, как сердце выбивает глухой, яростный ритм. Вокруг неё мелькали лица своих: хмурые, сосредоточенные, готовые умереть, но не отступить. Ганс стоял рядом, его нож отражал отблеск пламени из горящей кучи мусора, а глаза были холодны и спокойны, как у охотника перед броском.

— Так это и есть твоя "дружеская беседа"? — Брош шагнул вперёд, указывая мечом прямо на людей Ясуо.

— Разумеется, — рассмеялся Ясуо, его голос был невыносимо легкомысленным, почти детским. — Мы просто не хотели, чтобы вы чувствовали себя здесь одиноко.

— Убейте их! — выкрикнул один из людей Ясуо, и в тот же миг пустырь взорвался криками, звонким лязгом стали и первым всплеском крови. Всё вокруг мгновенно погрузилось в яростный, безжалостный бой.

На фоне этого хаоса особенно отчётливо выделялся громкий, почти безумный смех Ясуо — он разносился по развалинам, перекрывая шум битвы и заставляя даже самых отчаянных оборачиваться в его сторону.

Первая атака обрушилась, словно смерч. Люди Ясуо рванули вперёд единым фронтом — как хищная волна, что готова смести всё на своём пути. Металл ударял о металл, крики резали воздух, и вот уже пустырь превратился в адскую арену, где выживает только сильнейший.

Ми заметила, как к ней бросился нападавший с длинным клинком. В последнюю секунду она успела отскочить, лезвие вонзилось в землю — искры и земля взметнулись ей в лицо. Позади, словно эхо, взревел Ганс:

— Ми, держись рядом!

Он бросился на ближайшего врага — его нож вспыхнул в воздухе и беззвучно рассёк горло противника. Брызнула кровь, захлестнув рукав, но Ганс не остановился даже на миг.

Всё пространство вокруг Ми закрутилось в хаосе: она отступила, чтобы оценить обстановку, но бой уже превратился в смертоносный водоворот. Люди рубились плечом к плечу — крики, вой, звон металла, глухой хруст костей слились в единое бешеное месиво.

В центре круга громоздился Брош. Его меч мелькал, будто чудовищное лезвие из другого мира. Он прорубался сквозь противников, как молот через лёд: раздавались глухие стоны, треск, хруст, а головы врагов летели набок. Его голос ревел сквозь шум:

— Теснее круг! Не дайте себя разделить!

Но враг был силён: один из людей Броша пал, пронзённый копьём, другой рухнул под дубинкой. Люди Ясуо шли напором, работали в паре, отсекая одиночек — но банда Броша держалась, как загнанная, смертельно опасная стая. Здесь никто не ждал пощады.

Ми бросилась в сторону, когда к ней подскочил ещё один враг. Лицо было закрыто, но в глазах горела безумная решимость. Первый удар ножа она отразила, второй заблокировала предплечьем, затем резко ударила ногой в колено. Противник зашатался — и в этот миг Ганс уже был рядом: клинок взвился и погрузился в грудь врага. Хлынула кровь, забрызгав руки, но Ганс не остановился ни на секунду. Всё вокруг пылало адреналином: крики, рычание, звон стали, запах крови и пота.

Земля под ногами быстро превращалась в месиво из грязи и крови. В лицо летели капли, всё сливалось в один размытый поток. Лица вокруг становились призрачными тенями, каждый второй удар мог быть последним.

Брош первым прорвался к Ясуо. Его громадная фигура просто сметала всё на пути, как боевой молот разбивает лёд. Меч разрывал противников, раздавались тошнотворные звуки ломающихся костей и плоти. Один из людей Ясуо попытался встретить его лоб в лоб, но Брош развернулся и обрушил меч прямо в лицо — прозвучал влажный, хрустящий удар, словно кто-то раздавил арбуз.

— Ясуо! — ревел Брош, и его голос перекрыл все остальные крики, возвышаясь над битвой. — Твоя игра окончена!

Ганс был рядом. Его движения были точны и экономны, смертельны и бесстрастны. Клинок в правой руке, левая — для защиты. На него бросился противник с копьём — Ганс легко ушёл в сторону, клинок молнией впился в шею врага. Кровь брызнула ему в лицо, но он даже не моргнул. Его глаза были прикованы только к Ясуо — и в этот миг ничего больше не существовало. Всё пространство было заполнено лишь звоном стали, рёвом битвы и безумным, оглушающим смехом Ясуо, который возвышался над этим кровавым хаосом, как призрачный хор безумия.

Ясуо стоял в самом центре пустыря, как режиссёр кровавого спектакля, окружённый своей личной свитой. На лице — ледяное спокойствие, но в глазах вспыхивала безумная злость, смешанная с хищной насмешкой. Он лениво поднял руку, будто аплодируя своим актёрам, и тут же трое его людей бросились на Броша.

— Покажите, на что вы способны, раз уж воняет тут вашим страхом, — бросил Ясуо своим приспешникам, едва заметно усмехаясь.

Первый нападавший замахнулся мечом, но Брош с лёгкостью отбил удар, сталь со звоном столкнулась в воздухе. Второй попытался ударить его со спины — Брош перехватил момент и всадил свой меч ему в грудь. Тот осел на землю, захлёбываясь кровью. Третий сделал шаг, но Брош одним движением отбросил его меч в сторону и отпихнул противника так, что тот рухнул под ноги своим.

— Медлите — сдохнете, — лениво заметил Ясуо, его голос звучал как плеть.

Он не спешил ввязываться, но его слова разжигали бойню:

— Убейте его! Рвите их в клочья, если не хотите, чтобы я вас потом сам разделал!

Двое рванули на Ганса. Первый бросился с мечом, но Ганс ловко ушёл в сторону и воткнул клинок в бок врага, а затем резко ударил вторым ножом под рёбра — тот захрипел и рухнул. Второй, ошеломлённый, даже не успел опомниться: Ганс в одно движение оказался у него за спиной и полоснул по горлу, брызнула кровь.

В этот момент Брош, прорубаясь сквозь толпу, оказался лицом к лицу с Ясуо. Их взгляды встретились — между ними проскочила молния ненависти.

Ясуо презрительно улыбнулся, поднял меч и сказал с издёвкой:

— Давай, старик! Покажи, не зря ли тебя до сих пор терпят! Или ты только по помойкам командовать можешь?

Они сошлись в клинках — удары, звон металла, искры. Каждый удар отдавался глухим эхом по пустырю, по разрухе, по сердцам всех, кто ещё держался на ногах. Ясуо атаковал с дерзостью, нарочито выставляя Броша посмешищем:

— Ты слишком стар для этого, — процедил он, меч соскользнул по лезвию Броша и почти задел его шею, — и слишком туп, чтобы понять, когда пора умереть.

Брош, стиснув зубы, перехватил меч и резким, выверенным ударом пробил защиту Ясуо — лезвие рассекло его по ноге, и Ясуо зашипел от боли, но тут же рассмеялся:

— А ты слишком высокомерен, — рявкнул Брош, перехватил меч и ударил с такой силой, что лезвие впечаталось в колено Ясуо.

Ясуо взвыл — то ли от боли, то ли от ярости, но даже этот крик был больше похож на издёвку, чем на отчаяние. Дуэль перешла в жёсткое, почти звериное рубилово, где каждый был готов убить, но никто не хотел умирать.

Ясуо с яростным криком рухнул на одно колено, его роскошный плащ распластался по грязи, пропитываясь кровью и пылью. Брош возвышался над ним, словно неодолимый монолит, меч сжимая в руках. Лицо Ясуо исказилось от боли, но он судорожно пытался подняться, не желая уступить даже в этот момент. Его меч дрожал, а дыхание стало резким, хриплым — каждый вдох отдавался мучительным рывком.

Брош поднял меч над головой, и будто вся вселенная на миг задержала дыхание: даже грохот битвы отдалился, приглушился, и на пустыре остались только двое. Их взгляды встретились — в глазах Ясуо металась паника, злое, бессильное отчаяние, но не страх.

— Ты хотел крови? — прогремел Брош, его голос расколол тишину, как раскат грома. — Так получай!

Меч с глухим ударом обрушился на грудь Ясуо. Его тело дёрнулось, как сломанная кукла, изо рта фонтаном хлынула кровь. Брош не остановился — снова поднял меч и с силой обрушил его на голову врага. Раздался треск костей, хруст, напоминающий ломку скорлупы, — этот звук эхом прокатился по пустырю. Голова Ясуо безвольно свесилась набок, а тело рухнуло на землю.

Всё вокруг замерло на один страшный миг. Брош выпрямился, тяжело дыша, и с холодным презрением посмотрел на мёртвого врага, будто ждал, не вздумает ли тот подняться вновь. Кровь стекала по клинку, капала в грязь, смешиваясь с пылью и кровавой жижей.

Но бой не закончился. Вокруг всё ещё бушевала схватка — крики, лязг стали, стоны. Люди Ясуо, заметив падение своего предводителя, на мгновение замерли, их уверенность дала трещину. Однако хаос битвы не стихал: теперь каждый сражался за себя.

Ганс оказался рядом, его лицо было заляпано кровью, взгляд тяжёлый и острый. Он лишь молча кивнул Брошу, подтверждая — всё кончено.

Брош шагнул назад, окинул взглядом поле битвы и остался стоять, как каменная статуя среди хаоса, над телом поверженного врага.

— Они бегут! — кто-то из банды выкрикнул с таким облегчением и злобой, что голос эхом отразился от руин.

Действительно, люди Ясуо, увидев гибель своего предводителя, начали отступать. Кое-кто бросал оружие, кто-то тащил за собой раненых, остальные просто спасались бегством, расталкивая друг друга. От слаженной атаки не осталось и следа — толпа превратилась в разрозненных, сломленных людей, а уверенность, с которой они начинали бой, растворилась вместе с их вожаком.

Ми стояла на границе пустыря, всё ещё крепко сжимая нож в руке, который вдруг стал казаться нелепым и ненужным. Пальцы дрожали, и она чувствовала, что сердце вот-вот вырвется из груди, хотя сама так и не ввязалась в бой. Всё время она оставалась в тени, сжимая зубы, наблюдая за кровавым безумием, за лицами, что на её глазах превращались в пустые, искажённые маски. Она так и не смогла заставить себя прыгнуть в этот хаос — но и не убежала.

Сегодняшнее «шоу» обернулось бойней — только не для них. Без добытых знаний, без осторожной подготовки всё могло обернуться иначе. Это была её маленькая, личная победа: она выжила, и выжил тот, кто был ей дорог.

Брош стоял в самом центре пустыря, тяжело опираясь на меч, словно на посох. Его лицо было залито потом и забрызгано кровью, но в глазах горело пламя победителя — острое, живое, по-настоящему ликующее. Ганс был рядом, его нож по-прежнему был в руке, но он уже расслабился: движения стали спокойными, дыхание ровным. Он смотрел вслед врагам, которые, теряясь между руинами, превращались в далёкие тени.

— Мы победили, — произнёс кто-то из наших, сначала едва слышно, а затем чуть громче — и в этих словах наконец просквозила радость, пусть и усталая. Капли напряжения всё ещё висели в воздухе, но по плечам прокатилась волна облегчения: всё было кончено.

Ми шагнула вперёд, подходя ближе к Брошу и Гансу. Ноги дрожали от усталости, но она выпрямилась, заставила себя улыбнуться, хотя и не сразу поверила в произошедшее.

— Это правда, — выдохнула она, ловя взгляд Ганса. — Всё сработало.

Брош повернулся к ней, его взгляд задержался, и в этот миг в нём мелькнуло что-то похожее на уважение — настоящий, тяжёлый взгляд человека, который только что выиграл свой главный бой. Он не сказал ни слова, просто коротко и веско кивнул, а в его движении сквозила уверенность.

— Мы здесь закончили, — хрипло бросил Брош, поднимая меч, и в его голосе уже не было ни радости, ни злости — только тяжесть усталости. — Забирайте своих. Оставьте этих крысят умирать в грязи.

Банда начала медленно собираться, будто все движения проходили сквозь воду. Кто-то помогал раненым подняться, кто-то молча обыскивал тела поверженных врагов, собирая жалкие трофеи. Ми стояла, глядя на поле боя, где кровь стекала в трещины земли, и не могла почувствовать победы. Всё казалось бессмысленным: ещё одна бойня, ещё один день, а впереди — только новые битвы и ещё больше боли.

Ганс снял с тела Ясуо все украшения, ни разу не взглянув ему в лицо. И только тогда все двинулись обратно, оставляя позади мёртвых и тех, кому не суждено было дожить до утра.

***

В комнате было темно, несмотря на то, что за окнами уже взошло солнце. Курама не любила дневной свет — он раскрывал морщины, правду и последствия. Здесь же, в полумраке, она чувствовала себя богиней. Или хуже.

На столе медленно догорала свеча, расплывшись по чернильным бумагам. Курама сидела на кожаной банкетке, закинув ноги на стол. В руках — лента с чужими волосами, которую она задумчиво перебирала пальцами, словно вспоминая чей-то крик.

— Говори, — бросила она, не оборачиваясь, когда в комнату вошёл очередной вестник.

— Госпожа, на окраине района был бой. Один из тех, кого вы велели искать. Наёмник по имени Ясуо.

— Хм… — Курама медленно выпрямилась, стряхнув волос с колена. — Ясуо. Грязный пёс, но упрямый. Кого он в этот раз убил?

— Он мёртв. Свидетели утверждают, что сражались Брош и та кошка с ним.

Пауза. Секунда молчания.

А потом Курама засмеялась.

Долго, низко, сдавленно — будто в груди у неё жило не сердце, а змеиное гнездо. Её смех звучал, как щёлканье ножей о плиту.

— Брош?! — проговорила она, смахивая слезу с уголка глаза. — Ах, этот упрямый шакал. Всё ещё ползает? И, о чудо, теперь дружит с моей Минеки?

Она обернулась, её лицо теперь освещалось снизу, и на нём не было ни капли доброты.

— Прекрасно. Просто… божественно. Пусть дальше играют в друзей. Пусть сближаются.

Она подошла к столику, где лежала карта города, размеченная нитями и булавками. Вонзила одну прямо в центр Фелеса.

— Она всё ещё не знает, что ты был одним из тех, кто сдал её сородичей, да, Брош? Не знает, что ты тогда спрятался, как последняя крыса… — её голос дрожал от удовольствия. — Как же мне всё это нравится.

Курама обернулась к вестнику:

— Следите. Но не вмешивайтесь. Если судьба хочет подарить мне спектакль, кто я такая, чтобы отказываться?

Она уселась обратно, взяла вино и сделала долгий глоток.

— Дай ей меч. Пусть сама перережет ему глотку. Вот тогда я поверю, что она действительно выросла.

***

Возвращение в казарму сопровождалось гнетущей, звенящей тишиной. Люди шли медленно, ссутулившись, многие были покрыты кровью — своей и чужой. Никто не разговаривал, каждый был погружён в себя, таща на плечах усталость и тоску. Только когда двери казармы захлопнулись за последним, напряжение немного спало. В глухой тишине раздался чей-то нервный смешок, потом ещё один — и постепенно гул разговоров стал возвращаться: кто-то громко хвастался, кто-то ругался, кто-то уже требовал выпивки, будто всё происходящее можно было забыть за кружкой пойла.

Ганс первым занял место за старым деревянным столом, положив меч рядом. Его взгляд задержался на каждом из вернувшихся — особенно на раненых, особенно на тех, кто сегодня остался навсегда на пустыре. Он ничего не сказал, но в глазах мелькнуло что-то тяжёлое и бесконечно уставшее.

— Мы выиграли, — наконец громко объявил он, ударив кулаком по столу. — Мы показали этим крысам, что с нами шутки плохи. Так что сегодня… мы будем праздновать!

В его словах была победа, но в голосе — только пустота, уставший вызов миру, где любые победы меркнут перед бессмысленностью войны.

Голос Броша когда-то разнёсся бы по казарме, вызывая одобрительный рёв. Но теперь его не было — он ушёл в «Серебряный Дракон», чтобы что-то обсудить с теми, кого посчитал важнее победного пира. Тем не менее, его люди словно по инерции продолжили праздновать.

Люди начали суетиться быстрее, вытаскивая на середину казармы всё, что могли найти: бутылки дешёвого вина, куски копчёной рыбы, хлеб, овощи. Кто-то уже вовсю разжигал огонь в бочке на улице, над которой висел котелок — запах готовящейся еды пробирался в помещение, смешиваясь с гарью и усталостью.

Ми устроилась в углу, наблюдая за этой странной суетой. Ганс, как всегда, держался в стороне, точил свой клинок, иногда молча кивая тем, кто пытался его разговорить. Атмосфера постепенно менялась: гул голосов становился громче, кто-то уже кричал тосты, кто-то пытался смеяться — но радость всё равно отдавалась чем-то натянутым, фальшивым.

— Эй, Ми! — раздался голос одного из молодых бойцов. — Чего сидишь? Иди ешь с нами!

Она неуверенно поднялась и подошла к столу, за которым уже появились тарелки с хлебом, тёмными кусками вяленого мяса и даже сыром. Рядом кто-то разливал вино по металлическим кружкам. Казарма постепенно наполнялась громким смехом, тостами, ревом победы.

— За Броша! — выкрикнул кто-то, вскидывая кружку, хотя самого Броша рядом не было.

— За победу! — подхватил другой, и все разом закричали, поднимая кружки.

Праздник продолжался, а где-то вдалеке, за грязными окнами, ночь снова затягивалась мраком.

В казарме воцарилось настоящее буйство — люди, вернувшиеся с поля боя, пили, ели и смеялись так громко, будто старались заглушить эхо недавней резни. Каждый пытался хоть на мгновение забыть то, что видел на пустыре: кровь, крики, лица врагов и товарищей, которые уже никогда не вернутся.

Один боец, махая руками, рассказывал, как уложил сразу двоих одним ударом, другой с размахом изображал, как отбивал атаки, будто держал в руках настоящий меч. Казарму наполнили смех, шутки и грубые, почти истерические тосты — всё это контрастировало с тяжёлым мраком, царящим за грязными окнами.

Ближе к костру в бочке собрались раненые. Их лица были напряжёнными, глаза блестели от боли и усталости, а руки судорожно сжимали перевязанные конечности. Один с глубоким порезом на плече морщился, когда его товарищ щедро заливал рану самодельной настойкой — запах дешёвого спирта смешивался с дымом, резал глаза, но никто не жаловался.

— Терпи, а то хуже будет, — буркнул тот, кто занимался перевязкой, но в голосе его звучала искренняя забота.

— Я бы лучше ещё кружку вина, — прохрипел раненый, крепко стиснув зубы, когда бинт затянули на плече.

Рядом кто-то с трудом перебинтовывал ногу, а ещё один, ругаясь сквозь зубы, зашивал себе бок — игла шла туго, кровь сочилась между стежками, но тот не сдавался.

Даже среди боли и слабости никто не хотел оставаться в стороне: раненые поднимали кружки, кричали тосты, смеялись вместе со всеми, будто на миг могли забыть, что уже завтра всё может повториться вновь.

Глава 9

В казарме вновь воцарилась тишина, когда вернулся Брош. Он не стал привлекать к себе внимание, но сразу поманил Ми к себе — в угол, подальше от чужих ушей.

— Ми, — его голос был глухим и уставшим, — ты снова оказалась полезной. Всё, что ты принесла, помогло нам выжить.

Ми встретилась с ним взглядом, позволяя себе выглядеть решительной, хотя внутри была только тревога и усталость.

— Ты хочешь идти против Курамы Хидэко, — сказал Брош, наклонившись ближе. — Не думал, что у тебя хватит на это духа. Я помню, как ты действовала раньше. И сегодня ты снова доказала, что не из тех, кто отступает.

Ми выдержала паузу, чтобы не дать голосу дрогнуть.

— Я знаю её поместье лучше, чем кто-либо, — заговорила она. — Я могу провести туда любого. Если мы войдём ночью, быстро убьём Кураму и исчезнем, никто не найдёт ни следа.

Брош молчал, не спуская с неё глаз. Он ждал, не веря в лёгкие победы. Рядом, молчаливый, как всегда, сидел Ганс — нож в его руках поблёскивал, а глаза ни на миг не отрывались от лезвия.

— Слишком просто, — тихо сказал Ганс, не поднимая взгляда. — У Курамы есть охрана, и наверняка двойные ловушки.

— Я сама всё подготовлю, — настаивала Ми. — Дайте мне пару дней. Если всё пройдёт как задумано, мы навсегда избавимся от её власти. Но если не попробуем — она уничтожит всех нас поодиночке.

Всё, что она говорила, было правдой — и в то же время ложью. Внутри Ми знала: она не верит ни в успех, ни в то, что всё закончится так, как описывает. Этот поход казался ей безумием, и в голове мелькали десятки вариантов, как они погибнут или попадут в ловушку. Но озвучить истинную цель она не могла.

Я использую этот шанс иначе, — думала Ми. Мне не нужна месть. Я хочу вытащить Лону — и если для этого придётся сыграть грязно, я сделаю это. Курама сильнее, чем кажется, и, возможно, только она может дать мне ключ к спасению Лоны. А если Курама попытается меня убить — Брош и его люди станут последним щитом. Я использую всех, если придётся, потому что у меня просто нет другого выбора.

— Ты правда думаешь, что это прогулка? — Брош смотрел на неё тяжело, словно пытался насквозь прожечь её душу. — Если мы провалимся, выживших не будет.

— Я понимаю, — тихо сказала Ми. — Но выбора у нас нет.

Брош на миг задумался, затем медленно кивнул:

— Ладно. Два дня. Ты готовишь всё. Ганс идёт с тобой. Ещё одного выберу я. Но если хоть что-то покажется мне странным — я не буду спасать тебя, Ми.

Ми кивнула. Внутри не было ни облегчения, ни даже страха — только ледяная пустота и решимость идти до конца.

— Спасибо, — сказала она почти шёпотом.

— Благодари тех, кто пойдёт за тобой, — сухо ответил Брош. — И не забывай, кому здесь подчиняешься.

Он развернулся и ушёл. Ганс лишь бросил на Ми долгий, изучающий взгляд и, не говоря ни слова, вернулся к своему ножу.

Ми осталась на месте, ощущая, как за внешней уверенностью внутри скребётся отчаяние.

Вскоре казарма наконец погрузилась в тяжёлую, вязкую тишину. Пьяные тела лежали где попало, кто-то сопел, кто-то стонал во сне — все были измотаны до предела. За стенами, за грязными окнами, вяло тянулись шаги ночных патрульных, но и они уже были не защитой, а лишь призраками порядка среди хаоса. Ми сидела на своей койке, сжавшись и вжав подбородок в колени, слушала своё сердце — оно стучало ровно и глухо, словно отсчитывало время до неизбежной ошибки.

Она снова и снова прокручивала в голове детали плана, каждый мельчайший шаг, каждый поворот. Ничего не выглядело надёжным. Всё казалось абсурдно хрупким, любой момент мог обернуться провалом. «Даже если мне удастся убедить Кураму… Даже если получится освободить Лону… Всё остальное — тьма. Если хоть один из шагов даст сбой, погибну не только я. Никто нас не спасёт. Я не верю ни в свою удачу, ни в людей вокруг. Всё, что я делаю — просто отчаянная попытка продержаться ещё день».

Каждый час бездействия казался предательством. Не было права ждать: Лона могла исчезнуть в любой момент, попасть в новые руки или просто не дожить до утра. Эта мысль сжигала изнутри — даже страх и паника были не такими мучительными, как осознание, что её промедление стоило бы Лоне жизни.

Ми тихо встала, не разбудив никого. Всё было готово заранее: нож, верёвка, тряпки для маскировки, тёмная накидка. Она двигалась осторожно, даже дыхание приглушила, чтобы не выдать себя. Её путь был рассчитан до мелочей: кто дежурит у двери, где можно проскользнуть незамеченной, когда тени будут максимально длинными.

Двое усталых бойцов у входа перекидывались короткими словами, и Ми легко миновала их, словно призрак. Она пробиралась через складские проходы и пустые закоулки, ловила каждый подозрительный звук и снова убеждалась: никто её не ищет, никому до неё нет дела. Но внутри оставалась болезненная пустота — всё слишком просто, слишком гладко, чтобы не быть ловушкой.

Город встретил её зловонной сыростью, пустотой и скользкими булыжниками под ногами. Ми лавировала между стенами, шла так, чтобы ни на секунду не оказаться на открытом месте. Каждый шаг вымеряла заранее: где можно спрятаться, за какой угол завернуть, если появится опасность.

Когда впереди показались стены поместья Курамы, сердце бешено заколотилось. У ворот болтали двое ленивых стражников. Ми даже не посмотрела в их сторону — для неё путь лежал вдоль стены, вглубь зарослей, где был спрятан её лаз.

Каждое движение было отточено — всё это она продумала ещё тогда, когда не знала, как выжить, и готовилась к побегу. Теперь, скользя в этот лаз, Ми едва дышала.

Холодная, влажная земля липла к ладоням, каждый шаг вперёд казался последним, и с каждой секундой страх становился всё более настоящим. Но отступать значило бросить Лону, а этого Ми позволить себе не могла. Так она ползла вперёд — по-настоящему осознавая, что, возможно, движется не к спасению, а к гибели. И всё равно не могла остановиться.

Лаз вывел Ми в сад поместья. Она осторожно выбралась из земли, быстро поправила накидку и затаилась в темноте, тщательно осматриваясь. Всё пространство вокруг было окутано густой, вязкой ночью, но для неё это место не хранило секретов: дорожки, заросли, фонари и цветники — каждый куст и каждый поворот она помнила наизусть. За годы здесь ничего не изменилось, разве что стало ещё тише, ещё более настороженно.

Ми присела за высоким кустом, задержала дыхание и наблюдала за террасой вдалеке, где в окне главного зала горел ровный, жёлтый свет. Остальные окна дома светились тускло, как золотые квадраты, утопающие в чёрной ночи. Всё было странно безмолвно — ни шороха, ни голоса, только холодная тьма и её стучащее сердце.

Двигаясь вдоль зарослей, она, словно тень, прокралась к служебному входу. Эта неприметная дверь всегда была её шансом на побег и на возвращение. Старая древесина была мокрой от сырости, замок на перекладине — ржавым, но не запертым. Здесь не ждали гостей, особенно ночью. Ми осторожно толкнула дверь, затаив дыхание: она открылась с тихим скрипом.

За порогом начинался узкий коридор, наполненный смесью запахов: старое дерево, пыль, едва уловимый аромат благовоний. Этот шлейф всегда ассоциировался у Ми с Курамой — как будто сама хозяйка оставляла его за собой, не заботясь, заметит ли кто-то лишний раз.

Она шла по скрипучему полу, осторожно, распределяя вес, чтобы не выдать себя ни одним резким звуком. По обе стороны коридора на стенах висели старинные картины, на потемневших подставках стояли забытые вазы и фарфоровые статуэтки, покрытые слоем вековой пыли. Все служебные помещения в этот час были пусты — слуги давно спали, предвкушая новый рабочий день.

Ми добралась до узкой лестницы для прислуги, поднялась наверх, шаг за шагом вспоминая каждую ступень. Здесь даже темнота была ей знакома, и каждый скрип доски казался ей громче грома. На втором этаже она замерла и прислушалась — всё было по-прежнему тихо, но Ми знала: Курама наверняка в кабинете. Это было её логово, место, где решались чужие судьбы.

Осторожно ступая, Ми подошла к нужной двери и заглянула внутрь. Просторная комната тонула в тени, освещённая только мягким светом пары свечей. На массивном столе, заваленном свитками, книгами и перьями, тускло переливалась масляная лампа, отбрасывая дрожащие, причудливые тени на стены.

Курама Хидэко сидела за массивным столом, повернувшись спиной к двери. В полумраке кабинета она казалась созданной скульптором, одержимым идеей совершенства: высокая, с безупречно прямой спиной, словно её выточили из мрамора. Белоснежные волосы спадали до талии волнами серебра — небрежно, но изысканно уложенные, что лишь подчёркивало её аристократизм.

Её кожа была поразительно бледной, почти прозрачной. На её фигуре сидело чёрное платье из дорогой, блестящей в свете ламп ткани: оно подчеркивало каждый изгиб, делая её похожей скорее на хищницу, чем на танцовщицу. Серебряные и обсидиановые украшения на запястьях и шее были такими же холодными, как она сама. Длинные пальцы рук казались слишком изящными для хищницы — и всё же в них ощущалась скрытая сила, угроза, застывшая под внешней утончённостью. Вокруг неё витал лёгкий аромат цветов — не сладкий, а с горькой свежестью ядовитой розы. Даже в неподвижности в ней чувствовалась опасность и опыт того, кто пережил сотню бурь — и только закалился ими.

Курама медленно подняла голову, отложив книгу, и наконец повернулась к Ми лицом. В тусклом свете её лицо показалось почти неестественно совершенным — слишком правильные, как у статуи, черты. Высокие скулы отбрасывали острые тени, прямой узкий нос подчёркивал аристократическую холодность, а тонкие губы выгнулись в едва заметной, презрительной улыбке. Кожа была бледной, почти прозрачной, будто под ней не кровь, а лёд. Глаза Курамы, цвета грозового неба, сверкали стальным, колючим светом — в их глубине не было ни жалости, ни сострадания, только едкая насмешка и хищная уверенность.

— Ну надо же, кого я вижу, — протянула она, голос её был мягким, как бархат, но в каждом слове чувствовалась угроза, холодная, как капля яда на кончике ножа. — Маленькая, вонючая крыса снова пробралась в моё поместье. Ты так и не научилась, Ми? Место для таких, как ты, — в канаве, а не здесь.

Ми застыла, чувствуя, как тяжёлый взгляд Курамы буквально прожигает её насквозь. Курама сложила длинные изящные пальцы на столе, а её улыбка стала чуть шире — не столько от удовольствия, сколько от безразличия и игры.

— Я, признаться, удивлена, что ты всё ещё жива, — продолжила она, взгляд её стал ледяным. — После того, как ты сбежала, я думала, что кто-нибудь из моих людей уже давно прикончил тебя. Или ты где-то валялась, умирая, как подобает отбросу. Но нет — ты вернулась жаловаться на свою ничтожность? Или решила, что здесь тебя встретят с объятиями?

Она откинулась на спинку кресла, все её движения были ленивыми, расслабленными, как у победителя в давно выигранной партии. Лёгким движением руки Курама убрала прядь серебристых волос за ухо, но взгляда от Ми не отводила ни на миг — в этом взгляде было и превосходство, и лёгкая, опасная игра.

— И что это за наряд? — с притворным восторгом протянула Курама, её голос прозвучал чуть выше обычного, словно она высмеивала саму идею перемен. — Ты правда надеешься, что чистое платье и накидка заставят меня забыть, кто ты такая? Думаешь, этого достаточно, чтобы скрыть ничтожную, трусливую кошку, которая когда-то сбежала отсюда, оставив за собой только грязь и хаос?

Её ухмылка стала шире, в глазах сверкнуло открытое злорадство.

— Забавно, как сбежавшая крыса снова приползает обратно. Что, жить в грязи оказалось тяжелее, чем ты думала? Или решила, что теперь сможешь меня перехитрить? — она тихо усмехнулась, сделала несколько шагов вперёд, вставая почти вплотную к Ми. — Только не обольщайся. У меня нет ни времени, ни желания разбираться с твоими жалкими попытками получить хоть крошку милости.

Взгляд Курамы был тяжёлым и проникающим, её улыбка стала ещё более презрительной, будто она рассматривала Ми как интересную, но бесполезную игрушку. Она медленно прошла мимо, окинула Ми взглядом с ног до головы и снова села в кресло, не сводя глаз.

— И что теперь, кошечка? — мягко и язвительно произнесла она. — Ты пришла снова умолять меня принять тебя? Или наконец нашла, чем можешь быть полезна? Хотя, зная тебя, в это слабо верится.

Ми стиснула зубы, ощущая, как Курама смакует каждое слово. Но, несмотря на унижение, она взяла себя в руки и заговорила ровно, стараясь контролировать голос.

Страх бился в груди у Ми, мысли носились в голове, словно злые мухи, бьющиеся о стекло банки. Она ощущала себя маленькой и хрупкой перед Курамой — каждая секунда превращалась в пытку, где любое неверное слово может стоить жизни. Все заранее придуманные фразы рассыпались, и язык прилипал к нёбу, но она заставила себя заговорить:

— Я знаю, где скрывается Брош, — выдавила Ми, стараясь смотреть прямо, но глаза то и дело опускались. — Я могу помочь тебе убрать его. Но мне понадобится твоя помощь.

В комнате повисла острая, звенящая тишина. Курама не сразу ответила. Она медленно склонила голову набок, как кошка перед прыжком, и впилась в Ми ледяным, острым взглядом. В этом взгляде не было даже любопытства — только ожидание забавы и лёгкое раздражение. Лицо Курамы оставалось маской равнодушия и насмешки, но губы изогнулись чуть сильнее.

Ми стояла, сжимая кулаки до боли. Она чувствовала, как ногти впиваются в кожу, но это только немного возвращало ей ощущение контроля над собой. Всё в позе Курамы говорило о том, что она абсолютно уверена в своей власти, в своём превосходстве, и предложение Ми — не что иное, как очередная забава для хозяйки дома.

— Брош, значит? — медленно, почти лениво протянула Курама, растягивая каждое слово, словно наслаждаясь ими. — Ах, это имя опять. Этот крысёныш слишком долго прячется от меня. А теперь вот ты… ты, жалкая кошечка, решила, что вдруг можешь быть полезной? Как это трогательно.

Слова Курамы резали слух, но Ми сдержала дрожь, не позволила себе отступить ни на шаг. Ей казалось, что в следующий миг всё может рухнуть, но она вынуждена была играть дальше, по чужим правилам.

— Я знаю, где он прячется, — тихо, но твёрдо повторила Ми, не отводя взгляда от ледяных глаз Курамы. — Я могу помочь тебе убрать его. Ты ведь этого хочешь.

Курама медленно наклонилась вперёд, её алое платье зашуршало, словно предвещая опасность. Руки грациозно легли на подлокотники кресла, а в глазах мелькнул опасный блеск. Но лицо оставалось неподвижной маской, будто ничего не могло её тронуть.

— Хочешь мне помочь? — прошипела она, в голосе зазвучал яд, от которого хотелось инстинктивно отпрянуть. — Как трогательно. Только вот скажи, почему я вообще должна тебя слушать? Ты меня предала. А теперь возвращаешься с пустыми обещаниями о том, как можешь быть полезной? Думаешь, я тебе верю?

Слова Курамы резали хуже ножа, но Ми ожидала этого — и всё равно с трудом удерживала ровный голос:

— У тебя нет причин мне верить, — сказала она, с усилием подавляя дрожь. — Но есть причины меня использовать. Я знаю, где он, и знаю, как пробраться к нему, когда он этого не ждёт. Ты хочешь избавиться от него — я твой шанс. Лучший из всех, что у тебя есть.

На губах Курамы появилась холодная ухмылка. Она будто бы собиралась рассмеяться, но вместо этого медленно откинулась на спинку кресла, изучая Ми с ленивым, почти презрительным интересом.

— Ты думаешь, я не могу найти его сама? — её голос стал ленивым, скользким, почти скучающим. — Считаешь, твоя информация хоть что-то стоит для меня? Ты ничто, кошка. Просто грязь, которую я когда-то приютила из жалости, но которую нужно было раздавить, а не отпускать.

Ми почувствовала, как внутри поднимается злость, но заставила себя держаться — нельзя дать Куреме эту победу, нельзя показать слабость. Всё, что говорила Курама, было игрой, попыткой сломать собеседницу. Но Ми знала: если Курама вступает в разговор — значит, интерес уже проснулся, просто она не покажет этого открыто.

— Ты можешь искать его сама, — сказала Ми, глядя ей прямо в глаза, — но ты понимаешь, что это займёт недели, может, месяцы. А время — единственное, чего у тебя сейчас нет.

Курама откинулась, затем резко поднялась из кресла и подошла ближе. Её взгляд стал особенно опасным, голос зазвучал почти мурлыкающе:

— Допустим, я позволю тебе сыграть в свою жалкую игру, кошка. Что же ты хочешь взамен? Свободу? Думаешь, жизнь этого крысиного вожака стоит такой цены?

— Да, у меня есть условие, — твёрдо ответила Ми, не отводя взгляда. — Моя подруга. Она в тюрьме. Ты поможешь мне освободить её.

Курама подняла бровь и усмехнулась так, что мороз прошёл по спине — в этом движении было и презрение, и интерес. Она склонила голову набок, как хищный зверь, играющий с добычей.

— Подруга, говоришь? — её голос зазвенел ядовитой насмешкой. — Какая трогательная история. Нашла себе мышей в этом городе за пару месяцев на свободе?

Ми стиснула кулаки, с трудом сдерживая раздражение.

— Это всё, что мне нужно, — жёстко произнесла она. — Ты получаешь Броша, я получаю её свободу. Это выгодно для нас обеих.

Курама рассмеялась — звук был холодным, как разбивающееся стекло. Ми подняла глаза, пытаясь выглядеть уверенной, даже если внутри всё сжималось от страха и напряжения.

— Брош никогда не придёт, если я буду одна, — твёрдо сказала Ми, выпрямившись и подняв подбородок. — Он не настолько глуп, чтобы попасться в такую очевидную ловушку. Если я приду к нему без своей подруги, он сразу заподозрит подвох.

Курама замерла, губы её скривились в тонкой усмешке. Она посмотрела на Ми с показным недоверием, будто услышала очередную глупость, но в глубине её взгляда промелькнул интерес.

— Ты думаешь, я куплюсь на это? — холодно бросила она, скрестив руки на груди. — Этот старый пёс боится только одного — потерять то, что у него есть. А ты для него — всего лишь мелкая разменная монета.

— Ты его недооцениваешь, — не уступая, перебила Ми, стараясь держать голос ровным и уверенным. — Он доверяет мне. Но он никогда не поверит, что я могу действовать одна. Лона — единственная, кто может убедить его, что всё под контролем. Она знает, как с ним говорить, знает, как убедить его, что всё безопасно.

Курама прищурилась, приподняла бровь, затем медленно подошла ближе. Её шаги гулко отдавались по паркету, создавая напряжение.

— Значит, без своей подружки ты бесполезна? — прошипела она, склоняясь так близко, что Ми могла различить тонкий, горьковатый аромат её духов. — Ты решилась ставить мне условия, кошка?

Ми выдержала этот взгляд, стараясь не опустить глаз и не выдать настоящего страха.

— Это не условие, — ответила она спокойно. — Это факт. Если ты хочешь получить Броша, придётся сделать так, как я прошу. Иначе этот план никогда не сработает.

Курама выпрямилась, губы вновь тронула ледяная улыбка — на этот раз в ней было не только презрение, но и игра.

— Ты забавная, кошка, — протянула она, уже отходя к своему столу. — Ладно. Я позволю тебе взять её. Но если ты меня подведёшь… — Курама обернулась, её взгляд стал ледяным, будто она смотрела сквозь Ми. — Ты пожалеешь, что вообще осмелилась вернуться в этот дом.

Курама с ленивой, почти театральной грацией повернулась к двери и хлопнула в ладони. Глухой хлопок разнёсся по комнате, и почти сразу в дверях появился её слуга — худощавый мужчина средних лет с заострёнными чертами лица, мрачным взглядом и бесстрастной осанкой. Его одежда была безупречно чистой, но скромной, словно лишённой индивидуальности — просто инструмент в руках своей хозяйки.

— Хару, — спокойно произнесла Курама, не оборачиваясь. — Сопроводи эту кошку в тюрьму. Пусть выпустят её маленькую мышку.

Она на мгновение замолчала, и на её губах появилась новая, презрительная усмешка.

— Как же её там… да неважно. Мышка, кошка… какая, впрочем, разница?

Хару молча поклонился. Его взгляд, острый и бесстрастный, скользнул по Ми, и в этот момент у неё внутри всё сжалось: в этом взгляде не было ни ненависти, ни сочувствия — только холодная оценка, как будто он уже заранее взвешивал последствия её каждого шага.

— Не задерживайтесь, — бросила Курама, равнодушно отмахиваясь, будто от надоедливой мухи. — И помни, кошка: если я почувствую, что ты нарушаешь мои правила…

Она не договорила, но одного взгляда хватило, чтобы по спине у Ми пробежал ледяной холод.

Ми кивнула, едва сдерживая дрожь, и направилась к двери, шагнув в коридор следом за Хару. За его спиной тянулась тяжёлая, зловещая тишина. Она чувствовала, как его взгляд невидимо скользит за каждым её движением — не взгляд человека, а пристальный холодный прицел хищника. В этой тишине будто жил немой вопрос: когда и где ты оступишься?

Они вышли на улицы ночного Аликида. Город будто погрузился в вязкую тьму, где даже слабые, дрожащие огоньки фонарей не спасали от ощущения опасности. Их свет бросал длинные рваные тени, и Ми казалось, что эти тени живут своей жизнью, выжидая и следя за каждым шагом. Всё вокруг словно вымерло, но тревога нарастала с каждым ударом сердца.

Хару шёл впереди, его силуэт был вытянутым, как призрак, искажен неверным светом. Он двигался бесшумно и плавно, каждый шаг был осторожен и точен — так передвигаются только те, кто привык убивать. Ми старалась держаться чуть в стороне, не подпуская его слишком близко, но и не давая себе шанса остаться без присмотра. Этот человек был продолжением Курамы, её инструментом и отражением, а значит — угрозой, которую нельзя недооценивать.

Он не произнёс ни слова с того момента, как они покинули поместье, и его молчание давило сильнее любой угрозы. Ми чувствовала себя абсолютно уязвимой — каждый их шаг отдавался гулким эхом по пустой мостовой, будто весь город слушал, как она идёт навстречу судьбе.

Старые дома, обшарпанные и треснувшие, казались особенно мрачными. Запахи гниения, мусора, испорченной воды и канализации нависали густым туманом. Даже ночной ветер не мог перебить этот смрад, а только разносил его сильнее, будто сам город выдыхал безнадёгу. Ми заставляла себя держать голову выше, хотя внутри всё сжималось от страха и злости на саму себя.

Но мысль о Лоне всё равно пересиливала. Только ради неё — иначе весь этот путь был бы бессмысленным. Она повторяла это, как заклинание, чтобы не позволить себе свернуть. Но с каждым шагом мысли путались, а тревога росла.

Ми сжала руки в кулаки, ногти впились в ладони до боли. И вот впереди выросли чёрные стены тюрьмы — грубая кладка, железные решётки, скользящие в темноте тени. Даже ночью тюрьма выглядела зловеще, издевательски напоминая, что всё это — её собственный выбор, собственная ловушка, куда она вошла по своей воле.

Хару остановился перед массивной деревянной дверью тюрьмы, увязанной железными полосами, словно пытаясь удержать за собой весь мрак этого места. У входа, на низком деревянном стуле, сидел охранник — его тело казалось приручённым неподвижностью, а взгляд — лениво подозрительным, будто этот мир давно его устал. Жёлтый свет лампады падал на грязное лицо и изношенную одежду, испещрённую пятнами и грязью.

Хару медленно повернулся к Ми, и холодный взгляд пронзил её до самых костей.

— Веди себя тихо, — произнёс он сухо, словно говорил с ребёнком, который вот-вот сорвётся в истерику. — И не думай делать глупостей.

Она кивнула, с трудом скрывая дрожь в голосе.

— Открывай, — приказал Хару, не удостаивая охранника даже взгляда. Его голос был ровным, но наполнен сталевой решимостью.

Охранник лениво поднялся с места, взяв с пояса звенящую связку ключей. Его взгляд мелькнул по Ми, и на уголках губ появилась насмешливая улыбка.

— Новенькая? — пробормотал он, провожая пальцами засаленную бороду.

— Не твоё дело, — резко оборвал Хару, и в его холодном тоне охранник мгновенно замолчал.

Тот, недовольно пожав плечами, тяжело двинулся к массивным внутренним воротам, и глухой скрип металла эхом прокатился по тёмным коридорам.

Когда двери скрипнули и открылись, Ми шагнула внутрь, и мрак сразу же поглотил её. Тусклый свет лампады с трудом рассеивал тени, обнажая коридор, устланный грязной землёй и мусором. Влажные стены покрывались плесенью и пятнами, с редкими потёками грязи, словно сама тюрьма разлагалась изнутри, медленно, неумолимо. Каждый её шаг отдавался гулким эхом, а где-то в глубине здания звенели цепи, словно предвестники безысходности.

Пол был вымощен грубыми каменными плитами, между которыми застряли лохмотья ткани, спутанные волосы и засохшие крошки — всё это давно превратилось в мёртвую, гниющую массу. Узкие двери камер чередовались по обеим сторонам коридора, за ними доносились тяжёлые стоны и приглушённые всхлипы — обитатели этих клеток давно забыли, что значит надежда.

В одной из камер тонкая, словно скелет, рука медленно протянулась сквозь решётку. Пальцы с грязными, облезлыми ногтями скребли по металлу. Из темноты донёсся тихий, жалобный голос:

— Вода... пожалуйста...

Ми отвернулась, сжимаясь изнутри, стараясь не выдать своего волнения. Напротив, Хару шёл вперёд с холодной невозмутимостью, будто был частью этого мрака, поглощённого безысходностью. Он словно не замечал страдания вокруг — или просто не хотел.

Повернув за угол, они оказались в ещё более удушающем пространстве. Воздух пахнул мочой и разлагающимся мясом, стены исцарапаны глубокими ранами, оставленными кем-то давно. Это место напоминало гробницу для живых — каждый звук, от скрипа досок до капель падающей воды, усиливал чувство обречённости.

— Где твоя мышка? — бросил Хару через плечо, его голос прозвучал холодно, словно шёпот смерти.

Ми стиснула зубы, холод пробежал по всему телу. Где-то здесь, среди этого ада, была Лона — её подруга, её надежда. И ради неё она была готова пройти через это.

Они продолжали идти по тёмному коридору, и с каждым шагом дыхание становилось всё тяжелее — воздух словно сгущался мраком. Тусклый свет ламп мерцал, отбрасывая зыбкие тени и открывая новые, всё более жуткие детали.

Многие камеры стояли открытыми, пустыми, будто те, кто когда-то был заперт здесь, растворились в тени, бесследно исчезнув. На полу — тёмные пятна засохшей крови, клочки изодранной ткани, осколки костей, от одного лишь вида которых по телу пробегала дрожь.

Первая занятая камера встретила низким, гортанным звуком. Ми остановилась и заглянула внутрь. В углу сидел мужчина, обхвативший голову руками. Его спутанные волосы напоминали грязное гнездо, тело покрывали свежие порезы. Он раскачивался взад-вперёд, не замечая её присутствия. Ноги его были искривлены так, будто сломаны и не срослись. Из его губ шепот эхом разносился по коридору:

— Не забирайте… не надо…

Ми быстро отвернулась, не желая погружаться в эту бездну, и двинулась дальше.

В следующей камере за решёткой она увидела женщину, сидевшую на корточках. Та медленно подняла голову, глаза её были запавшими, скрытыми в тени, куда не проникал свет лампы. Молча, но с тяжёлым выражением, она смотрела прямо на Ми. На её губах застыл след засохшей крови, а руки, сжимающие колени, дрожали от холода. Ми задержалась на мгновение, но женщина молчала и снова опустила голову.

Хару шёл вперёд, не оборачиваясь, и каждый его шаг в этой тишине звучал словно приговор.

Пустая камера сменялась другой, и вдруг в одной из них Ми увидела фигуру — высокого и худого человека, который уставился прямо на неё. Лицо было скрыто грязью, но взгляд прожигал насквозь. Он поднял руку и ткнул пальцем в её сторону, словно обвиняя.

— Они всё видят, — прошипел он, голос ломался и был едва слышен. — Они видят тебя…

Ми отступила, не выдержав тяжести его взгляда, и поспешила догнать Хару.

— Ты слишком медленная, — бросил он через плечо, не останавливаясь.

Она сглотнула и усилила шаг, подгоняемая страхом и растущим отчаянием.

Ещё несколько камер остались пустыми, как забытые гробницы без имен. Тьма сгущалась, словно сама смерть дышала на спины. Вдруг раздался хриплый кашель — из тени выглянул старик, сгорбленный и израненный временем. Его лицо почти полностью скрывала густая, спутанная борода, а каждое дыхание вырывалось из лёгких с мучительной борьбой — короткие, глухие рывки, как будто сама жизнь вырывалась из тела. В руках он бессильно теребил грязный лоскут ткани — символ забвения и бессилия.

И вот перед ней появилась последняя камера. Сердце сжалось, словно обожжённое ледяной хваткой. На холодном полу, свернувшись калачиком, словно хрупкий лист на ветру, лежала Лона. Её платье было изранено и испачкано, порванные края таяли в темноте, но для Ми это был самый узнаваемый знак — живое доказательство того, что надежда ещё не умерла.

Худое тело Лоны дрожало, каждый вздох был борьбой с холодом, а растрёпанные, покрытые грязью волосы скрывали её лицо от посторонних глаз. Она пыталась согреться, обхватив себя руками, но эта попытка казалась тщетной — тьма и холод были сильнее.

— Лона... — сдавленным шёпотом произнесла Ми, хватаясь за решётку, чувствуя, как пальцы бледнеют от холода.

Ответ пришёл не сразу. Плечи Лоны едва заметно дрогнули в такт холодным рывкам воздуха. Ми опустилась на колени, сжимая холодный металл, и голос её прозвучал чуть громче:

— Лона, это я, Ми. Пожалуйста, ответь мне...

Медленно подняв голову, Лона приоткрыла глаза — они были наполовину закрыты, затуманены болью и усталостью. Её губы едва шевельнулись, и из них вырвался едва слышный звук:

— Ми...

Это было не слово, а тихий вздох жизни, слабый, но настоящий. Слёзы сами покатились по лицу Ми — живая, израненная, сломленная, но всё ещё живая.

Хару, стоявший рядом, не проявил ни малейшего интереса к этому трогательному моменту. Его холодный взгляд оставался пустым, словно он смотрел не на человека, а на безжизненный предмет.

— Это она? — его голос прозвучал с таким равнодушием, будто говорил о каком-то обыденном предмете.

— Да, — тихо ответила Ми, сжимая губы, чтобы голос не дрогнул.

— Хорошо, — коротко и сухо произнёс он, и тишина вновь поглотила это заброшенное место, где каждое дыхание стоило как борьба за спасение.

Он медленно вынул из-под плаща связку ключей, и в каждом его движении не было ни малейшей нерешительности — казалось, что его руки веками жили лишь открытием решёток и запиранием живых душ в тюрьме. Холодный металл с противным скрежетом тронулся в замочной скважине, щёлкнул, а вслед за этим раздался протяжный, дряблый скрип несмазанных петель — будто где-то в глубине каменных стен выл зверь, вырываясь из оков в мучительной агонии. Этот звук проникал в кости, заставляя всех, кто слышал, невольно вздрагивать.

Хару без малейшей заминки вошёл внутрь, схватил Лону за плечо и поднял её, словно пыльную тряпичную куклу. Тело её было настолько лёгким и израненным, что она не могла сопротивляться — лишь тихо постанывала, когда ноги с глухим стуком ударялись об холодный каменный пол.

— Ради этого я сюда шёл, — бросил Хару холодным, полным презрения голосом, не глядя даже в её сторону.

Когда они вышли на улицу, он жестко швырнул её на землю. Лона рухнула, словно пустая оболочка, и глухой удар о мостовую вызвал еле слышный, пронзающий стон. Ми бросилась к ней, опустилась на колени, укрывая её собственной накидкой и стараясь согреть измёрзшее тело.

— Лона, ты в порядке? — прошептала она, сердце сжималось от ужаса и бессилия.

— Хватит сюсюкать, — с хлёстким звучанием в голосе прервал Хару. — Ты получила свою мышку. Завтра ты вернёшься в поместье, кошка, чтобы выполнить своё обещание. Не забывай — Курама не терпит лжи.

В воздухе повисла ледяная тишина, словно сама ночь затаила дыхание, предвкушая тёмные события, которые ещё только должны были начаться.

Ми взглянула на него, чувствуя, как внутри всё сжимается от злости и бессилия, но промолчала. Он уже повернулся, бросил ключи охраннику, и его силуэт растворился в тени, оставляя их на холодной, пустынной улице.

Она не могла оставаться здесь — посреди безжизненной пустоты с Лоной, которая едва держалась на ногах. Тело подруги было холодным и лёгким, словно из неё уже высосали всю жизнь. С трудом Ми подняла её на ноги: слабые руки Лоны повисли на её плечах, а ноги едва касались земли. Лона молчала, лишь тихо стонала при каждом шаге.

— Потерпи, Лона, — прошептала Ми, стараясь не позволить голосу дрогнуть. — Я отведу тебя в безопасное место.

Ми направилась к своему старому дому — убогому приюту, где когда-то они с Лоной прятались. Дом стоял совсем недалеко, спрятанный за узкими, извилистыми переулками, которые вели к полуразрушенной хижине, скрытой от посторонних глаз. Здесь они прожили первые недели после знакомства, когда ещё не знали, как выжить в этом безжалостном городе. Несмотря на ветхость и запустение, дом всё ещё стоял, и Ми знала: здесь сможет временно укрыть Лону.

Она почти падала от усталости, но стиснув зубы, продолжала двигаться вперёд, прижимая Лону к себе. Каждое движение отзывалось болью, но страх потерять подругу придавал сил, которых уже не было. Ночной воздух был ледяным, резкие порывы ветра пронзали до самых костей. Лона, казалось, уже ничего не чувствовала — глаза были полуприкрыты, дыхание едва слышным.

Когда они добрались до дома, Ми с трудом втащила Лону внутрь. Стены оставались старыми и потрёпанными, покрытыми трещинами, а деревянные балки угрожающе прогибались, будто вот-вот рухнут. Внутри валялись деревянные коробки, старые мешки и груды мусора. Бедность обстановки не мешала этому месту служить временным приютом — скудным, но всё же щитом от холодных улиц и мрачных стен тюрьмы.

Она усадила Лону у стены, осторожно закутала её в свою тёмную накидку и быстро начала собирать всё, что могла использовать. В углу лежали обрывки ткани — те самые, что Ми когда-то собирала для укрытия. Аккуратно разложив их поверх Лоны, она пыталась хоть немного согреть измождённое тело подруги.

Ми шептала, стараясь не смотреть на бледное, измождённое лицо Лоны:

— Потерпи, я разведу костёр. Это поможет.

Её взгляд лихорадочно искал что-то горючее. В углу комнаты валялись обломки старого дерева, куски мебели, покрытые пылью и заброшенные кем-то давно и много картона. Она с трудом добралась до обломков дерева, опускаясь на колени. Пальцы дрожали, всё валилось из рук. Она действовала на автомате — как будто тело само знало, что делать, пока разум тонула в усталости.

При попытке высечь искру пальцы соскользнули — огниво выпало на пол с металлическим звоном. Ми стиснула зубы, подняла его и попробовала снова. Искры вспыхнули, но сырая древесина лишь пустила лёгкий дымок, а пламя не разгорелось.

— Чёрт... — пробормотала она, сдерживая слёзы. — Только не сейчас!

Она повторяла попытки, искры сыпались, но огонь не вспыхивал. Тогда Ми разорвала полоски ткани из сумки и положила их на кучу. Снова ударила огнивом — ткань затлела, пламя закачалось, но тут же погасло.

— Нет, нет, нет! — вскрикнула она, сжимая руки, чтобы не сорваться. — Давай же, гори!

Сделав глубокий вдох, Ми аккуратно подложила сухие ветки и дрова. Наконец слабое пламя вспыхнуло, медленно распространяясь по куче. Костёр зашипел, когда влага начала испаряться, но огонь удержался.

Она обхватила голову руками, слёзы наворачивались, но она заставила себя успокоиться.

— Получилось, — тихо сказала Ми, поднимаясь на ноги, ощущая одновременно тяжесть и облегчение — маленькую победу в этом мрачном мире. Слёзы уже не могли больше сдерживаться, стекали по её щекам, но она не позволила им остановить себя. Каждая капля была напоминанием о боли и надежде, которые переплетались в её сердце.

— Сейчас, подожди немного, — тихо сказала Ми, вставая и рывком открывая сумку. Внутри было немного — кусок хлеба и фляга с водой. Это было всё, что у неё осталось, но сейчас это было нужнее Лоне.

Вернувшись к Лоне, Ми отломила небольшой кусок хлеба и осторожно поднесла к её губам. Лона слабо приоткрыла рот, и Ми помогла ей откусить кусочек. Затем поднесла флягу — Лона сделала несколько слабых глотков, и дыхание её стало чуть ровнее.

— Мы справимся, Лона, — прошептала Ми, продолжая кормить её. — Ты должна бороться. Просто потерпи немного, хорошо?

Ответа не было, но на мгновение глаза Лоны открылись, и в них промелькнула слабая искра жизни. После воды и хлеба ей стало немного легче, дыхание стало глубже, хоть и оставалось прерывистым.

Ми села рядом, чувствуя, как усталость медленно подтачивает её тело. Костёр потрескивал, мягко отбрасывая тени на стены, а тепло от огня начало постепенно отгонять пронизывающий холод. Она откинулась назад, прислонившись к стене, и осторожно обняла Лону, чтобы подарить ей ещё немного тепла. Голова Лоны лежала у неё на плече, руки бессильно свисали.

Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь звуком трескающего костра. Город за стенами казался далёким и нереальным, будто этот момент отделял её от всего мира.

Ми закрыла глаза, крепче прижимая Лону к себе.

— Просто держись, — прошептала она, чувствуя, как усталость начинает поглощать её.

Тело Ми медленно расслаблялось, и тепло костра словно окутывало их, становясь последним щитом от всего остального мира. Лона лежала рядом — и это было единственным, что имело значение. Сон накатывал на Ми постепенно, но безвозвратно, словно напоминая, что даже в самом аду можно найти мгновение покоя.

Утренний свет пробивался сквозь щели в стенах хижины, его бледные лучи еле касались земли. Ми открыла глаза, ощущая, как ломота и усталость растекаются по телу. Лона всё ещё лежала рядом, но дыхание её стало тяжелее, прерывистее. Она осторожно коснулась лба подруги и тут же отдернула руку — лоб был горячий, словно раскалённый огонь.

— Нет, нет, только не это, — прошептала она, опускаясь рядом с Лоной. Её лицо было мраморно-бледным, но покрасневшие щеки выдали высокую температуру. Лона слегка дёрнулась и пробормотала что-то, но глаза так и не открылись.

Ми схватила флягу и поднесла к губам Лоны, пытаясь дать хоть каплю воды. Лона сделала пару слабых глотков, но тут же отвернулась, словно жидкость обожгла её изнутри.

— Лона, пожалуйста, не сдавайся, — выдохнула Ми, ощущая, как паника медленно поднимается внутри, сжимая сердце. — Я не могу… я не могу тебя потерять.

Она поднялась на ноги, сжав губы, стараясь заглушить дрожь. Ей нужно было идти к Кураме — она ждала, и если Ми не появится, всё может стать ещё хуже. Но оставить Лону одну здесь было невозможно. Жар не спадал, и без помощи она могла не выжить.

Несколько шагов по холодной хижине — мысли в голове сталкивались и путались, словно клубок нитей. Бросить Лону — значит обречь её на смерть. Но если не выполнить обещанное Кураме, никто из них не уйдёт живым из этого города.

Ми остановилась, сжав кулаки, и снова посмотрела на дрожащие лёгкие Лоны, чей хрупкий силуэт поднимался и опускался в ритме слабого дыхания. Она знала — выбора у неё нет.

— Ладно, — прошептала себе Ми, сжав зубы. — Ты держись. Я вернусь. Я найдусь способ помочь тебе.

Ми накрыла Лону ещё одной тряпкой, быстро обшарила хижину в поисках чего-то, что могло бы пригодиться, и вышла наружу. Утренний холод, резкий и пронзительный, ударил ей в лицо, а город, окутанный серой тьмой и глухой угрюмостью, смотрел своими пустыми, безжизненными улицами. Ми сжала кулаки, готовясь к тому, что ждёт впереди. Она не могла позволить себе сомневаться — Курама не должна узнать об этом. Если всё пойдёт как задумано, у них ещё будет шанс.

Шагая по мрачным улицам, Ми стиснула зубы, стараясь заглушить тревогу и не думать о том, что оставила Лону одну в той холодной хижине. Улицы были покрыты тонким налётом утреннего тумана, каменные дома — словно безжизненные исполины с пустыми глазницами окон. Редкие прохожие, закутанные в потёртые тряпки, избегали взгляда, как будто ощущая, что она идёт туда, куда никто не хочет заходить.

Когда Ми подошла к главному входу поместья, охранники уже занимали свои места. Два массивных стража с тяжёлыми копьями лениво переговаривались, но, заметив её, замолчали. Один из них с усмешкой осмотрел её с ног до головы и сделал шаг вперёд:

— Кошка вернулась, — протянул он с насмешкой в голосе. — Решила снова попытать удачу?

Ми не ответила, лишь подняла голову и твердым шагом двинулась к воротам.

— Пусти её, — внезапно прозвучал голос из-за спины. Хару вышел из тени, как призрак, с бесстрастным лицом, но в глазах мерцала скрытая угроза.

Охранник фыркнул, но отступил в сторону, распахивая тяжёлую дверь.

— Давай, кошка, — бросил он вслед. — У нас нет времени ждать.

Ми шагнула внутрь, и знакомый ледяной холод поместья обрушился на неё. Свет факелов отбрасывал длинные, жуткие тени на стены, делая их ещё более зловещими. Холодный полированный камень под ногами казался насмешкой — блестящий и холодный, словно смеяющийся над грязью и болью, которую она оставляла позади. Здесь всё кричало о власти и богатстве Курамы, но это богатство было мёртвым, бездушным и опасным.

Ми знала дорогу наизусть. Поднимаясь по широкой лестнице, каждый шаг давался с тяжёлым чувством — словно гнетущее присутствие Курамы становилось всё ощутимее, проникая в каждую клетку тела. Её кабинет находился на втором этаже, в конце длинного коридора с высокими окнами, через которые пробивался бледный серый свет утреннего неба. Тишина вокруг была почти священной, нарушаемая лишь эхом собственных шагов.

Когда Ми подошла к двери, воздух словно сгустился — стал плотнее и тяжелее. Она глубоко вдохнула, сжала кулаки, пытаясь остановить дрожь, и толкнула дверь.

Курама уже ждала её. В кресле, словно королева на троне, она сидела в чёрном платье, которое струилось по изящной фигуре, а белоснежные волосы мягко блестели в свете масляной лампы. Её холодные глаза сразу встретились с глазами Ми, а на губах играла тонкая, издевательская улыбка.

— Ты вернулась, — произнесла Курама мягко, но в голосе звучал скрытый упрёк. — Я начала думать, что ты сбежала, как в прошлый раз. Ну что, кошка, готова ли ты выполнить своё обещание?

Ми стояла напротив, ощущая, как холодный взгляд Курамы пронизывает её насквозь. Улыбка той не предвещала ничего хорошего, каждое движение и черта лица говорили о наслаждении властью в этот момент. Но она не дала слабину — не позволила Кураме увидеть, как тяжело ей на самом деле.

— Моя подруга... — начала она, стараясь придать голосу твёрдость, — она больна. У неё жар.

Курама замерла, затем медленно поднялась из-за стола, её движения были плавными и хищными, словно хищница, готовящаяся к прыжку. Она медленно обошла стол и остановилась прямо перед Ми. Её глаза сузились, а улыбка исказилась в тонкую, злую линию.

— Ты смеешь тратить моё время на такие жалкие оправдания? — её голос опустился до холодного шёпота, в котором слышалась ледяная ярость. — Ты думала, я буду ждать? Что моё терпение безгранично? Ты, грязная, ничтожная сука, снова пытаешься диктовать мне свои условия?

Она шагнула вперёд, так близко, что Ми ощутила ледяное дыхание на своём лице. И вдруг — резкая пощёчина, которая заставила голову Ми дернуться в сторону. Горькая слеза прорвалась из уголка её глаза и медленно скатилась по щеке.

— Твоя мышка, — выпалила Курама сквозь сжатые зубы, голос превратился в ледяной, наполненный яростью шёпот, — для меня она ничто. И ты — ничтожество! Второго шанса не будет. Либо ты сдерживаешь своё обещание, либо — смерть. Я не прощаю предательства!

Курама медленно встала из кресла, её взгляд сжигал Ми насквозь — холодный, беспощадный, как лезвие ножа. Она шагнула ближе, словно хищница, которая не просто играет с жертвой, а наслаждается её страхом.

— Ты хочешь спасти свою мышку? — голос её был низким и пронзительным, каждый звук отдавался эхо в тёмной комнате. — Тогда слушай внимательно, кошка. Она не уйдёт отсюда свободной. Её свобода — это цепи, которые я наложу на неё сама. Она будет моей рабыней, моей собственностью, вместе с тобой.

Курама приблизилась ещё ближе, и её дыхание стало холодным, словно лед.

— А ты… — она усмехнулась, губы изогнулись в жестокой усмешке, — Ты отречёшься от всего, что когда-либо ценила. Твои мечты, твоя воля — всё снова будет принадлежать мне.

Она резко дернула Ми за подбородок, заставляя встретиться глазами с этим приговором.

— Забудь слово «свобода», — прошипела Курама, — ты будешь пленницей и рабыней одновременно. Это сделка, от которой не уйти. Согласна?

Ми почувствовала, как холод пронзает до костей. Перед ней стоял не просто враг — а тёмная сила, которая поглотит её, если она осмелится отказаться. Но отказаться значило обречь Лону на смерть.

— Нет выбора, — сказала Ми почти шёпотом, сжав кулаки так, что ногти впились в кожу. — Я согласна.

Курама улыбнулась, но в этой улыбке не было ни капли доброты — только власть и безжалостность, которая теперь будет управлять их судьбами.

Курама медленно отступила на несколько шагов, прищурившись и с холодной улыбкой произнесла:

— Хорошо, кошка. Если ты готова принять мои условия, я пошлю с тобой того, кто позаботится о твоей мышке.

Она хлопнула в ладоши, и в темноте комнаты появился мужчина — худощавый, с резкими чертами лица и ледяным взглядом. Его звали Ишикава. Врач, чьё имя наводило страх на всех, кто слышал о нём — известный своей беспощадностью и жестокими методами, он был не просто лекарем, а инструментом Курамы.

— Ишикава — сказал Курама, указав на него холодным жестом, — пойди с этой Кошкой и приведи её мышку, её нужно вылечить.

Ишикава лишь кивнул, безэмоционально оценивая Ми взглядом, и направился к выходу.

— Вперёд, — холодно приказала Курама, — время не ждёт. Не подведи меня, иначе последствия будут хуже самой смерти.

Ми почувствовала тяжесть новой цепи, которая только что опутала её и Лону, и, не теряя ни секунды, последовала за Ишикавой прочь из зловещего кабинета.

Ишикава и Ми вышли из тёмного кабинета Курамы на холодную улицу поместья. Лунный свет отражался в лужах, а тихий ветер нёс с собой запахи сырости и гнили. Внезапно из тени появился Ганс — его острый взгляд сразу схватил сцену, что разворачивалась перед ним. Он увидел строгого Ишикаву, ведущего измученную Ми, и сразу понял: это не добровольный союз.

Без лишних слов Ганс повернулся и быстрыми шагами направился к казарме. Его лицо было мрачным и сосредоточенным — теперь нужно было срочно предупредить Броша о том, что Ми схватили и теперь она под контролем Курамы. Каждое мгновение могло стоить им свободы и жизни.

Ганс шагал по тёмным улицам Аликида, каждый шаг отдавался гулким эхом, словно сам город держал дыхание. В голове роились мысли — его лицо оставалось каменным, без единой эмоции, но внутри всё кипело от тревоги и злости. Он понимал: время не на их стороне.

Подойдя к казарме, он быстро вошёл внутрь, где ещё слышался отголосок празднования, но атмосфера уже была иной — напряжённой, словно перед бурей. Брош сидел за столом, глядя на оставшихся бойцов, когда Ганс подошёл и, не теряя времени, заговорил.

— Брош, — сказал он ровно, голос был холодным и решительным, — Ми схватили. Я видел, как Ишикава — врач Курамы — выводил её из поместья. Она под его контролем. Это не добровольно, это ловушка.

Он рассказал обо всём: о холодной жестокости Курамы, об условиях, которые ей навязали, о страхе, что Лона остаётся в плену, а Ми — в сетях деспота.

Брош внимательно слушал, глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. В комнате воцарилась мёртвая тишина, каждое слово Ганса казалось ударом молота.

— Эта сука снова действует своевольно, — прорычал он, — ломает весь тщательно выстроенный план. Мы не можем позволить себе такие ошибки, особенно сейчас, когда всё висит на волоске.

Он резко встал, опершись кулаками на стол, и продолжил:

— У меня есть план Б. Если Ми попала в ловушку, значит, мы должны быть готовы к худшему. Завтра начнётся решающая схватка, и каждый должен быть готов встретить её лицом к лицу.

Он обвёл взглядом собравшихся, и его голос стал громче, наполненный властной решимостью:

— Это будет битва за наше выживание. Кто не готов, может уходить. Но мы не отступим. Мы покажем этим тварям, что значит страх.

Комната наполнилась гулом, который быстро перерос в уверенный рёв.

Ми и Ишикава подошли к старой хижине — убогому, полуразрушенному убежищу, где лежала Лона. Свет дневного утра лишь слабо пробивался сквозь трещины в стенах, но для Ми полутьма помещения была привычной и не мешала видеть. Она быстро вошла внутрь и осторожно приблизилась к Лоне — её тело было холодным и дрожащим. Почти бесшумно Ми подняла подругу на руки — Лона казалась лёгкой, словно тень.

Выйдя на улицу, Ми передала Лону Ишикаве. Врач мгновенно осмотрел её, и его взгляд потемнел.

— Лихорадка. Очень высокая температура. Если не начать лечение немедленно, она не проживёт и нескольких дней.

Эти слова повисли в воздухе, заставляя Ми сжать кулаки. Ишикава поднял Лону на руки — безжизненное и хрупкое тело — и спокойно произнёс:

— Пойдём. Я отнесу её в поместье Курамы. Там есть всё необходимое для лечения. Медлить нельзя.

Они подошли к поместью Курамы. У ворот стояли охранники — всё те-же два массивных стража с копьями, которые так-же лениво переговаривлись между собой. Увидев Лону на руках врача, они снова обменялись ехидными взглядами.

— Новая рабыня? — один из них лениво произнёс с усмешкой.

— Похоже, — поддакнул другой, с насмешливым прищуром.

Ишикава молча повернулся к ним и холодно, но коротко сказал:

— Заткнитесь.

Охранники, притихшие на мгновение, недовольно отошли в сторону, распахивая тяжёлые ворота. Ми с Ишикавой прошли внутрь, стены поместья казались ещё более холодными и угрюмыми, отражая напряжение момента.

Они направились в сторону комнаты врача, но внезапно из-за угла появился голос Курамы, мягкий, но властный:

— Крыса, подойди.

Ми остановилась и подошла к ней. Курама, с холодной улыбкой, спокойно распорядилась:

— Пока твоя мышка будет в лечении, у тебя есть работа — иди помой ванную комнату. Здесь никто не должен забывать своё место, даже такие, как ты.

Ми тихо опустила взгляд и, сдерживая волнение, произнесла:

— Да, госпожа.

Она повернулась и направилась в сторону уборной — небольшой, узкой комнаты в глубине поместья, где холодный каменный пол был покрыт трещинами, а стены были ободраны и испещрены пятнами сырости. Воздух здесь был затхлым, пропитанным запахом мыльной воды и химикатов, которыми служанки поддерживали порядок. В углу стояла железная раковина с ржавым краном, а рядом — старая деревянная тумбочка с трещинами.

У входа в комнату стояла одна из служанок — худощавая женщина с заострёнными чертами лица и холодным взглядом. Её глаза безжалостно скользнули по Ми, и без слов она протянула ей потерянную временем форму служанки — грубую ткань, выцветшую и изношенную, с несколькими зашитыми дырами.

Ми молча сняла своё порванное платье — ткань шуршала и сползала с её тела, обнажая бледную, истощённую кожу. В этот момент служанка усмехнулась, едва скрывая ехидство:

— Всё это время у тебя под платьем не было ничего, да? — произнесла она с явным злорадством и презрением.

Ми не ответила ни словом — она просто сжала кулаки, чтобы не выдать эмоций, и молча надела потёртую, плохо сшитую форму служанки. Ткань грубо облегала её тонкое тело, стягивая плечи и скрывая всякую индивидуальность, превращая её в очередной безликий винтик в системе Курамы.

Переодевшись в тяжёлую, грубую форму служанки, Ми осторожно взяла в руки старую тряпку — выцветшую, почти прозрачную от многолетнего использования. Ткань была шершавой и жёсткой, впитавшей запахи затхлости и сырости, словно сама пропиталась унынием этого поместья.

Она опустилась на колени перед мраморным подоконником, покрытым слоем пыли и засохших капель воды. В воздухе висел тусклый свет масляных ламп, отбрасывающий длинные, зыбкие тени на потрёпанные стены и изломанные деревянные балки. Звук капающей воды из дальнего угла смешивался с приглушённым эхом шагов и шорохом ветра за закрытыми окнами.

Ми начала медленно и тщательно протирать поверхность подоконника, каждое движение было отстранённым и монотонным, словно она вытирала не просто пыль, а остатки своей собственной надежды. В голове роились тревожные мысли — о Лоне, о Кураме, о безысходности, которая медленно оплетала её словно паутина.

Служанка, которая привела Ми сюда, уже ушла, оставив девушку одну с её мыслями и этой холодной, душной комнатой, забрав с собой платье Ми. В тишине, нарушаемой лишь треском тряпки по пыльным поверхностям, Ми чувствовала, как стены словно сдавливают её, а время тянется мучительно долго.

Она отложила тряпку и опёрлась на руки, глядя в пустоту. В этот момент одиночество и груз ответственности стали невыносимыми. Каждый вздох, каждый миг здесь — это ещё один шаг к спасению Лоны, хоть какой ценой.

Часами Ми неустанно трудилась в душной, холодной уборной поместья. Трещины на стенах казались живыми, словно поглощали её последние силы. Её руки, израненные и покрытые мозолями, едва держали грязную тряпку, которую она сжимала так крепко, что пальцы побелели. Слёзы, непроизвольно катившиеся по щекам, смешивались с грязью, оставляя тёмные дорожки на её лице. Сердце сжималось от боли и безысходности — каждый вздох был как крик души, но она молчала, не позволяя себе выть.

Внезапно дверь с тихим скрипом распахнулась, и в проём вошёл Хару. Его холодный взгляд пробежал по Ми, не выражая ни малейшего сочувствия. Он внёс тяжёлое деревянное ведро, наполненное густой, липкой грязью и вонючей сточной водой.

— Сделай эту ванную снова грязной до самого потолка, — велел он сухо, с ледяной жестокостью в голосе. — А потом уберёшь до блеска.

Ми едва смогла кивнуть, хотя внутри всё рвалось на части. С каждым новым движением она ощущала, как ненависть к себе крепчает, словно ядовитый яд, проникая глубже в душу. Ей казалось, что именно из-за неё, из-за её ошибок, из-за её слабости, Лона оказалась в этом аду — рабыней в руках Курамы. Это знание разрывало сердце на куски.

Она подняла ведро и начала медленно выливать грязь на холодный пол ванной. Чёрная, вязкая жижа растекалась по плитке, источая зловонный запах гнили и разложения. Каждый звук капающей грязи эхом отдавался в её сознании, словно приговор.

Слёзы текли ручьём, но Ми не могла остановиться. Каждый раз, когда она вытирала грязь, сердце сжималось от боли — ей казалось, что она вытирает не только грязь, но и остатки своей души. И снова — новый слой грязи, снова очищение, снова разочарование.

Глубокая усталость подтачивала её тело, дыхание стало прерывистым, а мышцы горели от напряжения. Она слышала, как внутри неё растёт тревога и безысходность, но не могла остановиться. Это была её пытка, её наказание — за то, что не смогла защитить Лону, за то, что привела её в рабство.

Хару молча стоял в дверях, наблюдая за этим мучением с холодной, бездушной усмешкой. Его присутствие было как тень смерти, нависшей над ней. Когда Ми, истощённая и сломленная, наконец закончила очередной круг, Хару медленно вышел и, с щелчком запирая дверь на ключ, оставил её одну в темноте.

Её слёзы не прекращались, а горькое чувство вины разъедало изнутри. Она ненавидела себя за эту слабость, за то, что позволила случиться этому ужасу. За то, что Лона теперь была рабыней, а она — пленницей обстоятельств и собственных ошибок. В тишине комнаты она чувствовала, как отчаяние давит на неё, словно тяжёлая цепь, не давая дышать.

Постепенно силы начали покидать Ми — каждая мышца ныла, дыхание стало тяжёлым, а глаза сами по себе закрывались. Она опустилась на холодный, блестящий от чистоты пол ванной комнаты, ощущая, как усталость медленно погружает её в безмолвный сон. Вокруг всё сияло — зеркальная поверхность пола отражала мягкий свет свечей, словно подчёркивая контраст между чистотой комнаты и тёмной усталостью, которая окутала её тело. Там, посреди сияющего пространства, Ми безвольно закрыла глаза и уступила долгожданному отдыху, пока мир вокруг продолжал свой мрачный ход.

Утро ворвалось резким щелчком ключа, от которого Ми вздрогнула и резко открыла глаза. Дверь ванной комнаты медленно распахнулась, и в проёме стояли Хару и Ишикава. Хару сохранял привычную холодность и бесстрастие, а Ишикава — с лёгкой тенью усталости в глазах — спокойно посмотрел на Ми и тихо сказал:

— Лона пришла в себя. Ты можешь идти к ней.

Ми резко вскочила на ноги, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она молча последовала за Ишикавой по узкому коридору, ведущему в его комнату — просторное, аккуратно убранное помещение, явно достойное лучшего врача в городе. Стены были украшены тёмным деревом, а на полках стояли аккуратно разложенные сосуды с лекарствами и травами, старинные свитки и медицинские инструменты, отлитые в серебро и позолоту. Небольшое окно пропускало мягкий утренний свет, который создавал в комнате ощущение покоя и надежды, резко контрастируя с мраком остального поместья.

Когда Ми вошла, она сразу увидела Лону — та сидела на широком ложе, укрытая тонким покрывалом, но взгляд её был рассеянным и потерянным, словно она только что очутилась в чужом сне. Лона не понимала, где находится, что с ней случилось, её глаза медленно блуждали по комнате, не останавливаясь ни на чём.

Ми подошла к кровати, её сердце сжалось от горечи. Она осторожно опустилась рядом и обняла Лону, чувствуя, как подругина дрожь передаётся ей самой. Слёзы хлынули навстречу друг другу — Mi не могла сдержать потока эмоций, который нахлынул после долгих дней страха и отчаяния. Она постоянно шептала извинения, голос её дрожал:

— Прости... прости, Лона… Я должна была быть сильнее… Я не позволю тебе снова остаться одной…

Её плечи тряслись, а слёзы стекали по лицу, капая на покрывало. Лона, хоть и была слаба и растеряна, будто понимала, что это был момент прощения и надежды. В этот миг комната наполнилась тяжёлой, но искренней теплотой — маленьким светом в бесконечном мраке, который окутывал их судьбы.

В самый разгар трогательной сцены в комнату тихо вошла Курама. Её присутствие словно мгновенно изменило атмосферу — изящная, холодная, как сама смерть, она шагала с грацией хищницы, чьё настроение было неумолимо и беспощадно.

Её взгляд пронзил комнату, остановившись на Лоне. Голос Курамы был тихим и льдистым, будто капли яда, медленно скользящие по коже:

— Ну что же, Мышка, — сказала она с холодной улыбкой, — похоже, твоя подружка продала тебя в рабство. Теперь ты — моя собственность.

Курама сделала шаг ближе, глаза сверкали безжалостным светом.

— У тебя есть всего пару часов, чтобы приступить к работе. Отдохнуть не удастся. Ты будешь выполнять мои приказы без жалоб — иначе последствия будут куда хуже, чем то, что ты пережила до сих пор.

Она равнодушно бросила взгляд на Ми, словно напоминая, кто теперь держит их судьбы в своих руках, и вышла, оставляя в комнате ледяное молчание и тяжесть безысходности.

Курама вышла из комнаты вместе с Ишикавой, оставив Ми и Лону наедине. Дверь тихо захлопнулась за ними, и в помещении воцарилась гнетущая тишина, наполненная лишь едва слышным треском отдалённого костра.

Ми села рядом с Лоной, осторожно взяла её за руку, пытаясь передать хоть частичку силы и поддержки.

— Лона, — начала она тихо, — я должна рассказать тебе правду… Курама согласилась помочь, но за это потребовала свою цену. Ты теперь… её рабыня. И у тебя есть совсем немного времени, чтобы подготовиться к тому, что ждёт впереди.

Её голос дрожал, а глаза были наполнены болью и сожалением. Она не хотела пугать Лону, но не могла больше скрывать действительность.

— Мне пришлось согласиться на это, — продолжала Ми, — чтобы спасти тебя. Но я знаю, что это далеко не конец… И я обещаю — я сделаю всё, чтобы вытащить тебя отсюда. Даже если для этого придётся идти на самые тяжёлые поступки.

Лона смотрела на неё, словно пытаясь осознать услышанное. В её глазах мелькнул слабый отблеск надежды, но также и страх перед будущим.

Лона медленно подняла голову, её глаза встретились с глазами Ми — в них горел не страх, а стальная решимость, несмотря на слабость тела. Она слабо улыбнулась, будто ободряя подругу.

— Ми, — её голос был тихим, но твёрдым, — спасибо за всё. Мы справимся со всем вместе.

Она осторожно коснулась руки Ми, сжимая её крепко, передавая всю силу, что ещё оставалась внутри.

В дверь комнаты вошла служанка — молодая женщина с холодным взглядом и натянутым выражением лица. Без лишних слов она небрежно кинула в Лону свёрнутую форму служанки, которая приземлилась у её ног.

— Немедленно переодевайся, — прохрипела служанка, едва скрывая раздражение. — И спускайтесь в подвал на завтрак. Никого здесь ждать не будут.

Её слова звучали как приговор, а взгляд не оставлял сомнений — это приказ, от которого не отвертеться. Лона, хоть и с трудом, поднялась, глядя на одежду у своих ног, и готовилась к новой реальности, которая сжимала её словно железные оковы.

Лона опустила взгляд на своё платье — грязное, порванное, которое едва держалось на ней. Медленно, с усилием, она начала снимать с себя эту истерзанную ткань, чувствуя, как каждое движение отдаётся болью и стыдом. Ткань шуршала и рвалась, словно напоминая о тех днях, когда надежда была ещё жива.

В этот момент служанка заметила, что под платьем у Лоны было нижнее бельё — редкость в этом мрачном мире и особенно среди пленниц.

— Хм, — с едким упрёком обратилась она к Ми, которая стояла рядом. — Хотя бы кто-то из вас знает, что такое гигиена.

Она ехидно захохотала, бросила взгляд на Лону и, взяв платье, повернулась и ушла, не закрыв за собой дверь. В комнате осталась тишина и холод — словно тень, напоминающая о новом этапе, на который Лона была вынуждена вступить.

— Ну… пойдём? — неуверенно пробормотала Ми, прижимая уши. Её голос звучал тише обычного, будто она боялась потревожить воздух.

Лона не ответила сразу. Она стояла босиком на каменном полу, одетая в простое серое платье, которое будто высасывало из неё остатки индивидуальности. Ни по размеру, ни по духу, оно висело на ней мешком, но хотя бы не было в пятнах крови и грязи. Она кивнула, стараясь не смотреть в зеркало, висящее на стене — не хотела видеть ту, в кого превращалась.

Ми подошла ближе, поправила ворот платья Лоны и едва заметно улыбнулась.

— Всё будет хорошо, ня. Мы вместе, и это главное.

Лона кивнула, но неуверенно. Она не верила в «хорошо». Но Ми рядом — и этого было достаточно, чтобы сделать шаг.

Дверь всё ещё оставалась открытой. За ней — холодный коридор с каменными стенами и мутным светом от факелов. Он вёл вниз, в сердце дома, откуда тянуло запахом варёной крупы, затхлого мяса и чего-то подгоревшего.

Шаги девочек отдавались глухо, как будто стены сами впитывали звук. С каждым шагом вниз становилось холоднее, и Лона инстинктивно прижимала руки к груди, скрываясь от взглядов, которых ещё не было, но уже чувствовались.

У подножия лестницы их встретил один из слуг. Он молча указал на массивную железную дверь в подвал — без эмоций, без слов, будто они не были людьми.

Ми первой потянулась к ручке, но Лона на миг задержала её за локоть.

— Ми… ты чувствуешь это?

— Ага, — коротко ответила та, прищурившись. — Тут воняет чем-то нехорошим. Но есть хочется сильнее, ня.

Она толкнула дверь.

Подвал оказался низким помещением с каменными стенами и тяжёлым столом посреди. За ним уже сидели несколько таких же, как они — в одинаковых серых платьях, с пустыми глазами. Никто не говорил. Только ложки стучали по глиняным мискам.

— Садитесь, — бросил кто-то из надзирателей, не поднимая головы от записей.

Ми провела Лону к углу стола и помогла сесть. Перед каждой уже стояла миска с бледной кашей, в которой плавал тонкий слой чего-то жирного.

— Не похоже на мясо… — прошептала Ми, разглядывая содержимое.

— Не спрашивай, — прошептала в ответ одна из девушек, не поворачивая головы. — Ешь. Здесь нельзя оставлять даже ложку.

Лона долго молчала, ковыряя ложкой кашу, но так и не съев ни ложки. Её взгляд то и дело соскальзывал с миски на других девушек за столом — все одинаково бледные, молчаливые, будто статуи. Лишь Ми делала вид, что ест, чтобы не привлекать внимания.

— Ми… — наконец прошептала Лона.

— Ня? — подняла голову та, тут же глядя в глаза.

— Что мы будем делать дальше?

Ми замерла. В её взгляде впервые за долгое время не было даже намёка на привычную уверенность. Хвост дрогнул и медленно опустился. Она смотрела на Лону, словно пытаясь найти ответ в её лице. Но ответа не было.

— Я… не знаю, — призналась она, отворачиваясь.

Лона сжала губы. Она не ожидала многого. Но в этих словах не было даже плана. Даже надежды.

— Даже не думайте, — вдруг раздался хриплый голос рядом.

Их соседка по столу — женщина с лицом, иссечённым старыми шрамами, и коротко остриженными волосами — впервые заговорила. Она не поднимала взгляда, будто обращалась не к ним, а к самой каше в своей миске. Ложка в её пальцах двигалась с почти гипнотической медлительностью.

— Здесь стража не стоит по углам, — сказала она глухо. — Она растворена в стенах. Прячется в голосах, в взглядах, в тишине.

— Ты никогда не узнаешь, кто из слуг подаёт еду… а кто прячет под фартуком лезвие. Здесь не кричат. Здесь просто исчезают.

Ложка застыла. Женщина медленно подняла взгляд. В её глазах не было страха — только выгоревшее, выжженное место, где когда-то, может быть, жила надежда.

— Шагнешь за ворота — и не поймёшь даже, что мертва. Жизнь просто оборвётся, и всё.

Она замолчала.

— Если повезёт — успеешь удивиться.

Она снова посмотрела в миску, как будто что-то там пыталось вернуть ей аппетит. Потом вздохнула — глухо, натужно.

— Были и другие, — продолжила она, чуть тише, словно разговаривала уже не с девочками, а со своими призраками. — Первая — Мира. Весёлая, отчаянная. Считала, что Курама просто женщина. Украла ключ, ночью выбралась через хоздвор.

Женщина провела пальцем по краю миски.

— Утром мы нашли её. Только не целиком. Без лица. Без пальцев. Будто её разобрали — не телом, а идеей. Чтобы напомнить остальным, что будет.

Ми молчала, только уши медленно опустились. Лона не сводила взгляда с рассказчицы. Она уже не ела — рука с ложкой висела в воздухе.

— Потом были сестры-близнецы. Шептались ночами, копали под стеной. Всё рассчитали. Одна должна была остаться и отвлечь. Вторая бежала.

Женщина замолчала на пару ударов сердца, будто вспоминала.

— Ту, что осталась, нашли утром. Её голова была пришита к двери кухни. А вторая… её просто больше не было. Ни крика, ни следов. Только запах крови на ветру. Через день в доме стало тише. Все стали говорить тише. Мы начали бояться собственных мыслей.

Ми молчала.

Впервые за долгое время ей нечего было сказать. Рука сжимала ложку, но та казалась слишком хрупкой, будто могла сломаться от одного лишь её напряжения.

Слова женщины отзывались эхом в голове, но вместе с ними всплывало то, что Ми старательно закапывала в глубины памяти.

Тот самый подвал. Те же стены — холодные, мокрые, затянутые паутиной. Сырые камни под ногами, через которые она тогда, словно тень, проскользнула в темноту. Она помнила, как сердце грохотало где-то в горле, когда дряхлый люк заскрипел под пальцами.

Помнила, как содрала ногти, отдирая гнилую доску.

Помнила даже запах — смесь гари, гнили… и страха. Страха такой плотности, что даже сейчас казалось: он возвращается, проникая под кожу с каждым вдохом.

Те близняшки уже были мертвы. Их головы — выставлены как назидание, тела — вероятно, сгнившие в каком-нибудь подвале.

А Ми… Ми пришла к их подкопу. Без плана, без надежды, но с крохотной искрой внутри. В ту ночь в доме было слишком тихо. Или слишком громко — теперь она уже не знала. Она пролезла. Царапала кожу, рвала платье. Оставила за собой капли крови на острых, сломанных камнях.И — вынырнула за стеной.

Она так и не поняла, как это сработало. Почему её не заметили. Почему тогда… вышло.

С тех пор Ми ни разу не подходила к тому месту. И никому не рассказывала, чьим путём она выбралась на свободу.

Слова Лоны вернули её обратно в реальность:

— А… кто-нибудь вообще… уходил? — спросила она, не глядя на женщину.

Та медленно повернулась. В её взгляде не было жалости. Не было и злости.

Только сталь — серая, холодная, закалённая болью.

— Все, кто пытался, — мертвы.

А все, кто не пытался… тоже умирают. Просто медленнее.

Она чуть скривила губы в подобии улыбки — сухой, растрескавшейся, мёртвой. В ней не было ни тепла, ни иронии. Только пустота.

Высокий, жилистый мужчина с лицом, как у старого охотничьего пса: шрам на шее, впалые щёки, холодные глаза. В руках — длинная дубинка, чёрная, отполированная до блеска, но местами запекшаяся чем-то бурым. Надзиратель.

Он прошёлся вдоль стола, словно считал головы. Медленно, с ленивым вниманием, как скотину перед бойней. Остановился рядом с девочкой на противоположном конце. Не глядя, ударил по её плечу — не изо всей силы, но с мясистым глухим звуком, от которого дрогнул воздух.

— Ешь, тварь, — буркнул он.

Девочка тихо всхлипнула, схватила ложку и принялась загребать кашу в рот дрожащими руками. Даже не жуя — лишь бы не получить ещё.

Следующим был удар по голове — кому-то с другой стороны. Потом — по руке, по лопатке, по затылку. Без слов. Ритмично. Как будто он не наказывал, а просто… ускорял.

Когда дубинка легла на плечо Ми, та не издала ни звука. Только чуть прищурилась. Лона вздрогнула, но тоже промолчала. Удар пришёлся вскользь — предупреждение.

— Жрать — это единственное, что вам дают, — произнёс надзиратель, стоя теперь позади них. — И то — зря.

Он ушёл, захлопнув за собой дверь.

Ми первая взяла ложку. Медленно, неохотно. Провела по поверхности каши — она уже остыла, покрылась серой плёнкой. В ней плавало нечто жирное, мутное, с тонким слоем сухой слизи по краям миски. Каша не имела ни запаха, ни цвета — и, как оказалось, ни вкуса. Совсем.

Лона зачерпнула ложку. Сероватая масса колыхнулась, как желе, от которого давно убежала вода. Крупа слиплась комками, среди которых попадались чёрные вкрапления — то ли грязь, то ли обугленные остатки чего-то мясного. Запаха почти не было, если не считать лёгкой затхлости, как от мокрого тряпья, забытого в углу.

Она подняла ложку к губам.

Глоток. И сразу — отвращение. Не физическое, а нутряное. Как будто тело само не понимало, что это вообще такое. Не еда. Просто масса. Без вкуса. Без тепла. Холодная, вязкая, чуть кисловатая — будто успела закиснуть и свернуться, но не настолько, чтобы вызывать рвоту. Просто… мерзко.

Ми молча жевала рядом. Даже не смотрела, что ест. Только механически проглатывала, как собака, пережившая зиму в подвале. Никто не говорил. Все ели, как учили — быстро, без шума. Не потому что были голодны. Потому что нельзя не есть. Потому что в следующий раз миски может не быть. А дубинка — будет всегда.

Лона сглотнула. Почувствовала, как ком прокатился по горлу, оставив после себя едва уловимый привкус чего-то прогнившего.

После завтрака миски убрали почти мгновенно — не люди, а те самые, что двигались по залу бесшумно, с опущенными головами и пустыми глазами. Никто не благодарил, никто не жаловался. Просто вставали и шли — куда скажут.

Ми и Лону вытолкнули в коридор вместе с остальными.

Проход был узкий, сырой, с каменными стенами, от которых тянуло холодом. Девушки стояли вплотную, плечом к плечу. Некоторые дрожали, другие сжимали зубы, как будто пытались заранее проглотить судьбу, что ожидала их дальше. Свет исходил от тусклых кристаллов в потолке, окрашивая лица в серо-зелёные оттенки, делая всех одинаковыми.

В конце коридора стояла она — та самая женщина, грубая, с тёмными прожилками под глазами и голосом, будто выдранным из пасти волка. Утром она уже выдавала приказы. И сейчас делала то же самое.

— Ты — прачечная.

— Ты — к лошадям.

— Ты — в оранжерею.

— Ты… — она кивнула в сторону рыжеволосой девочки, не глядя в глаза, — в дом к госпоже. Не разговаривать. Руки держать при себе.

Команды сыпались, как гвозди в крышку гроба. Ритмично, безразлично, как будто она распределяла не людей, а инвентарь.

Когда очередь дошла до Ми и Лоны, женщина задержалась. Её взгляд был тяжёлым, особенно на Лоне — том самом лице, которое Курама лично велела не калечить. По крайней мере пока.

— Вы… — женщина задержалась, глядя на Ми и Лону. — Особенные, значит?

Уголки её рта дёрнулись, но это была не улыбка. Скорее — предвкушение.

— Вместе пойдёте. Раз уж такая любовь, не стану вас разделять. Но поверьте — пожелаете, чтоб разделили.

Она громко хлопнула в ладони.

— Подкухонный отсек. Канализация, жир, гниль. Всё, что не осмеливаются показать госпоже. Там просто работают, пока не падают без сил или замертво. Там не ад, а нечто похуже.

— Мы... — начала было Ми, но женщина вскинула палку и ударила об стену, рядом с её головой. Камень треснул.

— Ни слова, киска. Там уже трое лежат без сил, кто-то должен за них работать. Вот и будете.

Двое стражников — вонючие, с глазами как у собак, — схватили девушек за плечи и повели через боковой проход, где стены уже дышали плесенью, а пол под ногами чавкал от влаги.

С каждой ступенью вниз становилось темнее и душнее. Факелы остались позади. Осталась только вонь: тухлые жиры, прокисшая кровь, чёрный мох. Где-то в глубине журчала сточная вода. Где-то — что-то хрустнуло. И зашевелилось.

— Добро пожаловать в утробу, — сказал один из охранников, кивая на деревянную дверь с проржавевшими петлями. — Молитесь, чтобы вас не сожрало то, что живёт под плитами. Хотя, если честно… — он усмехнулся, — это будет милосердно.

Дверь с хрипом поддалась, будто сопротивлялась до последнего. Изнутри вырвался тугой, жирный воздух, насыщенный влажной гнилью, прогорклым мясом, прокисшим молоком и чем-то сладковато-смертельным — как от давно разложившегося тела.

Внутри царила полутьма. Лишь в глубине тлели угольки старой жаровни, отбрасывая красноватое свечение на стены, покрытые жирной копотью. Каменный пол был мокрым — местами от воды, местами от чего-то вязкого и мутного. Крысы не прятались. Они сидели на балках, лениво наблюдая сверху, как люди сгнивают живьём.

Прямо посреди этого ада, на коленях, в буром месиве из грязи, жира, обрывков ткани и пищевых остатков, три женщины скребли огромный чан. Его стенки были покрыты засохшими слоями копоти и чего-то, что раньше, возможно, было похлёбкой. Или кишками. Руки женщин двигались медленно, как у машин, уставших быть машинами. Они не разговаривали. Даже не шевелили лицами. Только иногда издавали влажное шшшрррк , когда пальцы соскальзывали по склизкой поверхности камня.

Их локти были по самую кость в чёрной жиже. Один из рукавов давно отпал, кожа под ним была обожжена — то ли кислотой, то ли временем. Другая — с перевязанной тряпкой вместо глаза. Третья — худая, как тень, с выбритым затылком и татуировкой у шеи: «7F » . У всех на запястьях — кольца из кованого железа. Не украшения. Метки.

Когда охранники провели Лону и Ми внутрь, одна из женщин, та с татуировкой, медленно поднялась. Её движения были плавными, почти грациозными — как будто даже после всех лет здесь, она не позволяла себе выглядеть сломанной. Она подошла к мужчинам и, опустив голову, поклонилась.

— Это всё? — хрипло спросил один из стражников.

Женщина кивнула. Не говоря ни слова, пошла к ним. Её ноги оставляли мокрые следы. Когда она прошла мимо Ми, взгляд их пересёкся. И в этом взгляде не было ничего: ни жизни, ни смерти, ни страха. Только... пустота.

Дверь снова захлопнулась. Лона вздрогнула. Ми крепче сжала кулаки. Они остались вдвоём. И три женщины — теперь две — снова продолжили скрести свои котлы.

Одна из них, не поднимая головы, глухо сказала:

— Станете на колени, пока кости ещё целы.

***

Солнце медленно ползло вверх, но день всё равно казался серым. В лагере было необычно тихо. Даже кони в загоне не ржали — будто чувствовали, что воздух стал тяжелее.

Брош стоял у стола, склонившись над картой. Его пальцы были сжаты в кулак, ногти врезались в ладонь. Он не отрывал взгляда от района, где должен был быть особняк Курамы.

— Прошло уже больше суток, — проговорил за его спиной Ганс. Голос был хриплый, уставший, но без дрожи. — Это не похоже на Ми. От неё давно должен был быть сигнал. Хоть какой-то.

— Может, не смогла, — спокойно ответил Брош, не поднимая головы. — А может, просто не захотела. Ты же знаешь, она импульсивная.

Он выпрямился, бросив короткий взгляд на амулет. Потом — на небо. Солнце поднималось, но он чувствовал, что время уходит.

— Я не могу рваться туда слепо. Нас там выжгут, даже если мы будем молиться и идти на коленях, — бросил он. — Но и ждать больше нельзя.

Он повернулся к Гансу.

— Собери троих. Только своих. Без щитов, без опознавательных меток. Одежда городская. Пусть разделятся: один по трущобам, второй — через рынок, третий — по каналам. Если Ми и Лона всё ещё живы, кто-то их должен был видеть. Или хотя бы услышать.

Ганс коротко кивнул.

— Найду. Я сам пойду с последним — под поместья. Они туда не пускают, но если кто-то из слуг проговорится, я узнаю.

— Не геройствовать, — жёстко сказал Брош. — Ни один из вас не должен быть пойман.

Он вышел из палатки, опустив капюшон.

Он шёл по лагерю, быстрым, но размеренным шагом. Он не кричал, не звал, не махал рукой — просто входил в тень палатки, шептал имя, и человек поднимался. Вскоре за ним шли трое: Сквор, долговязый разведчик с глазами, как у совы. Рахиль, молчаливая с коротким луком за спиной и Торг, бывший вор, у которого пальцы гнулись быстрее, чем летел клинок.

— Без доспехов, — бросил Ганс, даже не оборачиваясь.

Они поняли всё без лишних слов. Каждый уже не раз входил в город и возвращался — не всегда целым, но всегда живым. На ходу Торг сдёрнул кожаную перевязь и перекинул её на плечо, скрыв оружие под грязным плащом. Рахиль быстро размазала по лицу сажу — стала похожа на служанку. Сквор накинул шаль и подложил под одежду горб — играл калеку. Ганс сам снял куртку, оставшись в тонкой рубахе, перетянутой верёвкой. Сумка за плечами была набита не припасами, а разменом, поддельными документами и куском мыла с гербом купеческой гильдии — пропуск туда, куда не пустят меч.

— Трое в город. Вы знаете маршруты. Слуги, конюхи, виноторговцы, девки, повозки. Всё слышат, всё болтают.

— Я беру нижний уровень, — сказал Ганс.

Он оседлал низкорослого, но крепкого коня, и не торопясь выехал с окраины лагеря. До поместья оставалось не меньше часа пути. И этот час Ганс ехал молча. Дорога была неровной, пахло мхом, пылью и навозом. На горизонте вился лёгкий дым — признак торгового дня.

Чем ближе к центру, тем крепче становился камень под ногами. Пыль исчезала. Люди — тоже. Забитые лавки сменялись мастерскими, затем — чистыми фасадами, дворами с глухими воротами. Всё вокруг становилось аккуратным до холодного равнодушия. Ни лоз, ни голосов, ни грязи. Только порядок

Район, где находилось поместье Курамы, был не просто охраняем — он был поглощён порядком. Нищих здесь не было. Дети не бегали. Окна не скрипели. Воздух был тяжёлым от благовоний и ожидания — словно сама земля знала, что здесь живут те, кто может приказывать убивать взглядом.

Ганс оставил коня в тени у сухой колонны старого караульного дома и пошёл пешком. Прошёл мимо фонтана, у которого сидели две старухи в парадных платках. Их разговор стих при его приближении. Он свернул за церковный столб и нырнул в боковую улицу — ту, что вела вдоль задней стены поместья.

Там стекали помои в открытую канаву. Камни были влажными, местами покрытыми жирной слизью. Из круглых отверстий в стене шёл слабый дым — от кухонной жаровни.

Ганс присел у стены. Из мешка достал тряпку, вытер руки, проверил нож под поясом. Рядом в холсте лежала фляга, немного сушёных трав и серебряная серьга — плата тем, кто мог что-то знать, но боялся говорить.

Он знал: в таких местах работают немые. Или почти немые. Но иногда, ночью или ранним утром, кто-то выходит — за глотком воздуха, за плевком, за словом. Он ждал.

Долго ждать не пришлось.

Дверь, узкая, как щель для мусора, приоткрылась с протяжным скрипом.

На пороге появилась девчушка, лет пятнадцати, не больше. Тёмные волосы спутаны, лицо хмурое, смуглое, глаза настороженные. Щёки впалые. Нога перемотана тряпкой — босиком она ступала по мокрому камню, держась за стену.

В руках — деревянный таз. Она шла медленно, аккуратно. Подошла к канаве и вылила содержимое. Хлюпнуло. Потекли кости, гнилая крупа, обрывки варёной капусты, что-то, похожее на мясо. Пахло тошнотворно.

Таз выскользнул и упал. Она вздрогнула, подняла — и выронила кусок ткани. Светлый, цвета сливок, с тёмным, уже подсохшим пятном. Когда-то Ми носила платье такого цвета.

Он сделал шаг из тени. Не шумно, но достаточно, чтобы она его заметила.

Девочка застыла. Взгляд — как у зверька, готового бежать.

— Эй, — Ганс поднял ладонь. — Я не причиню зла.

Она не ответила. Но не побежала. Он медленно достал серьгу и положил на край канавы.

— Я ищу девчёнку — с ушами, как у кошки.

Она присела, подобрала ткань. Молча, долго смотрела. Потом, глядя в сторону:

— Она… внизу.

— В каком «внизу»?

— Под кухней. Там, где сточные ямы. Где крысы. Где никто не говорит. — Пауза. — Если говорить… плохо будет.

Ганс кивнул. Понимал.

— Только это и нужно. Больше ничего.

Она взяла серьгу, прижала к груди, как драгоценность.

— Её не бьют. Но… они там, где умирают молча. Все, кто туда попадает — исчезают. Или теряют язык. Или возвращаются другими.

Она больше не смотрела на него. Просто вернулась в дверь, толкнула её плечом. И исчезла. И не оглянулась.

Ганс остался один.

***

В зале было прохладно и тихо. Запахи ладана и сухих трав не могли скрыть стальную суть этой комнаты — здесь всё было слишком правильным. Симметрия колонн, гладкость пола, углы, как лезвие. И сама Курама Хидэко — ровно в центре, сидела на низком кресле, словно на троне, задумчиво вертя в пальцах длинную тонкую шпильку из тёмного дерева.

Перед ней стояла та самая служанка. Сгорбленная, с красной кожей на руках и влажными пятнами подмышками. Голос у неё дрожал, но всё ещё звучал с той же гаденькой интонацией:

— Я же всё сделала, как вы сказали, госпожа. Никаких особых условий. Никаких поблажек. Обе — в подвал. Туда, где жир с пола отдирают ногтями. Пусть дохнут, как всеКурама не отвечала. Смотрела на неё, как смотрят на насекомое, которое почему-то заговорило.

Служанка смеялась — хрипло, сквозь мокрое горло.

— Та, белая, ваша бледная девчушка, госпожа, — её голос стал ещё противнее, — уже, наверное, мечтает, чтобы ей шею свернули. А та, с ушами… такая дерзкая была. Посмотрим, как она будет драться с крысами в темноте.

Курама молча слушала, глядя на служанку, как на насекомое. Та хрипло смеялась, рассказывая, как «бледная» и «ушастая» уже, должно быть, карабкаются в помоях, и что, мол, «им туда и дорога». И вдруг — щёлкнуло. Резкий, короткий звук: в её пальцах треснула тонкая деревянная шпилька. Курама поднялась — медленно, без вспышек ярости, без слов. Просто встала и подошла ближе. Её глаза, вблизи, оказались пустыми. Не злыми и не злобными. Просто — безжизненно-холодными. Бессердечными.

— Ты… — сказала она тихо, — отправила их в помои?

Служанка заморгала.

— Простите, госпожа, я не поняла…

— Я говорила: не убивать, а наблюдать и докладывать!

— Но я… я подумала… они же обычные…

Шея служанки дёрнулась. Она попыталась отступить, но не успела. Курама сжала её за лицо — двумя пальцами, аккуратно, будто касалась хрупкой фарфоровой чашки.

— Ты не думаешь. Ты выполняешь приказы, поняла?

Она медленно опустила лицо служанки. Та попятилась, дрожащая, шепча:

— Я всё исправлю… я приведу их… если они ещё…

Служанка побрела прочь, полусогнувшись, как собака, которую били больше, чем кормили. Курама осталась одна. Подняла остаток сломанной шпильки, осмотрела её и цокнув бросила в урну.

***

Прошло уже несколько часов с тех пор, как Лону и Ми бросили в это место. Время здесь текло странно — без окон, без звуков улицы, только плеск воды где-то в глубине и редкие шаги над головой. Пространство напоминало подземный отсек старой бойни — всё было каменным, глухим, промокшим от времени и страха.

Жара стояла удушающая. Сверху сыпалась гарь и пыль, стены источали пар, а пол, кажется, никогда не высыхал. Влажность будто липла к коже. Воздух был густым, тяжёлым, как затхлый суп. Невозможно было дышать ртом — запах разложения, испарений, чего-то протухшего и слишком человеческого вызывал тошноту.

Ми сидела на коленях в углу, прислонившись лбом к ладоням. Её пальцы дрожали от усталости. Спина горела от солнца, хотя они и находились в помещении — крыша была из металла, прогретого настолько, что казалось, их медленно варят. Рядом кто-то копошился — одна из женщин-работниц, в которой не осталось ни слов, ни чувств. Она тёрла пол, втирая в него золу и мыло, как будто пыталась стереть саму себя.

Лона больше не могла держать щётку. Её руки соскальзывали по мокрому камню. Она села прямо на грязный пол, спина скользнула по стене, и её охватило головокружение. Тело было обессилено, а одежда липла к коже так плотно, что казалась второй кожей, но мокрой, вонючей и унизительной.

Ми подняла взгляд. Глаза налились красным. Грудь вздымалась — не от паники, а от жары, которая будто пыталась выжечь их изнутри. Она посмотрела на Лону — та сидела, почти не двигаясь, и только губы что-то шептали. То ли молитву. То ли вопрос, без ответа.

Лона сидела на коленях, но уже не работала. Щётка валялась рядом, пропитанная чёрной водой, как и подол её платья. Руки были в ссадинах, кожа — липкая от грязи, и казалось, будто каждая капля пота впитывается не в ткань, а обратно в тело, только горячее.

— Я больше не могу… — прошептала она. — Мне плохо… Я правда… я сейчас просто… — голос дрогнул. Она обхватила себя за плечи, опустив голову. — Это бессмысленно. Зачем мы здесь вообще?..

Ми молчала. Только повернула голову — и в её взгляде не было ни жалости, ни злости. Усталость. И страх. Настоящий, тихий страх.

Из другого угла раздался резкий голос:

— А ну заткнись!!!

Лона вздрогнула. Одна из женщин, что скребла пол у противоположной стены, уже поднялась на колени. Её руки были по локоть в чёрной воде, лицо красное от жары.

— Если ты остановишься — нас накажут всех. Поняла, принцесса?

— У нас тут нет "не могу", — хрипло добавила вторая. — Тут или скребёшь — или лежишь и больше не встаёшь!

— Нам и без тебя плохо, — прошипела третья. — Но если ты начнёшь ныть — палка пойдёт по нашим спинам. Так что, бери щётку и скреби!

Слова были как пощёчины. Не злоба — выученное выживание.

Лона не ответила. Она сжалась сильнее, прижав руки к груди. Её плечи дрожали. Даже Ми не подошла — не могла.

Лона не встала. Она просто медленно опустилась на бок, прижав щёку к мокрому камню. Жар шёл снизу, как от печи. Под лопаткой что-то острое впилось в кожу — осколок угля или кость, она не разобрала. Глаза щипало, будто кто-то насыпал туда пепла. Дышать становилось всё труднее.

Она не плакала. Слёз не осталось.

Просто взяла щётку, что валялась рядом, и продолжила скрести пол лёжа, короткими, слабыми движениями. Рука скользила по грязи, как у выброшенной рыбы. Щётка оставляла жалкие следы, сразу же заплывающие мутной жижей.

— Вот и правильно, — раздалось откуда-то сбоку. — Так и надо. Не хочешь умирать — ползи, сука.

Но тут тишину прорезал звук шагов, откуда-то сверху, со стороны лестницы. Сухие, тяжёлые, чёткие. Спускающиеся по каменной лестнице, ведущей вниз, в подвал. Глухо, как удары по крышке гроба. Один. Второй. Третий.

Все женщины замерли. Даже та, что только что ругалась, опустила взгляд. Ни слова. Ни звука.

Лона медленно обернулась, привстав на корточки.

С верхней площадки в подвал уже спускался силуэт. Тонкий, худой. В руках — длинная палка с металлическим наконечником. Он не торопился. Шёл так, будто знал, что все уже смотрят. Как будто шёл выбирать, а не проверять.

Тяжёлые шаги ещё не стихли, как сверху послышался быстрый топот — неуверенный, сбивчивый. Кто-то бежал вниз, цепляясь за перила. В следующую секунду в проёме лестницы появилась та самая служанка — с противным голосом, грязной повязкой на голове и глазами, полными паники.

Она поскользнулась, попыталась удержаться, но ступня соскочила, и она рухнула вниз, нелепо вскрикнув. Мужчина, уже стоявший у подножия лестницы, резким движением подхватил её за руку, остановив падение.

— Осторожнее, — глухо бросил он. Голос у него был ровным, сдержанным, но тяжёлым.

Она тяжело дышала, опираясь на его руку. Потом вырвалась и быстро зашептала ему что-то на ухо. Мужчина молча слушал, не отрывая взгляда от помещения. Затем шагнул вперёд.

Служанка семенила за ним, чуть пригнувшись, как собака, что ждёт удара.

— Разойдитесь, — скомандовал он громко. — К стенам.

Девушки поднялись без слов. Две сразу отбросили щётки, одна — всё ещё с мылом в руке — неуклюже вытерла лицо и попыталась выглядеть безучастной. Ми встала, поддержав Лону, которая с трудом поднялась на ноги. Они обе отошли, прижавшись к стене. Пол был мокрым, скользким, и Лона чуть не упала. Ми удержала её.

Мужчина медленно прошёлся вдоль помещения. Осматривал пол, вёдра, щётки. Останавливался возле каждой. Его взгляд был внимательным, но каким-то бесстрастным, как будто он не видел людей, а только обстановку.

— Где они? — спросил он у служанки, даже не поворачиваясь.

Та указала в сторону девушек, затем торопливо поправила платок.

— Вот... это они...

Мужчина подошёл ближе. Остановился напротив Ми и Лоны. Несколько секунд просто смотрел на них. Затем перевёл взгляд на Лону.

— Это ты — "мышка"?

Лона молчала, только дыхание стало резче.

Он опустил глаза, словно что-то считывая. Потом посмотрел на Ми. Долго. Внимательно.

Пауза повисла глухая, вязкая, как воздух в подвале.

Он ещё секунду стоял, затем резко повернулся и пошёл к выходу.

— Веди, — бросил, не оглядываясь.

Служанка кивнула, будто только этого и ждала. Она бросилась к Ми и Лоне, наклонилась, схватила Лону за локоть, резко дёрнула.

— Живее, девки! — прошипела она сквозь зубы. — Не заставляйте меня тащить вас за волосы.

Лона пошатнулась, но Ми поймала её под руку. Вторая рука — уже в цепкой хватке служанки — тянула вверх по ступеням. Та не особенно старалась быть аккуратной. Она не била, но и не жалела: тащила, как багаж, который приказано доставить, пока не развалился.

— Поднимай ноги, — прошипела она прямо Лоне в ухо. — Или я их за тебя выломаю.

Лестница казалась бесконечной. Каменные ступени были скользкими, узкими, и с каждым шагом дышать становилось чуть легче — но не оттого, что воздух был чище, а потому что там, внизу, оставалась грязь, запах и страх.

Мужчина не пошёл за ними. Он остался внизу. Просто стоял в центре подвала, окружённый щётками, тряпками и молчащими женщинами, смотрел в одну точку на стене — будто слышал в камне то, что другим было не дано.

Наверху воздух был плотным, но по-своему свежим — по сравнению с подвалом. Пахло мылом, влажными полотенцами и чем-то терпким, как в больнице. Камень под ногами был тёплым, ровным. Свет от ламп на стенах бил в глаза после полумрака. Лона зажмурилась, Ми продолжала держать её, пока служанка тащила обеих вперёд, не сбавляя шага.

— Не падайте, а то я вас катить буду, как дрова, — процедила она.

Они свернули в боковой коридор, обшитый тёмным деревом, миновали одну закрытую дверь, потом вторую. Третья — раскрылась с резким скрипом: ванная. Просторное помещение с каменной ванной у стены, паром, витающим у потолка, и запахом кипячёной воды. Внутри кто-то уже убирался — другая служанка, моложе, с бледным лицом и пустыми глазами. Она мыла пол тряпкой, даже не поднимаясь с колен.

— Заходите, — прошипела та, что привела Лону и Ми, и резким движением втолкнула их внутрь. Лона пошатнулась, ударилась плечом о косяк, Ми едва удержалась на ногах.

— Раздень их, — велела она второй служанке. — И вымой. Полностью. Чтобы не воняли, как яма.

С этими словами она повернулась и исчезла в коридоре, даже не закрыв за собой дверь. Шаги её удалялись быстро, нервно. Она уже была где-то в другом крыле.

Ванная наполнилась звуком капающей воды и шорохом тряпки по плитке. Служанка подняла голову. Молча. Никакой злобы, но и никакого участия. Лишь выжженное послушание. Она медленно поднялась с колен и подошла к ним.

— Раздевайтесь, — тихо сказала она.

Служанка стояла перед ними, молча, с пустым взглядом, и ждала. Но ни Ми, ни Лона не пошевелились. Они просто стояли, мокрые, грязные, опустошённые, как выжатые тряпки, которых забыли выкинуть. Даже взгляд Ми, обычно настороженный, как у зверя, теперь был стеклянным. Она не понимала, что происходит, почему сейчас, почему вдруг… ванная?

Лона лишь моргала, тяжело дыша. Щёки серые от копоти, губы обветренные. Ни сил, ни мыслей, ни даже воли стыдиться.

Служанка опустила глаза, сделала короткий вдох и шагнула вперёд.

— Сами не можете — я сделаю, — произнесла она, почти шёпотом, без грубости, как медик, говорящий с раненым.

Она подошла к Лоне первой. Осторожно, но уверенно взялась за подол платья и потянула его вверх. Материя хлюпала, будто живая, прилипала к коже. Лона инстинктивно вздрогнула, сделала шаг назад, но больше не сопротивлялась. Служанка стянула с неё грязный тряпичный мешок, который ещё утром был платьем, и отбросила в таз.

Потом — за шнуровку белья. Руками, обмотанными в мокрую тряпку, будто даже не хотела прикасаться напрямую.

Ми смотрела, не моргая. Когда служанка потянулась к ней — та сжалась, хвост дёрнулся.

— Не надо, — прошептала она, наконец.

Служанка на миг остановилась, посмотрела ей в глаза. Потом всё равно наклонилась и начала расстёгивать её лиф. Без злобы. Без стыда. Как куклу.

— Я не могу ослушаться приказа… — она не договорила.

Служанка действовала быстро. Но когда она приблизилась ко второй, Ми вдруг сделала шаг назад и сама стянула с себя платье. Медленно, без слов, не глядя ни на кого. Материя липла к телу, рвалась, но она молча вытянула её через голову и отбросила к стене. Её взгляд был потухшим, но в этом движении всё ещё оставалась остаточная воля. Она не позволила, чтобы её трогали — хоть в этом.

Служанка остановилась, на мгновение удивившись, но тут же опустила глаза и снова занялась делом. Подошла к Лоне и, уже привычно, начала мыть её — сначала плечи, потом спину, медленно, тщательно. Ни грубости, ни спешки. Просто дело, которое нужно закончить. Вода в тазу уже была горячей, не обжигающей — но резкой после сырости подвала. Пар поднимался к потолку, заполняя комнату влажным теплом и унося с собой запах подземелья.

— Садитесь, — сказала служанка, указывая в каменную ванну.

Обе подчинились. Вода захлюпала. Лона закрыла глаза, уронив голову на край ванны. Ми села рядом, глядя в одну точку на стене, будто там была дверь, которую видела только она.

Прошёл почти час. Вода в ванне остыла, пар рассеялся, и с ним — немного и ужас, что тянулся за ними из подвала. Ми и Лона больше не были покрыты грязью и пеплом. Их кожа, хоть и в ссадинах, вновь стала похожа на человеческую. Волосы — хоть и спутанные, но больше не воняли гарью. Руки всё ещё дрожали от усталости, но в пальцах снова появилась сила. Самая малая, но — своя.

Служанка, что мыла их, молча помогла им вылезти, вытерла полотенцами, подала тряпичные халаты и села у стены, сложив руки на коленях.

Дверь открылась с глухим скрипом — не резко, но нагло, как будто не нуждалась в разрешении. На пороге снова появилась та самая служанка, с мерзким голосом и вечной морщиной между бровей. Она оглядела ванную с брезгливой миной, задержала взгляд на Лоне и Ми, криво усмехнулась и бросила на скамью у стены свёрток из тёмной ткани.

— Одевайтесь. Вы теперь «полноценные». Почти.

Она хмыкнула и вышла так же резко, как вошла.

Ми подошла первой. Развернула ткань — и на её лице мелькнуло удивление. Внутри были две формы: туники тёмно-серого цвета, плотные, но удобные, и штаны. Всё новое. Рядом аккуратно лежало нижнее бельё, простое, но целое. И даже пара обуви — низкие кожаные ботинки, не рваные, не обрезанные, настоящие.

Лона села рядом, провела рукой по ткани. Это было лучше, чем всё, что они носили с момента поимки. Даже лучше её старого школьного платья.

— Почему они... дают это? — прошептала она.

Служанка, что мыла их, не сказала ни слова. Лишь молча поднялась, когда они начали одеваться, и снова принялась за работу — тряпка заскользила по каменному полу, вытирая остатки воды и мыла, будто ничего и не происходило. Ни взгляда, ни шепота. Будто она была не человеком, а частью этого помещения.

Ми натянула тунику, поправила ремень на талии, засунула рубаху в штаны. Всё сидело неожиданно по размеру. Лона возилась медленнее — пальцы дрожали, но она справилась. Обувь скрипнула, когда она поднялась, всё ещё шатаясь.

Дверь снова отворилась. Уже не резко — деловито. За порогом стояла новая девушка, светловолосая, в аккуратной форме, безэмоциональная, как и остальные. В руках — дощечка и кусок мела.

— За мной, — коротко бросила она.

Ми посмотрела на Лону. Та кивнула. И они пошли.

Пройдя немного по корридору, они остановились у двери. Простая, деревянная, с бронзовой защёлкой с наружней стороны. Девушка с дощечкой указала:

— Здесь ваша комната. Ожидайте приказа.

И ушла, заперев комнату снаружи.

Комната была неожиданно… нормальной. После подвала, тьмы, грязи и пара, она казалась почти роскошной. Пусть и по меркам служебного помещения.

На полу — деревянные доски, тёмные, немного скрипучие, но чистые. У стены — две узкие кровати с тёмными покрывалами, аккуратно заправленные, с тонкими, почти прозрачными наволочками. Простыни были свежими. Слишком свежими, как будто кто-то только что заменил их перед приходом новых «гостей».

Между кроватями — небольшой столик, пустой, без лампы, без бумаги. Только древесный запах, и пара вмятин от чьих-то локтей.

На дальней стене висело маленькое зеркало — круглое, мутноватое, как лужица в утренней грязи. В нём отражались лица — чужие, уставшие. Лицо Ми, всё ещё в каплях воды. Лицо Лоны, словно выцветшее на солнце.

Но главное — окно. Невысокое, с деревянными рамами и без решётки.

Из него открывался вид на площадь, вымощенную камнем, с фонтаном в центре. Вода в нём играла на солнце, стекала тонкими струями. Вокруг — люди. Стража, купцы, редкие кареты. Кто-то шёл по делам. Кто-то сидел на скамье. Мир жил. Жил, будто в двух шагах от них, но недосягаемо.

Ми долго сидела молча, глядя в пол. Её хвост лежал вдоль ноги, почти безжизненно. Потом она вдруг заговорила — тихо, хрипло, будто слова застревали в горле.

— Прости… — сказала она. — Лона, прости меня…

Она не поднимала головы. А её голос дрожал.

Лона стояла у окна, не оборачиваясь.

— Не проси прощения, — тихо сказала она. — Ты спасла мне жизнь. Я знаю, на что ты пошла. И если бы была на твоём месте… я бы сделала то же самое.

Она медленно отвернулась от окна. Подошла и легла рядом с Ми, которая всё так-же сидела и смотрела вникуда.

***

Ганс вернулся, когда солнце стояло в зените. Воздух в лагере был горячим, тяжёлым, пах костром и железом. Он прошёл через строй палаток, не говоря ни слова, даже не сняв пыль с лица. Шёл, как тень, как человек, который вернулся не с дороги, а с чужой земли.

Брош стоял у карты, наклонившись над ней, и пальцем вычерчивал что-то между улицами. Услышав шаги, он не обернулся.

— Жива? — спросил сразу, будто знал, что именно должен услышать.

— Жива, — подтвердил Ганс.

Брош медленно выпрямился. Лицо оставалось каменным, но пальцы сжались в кулак.

— Кто сказал?

— Местная служанка или почти. Дал ей серебро. Она казала: «там, где исчезают». Не сказала, сколько продержится, но по глазам понял — недолго.

Брош кивнул. Молча. Потом резко развернулся и вышел из палатки. Ганс пошёл следом.

— Сколько у нас времени? — спросил Брош, не глядя.

— День. Два, если повезёт. Потом, думаю, их либо заберут наверх, либо закопают под пол.

Брош остановился, уставившись куда-то в даль, за горизонт, где начинались городские крыши. Плечи его были напряжены, будто он держал на себе весь этот проклятый лагерь — и город вместе с ним.

— Я бы никогда не стал, — произнёс он тихо, — если бы думал головой. Ни один вменяемый человек не попрётся в логово Курамы, чтобы вытащить ебучую кошку, которую никто и не вспомнит. Ни один, кроме идиота. Или… — он запнулся, — или того, кто дал слово.

Он выдохнул, коротко, как будто проглотил что-то острое.

— Я пообещал ей, Ганс. На свою голову.

Он повернулся. Глаза были тёмными, как копоть. Ни сочувствия, ни надежды — только решимость.

— Так что теперь… мне остаётся либо сдержать это, либо быть таким же, как она. Как Курама. А я, как ни крути, обещал, что буду не таким.

Он шагнул ближе. Его голос стал резче.

— Собери всех. Всех, кто дрался со мной в Ортене, кто прошёл через Болота и видел, как горят рудники. Сегодня мы ещё не идём — но начинаем готовиться. Пусть точат, шьют, копают. У нас будет всего одна ночь, чтобы превратиться в нож.

Ганс кивнул.

Он пошёл обратно к шатру, а солнце над лагерем уже начинало медленно клониться к закату.

Глава 10

Прошёл час. Потом второй. Третий. В комнате стало душно, и свет скользил по полу длинными полосами, затихая всё ниже. Солнце медленно уходило за горизонт, оставляя за собой тягучий янтарный свет и длинные тени от оконной рамы. Снаружи всё ещё было слышно: журчание фонтана, отдалённый смех, скрип повозок. Но сюда никто не пришёл. Ни команд, ни окриков. Ничего.

Лона спала, свернувшись калачиком. Её волосы расползлись по подушке, щёки порозовели — будто на минуту она снова стала просто девочкой. Её дыхание было ровным, тихим, почти детским.

Ми не спала. Она сидела на кровати, обняв колени, её глаза бегали по стенам, по полу, по окну. Она глянула на окно. Оно не открывалось. Она проверяла уже дважды. Но рама была старая, петли — ржавые. Вот только бы был бы у неё её нож….

Ми встала и снова подошла к окну. Сквозь него площадь уже начинала гаснуть в сумерках, фонтан — лишь серое пятно. Люди стали исчезать. Один за другим.

Она изучала ритм, с которой сменяются охранники.

«Они приходят по трое. Один — всегда у восточной арки. Другой — у карет. Третий — двигается. Он наблюдает. Но он же и уходит первым. Если дождаться, когда он повернёт...»

Она посмотрела на Лону. Та шевельнулась, что-то прошептала во сне, но не проснулась. Ми шагнула ближе, поправила ей прядь волос, едва коснувшись.

«Мы уйдём отсюда, Лона. Я тебе это не обещаю — я это сделаю.»

Ми заснула, сама того не заметив. Просто в какой-то момент тишина стала густой, как мёд, веки слиплись, и мысли — оборвались.

Ми проснулась резко — не от прикосновения, не от сна, а от звука. Глухой металлический скрежет прошёлся по улице, будто кто-то уронил цепь или задел железом камень. Следом — короткий топот, приглушённый, но не похожий на обычный городской. Что-то было… не так.

Она рывком села на кровати. Лона спала, уткнувшись в подушку. Комната тонула в предрассветной синеве. Тот самый час, когда всё ещё спит — кроме тех, кто пришёл ломать чужие двери.

Ми подошла к окну, затаив дыхание. Рамы всё так же не открывались. И то, что она увидела — обожгло.

Площадь перед фонтаном была заполнена людьми с оружием. Много. Кто-то стоял на карете. Кто-то — на коленях у стены. Несколько фигур рассредоточились по периметру. Всё — молча. Как перед выстрелом. Сердце Ми ударилось в рёбра. Она сразу узнала силуэт у восточной арки — широкие плечи, капюшон, медленный шаг, как у зверя, который знает, что его никто не остановит.

Коридор ожил внезапно.

Сначала — одинокие шаги. Потом — быстрее. Тяжелее. Глухие удары ног по камню, как от сапог. Кто-то бежал. Кто-то кричал. Голоса срывались, звучали приказы, хлопали двери. Дом, ещё несколько минут назад мёртвый и сонный, просыпался в панике.

Лона резко открыла глаза. Сердце билось в груди, как барабан.

— Что… происходит?

Ми стояла у окна, сжав раму в пальцах. Она не обернулась сразу. Только когда по коридору пробежал кто-то, выкрикнув: «К оружию! Ворота!», — она обернулась, глядя прямо на Лону.

— Это он, — сказала она. — Это Брош. Он пришёл.

— Кто?

Ми подошла ближе.

— Человек, которому я доверяю. Единственный, кто может быть здесь ради нас. Если он пришёл... значит, пришёл не просто так.

— Он за нами?

— Он за мной, — сказала Ми. — А значит — за тобой тоже.

Снова громыхнула дверь где-то внизу. В коридоре кто-то пробежал, выкрикнув:

— Ворота! Периметр! Они уже внутри!

Ми схватила Лону за руку.

— Быстро. Надо быть готовыми. Не знаю, когда он нас найдёт — и найдёт ли, — но если шанс есть… мы должны быть живыми, когда он доберётся до нас.

Лона кивнула. Сомнения были — но страх был сильнее. Или надежда.

Ми бросилась к двери. Схватилась за ручку, дёрнула — заперто. Повернула снова — та же глухая отдача. Она упёрлась в неё плечом, затем ударила кулаком. Никакого толку.

— Помоги, — выдохнула она, уже повернувшись к Лоне.

Лона молча кивнула. Подошла, вместе с Ми упёрлась в створку обеими руками. Они дёргали, трясли, толкали, вбивали плечи в дерево. Дверь гнулась, дрожала, но не поддавалась. Даже когда Ми разбежалась и ударила ногой, отскочив от доски, та едва скрипнула.

— Ещё! — сдавленно крикнула Ми.

Они снова бросились, снова и снова. Пот лился по вискам, дыхание рвалось, пальцы соскальзывали с дерева, но дверь оставалась каменной.

Где-то снаружи, за стенами, зашумело. Не просто шум — звук стали по камню, вскрик, треск щита, чей-то гортанный крик боли. А потом — глухой удар, и ещё один.

Но ни одна из них даже не повернулась к окну.

— Она не поддаётся... — прошептала Лона, отшатнувшись, прижав руку к плечу. — Она как… как вросла в камень.

Ми развернулась и метнулась к кровати. Схватилась за край, с глухим рычанием начала тянуть на себя. Доски скрипели, ножки зацепились за пол, но она продолжала, пока та не рухнула набок. Склонившись, она вцепилась в основание, начала дёргать и бить ногой по раме, выламывая деревянные перекладины.

— Если не дверь, тогда хотя бы что-то тяжёлое, — процедила она сквозь зубы.

Лона тем временем подошла к зеркалу. Она смотрела на него секунду — потом сорвала с гвоздя и, даже не моргнув, метнула в окно. Стекло раскололось бы в обычной комнате. Но…

Громкий звон. Осколки зеркала разлетелись во все стороны. А окно… осталось целым. Ни трещины.

— Что?.. — Лона отступила, глядя на него в полном недоумении. — Это не стекло.

Ми, наконец вырвала одну из деревянных перекладин кровати, отбив её ногой. Взглянула на окно — и метнулась к нему.

Лона не успела даже среагировать А Ми уже размахнулась и со всей силы ударила доской по стеклу.

Глухой звук. Стекло дрогнуло, но не разбилось.

— Ещё! — прорычала Ми, и второй удар оказался сильнее. Стекло звякнуло, треснуло по краю. Третий — с глухим треском — разбил его вдребезги.

Осколки посыпались вниз.

На миг всё стихло.

Площадь под окнами словно замерла, бой прекратился, как будто кто-то нажал на невидимую паузу. Воины, нападавшие и защищающиеся, застопорились в движении. Мечи повисли в воздухе. Крики — замерли в горле.

Ми замерла, не понимая — что это? почему?

А потом — так же внезапно, как всё остановилось, бой вернулся. Со всей силой. Снова посыпались удары, завопили люди, кто-то рухнул, послышался звон стали и грохот разбитой повозки.

Ми отбросила доску, вцепилась обеими руками в раму и начала вылезать. Узкое окно резало плечи и рёбра, но она протискивалась, словно могла вылететь, упасть, спастись — не думая, как именно.

Она высунулась наружу по пояс, оглядываясь. Ветер бил в лицо, глаза щурились от солнечного блика на клинках.

— Что ты делаешь?! — прошептала сзади Лона.

Ми не ответила сразу. Её взгляд бегал по площади, по крышам, по переулкам. Внизу бушевала бойня, но никто не смотрел вверх. Их окно — слишком высоко, второй этаж, но стены под ним гладкие, без уступов.

— Смотрю… — хрипло отозвалась она. — Ищу, за что можно зацепиться.

Её пальцы судорожно сжались на раме. Потому что ответ был очевиден.

Ми задержалась в проёме на долю секунды, вытирая лоб предплечьем. Воздух был горячий, пах гарью и потом, но в нём было главное — пространство. Свобода, пусть и ложная. Она оглянулась — взгляд выхватил соседнее окно. Оно было приоткрыто.

Всего в двух метрах.

Но — слишком далеко для неё.

Но не для Лоны.

Ми прикинула угол. Проверила ногой, есть ли за что зацепиться. Ничего. Только рама да гладкий камень. Без предупреждения, не говоря ни слова, она перелезла через край. Осколки стекла впились в кожу, располосовали щёку, оставили порезы на пальцах. Но она уже была снаружи.

Лона обернулась, ища взглядом подругу, но та исчезла.

— Ми?! — воскликнула она, но ответа не было.

В следующее мгновение из-за угла окна мелькнула тень. Ми гибко разогнулась в воздухе, прыгнула вбок, напрягая всё тело. Стена заскрипела под её сапогом, и на пике движения она вцепилась в подоконник соседнего окна.

Пальцы соскальзывали от крови и пыли, но она вытянулась, подтянулась — и исчезла внутрь.

Лона подбежала к своему окну и выглянула. Сердце колотилось.

Ми уже залезала в соседнее окно. И уже почти скрывшись в соседнем окне, обернулась на миг и крикнула:

— Жди меня!

Голос был хриплый, почти сорванный, но полный решимости.

А потом — исчезла в глубине комнаты.

Внутри пахло пыльным ладаном и сушёными цветами. Комната была… пугающе похожа на ту, в которой они ночевали с Лоной: такие же две кровати, такое же зеркало, даже тот же столик у стены. Но здесь всё было… дороже.

Деревянный пол — натёртый, гладкий. Постели — сшиты из тяжёлой ткани, с вышивкой по краям. На подушках — тонкая бахрома. А зеркало — не мутное пятно, а бронзовая рама и чистая стеклянная гладь. В углу стояла небольшая тумба с кувшином и тазом — с водой. Свежей. Рядом — мягкие тапки, аккуратно поставленные, как в доме благородной семьи.

Но здесь никого не было. Только тишина и отдалённые звуки сражения за окном.

Ми не стала терять ни секунды.

Она метнулась к двери, сорвала засов и вышла в коридор. Там — пусто. Каменный пол, длинный проход с окнами, и только где-то вдали — слабый крик, будто сквозь подушку.

Ловкими, уверенными шагами она добралась до нужной комнаты. Открыла засов и резко распахнула дверь.

Лона вскрикнула, отшатнувшись от окна. А потом — застыла. На пороге стояла Ми, вся в пыли, с поцарапанным лицом, в испачканной форме…

— Давай, быстро! — сказала Ми. — Пока коридоры пустые.

Они мчались по коридорам, почти не разбирая, куда свернуть. Стены мелькали мимо, как тени. Ми шла первой, за ней — Лона, цепляясь за стены, чтобы не поскользнуться на поворотах. Где-то хлопнула дверь, вдалеке кто-то закричал — но всё это оставалось позади. Перед ними была только цель: вниз, быстрее, к выходу.

Они спустились по первой лестнице — шаги отдавались в камне, воздух становился всё плотнее, тяжелее. За ней — вторая. Затем — холл, широкая галерея, выложенная плиткой. Главный вход уже виднелся впереди.

Но у самых дверей стоял он.

Тот самый мужчина, которого они уже видели утром в подвале. Высокий, худой, с длинной палкой с металлическим наконечником. Он не двигался. Просто стоял, как живой замок.

Ми резко остановилась. Лона чуть не врезалась в неё.

Мужчина посмотрел на них — холодно, молча.

— Дайте пройти, — бросила Ми, сжав кулаки.

Он не ответил. Даже не изменился в лице. Только перехватил палку поудобнее.

Этого хватило.

Ми сорвалась с места и бросилась на него — резко, как кошка. В прыжке, почти без звука. Она ударила в корпус, стараясь сбить с ног, но он увернулся, резко шагнув в сторону.

Раздался звон — наконечник палки царапнул камень. Ми перекатилась по полу, встала и снова пошла вперёд, тяжело дыша.

Мужчина двинулся вперёд — не торопясь, будто знал: эта битва не будет долгой. Его шаги были размеренными, палка — как продолжение руки. Ни спешки, ни страха. Только уверенность.

Ми пошла первой — вбок, по дуге, отвлекая его. Резкий шаг, выпад, удар снизу — мимо. Мужчина уклонился, словно предугадав её движение. Но Ми уже крутилась, била ногой по колену — он поставил палку под углом, и удар врезался в металл с глухим звуком. Секунда — и её запястье было зажато в деревянной дуге.

Он рванул — Ми перекувырнулась через его локоть, соскользнула, как вода, и ударила локтем в подбородок. Он чуть пошатнулся, но не упал. А Ми — отступила назад, разрывая дистанцию.

Лона стояла в стороне, с руками, вытянутыми вперёд, зрачки бегали, дыхание сбивалось.

— Стой! Не двигайтесь… — прошептала она, но слишком поздно.

Ми и мужчина снова сошлись.

Каждое их движение ломало структуру воздуха. Нити магии, едва заметные, как серебряные нити, плясали в воздухе, но их рвало с каждым рывком, каждым скачком, каждым столкновением.

Лона напрягалась, стараясь уловить нужную геометрию — контур, угол, форму, но вся магия роилась в хаосе движения.

— Чёрт… — прошипела она, отпуская усилие. — Я не могу прицелиться, если вы двигаетесь!

Мужчина ударил Ми рукоятью в живот. Та согнулась, но тут же ударила ногой в его бедро, и в этот момент Лона увидела вспышку нити — чистую, как капля воды. Путь к сердцу.

Но в тот же миг Ми шагнула вперёд — и линия исчезла.

— Ми, остановись хоть на секунду! — закричала Лона, но та не слышала. Она снова прыгала, скользила, била, крутилась, боясь замереть — иначе будет конец.

Мужчина начал отвечать — палка вращалась в его руках, как волчок. Один удар — Ми отбила. Второй — попал в плечо. Третий — в висок.

Ми пошатнулась.

Лона шагнула вперёд.

— Сейчас…

Магические нити вспыхнули снова, и на этот раз — почти стабильны.

Но кто-то из них снова пошевелился, и всё развалилось.

— Сука! — выдохнула Лона, и пальцы сжались в кулаки.

Вспышка.

Магия вырвалась из неё, как удар сердца — дикая, неуправляемая, ярко-синяя вспышка, прорвавшая воздух. Она не ловила линию — она сорвала её, вырвала и вбила вперёд, как копьё ярости.

Удар.

Мужчину отбросило, как тряпку. Он врезался в дверь с грохотом, и та вылетела из петель, с треском вылетев на улицу прямо в толпу, сражавшихся друг с другом бойцов. Там посыпались крики, кто-то упал, кто-то обернулся — но это уже было далеко.

Взрывная волна прокатилась по холу.

Ми тоже задело.

Её швырнуло в сторону, плечо ударилось о стену, ноги скользнули по плитке, но она удержалась — согнулась, прижавшись к колонне, едва не влетев в ближайшее окно. Стекло дрожало у неё за спиной, а в ушах звенело.

— …жива… — прохрипела она, качнувшись. — Лона, ты...

Лона стояла посреди коридора. Руки дрожали. Глаза горели.

— Я устала ждать, — сказала она тихо. — Надо было с самого начала так.

Сзади, в проломе, где раньше висела дверь, всё ещё виднелась смятая тень тела. Лона, уже повернувшаяся к Ми, на секунду бросила взгляд назад — и замерла.

Он двигался.

Медленно, едва волоча ноги, мужчина встал на колени, опершись на плечо. Вторая рука болталась, как верёвка, вывернутая под невозможным углом. Лицо было скрыто тенью, но Лона видела — он жив.

Он не стал оборачиваться. Не угрожал. Просто, шатаясь, как человек с поломанным позвоночником, вышел в толпу, совершенно сливаясь с хаосом, с воплями, с бегущими фигурами.

Лона смотрела ему вслед, но ничего не сказала. Только медленно опустила руки, чувствуя, как остатки магии гаснут в пальцах, как отступает напряжение.

— Ты… ты что, испепелила его? — прошептала Ми, подходя, всё ещё тяжело дыша, с царапинами на щеке и кровью на руке.

Лона бросила на неё взгляд. Ми смотрела с восхищением. Почти с благоговением.

— Он просто… исчез.

Лона только открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

Раздался топот.

Гул шагов, эхом отразившийся по коридору, был совсем не таким, как раньше — не осторожным, не размеренным, а резким, тяжёлым, жадным. Бандиты — грязные, закованные в рваную броню, с оружием в руках — начали врываться в поместье, один за другим, как волны, затапливающие побережье.

Кто-то вбежал с мечом, кто-то — с топором, кто-то вовсе с палкой. Все они были на взводе, в глазах — кровь и азарт. Они неслись по мраморному полу, словно запах страха сам вёл их по следу.

Ми схватила Лону за руку.

— Назад! — резко прошептала она, и обе отступили ближе к стене, готовые либо прыгнуть в проём, либо вновь биться за каждую ступень.

Но толпа, хоть и ревела, не бросалась на них. Пока. Те, кто пробегал мимо, просто искали следующую цель, рвались дальше, громили картины, срывали драпировки, искали стражу, дворню, госпожу — кого угодно, кроме них.

А потом — показался он.

Ганс.

Он шёл не как остальные — ровно, уверенно, без суеты. Лицо в копоти, глаза — сосредоточены. За спиной меч, на боку — кинжал, в руках — ничего. Но нужно было одного взгляда, чтобы понять: этот человек и есть причина, почему остальные не разнесли дом на куски.

Ганс остановился в паре шагов от девочек. Его взгляд метнулся к Лоне — быстрый, оценивающий, как у охотника, который не уверен, зверь ли перед ним, или раненый спутник. Он нахмурился, выпрямившись.

— Кто это с тобой? — спросил он хрипло, не сводя глаз с Лоны.

Ми посмотрела на Лону, потом — на Ганса. На секунду будто растерялась, но тут же вскинула подбородок.

— Это Лона, — ответила коротко. — Она со мной. Без неё я бы уже не вышла.

Ганс медленно кивнул, изучающе.

— Маг? — уточнил он.

— Да, — сказала Ми. — Но она больше, чем маг.

Ганс не стал уточнять. Только перевёл взгляд обратно к Ми:

— Тогда обе — за мной. Быстро. У нас мало времени.

Ганс ничего больше не сказал. Просто развернулся и, не торопясь, спокойной походкой направился к выходу из поместья. Его шаги звучали уверенно, будто бойня вокруг — лишь фон, а он уже знал, что именно должно случиться дальше.

Ми и Лона послушно последовали за ним.

Ни слов, ни вопросов — только быстрые взгляды и гул шагов по мрамору.

Они шли через зал, где всё ещё сражались — кто-то кричал, кто-то падал, кто-то бился насмерть. Но их никто не остановил. Ни один меч не поднялся. Поток бойцов раздвигался, будто чувствовал: этим троим нельзя мешать.

Запах крови становился гуще, крик — глуше. Двери особняка распахнулись — и они вышли наружу.

На улице было пусто, ни души. Ганс остановился лишь на секунду. Обернулся, внимательно осмотрел девочек.

Ми — в крови и пыли, с царапинами, но на ногах.

Лона — бледная, и без ран.

Он коротко кивнул.

— Пошли.

И они молча пошли по улице, прочь от сражения, прочь от Курамы, туда, где начинался лагерь.

В лагере царила ненормальная тишина. Ни крика, ни лязга оружия. Только ветер, перекатывающий пепел костра, и редкие силуэты бойцов, словно тени. Слишком спокойно. Даже птицы не пели.

Ми и Лона шагали следом за Гансом, который, не оборачиваясь, уверенно вёл их между палатками. Никто не окликнул, никто не остановил — все, кто остался, уже знали, кто они такие. Или догадались.

Палатка Броша стояла на месте. Знамя было снято. Перед входом — пусто.

Ганс откинул полог и жестом указал внутрь.

— Заходите.

Они вошли.

Брош сидел за столом. На нём — та же карта, на которой сегодня утром он чертил маршрут, но теперь она была залита пятнами крови и прожжена в нескольких местах. Рядом — перевёрнутый кубок, к которому никто не прикасался.

Он поднял глаза. Лицо его было жёстким, но спокойным. Взгляд — как у палача, который закончил работу.

— Садитесь, — бросил он. Ни приветствия, ни благодарности.

Девочки присели на лавку, Ми первой. Лона — рядом, по-прежнему настороженная.

— Мне уже доложили, — продолжил Брош. — Всё. Где были, как вылезли, кто помогал. Кто остался жив. Кто — нет.

Он сделал паузу, перевёл взгляд на Ми.

— Курамы в особняке не было. Мы прочесали всё, до последней стены.

Ми едва заметно вздрогнула.

— Пусто? — хрипло спросила она.

— Почти. Только слуги. И несколько тел. Она, видимо, уехала до рассвета. Кто-то предупредил. Или почувствовала. — Брош сжал челюсть. — Как бы там ни было, всё пошло не так, как я хотел.

Брош тяжело выдохнул и встал. Взгляд его стал ещё жёстче, будто слова, которые он собирался сказать, были не просто трудными — необходимыми.

— Вы понимаете, что сделали? — тихо начал он. — Это был не просто удар. Вы сломали улий.

Он подошёл ближе к карте, бросил на неё взгляд, будто снова видел улицы, кровь, огонь.

— Теперь осы будут жалить. Каждого. Меня, Ганса… всех, кто хоть как-то был рядом. Даже тех, кто просто слышал имя Курамы. — Он посмотрел на Ми. — И вас. Особенно вас.

Молчание повисло в воздухе.

— Я выведу своих. Лагерь будет свернут до темноты. Мы уйдём на юг. К горам. Там есть проходы, которые нам знакомы. Если останемся — нас вырежут за ночь.

Он подошёл ближе. Говорил уже не просто, как главарь. Как человек, который не хочет хоронить больше никого.

— Вам лучше уйти другим путём. К юго-западу. Через старые мельницы. Там меньше патрулей.

Ми резко поднялась с места. В глазах — вина, горечь, страх. Голос дрожал, но она не пыталась его скрыть.

— Брош… — начала она. — Я… Прости. Я не думала, что всё пойдёт так. Я просто… Я думала…

Он не дал ей договорить.

— Замолчи. — Голос у него был низкий, почти глухой и полон гнева. Но в нём звенело что-то холодное, как сталь на зубах.

Он подошёл к ней ближе, встал почти вплотную.

— Ты уже заплатила. И ещё заплатишь. За всё.

На секунду он замолчал, пристально глядя ей в глаза.

— Но не сегодня.

Повернулся.

— А теперь проваливайте. Обе.

Он резко отдёрнул полог палатки и вышел, оставив их внутри. Молчание было громче, чем любой приказ.

Полог всё ещё колыхался, когда Лона впервые вдохнула. Воздух в палатке будто сгустился — как перед грозой. Она не знала, что сказать. Ни одно слово не подходило.

Ми стояла посреди шатра, сгорбленная, будто её ударили. Уши опущены, хвост дёрнулся и снова обмяк.

— Ми… — прошептала Лона. — Что… Что мы будем делать дальше? Кто этот Брош? И где мы?

Ми не сразу ответила. Казалось, она и сама только что впервые осознала, где они и с кем. Её губы дрогнули, будто она пыталась найти слова, но язык не слушался.

— Это лагерь, ня… — выдохнула она наконец. — Брош… он главарь. Всегда был. Вор, наёмник… кто угодно, лишь бы выжить. Мы с ним давно знакомы.

Она опустилась на корточки, глядя в пол, как будто под слоем грязи можно было отыскать ответы.

— Мы сейчас на окраине города. — Она выдохнула. — Но нам здесь нельзя оставаться. Они уже ищут. Всех. Каждого. Мы перешли черту. Ня… Я… перешла.

Лона опустилась рядом, всё ещё не понимая, куда исчезла та весёлая кошка, что сражалась бок о бок с ней в поместье. Та, что могла смеяться даже в страхе, та, что дерзила даже в цепях. Перед ней была другая Ми — взрослая, сломанная, виноватая.

— Почему он так зол? Ты что-то сделала ему?

Ми замерла. Её губы чуть приоткрылись, но ни звука не последовало. Она смотрела в пол, будто под ним мог быть ответ, которого не было. Тени дрожали на её лице, казалось — она сейчас сломается.

Но вместо ответа она выдохнула:

— Давай просто забудем, ня… — почти шёпотом. — Пойдём в Кастилью. Найдём Айру. Там всё будет… лучше.

Лона чуть нахмурилась. Отвернулась, чтобы Ми не увидела, как дрогнул её взгляд. Это звучало как побег. Как попытка стереть всё — кровь, вину, слова Броша.

И в ней всё сжималось: от этого тона, от этой неуверенности, от чужой боли, в которую она не была посвящена.

— Это не ответ, — сказала она. — Но… ладно.

Она замолчала. Несколько долгих ударов сердца. Потом — снова, уже тише:

— Я не понимаю, что происходит. Кто вы все. Что творится вокруг… но… Спасибо. За то, что не бросила меня.

Ми подняла голову. Её глаза были всё те же — кошачьи, золотистые, полные странной смеси боли и силы.

— Глупенькая… — прошептала она. — Это ты меня не бросила, ня.

Они уже собирались выйти. Ми откинула полог, впуская в палатку прохладный воздух, пахнущий гарью и вечерней сыростью. За её плечом багровел закат, разрываемый дымом.

Лона сделала шаг, но застыла, когда прямо перед ними вырос силуэт. Тихий, как тень. Ганс.

Он стоял, скрестив руки. Пыль на лице, в складках рубахи. На боку — короткий кинжал, тёмный от копоти, потёртая рукоять в коже. Не украшенный, но — опасный. Это было видно по тому, как его рука будто по привычке касалась эфеса, даже не осознавая. Оружие у него — не для угроз. Для работы.

— Вас уже ищут. У ворот, на трактах, в переулках. К утру будут рейды.

Он сделал паузу.

— Я могу провести вас до Мицуи. Это деревня в сопках. День на лошади, два — пешком.

Лона нахмурилась.

— А что это за место?

— Ничего особенного, — коротко ответил Ганс. — Маленькая, бедная деревня. Торговые пути её обходят. Армия туда не суётся. Жить там плохо, но искать — не будут. Спрячешься — и на время исчезнешь.

Ми медленно опустила взгляд.

— Я... не знаю этих мест. Я почти всю жизнь в столице.

— Зато там тебя не ждут, — бросил он.

Он перевёл взгляд на Лону.

— Ты идёшь с ней? Решайте быстро. Других дорог у вас нет.

Молчание затянулось. Лона ощущала, как холод поднимается от пяток вверх — не от страха, от ясности. Их путь закончился здесь. Начинался другой. Намного хуже. Намного реальнее.

— Мы согласны, — сказала она наконец.

Ганс кивнул.

— Через пять минут — у костров.

И ушёл.

Костры догорали. Угли потрескивали, будто прогрызали в ночи дыры. Над лагерем висела тревожная тишина — не напряжённая, скорее… обречённая. Все знали: к утру здесь уже никого не будет.

Ганс стоял у привязанной лошади. Ступни по щиколотку в пепле. Он молча наблюдал, как девочки приближаются. Обе — всё ещё в тех же нарядах горничных: серые туники, простые штаны, ботинки, которые чудом подошли.

— Только одна, — сказал он, кивнув на лошадь. — Больше нет.

— Подойдёт, — ответила Ми.

Она уже собиралась сесть в седло, когда вдруг остановилась, будто вспомнила что-то. Подошла ближе к Гансу, почти впритык. Его бровь чуть дрогнула, когда она подняла взгляд.

— Дай нож, — тихо попросила она. — На всякий случай… ня.

Он слегка приподнял брови. Не от слов — от "ня". Она никогда не говорила так при нём. Никогда не позволяла себе быть кошкой , слабой, домашней. Он смотрел на неё долго, будто проверял, правда ли это.

Потом молча вытащил кинжал из ножен. Старый, чуть поцарапанный, но ухоженный. Протянул рукоятью вперёд.

— Держи. Мой.

Ми осторожно взяла. Неуверенно. Как будто боялась, что он передумает.

— Спасибо… — пробормотала. — Я… верну.

Ганс усмехнулся уголком губ.

— Не надо. Считай, подарок.

Ми кивнула, подошла к лошади и решительно схватилась за седло. Сделала попытку вскочить — и тут же повисла на боку, ухитрившись засунуть одну ногу в стремя, а вторую — оставить в воздухе. Лошадь фыркнула, недовольно переступая копытами. Ми висела вниз головой, хвост безвольно болтался где-то у земли.

— Ня… — сдавленно донеслось откуда-то из-под брюха лошади. — Я застряла.

Лона с трудом сдерживала смех, потом открыто рассмеялась:

— Ой, да ты серьёзно? Ахахаха. Может ты так и поедешь? Ахаха.

— Помолчи, ня! — зашипела Ми, дрыгая ногой.

Ганс молча подошёл, подхватил её под талию и одним движением усадил в седло, как будто она весила не больше куртки. Ми посидела секунду, расправляя уши, потом гордо поправила тунику, будто всё пошло по плану.

— Спасибо, — пробормотала она, глядя вперёд, лишь краешком глаза бросив на Ганса взгляд.

Лона, всё ещё усмехаясь, обошла лошадь с другой стороны и сказала с притворной важностью:

— Ну, а теперь смотри, как это делается.

Она уверенно поставила ногу в стремя, оттолкнулась — и с лёгкостью перелетела через седло, грохнувшись на землю с противоположной стороны. Пух! Платье взметнулось, туфли стукнули по камням, а сама Лона осталась лежать с раскинутыми руками, глядя в небо.

— М-м-м… — выдавила она. — Так и было задумано.

Ми, всё ещё сидя в седле, наклонилась через край и с победной усмешкой мяукнула:

— Угу, ня. Великолепный приём. Думаю ты так всё и планировала, ня.

Ганс снова подошёл. На этот раз он даже не смотрел — просто подхватил Лону с земли и поставил в седло, словно переставил коробку. Она при этом выглядела как сдувшийся павлин.

— Я почти смогла, — пробормотала Лона, всё ещё краснея.

— Ага, — спокойно ответил Ганс. — Поехали.

Ганс, не говоря ни слова, подошёл ко второй лошади — своей. Взлетел в седло так, будто был частью этого зверя: ни звука, ни толчка, только движение — уверенное, точное, выверенное до дыхания.

Он взял в руки длинную кожаную поводья, что вела от уздечки девичьей лошади — потёртую, крепкую, с заплетённым узлом у конца. Повёл её за собой, даже не оборачиваясь. Лошадь подчинилась сразу, без сопротивления.

— Сидите ровно, не дёргайтесь, — бросил он, — и не болтайте слишком громко.

***

Кабинет был из тех, что не предназначены для света: высокие окна задрапированы тяжёлыми шторами, в воздухе — благовония и дорогой табак. У стен — книги, у камина — вино, на столе — карта столицы, усеянная флажками.

Курама сидела в кресле, чуть откинувшись назад. На ней был тёмный костюм с золотым шитьём, волосы заплетены в сложную аристократическую причёску. Она выглядела безупречно, как всегда. Только глаза выдавали усталость — не физическую, а ту, что накапливается, когда окружающие снова и снова не оправдывают ожиданий.

— Всё пошло не по плану, — говорил мужчина у стола. Барин. Официально — равный ей, по факту — лишь пешка. — Но, по правде сказать… мы это предусмотрели. Их путь мы не перекрыли, но…

Он сделал жест к карте. Один из флажков сдвинулся.

— …мы уже выслали людей вперёд. Если Брош решит бежать, его схлопнут в Мелой лощине. Уничтожим их в один присест.

Курама медленно кивнула. Её палец скользил по ручке, уже пустого бокала.

— Хорошо. Спасибо, дорогой. Ты, как всегда, заботлив.

Она не смотрела на него, но от её слов мужчину слегка передёрнуло. Он поклонился и поспешно вышел. Молчание повисло в воздухе. Когда дверь отворилась снова, Курама даже не повернула головы.

— О, Люциан, — сказала она лениво, вращая пустой бокал в пальцах. — Моя любимая трагедия в человеческом обличье.

Люциан вошёл, как всегда — выпрямленный, собранный. Его шаг был осторожным, но уверенным. Его позвоночник — сломанный всего день назад — был цел, как и руки. Ни бинтов, ни повязок. Только тонкие шрамы на запястьях, как нитки на белом шёлке.

Он остановился у входа, будто пришёл с докладом, но в голосе звучало нечто иное:

— Я пришёл просить вашего разрешения.

Курама откинулась в кресле, положила ногу на ногу и усмехнулась, не глядя на него.

— О, пожалуйста, проси. Я обожаю, когда мужчины после позорного поражения приползали просить у меня хоть что-то. Особенно — месть.

Люциан сжал кулаки, но промолчал.

— Против кого, позволь поинтересоваться? — продолжила она, наконец взглянув на него. — Против кошки и оборванки в туфлях? Ах да. Тех самых, что размазали тебя по паркету на глазах у половины особняка. И это после стольких лет службы, медалей, дуэлей… Ты ведь был гордостью академии, не так ли?

— Они унизили меня. Я не могу это оставить. Я прошу позволения… убить их.

Курама театрально вздохнула, вставая. Подошла к нему вплотную, обошла, как хищница, нюхающая добычу.

— Ну что ж… Слепой мальчик хочет снова в огонь. Тронули его гордость. Надо же. А я думала, ты уже давно отдал её мне.

— Моя гордость ещё жива, госпожа, — процедил он.

Она усмехнулась.

— Гордость

Пауза.

— Ладно. Но нужно ещё кое-что сделать.

Она подошла обратно к столу, провела пальцем по карте, прищурилась.

— Говорят, они направляются в Кастилью… Чтобы найти Айру.

Она произнесла имя с лёгкой насмешкой, но пальцы сжались на краю стола.

— Айру. Великого мага. Прелестную ведьму с глазами тигра. Мою маленькую занозу в каждой сделке, которую я вела последние два года.

Она замерла, потом повернулась к нему снова:

— Так вот… найди её раньше, чем они и убей. Не сразу. Сперва — обезобразь. Пусть клянчит пощады. Она ведь дитя благородной крови, должна знать, как умирают герои.

Люциан не ответил. Только кивнул.

— Ты ведь справишься хотя бы с одной девочкой, да?

Люциан сжал челюсть.

— Я справлюсь со всеми тремя.

Курама снова улыбнулась.

— Вот и хорошо.

Она вернулась в кресло, взяла бокал, и тихо добавила, почти шёпотом — но так, чтобы он услышал:

— А если умрёшь… по крайней мере, перестанешь меня позорить.

Глава 11

Ворота остались позади. Беззвучно, как будто лагерь выдохнул и закрыл за ними последнюю страницу.

Перед ними раскинулись поля.

Закат полыхал огнём и золотом — так ярко, что даже воздух казался тёплым, будто мир решил проститься с ними красиво. Овёс колыхался от лёгкого ветра, зелёно-жёлтые волны тянулись до самого горизонта. За ними темнел лес, а дальше — едва заметные силуэты сопок, низких, мягких, будто уснувших великанов.

— …ня… — прошептала Ми, и даже не заметила, как вырвалось.

Даже Лона, при всей своей тревоге, замерла на мгновение. Но эта красота была коварной. Потому что за ней начиналась ночь. Путь в сопки ночью — очень опасное преключение.

Ганс не сказал ни слова. Он просто двинулся вперёд, держа поводья и оглядывая окрестности. Его шаг был быстрым, но несуетным. Он знал, где ступать, как слушать, куда смотреть. Глаза — острые, как лезвие ножа, не пропускали ни шороха, ни взмаха крыла.

Он не любил говорить зря. И не любил ждать. Потому шёл первым, отбрасывая вбок траву, ведя их в тень леса.

Ми держалась крепко за Лону, но всё время вертела головой — то на закат, то на тьму впереди.

— Красиво, ня… — тихо сказала она, почти виновато. — Но почему всегда, когда красиво… потом больно?

Лона не знала, что ответить. Она только кивнула — потому что понимала. Здесь, в этом миге, было всё: и свобода, и страх, и боль, и что-то похожее на надежду.

Кстати о боли, прошло не больше получаса, как Ми начала страдать.

Сначала она просто ерзала. Потом — ворчала. А после — начала жаловаться вслух, не особо стесняясь.

— Няяя… она что, специально такая костлявая? У неё же спина из камня! — Ми сжалась, скривилась, и тут же взвизгнула, когда лошадь чуть ускорила шаг. — Ай! Это вообще нормально, что у меня болит всё, чего я раньше не чувствовала?

Лона, сидящая впереди, едва сдерживала смешок. Её спина оставалась прямой, а руки — расслабленными. Она двигалась в такт шагу лошади, почти интуитивно. Мышцы ещё немного ныли, но боль, в отличие от Ми, не набирала силу.

— Может, попробуешь не сидеть как мешок картошки? — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Дыши и двигайся вместе с ней. Ты же кошка, в конце концов. Где твоя гибкость?

— После всего того, что сегодня, да и в последние несколько дней случилось я потеряла всю свою гибкость, ня… — простонала Ми. — Я не для этого родилась…

— А для чего?

— Для лежания! — гордо заявила та, потом снова сморщилась. — И для коротких перебежек!

Лошадь фыркнула, словно разделяла мнение Лоны.

Ганс впереди не сказал ни слова. Он просто продолжал идти, ведя поводья в руке. Его фигура почти растворялась в сгущающемся сумраке. Если он слышал всё это нытьё — никак не показал.

Ми всё ещё вертелась, пытаясь найти позицию, в которой не горела бы поясница.

— Няяяя, Ганс, а можно как-нибудь… эээ… обмотать меня чем-нибудь и привязать к лошади? Я больше не могу…

Он даже не оглянулся.

— Нет.

— Да ну тебя…

Лона лишь усмехнулась. Она уже подстроилась под ритм, под плавную качку, под дыхание лошади. Где-то глубоко внутри она даже чувствовала… удовольствие? Или просто — контроль.

К тому моменту, как они подошли к краю леса, солнце окончательно утонуло за горизонтом. Остался только сгусток чёрного неба, в котором уже не было ни багряных пятен, ни золотых бликов. Мир стал глухим, будто натянутое одеяло, под которым пряталась сама ночь.

Овёс кончился резко. Травы затихли. А за границей деревьев их встретила такая темнота, что Ми вытянула перед собой руку — и не увидела даже пальцев.

— Ня-я… я точно всё ещё на лошади? — прошептала она, уже не уверенная, держится ли она за Лону, или за воздух.

Лона молчала. Она чувствовала, как даже дыхание стало плотным, как будто оно отдаётся эхом от самих деревьев.

Ганс остановился.

Словно по команде, он нащупал за поясом небольшой скрученный свёрток, развернул его, достал факел и, не колеблясь, с поразительной точностью, одним движением высек огонь. Искорка вспыхнула на кончике сухой ткани, прошлась по смоле — и через секунду пламя зажглось.

Ми широко раскрыла глаза, моргая.

— Ого… — только и выдохнула она.

Ганс ничего не ответил. Только поднял факел вверх и повёл лошадей дальше.

Свет дрожал, отбрасывая длинные тени между стволами. Ветки скрипели высоко, но слишком слабо. Лес был… слишком тих. Неестественно. Ни птиц, ни ночных криков зверей. Только хруст листвы под сапогами Ганса, и мягкие шаги лошади, ведущей девочек следом.

— Мне не нравится, как он молчит, ня… — прошептала Ми, уже прижавшись к спине Лоны. — Обычно, если даже Ганс молчит — значит, всё хорошо. Но если он вот так молчит — значит, мы, возможно, уже умерли , и просто об этом ещё не знаем.

Лона чуть склонила голову:

— А ты не преувеличиваешь?

— Вообще ни капли.

Ганс вдруг остановился. Оглянулся. Свет факела выхватил его спокойное лицо.

— Здесь редко бывают люди, — сказал он. — Нам осталось пересечь лес и мы в будем в деревне.

Лона снова почувствовала то странное ощущение: с одной стороны — опасность, холод, незнание. А с другой — полное доверие. Этот человек знал, что делал. Даже если не объяснял.

Время текло, как смола. Ночь сжалась до предела — неба не было, только редкие просветы сквозь кроны, где будто кто-то выцарапал звёзды. Дорога почти не ощущалась — лошадь шагала уверенно, хоть и медленно, ветки лишь изредка касались плеч. Было тихо. Тише, чем должно быть в лесу.

Ми больше не жаловалась. Она просто обмякла, привалившись к Лоне щекой, тихо дыша в ухо. Хвост свисал, бессильно болтаясь сзади.

— Заснула, — прошептала Лона, не поворачивая головы. — Совсем вымоталась.

Ганс посмотрел на Ми, а потом перевёл взгляд на Лону.

— Я слышал, — наконец произнёс он негромко, — ты маг.

Лона вздрогнула от неожиданности.

— Да… наверное.

— Значит, у тебя есть метка.

Он говорил спокойно. Почти равнодушно. Но в голосе чувствовалась осторожность.

— Из-за Курамы пошли слухи по люду. Быстро. Быстрее, чем ты думаешь. Так что… будь осторожна. Таких, как ты, быстро замечают. И не всегда — с хорошей стороны.

Лона молчала. Она не знала, что сказать.

— Какая у тебя стихия?

Лона нахмурилась.

— Стихия?

— Да. Маги бывают разные. Кто-то с огнём работает, кто-то с землёй, кто-то с воздухом.

— Я… не знаю, — тихо ответила она. — Когда я сосредотачиваюсь, я вижу… нити. Всё, как будто… переплетено нитями. Если я дотрагиваюсь до них — происходит взрыв. Но я не знаю, что это. Это не похоже на «огонь» или «воду».

Ганс обернулся. Факел слегка осветил его лицо, и в нём впервые появилась тень чего-то настоящего — интереса.

— Нити?.. — переспросил он. — Что?

Лона кивнула.

— Я не могу объяснить. Они будто… часть всего. Я чувствую, как они тянутся между вещами. Иногда — прямо сквозь воздух. Я не всегда могу их видеть, но если сосредоточусь… то да.

Ганс долго молчал, будто пытается это обмыслить.

— Никогда о таком не слышал, — признался он. — Наверное… — сказал он, спустя ещё десяток шагов, — ты просто ещё не познала свою стихию.

И на этом всё, дальше они продолжили идти молча.

Ночь, казалось, длилась вечность. Лес шептал, трескался, замирал, и снова тянулся вперёд — без конца. Пламя факела медленно угасало, но Ганс даже не зажёг новый. Лона не помнила, когда начала клевать носом. Тело ныло, глаза слезились, но она держалась. Её спина была опорой — для себя и для другой. Ми за её спиной, спала крепко. Дышала медленно, тяжело, но спокойно, прижавшись всем телом к Лоне. Хвост обвивал талию, ухо едва касалось плеча. Время от времени она что-то бормотала во сне, по-детски.

Лона осторожно обернулась, посмотрела на неё — и впервые за долгое время почувствовала, как в груди стало тепло. Хоть немного.

Ночь начала растворяться.

Сначала Лона заметила, что лес будто стал менее плотным. Тени — не такими чёрными, а тьма — не такой глубокой. Казалось, кто-то очень осторожно снял верхний слой темноты, стараясь не потревожить тех, кто всё ещё шёл по следу ночи.

Деревья начали отступать. Сначала чуть-чуть — стволы редели, пространство между ними расширялось. Потом в листве появились холодные блики — не лунные, а первые, робкие отблески рассвета. Они дрожали на ветках, будто боялись признаться, что пришло утро.

Постепенно деревья расступились, и впереди открылся склон. Там, под ним, окутанная лёгким утренним туманом, лежала Мицуя.

Деревня была тиха, будто и не просыпалась. Каменные дома прятались под серыми крышами, редкие трубы пускали дым. Над всем этим — утреннее небо, ещё неживое, но уже золотящееся где-то за сопками. Солнце пока не вышло, но уже приближалось, и его дыхание ощущалось в каждой капле росы.

Ганс обернулся. Лицо его было всё тем же: спокойным, сосредоточенным. Но он всё же сказал:

— Добрались.

Эти два слова разрезали утреннюю тишину точнее ножа.

Ми вздрогнула, подняла голову и выпрямилась так резко, что едва не опрокинула Лону вперёд.

— Где?! Кто?! Ня?! — прошипела она, вцепившись в плечи Лоны, глаза распахнуты, уши в разные стороны.

Лона чуть не свалилась с лошади.

— Тише, тише! — прошептала она, захохотав. — Ты жива. Мы просто… приехали.

Ми моргнула. Ещё раз. Потом сощурилась и медленно осмотрелась. Снизу поднимался дым из деревенских труб, из-за сопок светилось утро. Всё было спокойно.

— А… — выдохнула она. — Тогда… я просто…

Она прижалась лбом к Лоне.

— Я не спала. Я так… дремала, ня. Тактический отдых.

— Конечно, — усмехнулась Лона, закатывая глаза. — Командир.

Ми фыркнула, но больше не возражала. Она просто крепче обняла подругу, опустив уши.

А Ганс, как ни в чём не бывало, снова двинулся вперёд — в сторону деревни.

Все дома в ней были низкими, как будто старались спрятаться в землю, — косые крыши, стены из неотёсанного камня, где-то щели, где-то — просто дыры, заткнутые тряпками. Один дом выделялся: целая крыша, ровные окна, даже дверь — настоящая, тяжёлая, с железным кольцом. Он не выглядел роскошным — просто не разваливался, и на фоне остальных казался дворцом .

Ганс свернул к нему, ни слова не говоря. Лошадь шла за ним покорно, не сбиваясь с шага.

— Это тут? — прошептала Лона.

— Похоже, ня, — кивнула Ми, зевая. Она уже почти окончательно проснулась, но всё ещё слабо держалась за Лону, не спеша слезать.

Перед домом был старый пень, будто специально оставленный для гостей. Ганс остановился у него, коротко кивнул, и девочки поняли — пора спешиваться.

Лона спрыгнула первой, осторожно, тело тут же откликнулось на боль в ногах и плечах. Ми попыталась повторить — но, едва соскользнула со спины, сразу присела на землю, держась за поясницу.

— Няяяяя… Я умерла. Это конец. Здесь и похороните.

— Лучше бы ты умерла ещё в лесу. Меньше бы жаловалась, — фыркнула Лона и протянула руку. Ми слабо отбила её.

Ганс подошёл к двери и постучал дважды. Не громко — но в тишине деревни звук показался почти командой.

Мгновение — и за дверью раздалось глухое:

— Иду-у-у!

Тяжёлый скрип, лязг щеколды — и дверь отворилась.

На пороге стоял старик. Лет под семьдесят, но лицо розовое, крепкое, и глаза — живые, весёлые, будто он только что вышел из хорошей бани. На нём была простая рубаха без рукавов, оголяющая мощные руки, обтянутые каменными мышцами. На одной руке — ожог, на другой — длинный шрам. Усы широкие, белые, но аккуратные. И от него пахло — не землёй, как от остальных крестьян, а скошенной травой и костром.

— Ганс! — рассмеялся он сразу. — Тыщу лет не видел твоей мерзкой рожи. Ха-ха-ха!

Он сразу отступил, распахивая дверь.

— Заходите, заходите! Чего на ветру-то стоять, хе-хе!

Ганс только кивнул и шагнул внутрь, не говоря ни слова. Девочки нерешительно переглянулись и вошли следом.

— А ты, маленькая, — обратился старик к Ми, прищурившись, — на котёнка похожа, только уставшего! Ха-ха-ха! Уши — как у моей старой Кики, только взгляд опаснее!

Ми моргнула, не успев среагировать.

— Кики? — переспросила она.

— Кошка была. Лет десять жила! Умнее, чем я, ха-ха! И красивее, что уж там!

Лона еле сдерживала смешок.

Старик хлопнул в ладони.

— Так, так, так! Значит, вы к нам в гости? Или скрываться? Ха-ха-ха! Не отвечайте! Я и так всё вижу. Садитесь. Дом тёплый, яичницу сделаю, если не боитесь деревенских кур!

Ганс наконец подал голос, сухо:

— Ненадолго. Отдохнуть.

— Да хоть на год, хе-хе! Если за собой убираете, я и не замечу!

Старик хлопнул дверью и, не теряя ни секунды, зашаркал к печи. Он скинул с крючка сковороду, плеснул туда масла и тут же начал греметь яйцами, бросая их одно за другим.

— Вот ведь как! — загрохотал он, будто на рынке. — Только проснулся — и гости! И не простые, а молчаливые. Хе-хе-хе! Особенно вот этот красавец. Ганс! Как всегда с каменным рылом! А ну-ка, говори, как там твоя девушка?

Ганс, стоя у стены, скрестил руки.

— Нет девушки.

— Ага! — радостно отозвался старик. — Значит, бросила? Или ты её? Ты всегда был как пень — красивый, но тупой! Ха-ха-ха!

Ми хихикнула, прикрыв рот.

— А друг твой где? Как его… Бреш? Брук? Бр-бр… да блин, ты понял!

— Брош, — сухо ответил Ганс, не глядя.

— Вот, вот! Брош! Который всегда ходил с бутылкой, а потом дрался с каждым деревом, будто оно ему жену увело! Где он? Надеюсь, не сдох?

Ганс помолчал. Секунду — другую. Потом коротко:

— Жив, вроде. Сейчас не со мной.

— А-ха-ха! "Вроде", говорит! Как будто у тебя друзья — тараканы в подвале! Жив, не жив — кто знает, пока не наступишь! Ну, держись, Ганс, ты всегда был неразговорчивый. Ха-ха-ха! Я тебя когда-нибудь разговорю, вот увидишь!

Масло зашипело. В воздухе запахло жареным. Старик щедро посыпал яйцо зеленью, потом ещё чем-то пахучим и продолжал:

— А эти твои девчонки… — он кинул взгляд на Лону и Ми. — Кто они? Ой, не отвечай! Не надо! Лучше скажу я: сбежали, прячутся, боятся и хотят яичницу! Угадал? Ха-ха!

Ми слабо кивнула.

— Ещё бы хлеба… ня.

— Вот это правильно! Уважаю честных! — крикнул старик и метнулся к полке, начав резать толстую краюху деревенского чёрного хлеба.

Ганс тем временем стоял, как тень. Ни одной эмоции, только глаза напряжённо следили за движениями старика, как будто выискивали лазейку, чтобы исчезнуть в дымоходе.

— Ну что, сели! — воскликнул старик, неся сковороду, от которой пахло сытно, сильно и по-настоящему домашне . — Ганс, хватит стоять, как пугало! Присаживайся! А то сам всё слопаю! Ха-ха-ха!

Он грохнул сковороду на стол, рядом — миска с толсто нарезанным хлебом, и поставил три глиняных бокала. Снизу достал пузатую бутылку с тёмно-бордовым вином и ловко, одной рукой, разлил по бокалу каждому. Ни капли мимо.

— Вот! Вино не городское, но ноги сбивает лучше, хе-хе-хе!

Ми уставилась на бокал с сомнением:

— А нам можно?

Старик рассмеялся и хлопнул её по плечу:

— А ты в этой дыре видишь кого-нибудь, кто следит за возрастом? Тут даже за коровами не всегда следят!

— У вас ведь нет коров, — буркнул Ганс, наконец садясь.

— Вот именно! — воскликнул старик и схватил свой бокал. — Ну что, за встречу! И за то, что вы не умерли где-то в лесу!

Он осушил почти половину залпом, шмыгнул носом и, вытерев усы, уставился на девочек.

— А теперь, мои юные бродяжки, — сказал он, ухмыляясь, — давайте знакомиться. А то я вас кормлю, пою, а вы, может, воры? Ха-ха-ха!

— Я Ми, — тихо сказала кошкодевочка, пододвигая к себе хлеб. — И я не вор.

Она на секунду замялась. — Почти не вор.

— Честность — великая штука! — хохотнул старик. — Я вот в юности воровал яблоки у собственной жены! До свадьбы, правда. Потом пришлось жениться.

Он повернулся к Лоне.

— А ты, милая? Как звать? Откуда такая тонкая, как прутик? Я чуть не перепутал тебя с вешалкой.

Лона вздрогнула, но быстро собралась.

— Лона. Просто Лона. Я… издалека.

Старик поднял брови.

— Издалека — это хорошо. Лучше, чем "из погреба" или "из гильдии убийц". Ха-ха!

Он закусил яичницей, промычал от удовольствия и, наконец, снова посмотрел на Ганса.

— Ну, раз уж вы у меня под крышей, давайте по правилам. Зовут меня просто — Старый Гелв, можете называть меня просто Старик, — сказал он, с лёгкой, но уверенной улыбкой. — Был я кем только не был, но теперь вот хозяин вот этого сарая и являюсь старейшиной деревни.

Он поднял бокал и кивнул.

— Добро пожаловать, девочки. И ты тоже, Ганс. Надеюсь, вы не собираетесь приносить мне кучу неприятностей… хотя по вашим рожам — уже поздно, ха-ха!

Он отпил вина, закусил хлебом и пододвинул сковороду ближе к Лоне и Ми.

— Ешьте, пока горячее. А если что останется — собакам. Хотя у меня их тоже нет, ха-ха!

Ми первой потянулась к сковороде, схватила палочки, с опасной точностью зачерпнула яичницу и тут же положила себе в рот.

— Мммняяя… — простонала она, жуя. — Это… это гениально.

Лона ела тише, аккуратно. Долго жевала, будто пыталась понять, не обман ли это — настоящая, горячая еда, не разогретая на бегу.

Затем она осторожно взяла бокал с вином. Сделала маленький глоток… и на этом остановилась. Слишком крепко. Не неприятно — просто не то, что она могла позволить себе сейчас.

Она поставила бокал обратно.

— Спасибо, — тихо сказала она, — но я, пожалуй, потом.

Ми же, наоборот, выпила одним глотком почти половину — и резко замерла.

— О-о-о-о… — протянула она. — Это... щекочет нос… и язык… и... немного мозг, ня...

Она покраснела, поднесла ладонь к губам и захихикала.

— Я не знала, что это весело!

Старик рассмеялся:

— Ха-ха! Вот это я понимаю! Ха-ха!

Ми торжественно подняла остатки вина:

— За деревню!

И допила до дна.

Ганс же, не проронив ни слова, молча взял свой бокал, осушил за один глоток и отодвинул его в сторону. К еде не притронулся. Смотрел в окно, будто что-то считал по солнцу.

Завтрак подходил к концу. Ми, с румянцем на щеках, сидела, обняв живот и тихо мурлыкала под нос. Лона вытирала руки о край платья, всё ещё украдкой поглядывая на Ганса, будто чувствовала, что что-то назревает.

Он не заставил себя ждать.

— Я ухожу, — сказал он спокойно.

Ми подняла голову, уши дёрнулись.

— Ня? Как — уходишь?

Ганс уже встал. Подошёл к столу, достал из-за пояса маленький мешочек, тяжёлый, с глухим звуком монет, и положил его на деревянную поверхность. Он не бросил его — скорее выложил , как последний жест.

— Оставляю вас на него, — кивнул он в сторону старика. — Здесь безопасно.

— Но…

— У меня свои дела.

Он сказал это без нажима. Ни грубости, ни сожаления.

Он кивнул Лоне. Потом — чуть ниже, в сторону Ми. Ни прощания. Просто молчаливый жест.

— Спасибо, что… — начала Лона, но он уже отвернулся.

Ганс подошёл к двери, открыл её, не оборачиваясь.

— Бывайте.

И вышел.

Старик вздохнул. Скрестил руки на груди, посмотрел на закрытую дверь.

— Ну вот, опять ушёл, — сказал он вполголоса. — Он всегда так. Пришёл — и исчез, как сквозняк. Только успеешь привыкнуть, как уже всё.

Он подошёл к столу, взял мешочек с монетами, потянул за шнурок и открыл его.

Звякнули монеты — тяжёлые, тугие.

Он достал одну серебряную, повертел в пальцах, поднёс к глазам, присвистнул:

— Щедрый, мрачный ублюдок… — пробормотал он себе под нос, затем небрежно закинул серебряную в карман.

— А остальное вам, — бросил он, и, не глядя, швырнул мешочек в сторону Ми.

— А-а-а?! — только и успела выдать та, прежде чем мешочек с глухим звуком врезался ей прямо в грудь. — Няя! — вскрикнула она, зашаталась и чуть не опрокинулась со скамейки.

— Лови, а не визжи, — фыркнул старик. — Хотя, по тебе и видно, что вино уже полезло в мозг, ха-ха!

Ми обиженно потрогала грудь, потом быстро схватила мешочек и крепко прижала его к себе.

— Я… я почти поймала, ня!

— Почти — это не считается, — хмыкнул он и вытер руки о передник. — Ладно. Жить вы будете на втором этаже, дверь справа от лестницы. Кровать одна, делите сами. Одеяло не режьте — у меня оно последнее.

Он подошёл к раковине и начал споласкивать сковороду.

— Как освоитесь — начнёте помогать деревне. Тут не постоялый двор, тут каждый за дело отвечает. Хлеб, вода, крыша над головой — всё платится трудом. И, если не хотите, чтобы вас выгнали до первого дождя — будете полезны. Всем.

Он не глядел на них — говорил между делом, но в голосе уже не было хохота. Только твёрдость.

— Это всё. Остальное увидите сами.

Лестница скрипела под каждым шагом. Ступени были тёсаные, чуть кривые, но крепкие. Лона шла первой, Ми — за ней, всё ещё прижимая мешочек с монетами к груди, будто это был трофей, добытый в смертельной битве.

На втором этаже пахло деревом и старым сеном. Пыль висела в воздухе, но не удушала — скорее, напоминала о времени, которое здесь текло не спеша.

Дверь справа от лестницы открылась легко. Щеколда была сбоку, но не заперта. Комната — узкая, но вытянутая, с окном в дальнем конце. Свет уже заливал её тёплым утренним оттенком. Кровать — действительно большая, если лежать вдвоём, тесно, но сносно. Под кроватью стоял старый сундук, накрытый одеялом. Больше — только табурет, кувшин и таз на подставке.

— Хм… — Ми осторожно вошла и присела на край. Матрас прогнулся, скрипнул, но не развалился. — Это… это рай. Рай с подушкой.

Она скинула обувь, завалилась на бок и выдохнула.

— Няя… — простонала она, блаженно прикрыв глаза.

Лона подошла к окну, отдёрнула занавеску и посмотрела вниз: двор, сарай, чуть дальше — огороды. Будто другой мир, совсем не похожий на тот, из которого они только что пришли.

— Не думала, что доживу до такого дня, — сказала она тихо.

— Ага, — протянула Ми с кровати.

Лона тихо закрыла ставни, глухо щёлкнув засовом, и обернулась. Ми уже почти дремала, раскинувшись на половину кровати, будто заняла территорию и объявила её своей.

— Я тоже… немного прилягну, — сказала Лона, подходя ближе.

— Угу… — простонала Ми. — Ложись… только не отбирай мою подушку, она теперь моя подруга.

Лона осторожно присела, потом улеглась рядом, на краю, не касаясь Ми. Закрыла глаза.

Через несколько минут раздался шорох.

— Что ты делаешь? — тихо спросила Лона, не открывая глаз.

— Ничего! — так же шёпотом ответила Ми.

И уже через секунду:

— Только гляну, что там внизу, ня. Я быстро.

Лона не ответила. Только чуть глубже вдохнула — и осталась на месте.

Ми бесшумно слезла с кровати, стараясь не хлопнуть хвостом по стене, натянула свои ботинки, спрятала мешочек с монетами (на всякий случай) и направилась к двери.

— Я ненадолго! — шепнула она. — Если вернусь с курицей — не спрашивай.

Щёлкнула щеколда, и дверь мягко закрылась.

Лона перевернулась на спину и вздохнула:

— Только никого не укуси…

И провалилась в сон.

***

Ми спустилась по лестнице на цыпочках. Дом был тих — с улицы доносились какие-то голоса, стук металла, лай собак где-то далеко. Солнечный свет лился в окна под острым углом, резал пыль на полосы. Было тепло и уютно.

Она направилась к двери… но не успела взяться за ручку.

— ХА-ХА! Стой котёночек!

Ми вздрогнула. Повернулась.

Старик стоял в дверном проёме кухни, вытирая руки тряпкой. На лице — выражение полной, необузданной, почти детской радости.

— Я всё утро не мог поверить своим глазам, ха-ха-ха! Думал, старость накрыла! А оно вон что — уши! НАСТОЯЩИЕ УШИ, ХА-ХА-ХА

Он рванулся ближе.

— Они ДВИЖУТСЯ?! САМИ?! — он протянул руку.

Ми резко отступила, уши вжались, хвост вздёрнулся:

— Не трогайте!

— Не трогайте! — взвизгнула Ми, пятясь, уши тут же вжались к голове.

— А ХВОСТ! — воскликнул он, громко смеясь. — Я ж его не заметил сразу, хи-хи-хи! А теперь — вон он, хвостище! Живой! Толстенький! Мохнатый, ха-ха-ха! У тебя что, в нём кости? Или он как… змея?

— УЙДИТЕ ОТ МЕНЯ, НЯ!! — в панике взвизгнула она, хвост дёрнулся, как плеть.

— Ой-ой, да не бойся ты! Я ж только посмотреть, ха-ха-ха! Я таких не видел с тех пор, как козёл у меня на чердак залез! — и он как-то одновременно наклонился, хлопнул в ладоши и хохотнул, будто рассказал анекдот.

— А ты — мурчишь? А позвоночник у тебя тоже кошачий? А КОГДА СПИШЬ — УШИ ПАДАЮТ ИЛИ СТОЯТ? ХА-ХА-ХА!

— НЯЯЯЯЯЯЯЯЯ!!!! — завопила Ми, резко пригнулась и увернушись, метнулась к двери.

Он рванулся следом, но она уже юркнула в щель между косяком и дверью, изогнулась, втиснулась, хвост затрепетал последним и исчез за ней. Дверь захлопнулась.

— Хе… хе-хе… ха-ха-ха! Чёрт, проскользнула! Как кошка! ХА-ХА-ХА!

Он пошёл обратно на кухню, всё ещё хохоча.

— Вот это зверёк… эх, вот бы клонировать… ха-ха-ха!

Глава 12

Лона проснулась от ощущения странной тишины.

Комната тонула в полумраке: ставни закрыты, но сквозь щели уже пробивался красновато-фиолетовый свет — вечер подходил к концу. Ми в комнате не было, когда Лона открыла глаза.

Лона, всё ещё полусонная, потупила взгляд, пытаясь вспомнить. И воспоминание всколыхнулось само собой: Ми, хитро щурясь, спрыгнула с кровати и, уже натягивая ботинки, прошептала:

«Я ненадолго! Если вернусь с курицей — не спрашивай, ня».

Лона тихо вздохнула.

Конечно. Ми ушла «гулять по деревне». И, зная её, могла вернуться как с курицей… так и с целым стадом проблем.

Она поднялась, осторожно откинула занавеску и выглянула. Внизу, за окном, деревня тонула в дымке сумерек: огороды, крыши, тонкие струйки дыма из труб. Всё выглядело спокойно, но именно эта спокойность и тревожила.

Лона прислушалась. Снизу доносились голоса. Старческий хрипловатый смех перемежался с другим — низким, ровным, таким, от которого по коже пробежали мурашки.

Сердце Лоны сбилось с привычного ритма. Она спустилась по лестнице, ступени жалобно скрипели, и каждый скрип отдавался эхом в груди.

Внизу, за грубым столом, сидели двое. Старик Гелв размахивал руками, что-то увлечённо рассказывая. Напротив — мужчина. Высокий, в тёмном плаще, чьи складки плавно сливались с сумраком комнаты. Свет от лампы скользил по его волосам — серебристо-белым, чуть растрёпанным, словно их трепал вечерний ветер. Лицо — бледное, резкое, будто вырезанное из камня. Глаза — прищуренные, внимательные, холодные.

И Лона сразу узнала его.

Арлен.

Тот самый мужчина, что помог ей в начале. Тот, кто сверг волков и дал ей шанс бежать. Призрак из прошлого, который не должен был оказаться здесь, но сидел перед ней, такой реальный, что хотелось и броситься к нему, и спрятаться одновременно.

На поясе у него висел меч. Рукоять была потёртая, но ухоженная — как и сам он.

Он поднял взгляд и Лона ощутила, что комната будто сузилась, воздух стал плотнее.

— Ты?.. — выдохнула она.

Голос дрогнул. Арлен слегка склонил голову, словно оценивая её заново. В уголках губ мелькнула тень улыбки, но глаза оставались холодными, без намёка на тепло.

— Я думал, что ты сдохла в тот день, — произнёс он спокойно, но в словах сквозил нажим. — А ты, оказывается, жива.

Лона замерла. Внутри всё сжалось — от воспоминаний и от его тона.

— Я… — начала она, но язык запутался.

Старик Гелв шумно фыркнул, явно не желая влезать в разговор, и полез за кувшином, будто внезапно оглох.

— Я не… — Лона попыталась возразить, но Арлен резко вскинул ладонь.

— Не спеши, — сказал Арлен. Голос его звучал негромко, но будто тяжелел с каждым словом. — Я не собираюсь тебя трогать. Но не забывай: если бы не я тогда — тебя бы уже жрали псы.

Он чуть склонил голову, и в глазах промелькнуло что-то хищное, но быстро исчезло.

— Значит, мы с тобой теперь связаны. Ты жива, потому что я так захотел.

Лона прикусила губу, чувствуя, как под кожей пробегает холод.

Тишину прервал Старик Гелв. Он как раз поставил на стол три глиняные кружки и с довольным видом шлёпнул их так, что одна чуть не опрокинулась.

— Ха Ха Ха! Какая встреча! Одни мрачные разговоры, а вина никто не пьёт! Это ж позор для хозяйского стола, — проворчал он с наигранным возмущением. — У меня, между прочим, виноград в подвале дохнет, пока вы тут друг на друга таращитесь.

Он плеснул тёмно-красного вина и подмигнул Лоне, будто всё, что говорил Арлен, вовсе его не касалось, после чего он плюхнулся на стул и продолжил свою историю как ни в чём не бывало:

— Так вот, твоя, км км кошкодевочка… о-о-о! Это же находка! Уши — как два крыла ангела, хвост — пушистый, как метёлка у моей старой Кики! А глаза? Да таких глаз у меня даже в молодости не было, а я, между прочим, красавцем был, ха-ха-ха!

Он поднял палец, будто собирался читать лекцию.

— Она как сказка, только сказка живая. И шустрая! Проскользнула мимо меня так, что я и не понял, как у меня под носом хвост мелькнул. Вот только мяукнула, и — нет её! Ха-ха-ха! Я таких за всю жизнь не видел. Да если бы у меня в деревне было десяток таких кошечек — я бы всю округу в мужьях утопил, ха-ха-ха!

Лона почувствовала, как уши горят от смущения.

Арлен всё это время молчал. Только смотрел на Гелва с выражением, в котором читалось скорее раздражение, чем веселье. Но не перебил.

— Ну и красавица же, — продолжал старик, уже совсем распалившись. — Глазки блестят, походка мягкая… хоть на подиум выводи! Да и язык острый — такими словами всю деревню можно держать в узде. Вот моя покойная жена тоже могла одним словом так ткнуть, что я до утра в сарае спал, хе-хе!

Он налил себе ещё вина, ухмыльнулся и, наконец, умолк, будто сам понял, что разболтался.

Дверь со скрипом распахнулась. В дом ворвалась Ми — запыхавшаяся, растрёпанная, вся усыпанная белыми перьями. Волосы торчали в стороны, хвост задрался дугой, уши подрагивали. В руках — ничего. Ни курицы, ни даже намёка на неё.

На секунду тишина разрезала комнату. Все трое — Лона, Арлен и даже старик — уставились на неё.

Старик Гелв подскочил так резко, что скамья едва не опрокинулась.

— ХА-ХА-ХА! Вот она! Вот о ней я говорил, Арлен! Смотри! Настоящая богиня с ушами и хвостом! Ха-ха-ха!

Он хлопнул себя по коленям и ткнул пальцем в Ми, которая застыла на пороге, как мышь под взглядом змеи.

— Да ты только глянь! Перья! Как будто её сама курица благословила! ХА-ХА! Красота, дикость и грация в одном флаконе!

Ми моргнула, перевела взгляд на Лону, потом на Арлена, потом снова на Старика. Губы дрогнули:

— Я… эээ… это… — и хвост нервно дёрнулся.

Лона закрыла лицо рукой, едва сдерживая смешок.

Арлен же не пошевелился — только прищурился, продолжая смотреть прямо на Ми. Его взгляд был тяжёлым, холодным, будто он разглядывал не девочку, а оружие в чужих руках.

— Ах, какие уши! — продолжал Гелв, будто ничего не замечая. — Ты только посмотри, Арлен! Сами шевелятся! Вот бы у меня в молодости такая красавица была, я бы в гильдию не пошёл — сиди да любуйся, хе-хе!

Ми сглотнула, прижала уши и замерла в дверях, не решаясь сделать ни шага.

Арлен не отрывал взгляда от Ми, пока та не скрылась за поворотом лестницы. Только тогда он перевёл глаза на Лону.

— Я понимаю, что у тебя вопросы, — сказал он так тихо, что слова казались выдыхаемыми, а не произносимыми. — У меня они тоже есть.

Он налил себе вина, и повернулся к Лоне.

— Я не умер, если ты об этом, — продолжил он, будто отвечая на невысказанное. — Хотя, честно говоря, должен был.

Он усмехнулся. Усмешка вышла сухой, будто по лицу прошёлся сквозняк из склепа.

— Там, в том лесу, после волков… я пролежал три дня между жизнью и смертью. Нашёл меня странник. Или, может, не человек вовсе. Слишком многое тогда слилось в бреду — лица, голоса, огонь. Он вытащил меня, но цену я понял только потом.

Гелв приподнял бровь, но промолчал, только шумно хлебнул вина, а затем отвернулся к окну, будто там было интереснее.

В это время Ми в красках убежала наверх.

Лона, не в силах отвести взгляд, спросила еле слышно:

— Какую цену?

Арлен посмотрел на неё — в глазах скользнул холодный блеск, как у человека, что видел за гранью то, о чём лучше не вспоминать. Он отвёл взгляд, взял кружку, но не стал пить.

— Ты спрашиваешь, какую цену, — наконец произнёс он. — Хороший вопрос. Вот только я сам не до конца знаю.

Он медленно выдохнул, и в этом выдохе было что-то неестественное — будто воздух выходил из тела, где давно не должно быть дыхания. Воздух в комнате похолодел сразу на несколько градусов.

— Странник, что нашёл меня, — продолжил он, — не был человеком. Или когда-то был, давно. Он предложил жизнь… но не ту, что была раньше. Сказал: "Смерть тебя не возьмёт, пока ты сам не позовёшь её по имени."

Он усмехнулся — тихо, почти беззвучно.

— Я не понял тогда, что это значит. А теперь понимаю слишком хорошо.

Он поднялся. Свет от лампы лег на его лицо — и Лона заметила: кожа под глазами чуть темнее, будто изнутри проступает пепел. На шее — тонкая, почти незаметная трещина, как в старом фарфоре.

— Три дня я лежал между корнями, пока не понял, что они пьют из меня кровь. Я думал — умираю. Но пришёл странник. Говорил голосом, как будто из земли самой. Не человек. Или был им когда-то, пока не забыл, каково это — дышать.

Он расстегнул перчатку, медленно, будто боялся, что кожа не выдержит. Лона ахнула. Пальцы — черные у суставов, сухие, как выжженные. Сосуды под кожей светились едва заметным холодным светом, как гниль подо льдом.

— Вот, — сказал он. — Вот цена. Я жив, но тело гниёт медленно, как свеча без огня.

Он постучал пальцем себе в грудь — звук был глухим, будто под ребрами пустота.

— Сердце не бьётся. Оно просто… шевелится. Я слышу, как оно скребётся. И если прислушаться ночью — можно услышать, как шепчет.

Он шагнул ближе, и от него пахнуло холодом, как из открытой могилы.

— Я не чувствую боли, не чувствую голода, не чувствую сна.

Он усмехнулся, и на губах проступила кровь — тонкая тёмная линия.

Лона стояла, не в силах отвести взгляд. С каждым его словом в комнате становилось холоднее. Лампа мигнула — фитиль зашипел, будто задыхаясь. Арлен выдохнул, и изо рта вышел пар — мёртвый, тяжёлый.

— Так что не ищи для меня спасения, — сказал он, тихо, почти ласково. — Мне больше не нужна твоя магия.

Он чуть повернулся, бросил через плечо:

— Спаси лучше себя.

Он хотел добавить ещё что-то, но не успел. Сверху раздался грохот — будто кто-то споткнулся о мебель, потом шорох, короткий вскрик и звук падающего ведра.

Арлен вздрогнул, резко обернувшись к лестнице.

— Что это?

Но ответ был очевиден — Ми.

Через секунду на лестнице показались пушистые уши, потом сама кошкодевочка, съехавшая по перилам почти на животе. Волосы растрёпаны, глаза блестят, а на руках — ощипанная курица.

— Я принесла! — гордо заявила она, запыхавшись. — Ну, почти принесла, ня!

Лона только успела выдохнуть:

— Ми…

Арлен закрыл глаза, будто призывая остатки терпения.

— Великолепно, — сказал он сухо. — Идеальное время для охоты на птиц.

— А я думала, вы тут скучаете, ня, — обиженно фыркнула Ми, поправляя хвост. — Хотела, чтоб ужин был.

Гелв, который всё это время сидел тихо, как будто спал с открытыми глазами, вдруг ожил. Он запрокинул голову и разразился громоподобным хохотом.

— ХА-ХА-ХА! Вот это да! Вот она, богиня кухни! — хлопнул себя по коленям. — Смотрите, Арлен! Курицу победила! Настоящая героиня! Ха-ха-ха!

Смех старика был заразителен — но не весёлый. Хриплый, надрывный, он разносился по дому, как кашель больного, будто выдирая остатки воздуха из стен.

Ми растерянно моргнула, прижала уши.

Лона почувствовала, как сердце снова сжимается — не от страха, а от какой-то липкой тревоги, будто смех вызывал не радость, а дурное предчувствие.

Арлен стоял неподвижно, будто в нём больше не осталось ни дыхания, ни раздражения — только холодная решимость.

— Довольно, — сказал он. Голос был тихим, но в нём не осталось жизни.

Гелв осёкся. Смех превратился в сипение, потом в кашель. Он пробормотал что-то про «весёлую жизнь» и опустил глаза, словно спохватился, что смеялся не в том месте и не в то время.

Арлен не сводил взгляда с Лоны.

— Вам нельзя здесь оставаться, — произнёс он негромко. — Уходите утром.

Лона нахмурилась.

— Почему?

Он помедлил, будто выбирая слова.

— Лучше тебе не знать.

Он надел перчатку, застегнул плащ, а после спокойным шагом ушёл наверх.

После того как Арлен скрылся наверху, в доме повисла густая, осторожная тишина. Даже Гелв на этот раз не хихикал — только бормотал что-то себе под нос, ковыряя в очаге кочергой, будто проверяя, не остался ли там кто-то ещё.

Ми первой нарушила молчание:

— Ну… я же всё равно принесла курицу, ня, — тихо сказала она, будто извиняясь. — Грех не приготовить.

Лона кивнула.

— Грех, — отозвалась она так же тихо.

Гелв одобрительно хмыкнул, оживился и занялся огнём. Запах дыма, жира и лука быстро вытеснил из комнаты холод. Когда сковорода зашипела, дом будто снова ожил: потрескивали дрова, скрипели половицы, посуда позванивала о камень.

Но Лона сидела молча, задумчиво глядя, как капли жира лопаются в пламени. Мысли путались — обрывки слов Арлена, имя города, которое раньше ничего не значило, а теперь тянуло тревогой, словно нить к чему-то неизбежному.

Ми весело болтала с Гелвом, обсуждая, как правильно жарить крылья, и даже попыталась налить Лоне вина, но та покачала головой.

— Не хочу, — сказала она. — У меня от него всегда горько во рту.

Старик хмыкнул, но не стал спорить. Он уже опрокинул свою кружку, вытер губы и протянул руку к куску хлеба.

— Страшные разговоры — не повод голодать, хе-хе, — пробормотал он, с набитым ртом. — Завтра день как день. Все живы, и слава солнцу.

Лона посмотрела на него. Ей хотелось поверить, но слова не звучали правдой. Она кивнула — скорее из вежливости, чем из согласия, — и взяла вилку.

Курица была горячей, с дымком, пахла травами. Ми сияла от гордости, хрустя крыльями с детским удовольствием.

— Ну, рассказывай, охотница, — хрипло сказал Гелв, не отрываясь от сковороды. — Где ж ты такую птичку нашла?

Ми гордо вскинула голову.

— На улице, ня! Сидела прямо под забором, и я — хвать! — поймала.

Гелв расхохотался.

— Ха-ха-ха! Вот это ловкость! Только вот хозяин её теперь по деревне бегает, ищет свою курицу с перьями на хвосте, хе-хе! Получим мы за это по шапке, ох получим.

Ми надулась, но быстро сдалась, прыснув со смеху:

— Зато вкусно, ня!

Аромат был таким насыщенным, что у Лоны перехватило дыхание.

Она не помнила, когда в последний раз ела нечто подобное. Всё, что попадалось в дороге, — холодная каша, чёрствый хлеб, корни, иногда тонкий суп из того, что не пахло трупом. А тут — настоящая курица. Каждый кусок таял во рту, жир стекал по подбородку, а соль, впитавшая дым, казалась самой вкусной на свете.

Ми жевала с закрытыми глазами, мурлыкая под нос.

— М-м-м, ня… вот бы каждый день так…

Гелв довольно фыркнул:

— Каждый день? Да тогда вся деревня без куриц останется!

Он налил себе вина, отпил и довольно причмокнул.

— Вот теперь всё правильно, — сказал он. — В доме еда, у стола люди. А остальное — потом.

Ми засмеялась, подлила ему ещё вина, а потом сама принялась обгладывать крыло, ловко подцепляя мясо коготками. Лона лишь улыбнулась — больше себе, чем им.

Она ела медленно, будто запоминала вкус. Запах курицы, жира и трав вплетался в мысли Арлена, в имя «Люксендейл», в тревогу, что тихо тянулась где-то под сердцем.

Глев рассказывал что-то про молодость, про то, как ловил гусей «на спор с мельником», Ми смеялась, а Лона смотрела в пламя и думала о дороге, о девушке, которую они ещё не знали, но ради которой им придётся идти.

И курица, такая тёплая и жирная, вдруг показалась ей почти святыней — как редкий кусок мира, который всё ещё можно съесть, прежде чем он съест тебя.

***

Арлен лежал на спине, глядя в потемневшие доски потолка. Дом дышал — скрипел, хрипел, стонал, скрежетал гниющими балками, словно умирающий зверь, цепляющийся за последние судороги жизни.

Сон ему был не нужен. Тело давно забыло усталость, превратившись в холодный, безжизненный каркас; кровь текла вяло, как густая смола, а сердце билось редко и глухо — не как живое, а как ржавый механизм, который вот-вот разорвёт грудную клетку изнутри от бессильной злобы.

Снизу доносился тихий треск огня и глухие голоса — смех Гелва, мурлыканье Ми, звуки ножа о тарелку. Живое. Тёплое. Далёкое. Он слушал, как слушают музыку, написанную для кого-то другого.

Пальцы левой руки сводило судорогой — не дрожь, а конвульсии, как у трупа, в котором ещё теплится остаток жизни. От той самой жажды, что всегда приходила перед... перед тем, как рвать глотки.

Арлен зажмурился.

И тишина взорвалась гнилью.

— Убей!

Слово ударило сразу отовсюду — помещение завыло всеми своими стенами, бревна лопались, выпуская наружу чёрный ихор голосов.

— Убей их! Убей всех! Убей... убей... УБЕЙ!

Голоса множились, наслаивались, рвали барабанные перепонки, превращаясь в сплошной визг разлагающейся плоти. Он стоял в абсолютной тьме, где пол был усеян липкими внутренностями, а воздух пропитан запахом свежей крови и гниющих кишок. Ни лиц — только разинутые пасти, из которых торчали обломки зубов, только глаза, вырванные и всё ещё смотрящие с ненавистью.

Он знал их. Помнил, как хрустели их хребты под его руками. Как вытекали глаза. Как лопались гортани под пальцами. Каждый из них был им разорван, выпотрошен, раздавлен. И теперь они кричали из его черепа, выгрызая мозг зубами воспоминаний.

— Убей... убей их всех...

Крик достиг апогея — как будто тысячи глоток одновременно захлебнулись собственной кровью, — и резко оборвался, оставив только влажное бульканье в ушах.

Арлен распахнул глаза.

Комната. Потемневший потолок. Всё на месте.

Только ладони были в крови — его собственной, вырвавшейся из-под ногтей, которые он вонзил в кожу в припадке. Кровь стекала по запястьям, капала на пол, где уже собиралась маленькая тёмная лужа.

Арлен медленно сел. Лицо — маска из воска, но внутри всё кипело и рвалось наружу. Дыхание вырывалось с хрипом, будто из перерезанного горла загнанного зверя.

Толкнул дверь. Та заскрипела, как старые суставы, и он вышел в узкий коридор, где воздух был густым от тепла спящих тел. Подошёл к комнате девочек. Дверь была приоткрыта ровно на ладонь — достаточно.

Ми и Лона спали. Их маленькие груди поднимались и опускались в ровном, доверчивом ритме. Тёплый запах детской кожи, молока и сна сочился из-под одеял. Беззащитный. Вкусный.

Он стоял в проёме, неподвижный, как надгробие, и смотрел. Долго. Слишком долго. Глаза его привыкли к темноте и различали каждую черту: мягкие щёки, приоткрытые рты, тонкие шеи, по которым ещё не прошла ни одна жилка страха.

Губы медленно растянулись. Улыбка вышла широкой, влажной, полной зубов. Волк, который уже чувствует, как хрустят хрящи под клыками. Пальцы левой руки снова свело — судорога прошла по костям, будто кто-то внутри тянул за сухожилия, требуя: сейчас, сейчас, сейчас.

Он вдохнул поглубже, втягивая их тепло носом, как дым.

Потом выдохнул — медленно, почти нежно — и отступил. Дверь осталась приоткрытой, словно приглашение, которое ещё не пришло время принять.

Ступени под ногами хрустнули, будто кости под сапогом. Он спускался не спеша, наслаждаясь каждым скрипом, каждым отголоском своего веса в старом доме.

Внизу очаг уже угасал, оставляя лишь красные угли, похожие на раскрытые глаза. Арлен не оглянулся ни на второй этаж, ни на приоткрытую дверь. Зачем?

Он толкнул входную дверь и вышел в ночь.

***

Утро пришло серое, как пепел, разведённый водой. Туман не стелился — он висел тяжёлыми клочьями, цепляясь за крыши и за ноги, будто не хотел отпускать деревню из вчерашней ночи. Пахло сырой землёй, горелым и чем-то ржавым, будто где-то рядом резали мясо и не успели смыть кровь до рассвета.

Лона открыла глаза резко, без перехода от сна к бодрствованию. В комнате стояла тишина, но не пустая — густая, напряжённая, будто кто-то только что вышел, аккуратно притворив дверь. Она ощутила это кожей: дом стал больше. Пустота осталась после того, кто занимал слишком много места даже молча.

Ми спала, свернувшись в тугой клубок, хвост закрывал лицо, уши подрагивали. Во сне она тихо шипела — не мурлыкала, а именно шипела, будто видела во сне собак или что-то похуже.

Лона коснулась её плеча. Пальцы наткнулись на горячую, почти лихорадочную кожу.

— Вставай.

Ми вздрогнула всем телом, глаза распахнулись — жёлтые, с узкими зрачками, как у зверя, которого разбудили посреди охоты.

— Ня? Мы опоздали? — прохрипела она.

— Нет. Но пора.

Ми зевнула, широко, почти по-кошачьи, и начала быстро собираться. В комнате было чуть прохладно, и она пританцовывала босыми ногами, пока натягивала сапоги.

Когда девочки вышли вниз, старик уже не спал.

Старик сидел у очага — в руках кружка настоя, лицо помятое, но спокойное. Он не выглядел удивлённым их ранним подъёмом, будто всю ночь сидел здесь и ждал.

Он не спросил, куда они. Просто кивнул, как будто всё уже решил за них.

Ми вытянула шею, принюхалась.

— А где… тот? — прошептала она. — Ня?

Глев сплюнул в угли. Те зашипели.

— Ушёл. Ещё в темноте.

Я… — начал старик и вдруг расхохотался, громко, заразительно, будто сам себе рассказал лучшую шутку года. — А, чёрт с вами! Сначала завтракать будете, а то худые, как осенние кошки. Сядете по дороге — и привет!

Он хлопнул себя по колену, вытер слезу от смеха и уже бодро заковылял к очагу, напевая что-то разухабистое, от чего котёлки звенели.

— Садись, мелкая бестия, ешь, — ткнул он половником в Ми. — Лона, ты тоже, не строй из себя памятник трагедии! Миску бери, пока я сам тебе в рот не начну ложкой заряжать!

Ми захрюкала от смеха, за уши трещало от удовольствия. Лона тоже сдалась — улыбнулась, хоть и старалась держать лицо серьёзным. Не получилось. Ну и чёрт с ним.

Глев носился вокруг стола, как бард на ярмарке:

— Это не похлёбка, а искусство! Я туда вчерашнюю куру добавил! Специи! Настроение! Душу! И ещё кусок души, потому что я щедрый!

Он загоготал, опёрся на стол и пару секунд выглядел счастливее своей молодости. Но в глубине глаз что-то мигнуло — будто свет вдруг дрогнул, ударился о камень и погас.

Он тут же снова заулыбался, как будто ничего и не было.

Когда миски опустели, Гелв поднялся, пошёл за узелком.

И вернулся уже с таким запасом еды, будто отправлял их на осаду города.

— Берите, мои золотые катастрофы. Тут лепёшка, яблоки и немного мяса. На двоих хватит, а если нет — значит, плохо ели.

Ми подпрыгнула и чмокнула его в щёку. Старик аж взвыл:

— Всё! Женюсь! Немедленно!

Лона подошла, обняла тихо.

Глев ответил крепко, почти отечески, но быстро отпустил — будто боялся, что, если подержит дольше, то прорвётся что-то лишнее.

— Ступайте, — сказал он у порога. Голос дрогнул, едва слышно. — Пока я не передумал и не запрятал вас у себя до старости.

Он открыл дверь — и стал на её фоне как огонь в сумерках: тёплый, живой, слишком яркий для такого утра.

— И помните! — гаркнул он вслед. — Если кто полезет с вопросами — скажите: «Дед Глев велел передать: идите лесом!» Ха-ха-ха!

Они свернули за угол, а его смех ещё долго катился по улице.

Но как только шаги девочек растворились, Гелв закрыл дверь и привалился к ней спиной. Улыбка исчезла. Словно её ножом срезали.

Он выдохнул — тихо, старо.

Постоял секунду, потом всё-таки нашёл в себе силы выдавить грубый смешок, уже пустой и сырой:

— Летите, дурочки… пока крылья не обожгли.

Глава 13

Лес стоял беззвучный и тяжёлый, будто кто-то выдрал из него всё живое дыхание. Ни птиц. Ни ветра. Только вязкая, липкая тишина, что давила на уши, заставляя шаги казаться чужими.

Люциан шёл вторые сутки.

Сапоги давно промокли. Хвою под ногами он уже не ощущал. Плечи ныло от ремней дорожной сумки, а на висках застыло тугое, сухое напряжение — знакомое ощущение, которое приходило всегда, когда он слишком долго оставался один с мыслями.

И с голосами, которые он самому себе не признавал.

Каждый раз, когда ветка трескалась под ногой, он вздрагивал. Не от страха. От злости. Оттого, что снова слышит шаг, похожий на её. На тяжёлый, спокойный шаг женщины, которая умела входить в комнату так, будто несла за собой чью-то судьбу.

Курама.

Имя всплывало само, без спроса. Как пузырёк крови из старой раны.

Он остановился посреди едва заметной тропы, прислонился лбом к холодной коре сосны. Кожа на лбу тут же онемела. Хорошо. Хоть что-то онемело.

…Кабинет. Дым от её сигареты вьётся под потолком, как змея. Она стоит спиной — высокая, тонкая, в чёрном кимоно с вышитыми серебряными лилиями. Карта на столе. Кастилья. Красный кружок вокруг имени «Айра».

— Найди её раньше, чем они и убей. Не сразу. Сперва — обезобразь. Пусть клянчит пощады. Она ведь дитя благородной крови, должна знать, как умирают герои.

Он тогда молчал. Стоял на коленях — буквально. После поражения в провинции Сэйрю, после того, как его отряд вырезали за одну ночь, после того, как он приполз к ней на животе, прося хоть какой-то шанс вернуть честь.

Она дала шанс. И цену.

Он до сих пор платил.

Люциан оттолкнулся от дерева так резко, что кора содрала кожу со лба. Тонкая струйка крови потекла по виску — тёплая, единственное тёплое во всём теле.

Он снова пошёл.

Шаг. Ещё шаг. Меч на поясе бил по бедру — тяжёлый, привычный, родной. Единственное, что никогда не смеялось над ним.

В голове крутилась одна и та же картина, уже до блеска отшлифованная ненавистью:

Он возвращается в столицу. С доказательством — голова Айры в мешке, или её сердце на блюде, или хотя бы прядь тех проклятых волос. Курама встречает его в том же кабинете. Улыбается той же улыбкой — снисходительной, будто гладит по голове неудачливого щенка.

А он не кланяется. Просто делает шаг вперёд, достаёт меч из ножен, тихо, без звука и одним взмахом… Впервые за много лет он видит в её глазах не насмешку, а настоящий страх.

Люциан споткнулся о корень, едва удержал равновесие. Сердце колотилось так, что казалось — сейчас вырвется и убежит без него.

Хватит.

Он вытер кровь с лица тыльной стороной ладони, оставив на щеке тёмную полосу, похожую на боевую раскраску.

Айра.

Он знал о ней всё и ничего. Слухи были слишком дикими, чтобы быть правдой, и слишком одинаковыми, чтобы быть ложью.

Люциан усмехнулся — криво, без юмора.

За деревьями открылась старая дорога, заросшая мхом и папоротником. Следов не было. Ни оброненной нитки, ни примятой росы, ни запаха страха. Густой утренний туман не позволял ничего толком разглядеть. Девочки точно проходили здесь, но не оставили миру даже права запомнить их.

Это бесило больше, чем пропавшее время.

Люциан шагнул вперёд, и лес умер окончательно.

Туман не расступился. Он прогнулся внутрь, будто кто-то вывернул реальность наизнанку и вставил туда дыру в форме человека.

Там стоял Арлен.

Не шёл. Не появился. Просто был. Словно всегда стоял здесь и ждал именно его.

Воздух вокруг него не двигался. Даже пыль падала мимо, не касаясь плаща.

Лицо — спокойное, слишком спокойное, будто вырезано из старой кости.

Глаза — два тухлых колодца, в которых когда-то отражалось небо.

Люциан вынул меч. Лезвие вышло из ножен без звука — привычка убивать тишину раньше людей.

— Дальше дороги нет, — сказал Арлен.

Голос шёл не из горла. Он шёл из-под земли, из-под рёбер, из-под всего, что уже давно не дышит.

Люциан молчал. Он смотрел на руки незнакомца: кожа бледная, но под ней — тёмные прожилки, будто корни под снегом. Пальцы не дрожали. Они вообще не были живыми.

— Дальше дороги нет, — повторил Арлен.

Люциан чуть сместил вес на левую ногу. Меч опустился ниже — не для защиты, а для первого удара.

— Прочь с дороги, — сказал он.

— Не могу, — Арлен слегка наклонил голову.

Он не показал. Не надо было. Люциан почувствовал: под рёбрами у этого человека что-то шевелилось. Не сердце. Что-то другое. Голодное.

Они ударили одновременно.

Без крика. Без лишнего движения. Только сталь и мясо.

Люциан рубанул в шею — чисто, по сонной артерии. Лезвие прошло сквозь кожу, сквозь мышцы, но крови не вышло. Только тёмная струя, густая, как смола, и запах старого могильника.

Арлен шагнул вперёд, и клинок Люциана, застрявший в его шее по самую гарду, вышел сам собой — не выдернутый, а вытолкнутый. Мышцы вокруг лезвия просто сомкнулись, как земля после лопаты, и чёрная смола стекла по стали, шипя и оставляя на металле матовые пятна, будто выжженные.

Люциан не стал ждать. Левой рукой он уже выхватил короткий кинжал и ударил снизу вверх — в подреберье, туда, где у живого человека печень. Клинок вошёл на три пальца. Арлен даже не качнулся. Он просто посмотрел вниз, будто удивился, что кто-то решил пощекотать его внутри.

— Ты всё ещё думаешь, что я дышу, — сказал он тихо, почти сожалеюще.

И ударил Лиюциана прямо в переносицу.

Мир вспыхнул белым. Люциан отлетел назад, перекувырнулся через плечо и встал на одно колено, выплевывая кровь вместе с осколком зуба. Нос был сломан — хрящ хрустнул, как сухая ветка. Боль была яркой, живой. Единственное, что напоминало ему: он ещё не мёртв.

Арлен пошёл следом. Спокойно. Плащ не колыхался. Ноги не оставляли следов на мокрой траве.

Люциан рванулся навстречу.

Он рубанул горизонтально — в ключицу. Арлен поднял левую руку, принимая удар на предплечье. Лезвие вошло глубоко, до кости. Кость не хрустнула. Она просто приняла сталь, как дерево принимает гвоздь.

Арлен правой рукой схватил запястье Люциана и сжал.

Кости запястья заскрипели. Люциан почувствовал, как суставы начинают расходиться. Он не закричал. Вместо этого ударил кинжалом в глаз — быстро, точно, как учил старый сенсей в Сэйрю.

Кинжал вошёл в глазницу. До середины лезвия.

Арлен моргнул. Второй глаз остался спокойным.

— Хороший удар, — сказал он и повернул голову.

Кинжал вышел сам. Глазное яблоко осталось на месте, но теперь оно было мутным, как у дохлой рыбы. Из раны ничего не текло.

Люциан вывернулся, оставляя меч в руке Арлена, и отскочил на три шага. Дышал тяжело, ртом. Кровь заливала губы.

Арлен медленно вытащил меч из своего предплечья. Лезвие было чистым. Ни крови, ни плоти. Только чёрный налёт, который осыпался пеплом.

Он бросил меч Люциану под ноги.

— Возьми. Тебе понадобится.

Люциан схватил оружие, перекатился в сторону и ударил снизу — в колено. Лезвие вошло глубоко, разрубило сухожилия. Нога Арлена подогнулась под неестественным углом.

Он упал на одно колено.

Люциан уже был сверху. Рубанул по шее — второй раз, глубже. Лезвие вышло с другой стороны, почти отсекая голову. Только тонкая полоска кожи и позвоночник держали её на месте.

Арлен поднял голову — буквально поднял, руками — и поставил на место. Хруст. Щелчок. Как будто вставил вывихнутую кость.

— Ты злишься, — сказал он. — Это хорошо.

И ударил ладонью в грудь.

Удар был не сильный. Просто точный.

Люциан отлетел на пять метров, врезался спиной в ствол сосны. Позвоночник хрустнул. Он сполз вниз, не в силах вдохнуть.

Арлен встал. Нога уже выпрямилась. А шея была вновь целой.

Он пошёл снова.

Люциан поднялся. Кровь текла из ушей. Ребра были сломаны, минимум три.

Он бросился вперёд.

Меч против пустых рук. Люциан рубил, колол, резал. Каждый удар попадал. Каждый оставлял рану. Глубокую. Смертельную. Но Арлен не защищался. Он просто принимал атаки Люциана.

Грудь рассекалась до кости. Живот вспарывался. Руки отрубались по локоть и отрастали заново — медленно, с хрустом, как ветви, ломающиеся в обратном порядке.

Люциан уже не считал удары.

Он просто бил. Бил. Бил.

Лицо Арлена оставалось спокойным.

— Ты устал, — сказал он наконец.

Люциан не ответил. Он ударил в сердце — прямо, сильно, всей силой, что ещё оставалась.

Лезвие вошло по рукоять.

Арлен посмотрел вниз.

— Здесь пусто, — сказал он тихо.

И обнял Люциана.

Не как враг. Как старый друг.

Руки сомкнулись за спиной. Кости затрещали.

Люциан почувствовал, как позвоночник начинает ломаться.

Он вонзил кинжал в спину Арлена — раз, два, три. До упора.

Арлен не шевельнулся. Кинжал торчал из его спины по самую рукоять, но тот, кто был внутри этого тела, даже не счёл нужным заметить боль.

— Ты не сдаёшься, — прошептал он Люциану прямо в ухо. Голос звучал почти нежно, будто старый знакомый утешает перед долгой разлукой. — Это правильно.

Люциан рванулся в сторону, оставил кинжал в чужой плоти и отскочил назад. Лёгкие горели, кровь стучала в висках так, что мир пульсировал красным. Он дышал ртом, тяжело, с хрипом, как загнанный зверь, у которого в голове осталась только одна мысль: ещё один удар — и конец.

Арлен медленно выпрямился посреди поляны. Из него торчали куски стали, грудь была рассечена до костей, живот вспорот, одна рука висела на лоскуте кожи, но он стоял. Стоял ровно, спокойно, будто всё это происходило не с ним, а с чужой оболочкой, которую ему просто одолжили на время.

— Теперь ты, — сказал он и сделал шаг вперёд.

Земля под его сапогом не скрипнула. Она прогнулась, как гнилая доска над пустотой.

Люциан почувствовал, как внутри всё оборвалось. Не страх — хуже. Уверенность, что следующий миг станет последним. Ребра хрустели при каждом вдохе, правая рука не поднималась, ноги подкашивались. Кровь стекала по пальцам и капала в мох, исчезая мгновенно, будто лес пил её жадно и молча.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один.

Арлен не спешил. Он просто шёл — неторопливо, размеренно, как человек, который точно знает: добыча никуда не денется.

Люциан развернулся и побежал.

Ветви хлестали по лицу, вырывая куски кожи. Кровь заливала глаза. Ноги вязли в топкой земле, но он бежал, падал, вставал, снова бежал. Сердце колотилось так, что казалось — вот-вот лопнет и вывалится на мох.

За спиной не было ни звука погони. Ни топота. Ни тяжёлого дыхания. Ни лязга стали.

Только тишина — густая, липкая, которая догоняла быстрее любых ног.

Он бежал, пока ноги не подкосились окончательно. Рухнул в папоротники, перекатился на спину и замер, глядя в серое небо сквозь кроны. Грудь ходила ходуном, каждый вдох отдавался болью во всём теле.

Тишина.

Арлен не гнался.

Он и не собирался.

Он просто шёл своей дорогой, зная, что теперь Люциан понесёт его страх с собой — как метку, как приговор.

Люциан лежал, чувствуя, как туман опускается ниже и ложится на лицо холодным саваном. Впервые за долгие годы он прошептал в пустоту:

— Я не хочу умирать.

Лес не ответил.

Но где-то очень далеко, почти на грани слуха, раздался тихий, ласковый смех — будто кто-то одобрительно кивнул и пошёл дальше.

Арлен не торопился. Ему было некуда спешить.

Люциан лежал на спине ещё долго — пока небо не потемнело окончательно и первые капли холодного дождя не начали стучать по лицу. Только тогда он заставил себя сесть.

Всё тело было одним сплошным синяком. Кровь засохла коркой на губах и подбородке. Левое плечо висело ниже правого — вывихнуто, и теперь оно пульсировало тупой, настойчивой болью, как напоминание: ты жив, потому что тебя отпустили.

Он встал на четвереньки, потом на колени, потом — шатаясь — на ноги. Меч остался там, на тропе. Он даже не вспомнил о нём. Сейчас оружие казалось детской игрушкой.

Люциан пошёл в сторону, противоположную той, откуда пришёл Арлен. Вглубь леса, где туман был гуще и деревья стояли ближе, словно обнимали друг друга, чтобы не упасть.

Он шёл, пока не вышел к старому ручью. Вода была чёрной, как чернила. Он опустился на колени и умылся. Ледяная струя обожгла разбитое лицо, но хотя бы смыла вкус собственной крови.

Там, на мокром камне, он впервые позволил себе подумать.

О том, что он — пешка, которую только что чуть не стёрли с доски одним движением пальца. О том, что если бы Арлен захотел — от него бы осталось мокрое место и обглоданные кости. О том, что впервые за десять лет он бежал. Бежал, как трус.

Люциан сжал кулак. Ногти впились в ладонь — боль была настоящей. Живой.

— Я вернусь, — прошептал он ручью. — Я найду способ. И разорву тебя на куски, тварь.

Ручей не ответил. Только пузырь поднялся со дна и лопнул.

Он встал и пошёл дальше.

К ночи он вышел к заброшенной сторожке — полуразвалившейся, с провалившейся крышей. Внутри пахло гнилью и старым дымом. Люциан забрался в угол, привалился спиной к стене и впервые за трое суток закрыл глаза.

Сон пришёл сразу. И был страшнее любого боя.

…Он стоит в кабинете Курамы. Она сидит спиной, как всегда. Длинные чёрные волосы рассыпаны по плечам.

— Вернулся ни с чем? — спрашивает она, не оборачиваясь. Голос мягкий, как шёлк, которым душат.

— Я… встретил препятствие.

Она поворачивается. Лицо — прекрасное, холодное. Глаза — без зрачков, сплошной белый.

— Препятствие? — переспрашивает она и улыбается. — Или ты просто слабак, Люциан?

Он делает шаг вперёд. В руке — меч. Но меч гнётся, как воск.

— Я найду их, — говорит он. — Я выполню.

— Нет, — шепчет она и встаёт. — Ты умрёшь. Сейчас.

И её лицо превращается в лицо Арлена. Пустые глаза. Чёрные прожилки под кожей.

— Ты уже мёртв, — говорит Арлен её голосом. — Просто ещё не лёг.

Люциан проснулся от собственного крика.

В сторожке было темно. Дождь стучал по остаткам крыши. Он сидел, обхватив колени, и трясся — не от холода.

Впервые он понял, что боится по-настоящему. Не смерти, а того, что смерть теперь ходит за ним по пятам — спокойная, неторопливая, с его собственным лицом.

Он встал, вышел под дождь и пошёл дальше.

Дождь усилился, хлестал по лицу холодными плетьми, но Люциан остановился так резко, что чуть не упал.

Он оставил меч.

Тот самый клинок, который прошёл с ним через три войны, через резню в Сэйрю, через ночи, когда он спал, прижимая рукоять к груди, как любовницу. Клинок, выкованный из звёздного железа, с вытравленной на лезвии молитвой, которую он давно разучился читать.

Оставить его — значило оставить часть себя в том лесу. В руках у твари.

Люциан выругался сквозь зубы — грязно, длинно. Каждый шаг отдавался в сломанных рёбрах, в вывихнутом плече, в размозжённой гордости. Дождь смывал кровь, но оставлял грязь и страх. Тропа нашлась быстрее, чем он ожидал. Туман здесь стоял стеной, но в центре — пусто.

Только меч.

Он лежал на мху, лезвие вверх, как надгробный крест. Ни крови, ни смолы — чистый, будто его только что заточили. Ни одного следа вокруг. Ни одного.

Люциан подошёл медленно. Остановился в трёх шагах.

— Вернулся, — раздалось из тумана.

Арлен стоял у дальней ели. Тот же. Целый. Даже плащ без единого пореза. Только в глазах теперь что-то новое — интерес.

— Я не за тобой, — сказал Люциан хрипло. Голос саднил. — За мечом.

— Возьми.

Люциан сделал шаг. Ещё один. Рука потянулась к рукояти.

Пальцы коснулись холодной стали — и в этот миг Арлен шевельнулся. Не быстро. Просто оказался рядом. Рука легла Люциану на плечо — тяжело, как могильная плита.

Ладонь легла Люциану на грудь, точно посередине, над сердцем. Не сильно. Почти ласково.

А потом ударила.

Удар прошёл сквозь плоть и кости, будто их и не было. Люциан почувствовал, как всё внутри него сжалось в одну точку, а потом взорвалось наружу. Мир перевернулся. Он отлетел назад, пролетел метров семь, ломая кусты, ветки, собственные рёбра, и рухнул в мокрый папоротник лицом вниз.

Воздуха не осталось.

Сил не осталось.

Даже желания жить — и того почти не осталось.

Он лежал, уткнувшись разбитым лицом в землю, и чувствовал, как кровь стекает изо рта прямо в мох. Пытался вдохнуть — не получалось. Пытался пошевелиться — тело не слушалось. Всё, что он мог, это лежать и ждать, когда тьма наконец заберёт своё.

Но шаги не раздались.

Арлен не шёл добивать.

Он просто стоял над ним — Люциан чувствовал это, как чувствуют взгляд мертвеца.

— Больше не ходи в эту древню, — сказал Арлен.

Голос был тихий, ровный, без злобы. Как будто сообщал, что завтра будет дождь. — Там теперь не твоя дорога.

Пауза. Долгая. Дождь усилился, стучал по листьям, по спине Люциана, по пустоте внутри.

— Ты жив, потому что я пока позволяю, — добавил Арлен. — Не заставляй менять решение.

И ушёл.

Не исчез. Не растаял. Просто пошёл прочь — спокойно, размеренно, как человек, который закончил неприятную, но необходимую работу.

Люциан остался лежать. Дождь смывал кровь с лица, с рук, с рукояти меча, который он так и не успел поднять.

Когда он наконец смог вдохнуть — вдох получился рваный, болезненный, но настоящий, — он понял, что остался один.

***

Туман ещё не рассеялся, когда Лона и Ми вышли за околицу и свернули к старому сараю, который Гелв называл «конюшней для особо упрямых кобыл».

Внутри пахло сеном, мышами и чем-то сладко-гнилым — прошлогодними яблоками, заброшенными в углу. Ми подошла первой к лошади, вытянула шею и принюхалась.

— Ня, она воняет, — прошептала она, уши прижались.

— Зато своя, — ответила Лона, уже затягивая подпругу.

Лошадь фыркнула, будто поняла, что о ней говорят, и лягнула стенку копытом. Доска треснула, а Ми подпрыгнула от неожиданности.

— Она меня убьёт!

— Только если седло плохо затянешь, — спокойно сказала Лона и бросила кошкодевушке старый потрёпанный вьюк. — Держи. Туда — еда. Сюда — наши вещи.

Ми показала язык, но послушно начала запихивать узелки в переметные сумы. Седло легло на спину лошади. Кобыла напряглась, но не стала выкидывать номера — видимо, решила, что две мелкие девчонки всё-таки не худший вариант, чем остаться здесь навсегда.

Ми влезла первой — легко, как кошка на забор. Лона подала ей повод, потом поставила ногу в стремя и поднялась сзади. Вдвоём на одной лошади было тесно, но тепло. Ми прижалась спиной к груди Лоны, хвост обвился вокруг её талии.

— Готова? — спросила Лона.

— Нет, — честно пискнула Ми. — Но поехали всё равно, ня.

Лона тронула пятками бока Ветерка. Кобыла вздохнула так тяжело, будто ей предложили тащить гору, но всё-таки пошла — сначала шагом, потом лёгкой рысью. Копыта застучали по мокрой земле.

Они выехали на старую дорогу, что вилась вдоль леса, не заходя в него. Туман здесь был реже, но всё равно цеплялся за ноги лошади, будто не хотел отпускать.

Ми вдруг напряглась.

— Лона…

— Знаю.

На обочине стоял Арлен и смотрел куда-то в даль.

Лона нагнулась к шее лошади, одной рукой обхватив Ми, другой крепче сжав повод.

— Не оглядывайся, — прошептала она.

Ми и не оглянулась. Только сильнее прижалась и тихо, почти неслышно мяукнула — не от страха, а от злости.

Первые три дня дорога была на удивление тихой.

Ни волков, ни разбойников, ни даже ворон над головами. Только стук копыт, скрип седла и дыхание друг друга.

Первый снег пошёл так тихо, что они заметили его не сразу.

Сначала просто воздух стал гуще, будто кто-то высыпал в него мелкую соль. Потом с неба начали падать редкие хлопья — большие, ленивые, словно им некуда было спешить. Они кружились, касались лица, рук, гривы Ветерка и исчезали, оставляя лишь холодное прикосновение, как дыхание призрака.

Зима ещё не наступила. Земля была тёплой, трава под копытами — мокрой, но не мёрзлой. Снежинки таяли, едва коснувшись земли, превращаясь в капли, которые впитывались мгновенно, будто лес пил их жадно и молча.

Но снег всё падал.

Ми подняла лицо к небу, рот приоткрыт, глаза засверкали.

— Ня… — выдохнула она, тихо, искренне, будто боялась спугнуть это чудо. — Оно… тёплое.

Снежинка села ей на носик, растаяла, оставив блестящую каплю. Ми хихикнула, втянула носом холодный воздух и задрала уши, ловя каждое белое кружево.

Лона тоже посмотрела вверх.

Снег падал не как снег — как лёгкий пепел светлой магии, как напоминание, что над ними огромное небо, а мир способен быть добрым, даже если всего на минуту.

— Это не зима, — сказала она. В голосе не было тревоги. Только тихое восхищение.

— Это… будто кто-то сверху говорит: «Я здесь».

Ми посмотрела на неё. Глаза её стали мягче, спокойнее.

Она подалась ближе, почти прижалась щекой к плечу Лоны — осторожно, будто проверяя, можно ли.

— Тогда… пусть говорит ещё чуть-чуть, ня.

Лона улыбнулась. Не широко — но искренне. Снег падал на её волосы, цеплялся за ресницы, исчезал на коже, оставляя холодные поцелуи.

Они ехали через лес уже добрую половину часа, когда деревья начали расступаться. Стволы становились реже, корни уходили глубже, а воздух становился световей — будто сама чаща подводила их к чему-то неизбежному.

И вот — впереди лес разошёлся окончательно. Перед ними открылось озеро.

Озеро было идеально тихим.

Ни единой морщинки. Ни дуновения. Ни звука. Оно лежало в котловине, как огромное зеркало, в которое кто-то вставил кусок неба, перевёрнутый вверх ногами. В нём отражались последние осенние краски: золотые кроны берёз на дальнем берегу, багровые клёны, тёмно-зелёные ели и редкие жёлтые листья, которые медленно отрывались от веток, планировали вниз и падали в воду.

Когда лист касался поверхности, не было плеска. Только идеальный круг расходился — медленно, лениво, будто само озеро нехотя признавало, что в него что-то попало. Круги шли один за другим, переплетались, отражаясь друг в друге, и в этой игре рождалась странная, почти гипнотическая красота.

Ми открыла рот и забыла закрыть.

В зеркале озера отражалась и гигантская расщелина в скале — чёрная, как разрез по живому телу горы. Она начиналась прямо от воды, уходила вверх и вглубь, и в отражении казалась ещё глубже, ещё чернее: бездонная пасть, в которой тонуло небо. Снег падал прямо в эту пасть — редкие хлопья кружились у входа, оседая на мху тонким, почти прозрачным слоем, который тут же таял. Но чем дальше в расщелину, тем дольше он жил: на внутренних камнях уже лежали маленькие белые пятна, чистые и нетронутые, будто кто-то специально выложил их там, чтобы указать дорогу.

Озеро отражало и их самих — две крошечные фигурки на серой кобыле, и в зеркале они выглядели ещё меньше, почти игрушечными. Ми невольно махнула рукой — в воде махнула её отражение, и круг пошёл по поверхности, искажая на миг всё: небо, листья, расщелину.

Снег падал гуще, но не касался озера — таял в воздухе над самой поверхностью, будто даже он боялся нарушить эту зеркальную тишину.

Лона спрыгнула первой. Потом помогла Ми. Снежинки падали им на волосы, на ресницы, на ладони — и исчезали, не оставляя влаги. Они стояли у кромки воды и смотрели в расщелину. В идеально зеркальной глади озера расщелина казалась бесконечной — два одинаковых зева: один вверх, в скалу, другой вниз, в небо, перевёрнутое и молчащее.

Ми сглотнула.

— Мы пойдём туда… правда?

Лона взяла её за руку.

— Да, но сначала мы разбиваем лагерь здесь, — сказала она спокойно. — До темноты ещё есть время, но если войдём в расщелину сейчас… назад уже не выйдем.

Ми только кивнула.

Они нашли место чуть в стороне от озера: небольшой уступ, покрытый толстым слоем сухого мха, и несколько старых берёз, между которыми можно было натянуть полог от снега. Место казалось почти идеальным — ровное, защищённое от ветра отвесной стеной камня и всё ещё тёплое от дневного солнца. Кобыла сразу припала мордой к земле, нашла сухой участок травы и довольно фыркнула, будто сказала: «Наконец-то».

— Я полог натяну, ня! — объявила она, уже сбрасывая с плеч сумки. — Ты только сиди и отдыхай!

Лона только хмыкнула и села на мох, прислонившись спиной к тёплому камню. Снежинки всё падали — большие, медленные, идеально белые. Она запрокинула голову и высунула язык, ловя их, как в детстве.

Первая снежинка коснулась языка — холодная, мгновенно растаяла, оставив вкус чистого неба. Вторая, третья… Лона закрыла глаза и улыбнулась по-настоящему, впервые за много дней.

Ми тем временем носилась кругами: стянула верёвку между двумя берёзами, набросила сверху кусок промасленной ткани — получился кривоватый, но уютный навес.

— Хочешь, я ещё и дрова соберу? — спросила Ми, уже готовая сорваться с места.

Лона улыбнулась уголком губ.

— Ага, — протянула Лона, — пока снова не застрянешь в кустах. И вот тогда я пойду тебя спасать.

Ми распахнула глаза.

— Это было всего раз!

— Два, — сказала Лона и даже не скрыла довольства. — Так что, пошли вместе.

Ми фыркнула, но руку Лоны всё равно схватила — не просто взяла, а вцепилась обеими руками. Пальцы у неё были горячие, дрожали от нетерпения, и она ещё подпрыгнула на месте два раза, будто в ней заводной моторчик щёлкнул.

— Побежаааалиии! — пропищала она и дёрнула Лону так, что та чуть не упала вперёд.

— Эй, подожди! — рассмеялась Лона.

Они понеслись по уступу, топая сапогами по мху, как две маленькие сумасшедшие. Ми бежала мелкими прыжками, подпрыгивала, чтобы снежинки носом ловить, и каждый раз, когда хлопья таяли на тёплой шерстке, радостно взвизгивала:

— Попалась! Ещё одна! Лона, смотри, у меня уже целых семь снежинок в нос попало! Рекорд!

Лона не выдержала — расхохоталась в голос, звонко, от всей души, и нарочно топала громче, чтобы догонять. Когда почти доставала Ми за хвост, та завизжала «Ня, нееееет!» и сделала резкий зигзаг вокруг берёзы, чуть не запутавшись в собственных ногах.

Они врезались друг в друга одновременно. Ми вцепилась в кору, Лона в Ми, и обе повалились на мох, хохоча так, что аж слёзы выступили. Снег падал им на лица, на волосы, на раскрытые рты — холодный, мокрый, вкусный.

Ми перекатилась на спину, раскинула руки и ноги, как будто хотела сделать снежного ангела, хотя снега было всего на ладошку.

— Смотри, ня! Я — снежная королева! — заявила она и начала махать руками-ногами. Мох под ней стал мокрым, но ей было всё равно.

Лона легла рядом и тоже начала махать — медленно, лениво, глядя в небо.

— А я тогда снежная принцесса, — сказала она и вдруг схватила горсть мокрого мха со снегом и швырнула в Ми.

— Аааа, война! — взвизгнула Ми и ответила двойной порцией.

Через минуту они уже катались по мху, визжали, пыхтели, швырялись снежно-мховыми комками и хохотали так, что Ветерок в стороне удивлённо подняла голову и фыркнула: «Совсем с ума сошли».

Они вернулись в лагерь через двадцать минут — мокрые, запыхавшиеся и сияющие, будто весь снег мира был их личной игрушкой.

У Ми подмышкой торчала огромная ветка, больше похожая на обломок дерева, чем на дрова. Лона несла связку нормальных веток… и ещё «палку-гиганта» Ми, потому что «ня, я маленькая, мне тяжело, а ты сильная, как медведь».

— Сильная, как медведь, — буркнула Лона, вывалив хворост на землю. — А ты как белка, которую в камин хотят засунуть.

— Что? — Ми аж подпрыгнула. — Ня! Не смей! Я вкусная!

Лона остановилась, моргнула… и рассмеялась так, что едва не села прямо на снег.

— Ты наверное хотела сказать «не вкусная»?

— Ну… для жизни! — Ми замахала руками. — Вкусная жизнь, ня! Как… печенье! Вот!

Лона посмотрела на неё секунду… и согнулась пополам от смеха, прямо на колени упала. Смеялась так, что аж икала.

— Я кошка! — возмутилась та.

Когда Лона присела у кострища и начала выкладывать первый слой веток, Ми тут же начала носиться вокруг, как пушистый метеорит.

— Ня, давай я помогу!

— Ня, давай я поджгу!

— Ня, смотри, я нашла волшебную ветку, она точно загорится первой!

Она носилась вокруг, как маленький пушистый ураган, подпрыгивала, падала на колени, снова вскакивала. В какой-то момент просто повисла на плече Лоны, обняв её сзади за шею.

— Ми… — Лона приподняла бровь.

— Ня?

— Сядь. На минуту. Одну.

Ми поджала губы, сложила лапки на коленях и села. Вид у неё был как у очень маленького солдата, который пытается держать дисциплину.

Минуты не прошло — пять секунд от силы — как она уже наклонялась то вправо, то влево, будто раскачивая невидимый маятник.

Лона чиркнула кремнем. Искра упала в гнездо из сухих иголок и мха. Маленький язычок пламени робко лизнул воздух.

— Оооо! — Ми вдохнула так громко, будто костёр был младенцем, которого ей только что показали. — Он родился! Костёр родился! Мы мамы костра, ня!

Лона чуть не упала лицом в огонь от смеха.

— Ми… ты сходишь с ума.

— Я просто веселюсь, ня!

Лона вздохнула, вытерла слёзы от хохота пальцами и прижалась к теплу костра.

Костёр разгорался, трещал, шипел, слизывая с веток последние капли снега. Тепло медленно возвращалось в пальцы. Воздух становился мягче, уютнее.

Ми устроилась рядом — на колени Лоне, как обычно, игнорируя все законы личного пространства. Она уложила голову Лоне на плечо, хвост обернула вокруг собственной талии и тихо замурлыкала, будто это помогало огню гореть ровнее.

И Лона вдруг поймала себя на мысли, что больше всего любит именно такие вечера: снег, костёр, и эта крошка-Ми, которая превращает всё вокруг в живое тепло.

— Ня… — прошептала она тихо-тихо, уже сонно. — А завтра мы всё равно пойдём в ту чёрную дыру?

Лона прижала её крепче. Погладила по голове между ушами.

— Пойдём. Но сегодня… сегодня мы просто греемся.

Ми кивнула, утёрлась носом о её рубашку и затихла. Мурлыканье стало ровным, глубоким, почти как дыхание костра.

Снег падал за пределами их маленького круга света — мягко, беззвучно.

А внутри круга было тепло.

Глава 14

Утро получилось таким, каким бывают только осенние утренники в горах — резким, холодным и обидно честным.

Сначала Лона почувствовала, что её нос замёрз. Потом пальцы. Потом всё остальное.

Она открыла глаза — и увидела, что воздух белёсый, словно наполнен мельчайшими ледяными крошками. Мох под ними промёрз тонкой корочкой, а костёр… костра уже не было. Точнее, был — жалкая кучка серых углей, покрытая инеем.

Лона дернулась, сразу села — слишком резко, так что Ми, скрутившаяся клубком у неё под боком, недовольно «мнякнула» и уткнулась носом Лоне в живот.

— Ми, вставай… — пробормотала Лона, кутая плечи. — Ня, холодно…

Ми не встала.

Ми плотнее прижалась, как маленькая грелка.

— Я не встаю, ня… холодно… посплю…

— Замёрзнем же, — сказала Лона и тряхнула её за плечо.

— Так смерть будет теплее…

Лона закатила глаза, но лицо у неё быстро посинело от холода, и она поняла: если сейчас не разожгут костёр, они будут крошками льда к рассвету.

Она вскочила на ноги, едва удержав равновесие от резкого прилива холода. Руки замёрзли так, что пальцы почти не сгибались. Она наклонилась к углям, схватила сухую траву, обломки хвороста, что остались с вечера.

И только тогда заметила, что её зубы стучат.

— Давай… давай… — она положила мох, сухие стебли, выложила всё аккуратно, как вчера, но руки тряслись. — Зажгись…

Она чиркнула кремнем.

Искра погасла.

Ещё раз.

Сухой «цк» и ничего.

— Бля… — прошептала она сквозь зубы, выдыхая облачко пара. — Ну же…

Пламя вспыхнуло.

— Есть! — сказала она так громко, будто победила дракона.

Ми подняла голову, глаза ещё полусонные, уши торчат во все стороны.

— Лона… ты живая? А костёр? А мы не умрём?

— Если будешь сидеть на жопе — умрём, — ответила Лона, тщетно пытаясь согреть руки над маленьким огоньком. — Давай-давай, подбрасывай ветки. И не дыши так, будто хочешь его потушить.

Ми вскочила резче любой тревоги, запрыгала на месте, растопырила ноги и торопливо начала сгребать хворост в охапку.

— Ня! Несу! Сейчас! Не умираем! Мы не умираем! Костёр живи! Живи, пожалуйста, ня!

Лона, уже грея ладони, посмотрела на неё и впервые улыбнулась этим утром.

Через пару минут костёр разгорелся так уверенно, что снег вокруг снова стал мокрым. Ми сидела ближе, чем надо, согревая хвост и ноги, а Лона растирала руки, наконец чувствуя, как возвращается тепло.

Холод понемногу сдавал позиции, и когда дыхание перестало резать горло, стало понятно — ночь принесла им настоящее белое чудо.

Снег лежал вокруг девственно ровным, нетронутым слоем. Ни следа лап, ни отпечатка копыта, ни единой смятой травинки. Казалось, что мир за ночь заново переродился, застил свои раны белым покрывалом и теперь дрожит от собственной хрупкой красоты.

Слой был тонким, ранним — но идеальным.

Мягкая белизна обволакивала всё: мох, корни, камни, тонкие ветви берёз. Каждый сучок, каждый выступ скалы получил свою маленькую круглую шапочку. Снег словно светился изнутри — отражал слабое зимнее солнце, и казалось, что сама земля тихо дышит холодным светом.

Ми подняла взгляд, и её глаза расширились, как у ребёнка, увидевшего чудо впервые.

— Лона… — прошептала она. — Оно такое… чистое.

Лона тоже смотрела. И ей даже не пришло в голову ответить «да», потому что слова были слишком грубые для такого утреннего мира.

В городе зима всегда была коротким глотком красоты, который через час превращался в серую кашу под ногами. Вонь угля, грязная вода вдоль мостовых, следы телег, шум, крики… там снег не жил. Он приходил — и тут же умирал.

А здесь…

Снег лежал мягкими холмами, будто кто-то аккуратно выровнял каждую поверхность. И даже звуки стали другими. Весь мир стал тише, словно зима накрыла озеро и скалы огромным одеялом.

Озеро было ещё одним чудом.

Оно не замёрзло — вода была тёмная, глубокая, ровная, как жидкое стекло. Но над ним завис туман. Не двигаясь. Не стелясь. Просто завис — белой, полупрозрачной лентой, будто кто-то нарисовал его кистью и забыл стереть.

Снежинки падали на эту белую взвесь и таяли прямо в воздухе, оставляя маленькие тёмные дырочки, которые тут же затягивались обратно, будто туман лишний вдох делать не хотел.

Скалы позади были покрыты тонким инеем. В трещинах камня белел крошечный хрусталь, каждый отблеск которого был острым, словно взгляд.

Лона медленно провела рукой по снегу рядом с собой. Он рассыпался под пальцами как лёгкая крошка льда — холодная, сухая, нежная.

— Такой снег… — сказала она тихо, почти боясь испортить мир своим голосом. — …не бывает в городе.

— Ня… и не будет, — Ми опустилась рядом, дрожа, но сияя. — Тут он… настоящий. Как будто сам мир нам подарок сделал.

Лона кивнула. Она чувствовала то же самое.

Они сидели возле маленького костра — огня, который трещал громче обычного в общей тишине. Дым поднимался вертикально, ровно, без ветра. Словно воздух вокруг не хотел нарушать утреннюю чистоту.

Лона долго смотрела на озеро, и впервые в груди кольнуло не любопытство, а настороженность. Слишком ровное, тихое, неподвижное.

Даже туман над ним не шевелился.

Она встала, отряхнула снег с плаща и шагнула ближе. Под подошвами хрустнул тонкий слой инея, и звук этот прозвучал чересчур громко в утренней тишине.

— Лона? — Ми подняла голову. — Ня, ты куда?

— Проверить кое-что.

Лона подошла к самой кромке. Снег вокруг был нетронутым, ровным, будто никто и никогда здесь не ходил.

Вода — чернильно-тёмная.

Туман — висящий в воздухе, словно забытый.

Она присела на корточки и протянула руку к воде. Пальцы соприкоснулись с поверхностью. Лона дернулась так резко, что едва не упала вперёд.

— Тёплая?! — выдохнула она.

Она ожидала ледяного холода, способного сжечь кожу. Ожидала, что вода будет как стекло — хрупкая, смертельная. Но озеро было… Идеально тёплым и мягким. Будто ей в ладонь легла вода из горячего источника, родника, прогретого землёй. Такая температура, что можно было зайти по шею — и не дрогнуть.

Ми вскочила и подбежала вплотную.

— Что? Что такое? Ня?!

Лона подняла руку, по пальцам стекали тёплые капли.

— Оно… — она сглотнула. — Оно тёплое. Не чуть-чуть. Прямо… тёплое.

Ми вытаращила глаза, присела рядом и сунула руку в воду так уверенно, будто это обыкновенный пруд.

— Ня… — её голос стал тонким, удивлённым. — Это… правда тёплое! Лона, это как ванна!

— Именно, — пробормотала Лона.

Она снова посмотрела на гладь озера. На туман, который не двигался ни на миллиметр. На расщелину, отражённую в воде так чётко, будто не отражение, а второй разлом, ведущий вниз.

— Это горячий источник? — спросила Ми, пытаясь улыбнуться.

Лона покачала головой.

— Если бы это был источник… — она обвела рукой окрестности, — …был бы пар. Было бы тепло вокруг. Земля не промёрзла бы так. И туман… туман бы не стоял, он бы поднимался.

Ми заморгала.

— Тогда… что это?

Лона не ответила сразу. Вода у её ног была тёплой — но воздух над ней был холодным, почти ледяным. Мир вокруг озера жил в двух разных состояниях. Два времени года встретились здесь и не смешались.

— Не знаю, — честно сказала она.

Она отступила на шаг от воды, и снег под её сапогами вновь заскрипел — слишком громко, будто мир хотел отвлечь её от этого озера.

Ми посмотрела на воду ещё раз — и быстро схватила Лону за руку.

— Ня… давай лучше костёр смотреть, чем… это.

Лона кивнула, но взгляд её всё равно задержался на гладкой тёплой поверхности, а в голову приходит воспоминание из школьной географии.

— Я такое видела в моём мире, — сказала она тихо, почти себе под нос. — Медвежье озеро. На краю мира. Тоже тёплое под снегом. Туман висит. Снег над водой тает. И ничего… ничего плохого.

— Ня?

Она наконец оторвала взгляд и посмотрела на Ми — почти виновато.

— Просто… природа.

Ми помолчала, потом подошла к озеру и осторожно сунула руку обратно в воду. Тёплая вода обтекала ладонь.

— А если природа… то почему мне всё равно страшно? — прошептала она.

Лона не ответила сразу. Потому что и сама не знала.

— Потому что слишком красиво, — сказала наконец. — Когда слишком красиво — всегда немного страшно.

Ми кивнула, вынула руку и вытерла её о штаны.

— Няаа… — она потянулась всем телом, выгибаясь, как кот на печке. — Я хочу есть!

— Ты всегда хочешь есть, — заметила Лона, но уже тянулась к сумке Гелва.

Старик собрал для них припасы так щедро, будто отправлял в многолетнее путешествие. Лона достала лепёшку, завернутую в ткань, несколько полосок вяленого мяса и, яблоко.

Ми тут же подалась ближе, уши дрожат от предвкушения.

— Ня… можно мне первое яблоко?

— Почему первое?

— Потому что я маленькая!

— Ты такая же шестнадцатилетняя, как и я, — напомнила Лона.

— Но я ниже! — Ми гордо подняла палец. — Значит, маленькая! Значит, яблоко — моё.

Лона закатила глаза, но протянула ей яблоко. Ми так радостно загрызла, что даже хвост поднялся трубой.

Лона улыбнулась. Села ближе к огню, подломила лепёшку, дала половину кошкодевочке, вторую съела сама. Хлеб был тёплый — или им просто казалось. Мясо тянулось мягкими волокнами.

Еда была простой, но сейчас — почти праздничной. Утренний голод делает всё вкуснее. А холод делает завтрак — подарком.

Ми жевала с закрытыми глазами.

— Лона… — промямлила она сквозь кусок лепёшки, — я люблю… вот такие утра.

— Какие?

Ми открыла глаза. Снег отражался в них светом.

— Когда ты рядом.

Лона смутилась так неожиданно, что даже отвела глаза. Не от слов — от того, как просто и честно Ми их сказала.

Она подкинула в костёр тонкую ветку, наблюдая, как пламя подхватывает её и съедает золотыми зубцами.

— Я тоже… — пробормотала она почти неслышно.

— Ня? — Ми наклонилась ближе, уши вперёд, будто ловила звук.

Лона фыркнула, улыбнулась, сдалась:

— Я тоже люблю… такие утра.

Ми расплылась в довольной улыбке, тёплой, как солнце в снегу. Хвост обвился вокруг её собственных колен, будто от переизбытка чувств. Несколько секунд они просто сидели в тишине. Огонь потрескивал ровно, мир вокруг был неподвижным, как выдох между двух трудных слов.

Потом Ми дернулась, будто вспомнила что-то важное:

— Ня! Надо собираться! — она вскочила слишком резко и чуть не опрокинула сумку. — А то расщелина сама себя не пройдёт!

— Вечно ты такая резкая, — вздохнула Лона, но уже поднималась следом. — Ещё уши где-нибудь оставишь.

— Ня! Я за ними слежу!

Ми гордо поправила уши, как будто это что-то доказывало.

Лона вытряхнула снег с плаща, стряхнула последние искры сна с ресниц и взялась за дело: стянуть полог, свернуть ткань, встряхнуть мох, проверить ремни.

Ми металась вокруг, то помогая, то мешая, то снова помогая — в фирменном миксе хаоса и пользы.

Они свернули лагерь.

Полог исчез в сумке, мох расправился, словно и не было там никого. Кобылу оседлали быстро — Она лишь слегка фыркнула, как будто одобряя.

Когда всё было готово, Ми остановилась, оглянулась на озеро. Туман всё так же стоял неподвижно. Снег падал на воду и исчезал в тепле. Расщелина отражалась в озёре, как темное окно в иной мир.

— Лона… — прошептала она.

Лона уже собиралась поправить ремень седла, но взгляд всё же скользнул в сторону озера. В этот момент вода… дрогнула.

Словно кто-то под поверхностью медленно выдохнул. Пузырь воздуха поднялся со дна — большой, тёмный, непривычно плотный. Он пробился сквозь гладь и лопнул громче, чем должен был, будто под озером было пустое пространство.

Блумп.

Звук был глухим, влажным, таким, который не должен звучать в утренней тишине.

Ми резко схватила Лону за рукав.

— Ты это видела?! Ня, оно

Лона выдохнула через нос. Слишком резко, чтобы быть спокойной, но достаточно ровно, чтобы не напугать Ми.

Она отвела взгляд от озера, забралась в седло и протянула руку:

— Ми, просто запрыгивай. Поехали уже.

— Но там… пузырь! Ня, он же

— Плевать на пузырь. — Лона слегка потянула поводья. — Это всего лишь вода. И мы не будем проверять, что там под ней.

Ми вздохнула, поджала уши, но всё же запрыгнула на лошадь позади неё, обхватив Лону за талию.

Спустя полчаса пути снег перестал казаться мягким. Он стал… жёстким. Звонким. Холодным, как тонкое стекло, которое вот-вот треснет под весом мира.

Он менялся постепенно, словно кто-то убавлял теплоту по чуть-чуть. Сначала лёгкий морозец щипал щёки, потом стал пробираться под рукава. А затем — ударил в кости так резко, что Ми невольно вздрогнула и спрятала хвост под плащ, будто пытаясь спасти его от ножей холода.

— Лона… — прошептала она, обхватывая себя руками.

Лона кивнула: она чувствовала это куда сильнее.

Они остановились у самого входа.

Расщелина поднималась перед ними, как рот огромного зверя, раскрытый в беззвучном предупреждении. Стены — гладкие, тёмные, влажные от инея. Снег лежал повсюду, но не рыхлый — укатанный в тонкую ледяную корку, словно кто-то прошёл здесь раньше, много раз.

Ми невольно прижалась к Лоне.

— Ня… мне не нравится, как тут пахнет…

— Тут вообще ничем не пахнет, — ответила Лона тихо. — Даже снегом.

И это было самое странное. Даже в зимнем лесу есть запах — мокрая кора, хвоя, земля. А здесь — пустота.

Лона протянула руку к стене — и тут же отдёрнула. Камень был не просто холодным. Холод шёл изнутри, глубоко, будто камень был пустой. Словно в нём не было материи вовсе — одна пустота.

Лона закрыла глаза, словно её попросили об этом. И всё вокруг вспыхнуло тончайшими серебристыми нитями.

Они тянулись из камней, переплетались в воздухе, уходили в глубину расщелины и поднимались вверх, к серому небу.

Мириады линий — тонкие, как волос, и толстые, как корни — связывали всё: снег под ногами, стены расщелины, даже висящий туман.

Лона едва дышала.

В тот день, когда она впервые вызвала взрыв силой, которую не успела ни понять, ни контролировать. Тогда линии были грубыми, рваными, будто вспыхивали только потому, что ей нужно было уничтожить врагов.

Но сейчас…

Сейчас они были красивыми, идеально ровными, сложными, будто нарисованными рукой древнего художника.

Когда Лона открыла глаза, мир вернулся рывком. Тишина снова стала тишиной. Туман — туманом. Снег — снегом.

Лона резко обернулась — и сердце болезненно сжалось.

Ми не было рядом.

Место, где она стояла секунду назад, было пустым — только отпечатки её маленьких босоножек на тонком слое льда. Свежие, чистые, ведущие… туда.

— Ми?! — сорвалось с губ.

Лона бросилась вперёд, скользя по льду. Снег трещал под ногами тонко, нервно. Воздух стал тяжелее, резал лёгкие. Холод тянулся вверх по спине, как чужая рука. Она увидела Ми уже через несколько метров.

Кошкодевочка шла, словно зомби. Её ноги знали путь сами, плечи мелко дрожали. Лицо в слезах — настоящих, горячих, блестящих, скатывающихся по щекам и тут же застывающих на морозе.

Она шла, не моргая. И тихо, тихо, едва слышно бормотала:

— …мама… мама… мамочка…

— …прости меня…

— …я иду…

Каждое слово было сыростью тоски. Той, что копилась в ней годами.

Лона почувствовала, как внутри всё оборвалось.

— Ми! — крикнула она. — Остановись!

Никакой реакции, она даже не дрогнула.

Лона догнала её в три шага и схватила за плечо. Ми дернулась вперёд. Как будто её тянут.

— Ми, смотри на меня! — Лона развернула её к себе.

Уши Ми дрожали, глаза стеклянные, огромные, полные боли и надежды одновременно.

— Лона… — прошептала она, едва узнавая подругу. — Она… здесь… мама звала меня…

Слабое тело Ми дернулось с силой, будто что-то тянет её дальше и дальше. Вырвавшись из рук Лоны, она повернулась и продолжила свой путь. Ведь где-то в глубине расщелины — там, куда была обращена её слепая надежда — раздавался тихий, тягучий, невозможный голос.

Голос женщины.

— Минеки…

— Моя девочка…

— Иди ко мне…

Воздух стал ещё холоднее. Так холодно, что дыхание Лоны кристаллизовалось на губах. Ми всхлипнула — и рванулась вперёд снова. Но Лона уже держала её крепко. Так крепко, будто держала не за плечи, а за саму жизнь.

И в этот момент…

Лона только успела увидеть, как туман впереди дрогнул — и разорвался, будто кто-то изнутри полоснул его когтем. Из провала между скал вылезло нечто огромное. Сначала — продолговатая, вытянутая, с тяжёлыми челюстями и серыми, мёртвыми глазами морда. Потом — тело, длинное, как у змеи, но покрытое шероховатой чешуёй цвета мокрого камня. И, наконец, короткие, нелепо маленькие лапы, будто у собаки корги — только когти на них были острые, как ледяные крюки.

Это был дракон.

Он вылезал медленно, раздвигая туман телом, и каждый его вдох был слышен — глубокий, низкий, как рычание горы.

Ми сразу пришла в себя.

Глаза её распахнулись, зрачки сузились до тонких полосок. Иллюзия исчезла в один удар сердца. Слёзы тут же стали холодными.

— Ня… н-нет… — выдохнула она.

Лона лишь стиснула её руку.

Дракон поднял голову. И заревел чистым звериным рёвом, настолько громким, что стенки расщелины задрожали. Снег посыпался сверху тонкими струйками, потом — густыми сгустками. Камни загудели, эхом ударяя друг о друга, будто скала сама не выдерживала его голоса.

Лошадь позади взвилась на дыбы, истерично закричала и, не разбирая дороги, сорвалась в сторону выхода — назад, туда, где ещё было хоть какое-то тепло.

Ми вскрикнула, дернулась — но Лона уже тянула её:

— БЕЖИМ!

Они рванули вслед за лошадью.

Снег летел под ногами. Воздух резал лёгкие. Холод ударял, как хлыст, по щекам. Эхо рёва дракона разносилось за ними, отражаясь от стен так, что казалось — он повсюду.

Земля под ногами дрожала, будто дракон полз за ними огромным телом, раздвигая стены.

Ми оглянулась — и побледнела:

— Он… он ползёт за нами, Лона! Ня! Быстрее!

Лона ничего не ответила — дыхание срывалось, ноги работали сами.

Единственное, что звучало в её голове — стук сердца и сквозь него глухой, падучий звук гигантского тела, которое тащилось за ними.

Расщелина сужалась. Свет впереди становился ярче. Они вырывались наружу.

Ми почти плакала от ужаса и бежала так, что басаножки едва касались снега.

— Ещё чуть-чуть, — выдохнула Лона. — Ещё…

Позади раздался новый рёв, ещё громче, ещё ближе — такой, что казалось, сама гора вздрогнула от боли. Снег на верхних уступах не выдержал. Он пошёл вниз стеной — глухо, тяжело, сметая всё на пути.

— ЛОНА! — успела выкрикнуть Ми, хотя звук тут же утонул в гуле.

Сильный удар воздуха, будто невидимая ладонь хлестнула их обеих разом по спине, подхватил и вынес вперед. Силу рёва можно было почувствовать не ушами — телом.

Мир взорвался белым светом снега.

Земля ушла из-под ног.

И девочек просто выбросило из расщелины наружу — словно сама расщелина решила избавиться от них. Они летели в воздухе недолгое мгновение, словно в подвешенной тишине. Ни одна из них не успела закричать.

Озеро встретило их тёплой хваткой.

Вода разошлась кругами, огромными, идеально ровными. Лона ушла под воду первой, холод воздуха сменился неожиданной теплотой, будто она упала в ванну, а не в дикое горное озеро. Ми врезалась следом — всплеск, брызги, визг, который тут же захлебнулся.

В начале была тьма. Густая, липкая, почти осязаемая — она заполнила всё, поглотив и звуки, и мысли, и даже саму возможность существования. Лона плыла в этой бесконечности, лишённая тела и ощущений, будто её просто не было. Сознание металось в панике, пытаясь зацепиться хоть за какую-то реальность. Пусто. Но затем… тончайший звук прорезал мрак. Словно кто-то постучал в стенку её разума — осторожно, нерешительно.

Сначала — шорох. Едва различимый. Как песчинка, упавшая в бездну. Потом — дрожащий всплеск, словно удар воды по поверхности.

Потом — ещё.

Лона пыталась уловить их, удержать, соединить с реальностью. Звуки становились громче, ближе, яснее — как будто она всплывала из глубокой тёплой пропасти на поверхность, где ждал воздух.

И вдруг — РЕЗКИЙ глухой удар.

Ещё один.

С клокочущей волной тепла. Что-то подкинуло её вверх, к свету.

— ЛО-О-ОНААА!!!

Крик разорвал туман сознания, как нож ткань.

Ми.

Лона резко вдохнула — воздух ворвался в лёгкие так болезненно, словно она дышала впервые в жизни. Она распахнула глаза — и мир закружился.

Окружающее пространство вибрировало от паники Ми, от всплесков, от её бьющихся по воде ладоней.

— ЛОНАААА НЯЯЯЯ НЕ УМЕЮ ПЛАВАТЬ ПОЭТОМУ

— АААА!!!

Она барахталась в воде, как котёнок, которого бросили в ванну: руки хаотично шлёпали по поверхности, хвост вылез из-под плаща и торчал вертикально, как мокрый флаг бедствия.

Лона рванулась к ней и схватила её за запястье.

— Ми! Я здесь! — выдохнула она, голос сорвался в кашель.

Лона подтянула её ближе.

Ми вцепилась в неё обеими руками и обеими ногами, как утопающий осьминог, и едва не утащила Лону обратно под воду. Но вода снова оказалась неестественно удерживающей: она будто подталкивала снизу, не давая уйти на дно.

Лона вдохнула ещё раз — уже ровнее — и почувствовала, как дрожь в груди уходит.

Она жива.

Ми тоже.

Но это облегчение длилось лишь секунду.

Потому что позади — там, откуда они вылетели — расщелина снова взревела. Гул был глухим, тяжёлым, и хлынул по каменным стенам, как лавина.

Ми прижалась к Лоне, дрожа всем телом.

— Он идёт за нами… — прошептала она. — Лона… он идёт…

И вода под ними слегка дрогнула. Будто что-то коснулось её снизу.

***

Люциан шёл к ущелью уже несколько дней, чувствуя, как воздух с каждым шагом становится холоднее. Снег здесь ложился иначе — ровно, плотными слоями, будто ветер обходил место стороной.

Птиц не было.

Следов не было.

Лес постепенно замолкал, пока не остались только его собственные шаги и хруст льда под сапогами. Он остановился, когда между деревьями показалось озеро.

Сначала — туман над водой, неподвижный, как застылшее дыхание.

Потом — расщелина, чёрная, разверстая, будто рана на теле горы.

И наконец — звук.

Глухой, вибрирующий, разрывающий воздух.

Рёв.

Такой, от которого земля под ногами на мгновение стала мягкой.

Люциан замер. Рёв монстра он слышал не раз. Рёв дракона — тоже. Но это… Это было ближе к голосу дьявола. Он шагнул вперёд, инстинктивно положив ладонь на рукоять меча. И увидел, как из расщелины вылетела стена снега, как выброс пара из кипящего котла.

А следом — две маленькие фигуры, которых он знал лишь по описанию.

Они не успели ни закричать, ни развернуться — вихрь воздуха подбросил их, перебросил через край и, как тряпичных кукол, швырнул в озеро. Люциан увидел это и сорвался с места прежде, чем успел подумать, зачем. Сапоги скользнули по снегу, тело само прыгнуло вперёд — и он нырнул в тёплую воду, как в пасть зверя.

Под водой всё звенело гулкой тишиной. Лона и Ми тонули почти вертикально, вода тянула их вглубь, будто хотела спрятать. Люциан гребанул вниз, вынырнул под ними, схватил обеих — Лону за лодыжку, Ми за ногу — и резко рванул в сторону противоположного от дракона берега.

Давление било в плечи, вода густела, будто удерживая добычу, но он двигался быстро, тяжело, рывками, как обученный зверь. Уже у самого дна он толкнул девочек наверх, выкинул их головы из воды и прошипел: «Не вылезать. Ни шага. Молчите.»

Он даже не повернулся, чтобы проверить, послушались ли они. Вылез из воды сам — оттолкнулся, поднялся, побежал. Мокрый плащ хлопал по ногам, сталь на груди звенела от дыхания. Он нёсся вдоль озера, прямо на дракона, что выбирался из расщелины, отталкиваясь короткими чудовищными лапами от стены, разрывая когтями лёд и камень. Рёв зверя ударил, как удар молота, снег сорвался с уступов, воздух дрожал. Люциан не замедлился, рука сама легла на рукоять меча, взгляд сузился — спокойный, злой, сосредоточенный.

Он даже не подумал о девочках. Ни о приказе. Ни о логике. Был только зверь впереди — и необходимость убить. «Ну же. Идём.» — выдохнул он и шагнул навстречу тварюге, уплотняя дистанцию, пока мир вокруг стягивался в одну линию: он, меч, дракон.

Люциан не бежал — он летел. Меч вырвался из ножен с сухим металлическим вздохом, и в тот же миг дракон ударил. Тварь рванулась вперёд, короткие лапы вонзились в снег, громадное тело сорвалось с места, как камень из пращи.

Первый удар пришёлся в землю — коготь прошёл в ладонь от лица Люциана, подняв фонтан грязного снега. Второй удар — хвост. Толстый, костяной. Люциан успел пригнуться, но хлыст прошёл по спине вскользь, разрезав плащ и выбив воздух.

Он перекувырнулся, погасил инерцию, встал на колено. Дракон не дал ему времени — рык прорвал воздух, и огромная пасть сомкнулась там, где он был мгновение назад.

Люциан нырнул под челюсть, вбил меч вверх — сталь скользнула по чешуе, лишь оставив царапину. Чешуя была как стальная пластина.

Рывок. Тело дракона повело в сторону. Чудовище ударило головой, и Люциана отбросило всем телом — он пролетел несколько метров, ударился плечом о землю, но тут же встал. Рука болела, кость хрустнула. Он перехватил меч другой рукой.

Дракон снова пошёл вперёд. Никакой хитрости — просто масса. Он шёл, как лавина, сметая снег. Земля дрожала под его шагами.

Люциан отступал по дуге, заставляя зверя поворачивать, подставлять менее защищённые места.

Дракон заревел, обнажив горло, и Люциан, не думая, рванулся туда — удар. Меч вошёл в мягкое место под челюстью, но лишь наполовину: мышцы сжались, лезвие застряло. Дракон взвыл и дёрнул головой — Люциана подняло в воздух вместе с оружием.

Он сорвался сам — отпустил рукоять, упал на бок, перекатился, поднялся. Меч — у дракона в шее, болтается, как спица, но зверя даже не замедлило. Из раны хлещет пар, как из треснувшего котла. Кровь у него горячая, почти кипящая.

Дракон ударил передней лапой. Коготь вошёл в землю в полшага от Люциана — глыба снега разлетелась в стороны. Он сделал шаг вправо — дракон развернулся быстрее, чем должен был с такой тушей. Короткие лапы двигаются рывками, но тело компенсирует массой. Лезвие второго удара царапнуло борт доспеха. Пластина треснула, ребро под ней тоже.

Люциан зашёл сбоку. Дракон разворачивается медленнее, когда лапы у него под разным углом — это он понял за два обмена. Он решает рискнуть и прыгает. Он бьёт кулаком в рукоять меча, застрявшего в ране зверя, вбивая клинок глубже. Дракон взревел. Кровь брызнула в стороны, обожгла кожу — кипяток, не кровь. Люциан отпрянул, но поздно — брызги прожгли рукав.

Дракон не отступал — он ярился. Голова хлестнула в сторону, удар пришёлся по боку Люциана. Воздух вылетел, будто грудь сломалась. Он упал, едва удерживая сознание. В ушах стоял свист. Дракон надвигался, тяжёлые шаги как барабанные удары.

Люциан поднялся. На одной кости воли. Он взял в руку кинжал — короткий, ритуальный. Длинного клинка у него больше нет.

Тварь нависла над ним, пасть раскрылась — и он метнул себя вперёд, почти нырнул под нижнюю челюсть, вонзив кинжал в мягкое место у основания горла.

Дракон захрипел — звук был как разрывающийся мех. Он вскидывает голову — и кинжал разрывает рану. Но клинок маленький — этого мало.

Короткая лапа хлестнула по земле, сбив Люциана на колени.

Клыки сомкнулись в сантиметре от его лица — дракон накрыл его тенью, жаркий пар ударил в глаза, когти прорезали землю рядом с бедром. Люциан кувыркнулся в сторону, но поздно: лапа скользнула по ребрам, кожа лопнула, дыхание сорвалось. Он качнулся, осел на колено — и дракон сразу пошёл добивать. Тварь двигалась уже с уверенностью победителя.

Дракон ударил хвостом.

Удар был зверский — Люциан перелетел через себя, ударился спиной о лёд, мир поплыл в серых вспышках. Он попробовал подняться — колени дрогнули. Дракон расправлял пасть, входя в последнюю фазу: смять, проглотить, разорвать.

Он упёрся ладонью в землю — и сквозь пальцы увидел то, что раньше не замечал.

Горло.

Чуть ниже той раны, где торчал меч. Там, где чешуя сходилась под углом, зияла крошечная, но настоящая щель — мягкая складка кожи, которую зверь обнажал только когда ревел.

Каждый раз, когда Люциан пытался приблизиться, чтобы ударить по уязвимому месту, зверь либо разворачивался всем телом, либо резко взмахивал хвостом, и каждый такой удар был способен переломить человека пополам.

Дракон шёл на него по дуге, толкая снежную кашу массивным телом. Когда он раскрыл пасть, рёв снова ударил прямо в грудь, оглушив сильнее любого удара. Люциан оказался прижат к земле самим воздухом. Он попытался перехватить меч, но тот торчал в шее зверя под таким углом, что не поддавался. Тварь резко дёрнула головой, и лезвие погрузилось глубже, но не остановило её.

Состояние боя становилось безнадёжным. Люциан ощущал, как силы покидают мышцы, движения становятся вязкими, а ноги — слишком медленными, чтобы увернуться от очередного броска. Дракон прижал его к земле, огромная тень закрыла собой небо, и стало ясно: ещё один удар — и всё закончится.

Вся боль, усталость и страх превратились в один импульс. Люциан рванулся вперёд, почти нырнул под пасть, упираясь обледенелыми пальцами в чешую животного, и одним резким толчком вогнал маленький кинжал точно в эту складку. Лезвие вошло глубоко, так, будто само нашло путь вглубь.

Дракон вздрогнул всем телом. Из раны вырвался рваный хрип, похожий на звук ломающейся кости. Зверь попытался отшатнуться, но клинок разорвал ткани ещё сильнее. Люциана отбросило ударом головы, и он улетел прямо в озеро.

Тепло воды ударило в кожу болезненно, почти обжигающе после ледяного ветра и крови дракона. Шок был настолько резким, что он потерял ориентацию, не понимая, где верх, где низ. Вода сомкнулась над ним плотной, горячей толщей, затопив слух, дыхание и мысль.

Он вынырнул через пару секунд, хрипло глотая воздух. Дракон в этот момент уже оседал — огромное тело качалось на лапах, потом тяжело рухнуло на бок, сотрясая землю. Пар вился над раной, кипящая кровь растапливала снег под тушей, превращая его в грязную, дымящуюся жижу.

Люциан вытер лицо тыльной стороной ладони, переводя дыхание. Он почувствовал, как внутри всё ноет, болит, трещит, но стоять он всё ещё мог. И только подняв взгляд на берег, он заметил — девочек уже не было.

Следы на снегу уходили в сторону леса. Свежие, но быстро засыпаемые снегом.

Он снова посмотрел на дракона — мёртвого, неподвижного, огромного, чья тень ещё минуту назад закрывала половину ущелья. И шагнул к берегу, тяжело, медленно, но с той же прямой решимостью, что вела его в бой.

Люциан поднялся на сушу, и только тогда позволил себе выдохнуть ровно.

***

Лона первой сориентировалась. Вода по-прежнему была пугающе тёплой, но грудь сдавливало от того, как быстро ей пришлось дышать. Она перевернулась на спину, хватая воздух, и почувствовала, как Ми судорожно цепляется за её плечо.

— Лона… ня… я… я сейчас умру…

— Нет, — прохрипела Лона, отрывая волосы от лица. — Ты плывёшь. Держись.

Они не видели Люциана — только его силуэт, мелькнувший под водой, и сильный толчок, что вытолкнул их к поверхности. Остальное — их собственные тела, их паника, их усилие.

Берег был недалеко, всего около двух метров, но после такого рывка он казался целой милей. Лона подхватила Ми за локоть и поплыла, направляя их обеих к суше. Вода была густая, туман над ней — неподвижный и молочный, звук драконьего рёва приглушался теплом, как будто мир под водой жил отдельно.

Они добрались до береговых камней вместе — Лона подтянулась на руках, вылезла первой, а потом помогла Ми выбраться. Мокрые, дрожащие, обе с липнущими волосами и теряющимся дыханием, они упали на снег.

Лона подняла голову — и взгляд сразу приковался к тому, что происходило на другой стороне озера.

Там, у самой расщелины, человек и дракон сходились в бою, который невозможно спутать ни с чем. Дракон рвал землю когтями, бросался корпусом, ревел, отбрасывая снег и камни. А человек — чёрная фигура на белом фоне — двигался хищно и точно, будто каждый удар был заранее просчитан. Он скользил под пастью, уходил от хвоста, бил сталью в мягкие участки чешуи, заставляя огромную тушу содрогаться.

Ми ошеломлённо шепнула:

— Ня... это он… он убивает его?

Но Лона смотрела не на дракона. Она смотрела на мужчину. Она видела его один раз — но этого хватило.

Блеск взрыва.

Выбитая дверь.

Как он летел назад, вынесенный силой её магии.

Как его глаза, даже падая, оставались холодными и целящимися в неё.

Сейчас эти же глаза были обращены на дракона. Но Лона прекрасно понимала: если он выживет — следующей мишенью станут они.

Ми дрожала от холода, но страх перебивал всё.

— Лона… что… что будем делать?

Лона смотрела на бой ещё мгновение — и перехватило дыхание, когда дракон ударил лапой, а мужчина ушёл в сторону, будто тень, будто ветер.

Он был страшно силён.

— Бежим, — сказала она резко. — Пока он занят.

— В ущелье? Ня?! Это же…

— В ущелье, — повторила Лона. — Нам не пройти по прямой, он нас увидит. Придётся обойти озеро с другой стороны. Быстро.

Она схватила Ми за руку, и обе побежали вдоль берега, по противоположной от битвы стороне. Сапоги тонули в снегу, мокрая одежда липла к телу, дыхание вырывалось белым паром. Холод сразу вцепился в них, но бег грел лучше огня.

Они обогнули половину озера, скрываясь за каменными выступами. Бой остался за их спинами, скрытый поворотом, но эхо ударов всё ещё догоняло. С каждым шагом оно звучало всё глухее, но не менее страшно.

Когда они наконец добежали до входа в ущелье — узкого разлома между скалами — Лона остановилась лишь на миг, чтобы вдохнуть.

— Здесь он нас не увидит, — сказала она. — Вперёд.

Они вбежали в расщелину, не разбирая дороги.

Только звук собственных шагов, тяжёлое дыхание и холод, который мгновенно впился в мокрую одежду, как тысячи ледяных игл. Воздух в расщелине становился всё холоднее с каждым метром, так быстро, что их дыхание превращалось в плотные белые облака, оседавшие инеем на ресницах. Скалы давили с двух сторон, узкая щель впереди казалась коридором в зиму, которая не знала пощады.

Они бежали, пока ноги слушались…. Пока слушалась хотя бы одна. Просто потому что остановиться значило упасть и уже не подняться.

— Л-Лона… — Ми дрожала не телом — костями. — Я… н-не… могу…

Лона тоже почти не чувствовала пальцев. Одежда звенела от льда, мокрый плащ затвердел, как камень. Но остановиться было нельзя. Она стиснула зубы, обняла Ми за плечи, подтолкнула вперёд.

— Ещё немного. Ми, ещё чуть-чуть. Там… там должно быть теплее…

Но теплее не становилось.

И когда силы предательски начали уходить — когда мир стал белым по краям, а ноги стали ватными — впереди показалась тёмная тень.

Сначала Лона подумала, что это монстр. Но тень фыркнула.

— Ветерок… — выдохнула она так, будто увидела родного человека.

Лошадь стояла посреди тропы, дрожа, но живая. На её крупе белел иней, а поводья были отброшены в сторону — видно, она бежала в панике, пока не уткнулась в узкий проход, где остановилась и ждала.

Ми почти рухнула на неё, обняв за шею.

— Спасибо… ня… спасибо…

Лона с трудом вытащила из боковой сумки свёрток, который они брали из деревни Гелва. Разворачивала дрожащими пальцами, пока не увидела ткань.

Это были рабочие униформы — такие, в каких служанок заставляли таскать уголь и воду в чёрных коридорах поместья.

Фартук.

Грубые чулки.

Платье с длинными рукавами.

— Быстро, — сказала Лона, вытаскивая одежду. Голос у неё стал хриплым. — Снимай всё мокрое. Иначе… мы замёрзнем через минуту.

Промокшая одежда превратилась в панцирь. Она больше не гнулась.

Когда Лона попыталась снять плащ, тот треснул по шву, будто был сделан из стекла. Снежная корка на ткани обсыпалась кусками, падая на землю.

Ми дрожала так сильно, что не могла попасть пальцами в застёжку. Они скользили, не чувствуя металла. Подушечки пальцев побелели от холода, ногти слабо царапали ткань.

— Лона… я… я не чувствую рук…

У Лоны самой было не лучше. Она поддела застёжку ногтем, но постоянно соскальзывала из за дрожи. Пришлось ухватить зубами замёрзший ремешок, тянуть, пока кожа на губах не заныла от холода.

Застёжка сорвалась резким щелчком, Лона отпрянула и почти уронила плащ.

Ткань была настолько тяжёлой от воды и льда, что Ми едва удержала равновесие, снимая его. Плащ ударил по земле, расплескав тонкую корочку льда.

Когда они добрались до рубахи, стало ещё труднее: мокрая ткань прилипла к телу, как клеёнка. Лона подхватила край и потянула, но рубаха не отходила — приходилось буквально отрывать её кусками, чувствуя, как холод царапает кожу. Ми задыхалась от дрожи. Её руки дёргались рывками, пытаясь стянуть рукав, но тот натянулся и застыл, будто цементированный льдом.

Холод вцепился в голую кожу моментально. Ветер прошил их насквозь — без мокрой ткани было даже хуже, потому что мороз теперь ударял прямо по коже.

Дрожь стала судорожной. Зубы стучали так, что Ми еле могла говорить.

— Л-лона… челк… чулки… н-не… получается…

Чулки были сухими, но руки — нет. Ноги тоже. Пальцы на ступнях почти не сгибались, как будто они превратились в куски дерева. Лона попыталась натянуть чулок — и поняла, что кожа настолько холодная, что ткань скользит по ней, не цепляясь. Она села прямо в снег, глухо выдохнула и двумя руками обхватила Ми за лодыжку, чтобы согнуть ногу. Та дёрнулась от резкого холода.

— Тихо. Тихо… сейчас…

Лона протолкнула чулок на пятку, растягивая его обеими руками. Ткань туго натягивалась на твёрдую, заледеневшую кожу, и казалось, что чулок вот-вот порвётся. Ми всхлипывала от холода, от боли в сведённых мышцах, от того, что ноги не слушались.

Второй чулок вышел ещё хуже — пальцы на ноге почти не двигались, и Лоне пришлось поднимать ступню Ми обеими руками, засовывая её в чулок, как деревянную болванку. Когда чулок натянулся, Ми задышала чаще — не от тепла, а от боли, возвращающей чувствительность.

Потом настала очередь Лоны.

Её собственные руки дрожали, но Ми, цепляясь пальцами за ткань, помогала как могла — неловко, но отчаянно. Чулок застревал на пальцах, приходилось раз за разом отрывать ткань ото льда. Ноги Лоны были такими холодными, что казалось — она натягивает одежду на камень.

Спустя минут десять они стояли уже в сухой, пусть и лёгкой форме, с онемевшими ногами, со сбившимся дыханием, но уже не умирающие.

Ми присела, прижимая руки к груди, пытаясь согреться дыханием.

— Мы… не выдержим, — прошептала Ми. — Ня… ноги не слушаются…

Лона огляделась. Лошадь всё ещё дрожала, но от неё шёл густой, живой жар. Пар поднимался от тёмной шерсти, как от угасающих углей.

— Ветерок, — тихо сказала Лона. — Прости нас. Нам нужна твоя помощь.

Она взяла Ми за руку и почти силой подвела к боку лошади. Тёплому. Горячему.

— Прижмись, — сказала она. — Плотно. Как можно плотнее.

Ми послушалась без споров — сил спорить не осталось. Она вжалась в бок лошади, обхватила руками её шею и тихо охнула — тепло ударило в тело, как глоток горячего воздуха.

Лона сделала то же самое с другой стороны. Ветерок тревожно фыркнула, но не отодвинулась. Они стояли так, пока дрожь не стала мягче, а пальцы не начали снова слушаться. Снег падал им на головы, таял на Ветерке, смешивался с паром.

Лона, вернув тепло в руки хотя бы до уровня «они двигаются», уже поставила ногу в стремя. Тело протестовало, одежда хрустела инеем, но наконец-то внутри появилось ощущение, что они не умрут через минуту. Ветерок была горячей, как печка, дрожащей и живой, и это давало сил. Лона подтянулась, готовая забросить себе Ми на спину лошади, когда вдруг заметила, что рядом — пусто.

Ми стояла у свёртка промокших вещей. Дрожа всем телом, она смотрела на свою одежду, как на потерянного ребёнка. Потом обернулась — медленно, виновато:

— Лона… а их… их же нельзя оставить… — голос сбивался, каждая фраза звучала как просьба о прощении.

Лона выдохнула так резко, что пар вырвался облаком. Она знала это. Она первая поняла это. Но мозг, едва отогревшись, хотел только одного — унести Ми подальше от этого холода.

Она Ми кивнула, будто получив разрешение дышать. И сразу — к одежде, нагибаясь, хватаясь за мокрый плащ. Он треснул у неё в руках, лёд осыпался хлопьями.спрыгнула обратно в снег.

— Осторожно, — Лона подошла и вместе с ней подхватила другие вещи. Ткань была жёсткой, ломкой, как замёрзшая корка хлеба. Каждое движение вызывало хруст, будто они собирали стеклянные куски.

— Ня… она такая тяжёлая… — Ми едва удерживала штаны, что превратились в ледяной ком.

— Потому что мокрая, — Лона перехватила часть груза. — Держи крепко. Лошадь понесёт. Мы — нет.

Они вместе подошли к Ветерку. Лошадь при виде ледяных вещей всхрапнула, отведя голову — холод обжёг даже её.

Лона ладонью коснулась её шеи, погладила вдоль гривы.

— Потерпи, девочка. Это ненадолго.

Лона помогла Ми забросить промёрзшие вещи на круп, закрепила ремнями, убедилась, что ничего не спадёт в пути.

Только после этого она снова поставила ногу в стремя, села и протянула руку Ми.

— Давай.

Ми прыгнула неловко, дрожа, но Лона подхватила её и усадила перед собой, прижимая так плотно, как не делала никогда.

— Теперь держись, — сказала она. — Двигаться надо быстро.

— Я… я держусь… ня…

Ветерок тронулась вперёд — и тепло её корпуса сразу окутало их обоих.

Лона закрыла глаза на миг, позволяя себе один-единственный глубокий вдох.

Ми прижалась ещё сильнее, хвост обвил их ноги, согревая как мог.

Теперь у них было всё, что нужно, чтобы не замёрзнуть: сухая одежда, тепло лошади, движение.

И шанс. Хоть маленький.

Лона открыла глаза на серый проход впереди.

— Пошли.