Лисья Покража

Пролог

Хитра лиса,

Зоркие глаза,

Хвостом метёт,

В дом к тебе идёт.

В ту ночь было морозно и светло, огромная луна рассыпала по снегу свой серебряный свет, она заглядывала в окна деревенских домов, освещала дворы и широкие просёлочные дороги, да ещё верхушки высоких сосен, что росли в лесу, неподалёку от деревни.

На краю леса, одиноко притулилась изба с небольшим двором, где стоял лишь маленький курятник, да амбар для хранения припасов. Из трубы лениво тянулся дым, в окне тускло горел свет. Старая нянька качала колыбель и тихонько напевала под нос, словно самой себе, песню, которую ещё её бабка пела в те времена, которых теперь уж и не припомнить.

Дом закрой, засов запри,

Ночь снаружи, мы внутри.

Колыбель качаю,

Спи же, баю-баю.

Жар живёт внутри печи,

Греет нас огонь в ночи.

Колыбель качаю,

Холод прогоняю.

Малютка вскоре уснул, и, посапывая в своём маленьком сонном мирке, чувствовал себя спокойно и защищённо. Внешний мир его не тревожил и будто бы не существовал. Старая женщина и сама уже клевала носом, поэтому не заметила, как мальчик уснул, и всё продолжала в полудрёме мурчать ему старинную мелодию, покачивая рукой колыбельку.

Бродит Дрёма по дворам,

Сны кладёт он в свой карман.

Колыбель качаю,

Дрёму подзываю.

Снов пастух и друг Луны,

Колыбель рукой качни,

Спит младенец чутко,

Успокой малютку.

Если ты поможешь мне,

Вымочу я хлеб в вине —

Угощу тебя я,

Дам пол каравая.

Со двора донёсся шум, куры в курятнике захлопали крыльями и закудахтали. Нянька вздрогнула, будто кто-то шлёпнул её хорошенько, и, всхрапнув, открыла глаза. Она даже привстала с табурета от неожиданности. Ничего не понимая спросонья, прислушалась к звукам, идущим со двора. В курятнике явно кто-то хозяйничал.

— Лиса пробралась. Воровка, — с досадой прошипела бабка, осознав, что надо бы выйти и прогнать зверя, пока не перебил всех кур.

Малыш и не думал просыпаться, его сон не так легко было нарушить. Убедившись в этом, женщина надела тулуп, валенки, и вышла в сени. На выходе она немного замешкалась, схватила старый ухват, стоявший в сенях за дверью, и вышла на мороз. «И надо же было, именно в то время как в доме нет никого, лисе пробраться!» — негодовала старушка. Но делать нечего, надо кур спасать. Быстрым шагом она направилась к курятнику, бегать то уж лет десять как не могла, ноги подводили. Уже подходя к месту, старуха поняла, что возни более не слышно, лишь тревожно кудахчут куры, да шуршат крыльями от страха. Заглянув в курятник, сразу у порога, и ещё поодаль, у стены под насестом, разглядела она пару растерзанных тушек, но остальная птица была цела, и лишь шибко напугана. Лисы нигде не было. «Видно, шаги мои спугнули» — решила бабуля, и посмотрела на снег, на котором виднелись следы валенок. Но следы эти не единственными были, увидела женщина и лисьи следы, которые вели не к забору, вон со двора, а кругом и, прямёхонько, к двери избы. Глянула бабка, а дверь-то распахнута! Громко ругаясь, бросилась старушка к избе, в сени заскочила, готовая лисицу ухватом огреть, да только не было никого в сенях — пусто уж, только след кровавый в горницу ведёт, да дверь приоткрыта.

Бабка в ужасе метнулась в избу, а как вошла, так и обомлела от страха, старая. Лиса без правого уха стояла у колыбели, держа младенца в лапах, словно и не животное она была, а человек. Миг, и потемнело в глазах у старушки, со вздохом осела она на пол, только половицы скрипнули. И была недвижима более.

А лисица обернула малютку хвостом своим пушистым, и тихонько выскользнула из избы, прихватив на кухне кусок каравая, да ещё вина в глиняном кувшине. Сложила всё это в сумку, что для хранения еды в пути, и была такова.

Малыш и не проснулся, когда она вышла в ночь, ступая мягко лапками по насту, и пошла в сторону леса.

То была Хелена, потерявшая в один вечер и мужа, и сына своих.

Глава 1

Охота на сей раз выдалась неважная, — пара тощих кроликов, да в придачу к ним несколько облезлых белок, — всё, что удалось найти. Видно, суровая зима не щадила ни людей, ни зверья лесного, всем туго приходилось. Невесёлые думы занимали охотника, сидевшего в засаде у лесной поляны.

Ночь опустилась на лес и придавила его огромным чёрно-синим мешком, сквозь дыры в котором блестел свет. Почти уж полная луна выкатилась на привычное место и не спеша поплыла над верхушками сосен.

Было холодно, и хотелось оставить всё да уйти в зимовье, отогреться, но сидел охотник тихо, выдержки ему было не занимать. Уж много поколений род его охотой промышлял. В деревне, и не было никого другого, кто в лес бы отваживался ходить. Ещё прадед рассказывал ему как деревенские, чуть что надо из добычи охотничьей, сразу с поклоном к ним на двор. Поэтому семья их своё хозяйство почти не вела, всё выменивали они у соседей, да и горя не знали. Традициям и премудростям промысла родового учили охотника с малых лет. Знал он о лесе и зверье диком поболее, чем даже о деревне родной, да людях по соседству живущих.

Вот и пополудни сего дня, проверяя силки, расставленные загодя, обнаружил охотник следы лисицы, да не одна она бегала, с сородичем. Удручённый невеликой своей добычей, решил славный муж, что негоже так возвращаться домой. «Хоть лис подстрелю» — рассудил он, — «Будет мне новая шапка, да на обмен сгодится вторая шкурка».

Нашёл он лисью поляну, куда ночью приходили рыжие братья полакомиться мелкотой разной, нашёл себе укрытие со стороны, куда ветер дует, и затаился до времени.

Как стемнело, долго ждать охотнику уж не пришлось. Показались на поляне две пары вострых ушек, принялись носами по земле водить, да прислушиваться, где мышь притаился под снегом. Как выдаст себя серая мелочь, так лисица тут же — скок! Зубами щёлк! Об землю мыша шмяк! И готов ужин.

Охотник внимательно наблюдает, а лисы мышкованием так заняты, что и носом беды не чуют, и ухом не ведут. Тихо прижался охотник щекой к прикладу, да стал момент выжидать хороший. Чтобы не успела вторая лиса сбежать, нужно было время для выстрела выгадать.

Тем временем тот зверь, что покрупнее был, опять мышь словил, да только глядит охотник, — не убивает он добычу свою. Несёт на край поляны в зубах живого мыша. Приподнял голову человече, чтобы разглядеть, что твориться, и видит: от ближних сосен выбежал к лису на встречу дитёнок его — лисёнок от роду нескольких месяцев, да давай с мышем играть. Следит за лисёнком старшой, да коли надо поправляет его, учит, как правильно.

Тут-то понял охотник, что выследил он лиса с лисой, да с малым приплодом, в добавок. То не просто лисы голодные из чащи вышли, — отец и мать прокорм потомству ищут.

Каждый в роду охотников чтил испокон веку закон чести охотничьей, что гласил никогда не трогать зверьё, что ждёт приплода или уж помёт принесло. Малую зверуху погубить, то грех страшный, душегубство.

«Да что это за напасть!» — рассвирепел охотник, — «Ужель я зря столько дней по лесу скитаюсь?! Домой с пустой сумой идти… Ну, нет». Подумал, подумал, да и рассудил он так, что его род издревна праведную жизнь ведёт, сам он никогда не нарушал заветов, доставшихся от предков. Шапка ему и впрямь нужна — старая уж никуда не годилась, а нежели простудится он, кто о сыне его, сиротке, позаботиться? Нет, шапка нужна. Вторая шкура на обмен продуктов к святому празднику Рождества пойдёт, всё на праведное дело, стало быть, не зря зверь погибнет. «Только кому нужна будет шкурка лисьего недорослика? Уж мал он больно» — мелькнуло в мыслях. Но не оставлять же право его одного! Погибнет без родительского пригляда. «Сыну, на укрывало пущу, вот и польза будет» — смекнул мужик.

«В Сочельник попрошу Богородицу простить меня, грешного, и уж больше не стану так поступать» — пообещал себе Себастиан, охотник деревенский. Снова пристроился к прикладу ружейному, да прицелился получше, аккурат в малого лисёнка, играющего подле отца.

Глава 2

Как совсем стемнело, лисье семейство вышло из дневного убежища. Разведанной ещё ранним утром тропой отправились они на поляну. Впереди бежала лиса, она принюхивалась, поднимая востроносую мордочку, но запахи все были лесные и знакомые, ни человеческих следов, ни пороха в воздухе. Всё покойно вокруг. Следом бежал её сын, он то и дело отвлекался, останавливался у кустарника или дерева, силясь запомнить новые или распознать уже известные ему запахи, вертел головой и поднимал ушки от каждого шороха или писка. Лисёнок любопытен был, как все дети. Замыкал бег лис-отец, он следил за щенком и не позволял ему слишком увлекаться. Сбиваясь с пути, малыш тут же слышал негромкое ворчание отца и непременно возвращался к родителям.

Лесная поляна встретила тишиной, да серым светом, — снег блестел в лучах луны, и вокруг было мирно. Но осторожность — перво-наперво лисе в душу вкладывается, и знали рыжие, что охотник бродил окрест, не далее как днём. Нежели бы не голод, нипочём не выбрались бы из норы. Однако щенок их не мог оставаться голоден так долго, и рассудили лисы, что выйдут в ночь на поляну, мышковать. Окромя того, из опасений родительских оставили они дитятю своего в тени, под корнями дерева, да сами вышли на поляну, добычу выслеживать. Через некоторое время, помыслив, что охотник уж давно бы обнаружил себя, коли был бы неподалёку, лисы принялись ловить мелочь грызущую, ловко из-под снега выбивая мыша лапой, или зубами подцепляя серого бегуна. Наевшись, лис счёл, что можно и сынишку развлечь надлежащей затеей — поучить мальца премудростям охоты мышиной. Изловив мышь, принёс он её щеночку своему, да отдал тому на забаву и науку, зорко глядя за добычей, чтоб не ускользнула, и мальцу досталась.

Мать-лиса тем временем, набила мышей, да уж хотела их охапкой сыну нести, как вдруг вздрогнула ночь от резкого звука выстрела.

Отец-лис пригнулся от нестерпимого звона в ушах, зажмурился, и втянул воздух носом, пытаясь определить, откуда стреляли. Но учуял лишь запах крови. Открыв глаза, взглянул лис на мёртвое тельце сына, лежащее рядом, и раньше, чем успела страшная потеря застелить своим покрывалом разум его, выпрямился во весь рост и пролаял жене, что было духу: «Пригнись!».

Сразу после лая раздался второй выстрел, его лиса услышала уже с земли, прильнув всем телом к мёрзлой траве, что кое-где прикрыта была снегом.

Прошло несколько времени, всё было тихо. Лиса открыла глаза. «Главное, не отрывать от земли брюшко, и охотник не сможет прицелиться» — так учил её муж, не раз утекавший из охотничьих засад. Прижав уши, медленно поползла лиса в сторону, откуда слышала она крик мужа, к краю зимней поляны. «Ещё немного» — мыслила она, — «Совсем немного осталось, они дождутся, не уйдут без меня». Она уж близко была, как в нос ей ударил запах свежей крови. Тихо заскулила лиса, надеясь, услышать ответное слово, но никто не ответил ей. Некому более было отозваться на её призыв, рядом с мёртвым сыном лисица увидела тело супруга, и в глазах её потемнело от боли. Но верить в увиденное Хелена не желала, тихо подвывая, осторожно подползла она ближе. С робкой надеждой, положив голову на шею лежащего на снегу лиса, она подняла уши, прислушиваясь: «Бьётся ли сердце?». В следующий за абсолютной тишиной миг вновь неумолимый свист пули разрезал воздух, правый висок пронзила жгучая боль. «Хвала Лесным Божествам» — с облегчением подумала лисица, утопая в липкой темноте. И ничего не осталось.

Глава 3

То был седьмой день зимы. Утро, хоть и зимнее, да тёплое выдалось, солнечное. Кругом свежо, птицы лесные щебечут, хорошего дня друг другу желают, зверьё просыпается, отряхивается, да жить готовится. А лисы в дома понорились ли, на опушке у валунов ли устроились под солнышко, укладываются спать — лисье время ночь.

В Каменном Городище много их, десятка три будет. Да лисы-то не простые здесь — все особого свойства твари. Оборотни они, как есть, — мастера на предмет хитрости разной, да в глаза пыль пустить. Ведают сии создания тайну обращения в человека. И не только, — ещё много мудрёного им от предков их дадено.

Обиталище их — Каменное Городище, что в чащобе лесной так далече, что не сыскал его доселе не единый человек, из тех, кто ныне живёт. Сами лисы-оборотни лишь раз в год могли земли эти покидать, а в другое время пути им отсюда не было.

Давным-давно не встречала эта стая гостей, окромя одного, да и тот странным был и не спешил в разговор вступать.

Утром седьмого зимнего дня он пришёл не впервые. Глядел не жмурясь, не моргая, прокрадывался средь старых камней и оврагов. Всё кругом, кругом шёл, да изредка на дерево взбирался, если встречалось на пути. Постукивая тонкими пальцами по шершавой поверхности валунов, сдирал поросль мховую, истирал меж ладоней своих. И пах он лесом, и похож был на него лес. Большие глаза всегда смотрели так, будто застыла в них слеза, что не скатится никак, да понять нельзя от радости ли, от печали. Неторопливые движения его не выдавали намерений дурных, но и благих пожеланий нельзя было угадать в образе тёмного этого создания. Шёл он тихо, без единого звука, даже лист не шуршал под его тонкопалыми лапами.

Но пристально следила Первуша. Сидя у самого каменного алтаря, расчёсывала она богатую шерсть свою гребнем рубиновым, да приглядывала за тем, что вокруг делается. Не впервой ей было видеть гостя сего. Хоть и давненько не выходила лисица из пристанища стаи, да только не забыла призвания своего, зоркой была пуще прежнего. Среди лис-оборотней первая она по части ума, и по той ещё причине, что мужем ей приходится лис-голова.

Лапка её изящно вела гребнем по шейке, а сама она обыденно наблюдала за сородичами, да за округой. Никто не видел гостя молчаливого, а тот уж аккурат за валуном ближним таился.

Тогда спросила Первуша мужа своего, лежащего на солнышке, у камня алтарного:

— Кого видишь ты за валуном приворотным?

— Вижу, кролик белёсый лапками снег утаптывает, — ответствовал лис бородатый, приоткрыв один глаз.

Глянула лиса, а у валуна уж нет никого. Сидит гость на старой сосне, да рогами-корягами за ствол уцепился, длинными пальцами на всех четырёх лапах обхватил ветку нижнюю. Смотрит он внимательно, прямо на Первушу, словно спрашивает чего. Подумала лисица и говорит мужу:

— А кого ты, друг мой милый, видишь на сосне сухой, что о десницу мою?

— Вижу, фазан сидит на нижней ветке, да курлычет тихонько, — ответствовал лис жене своей, перевернувшись брюхом к солнцу.

Глянула лиса, а гостя уж и след простыл.

— И теперь фазана видишь ты? — снова спросила Первуша.

— Теперича не вижу, жена, — ответил лис, — я коли глаза закрыл, уж никого не вижу, — подёрнул он передней лапой и будто бы задремал.

Улыбнулась лиса, и уже больше ничего не спрашивала. Сидела она подле лиса тихо, да думу свою думала. Солнце катилось по небу лениво как большой масленый блин, дышало светом, нагревая древние камни, и клонило спать лис, многие уж десятый сон видели.

Но не спалось Первуше-матушке, встала она тихонько, да пошла к границам селения своего, прогуляться, да голову проветрить. Лапки её тонкие легко ступают по блескучему снегу и траве оледенелой, острый носик лисий водит по поросли мха на валунах, что у границ расставлены, солнце слепит яркостию своей, вокруг лес только, да зверьё деловито шныряет. Но чует лиса нутром, что не всем дела свои надобнее, кто-то по следам её идёт, уж скоро догонит, не миновать встречи. Мудрая лисица Первуша, знает она, что коли встречи не избежать, стало быть, и бояться не следует. Села рыжая на плоский камень у озера лесного, спиной к воде, лижет лапку, да мордочку умывает, а сама поглядывает на берег, ожидает, кто покажется.

Долго ли она ждала, аль нет, только и сама не поняла, откуда перед взором её предстал зверь-не зверь, дух-не дух, но тот самый, что таился окрест Городища Каменного, да показывался лишь ей. Шёл он осторожно, лёгок был шаг его, переступал молча, четырьмя лапами, но снег обходил, всё по траве ступал. Глаза смотрели как омуты лесные, утягивая в свою глубину, блестели, да веки вздрагивали иногда, будто слезу хотели смахнуть. Решительно необычен был наряд, как и весь облик идущего: платье его висело без очевидной формы, причудливо искажаясь при движении. Неровные края рассыпались бахромой, кое-где заплетённой косами. По плечам от ворота рядами не ровными в ткань воткнуты были косточки мелкого зверья и птицы лесной. То бусины разного вида, то ягоды, да орехи перемежались цветами да травами, видневшимися из складок одеяния, а из-за пазухи росли камыши, касаясь рогов-коряг, когда существо пригибало голову.

Молчал чудливый гость, и молчала Первуша, но уж совсем близко он — несколько шагов до камня, где лисица сидит. Не выдержала она и молвит:

— Я Первуша, лиса-оборотка. Ты ступил на земли мои. Назовись и гостем желанным будешь!

Странно в сторону повело идущего, остановился он, наклонил голову, да смотрит на лисицу, внимательно так, будто слушает. Замерла и лиса, глаз не спуская с рогатого, а сама уж тревожиться начинает, но вида не показывает, с достоинством держится, ибо высокого сана всё же. В этот самый миг рогатый присел на задние лапы, вытянул шею свою оленью, глядит лиса, а на правом роге его растет прямо на глазах цвет шиповника. Не успела лиса опомниться, как опали лепестки и ягоды заняли место их. Сорвал молчаливый ягоды шиповника и спрятал за пазуху.

«С миром, стало быть» — смекнула лиса, — «Да только не назвался, всё же. Похоже, из Первых будет»

— К добру ли, к худу ли, батюшка, пожаловал? Аль чего надобно тебе, гость неведомый? — промолвила рыжая, да с камня спустилась, в знак расположения своего.

Только смотрел гость, да молчал, будто мудрено ему говор понять было, и не сразу он находился. Подошёл он к Первуше близёхонько, да тихо так, ласково, тронул мордой гребень рубиновый, что на головке её красовался, богатую причёску держал. Тронул и отошёл, глядя скромно и поблёскивая глазами-озёрцами.

— Ах, — догадалась Первуша, — гребень мой тебе, батюшка, приглянулся. Рубин — не здешних мест камень, не видел де такого чуда.

Чуть склонился рогатый, да глаз от лисицы не отрывал. Смирно сидел, как заворожённый, ждал терпеливо.

Дорог был гребень лисице, то талисман был её с рождения, оберег. Да только нельзя было отказать гостю этому. Знала то Первуша наверняка, — если попросил он, нет другого пути у дающего.

— Отдам я тебе гребень, батюшка, будет он твой, коли надобен, — обождав слегка, чтобы не выдать слёз, прошептала лиса-бедняжка, да сняла гребень с головки своей прекрасной. Последний раз взглянула, как солнце играет пурпуром в глубине каменья, лапкой сжала искусное украшение на верхушке гребня, да и протянула сокровище своё рогатому, отвернувшись в сторону. Как не жаль ей было с гребнем расставаться, а закон древний она чтила.

Взял гость неведомый гребень рубиновый из лапки лисьей, и мягко погладил ладошкой, будто жалея. Лисица мордочку повернула, но не было уж некого рядом с ней, лишь на лапке её, за место гребня-оберега, лежала пригоршня ягод шиповника, сочных, будто только сорвали.

С тех пор знала лисица: долго ли, коротко ли времени пройдёт, но отплатит ей проситель добром за её кротость.

Глава 4

Эхо разнесло выстрел по лесу, и всё стихло. Лишь мгновения хватило охотнику для прицела, когда показались вострые ушки лисьи над снегом да травой стылой. «Кончено» — подумал Себастиан, поднимаясь из укрытия своего, да убирая ружьё за плечи. Отряхнул снег с ворота и побрёл по поляне добычу свою смотреть. Там, где в двух саженях уж лес начинался, нашёл он их: лежал лисёнок малый подле отца с матерью, а лиса голову свою на шею лису опустила, будто обняла в последний раз. Глядит охотник — дышит лисица, не задел он головы её выстрелом, лишь ухо правое отстрелил, промахнувшись. «Эх,» — в досаде покачал головой охотник, — «Дурень я, кривоглазый! Куда такая шкура годится теперь? Лиса без уха не товарная вещь, люди меня на смех подымут». И решил Себастиан, не губить лисицу зазря, рана её не смертельна была, а сама она без надобности ему теперь оказалась. Лежала лисица в забытьи, и охотник не стал трогать её, в сторону смахнул с лиса, да в мешок того спрятал. После глянул на щенка бездыханного, — ком встал в горле у мужика, впервые он малого зверя стрелял, но сделанного не воротишь, и взял человече за лапы тушку, чтобы в мешок сложить.

Вдруг странное чувство пришло к охотнику, будто кольнуло что-то в самую душу, да так, что дыхание перехватило. Вскочил он на ноги, лисёнка выронил. Обернулся, да видит, как по поляне, от сосен вековых, идёт к нему олень-кривые рога. Смотрит грозно, из ноздрей пар, копытами бьёт — хочет прогнать чужака со своей земли. «Что за нечисть?» — дивится охотник, — «Откуда бы ему взяться тут, окаянному?». Да олень, как есть, перед ним стоит.

Наклонил олень рога и пошёл на охотника, Себастиан ружьё достал, прицелился да пальнул в зверя. Но олень не упал, и как будто и ранен-то не был. Поднял он голову высоко, взглянул охотнику в глаза, и ужас в сердце человека вонзился. Не звериные то глаза были, не оленьи — не моргали они и не щурились, смотрели в самое нутро, да сверкали в них глубины озёр лесных, а формой глаза те и вовсе ни на что похожи не были.

Не помня себя, побежал охотник прочь, спотыкаясь о коряги под снегом, — падал, барахтался в снегу, но оглядываться уж не смел. Так и бежал, куда глаза глядят, пока сил хватало, а как на исходе уж были они, упал Себастиан без чувств наземь, и ночь окутала его покрывалом своим.

А олень-кривые рога, на поляне остался. Недолго глядел он в след охотнику, но взгляд его коснулся тех, кто был рядом с ним. Подцепил олень рогом лисёнка убиенного, поднял с земли осторожно. Будто скорбя, глядели глаза светлые, слёзные, на лежащую подле ног его Хелену. Лизнул олень рану её кровоточащую, и присохла она. Толкнул лису носом в затылок олень, но та глаз открыть не захотела. Постоял он ещё несколько мгновений над ней и ушёл в темноту леса ночного, унося с собой и мёртвое тело сына её.

А Хелена лежала недвижима, лунный свет освещал её одиночество горькое, Луна с неба глядела, да со звёздами перешёптывалась, время замерло, и застыли мысли лисы, как и слёзы в глазах, да так и не рождались ни те, ни другие. Долго Хелена не открывала очи свои ясные, и на кого ей было глядеть теперь? Жалела она об одном — что в живых её охотник оставил. Не нужна была ей жизнь, не для кого было жить Хелене, отнял бессердечный человек семью у неё — и мужа любимого, и сына единственного загубил. Ночь сжалилась над лисой и подарила ей сон как болото топкий, провалилась в него лиса и забылась опять, до утра теперь.

Как рассвело, солнце пригрело шёрстку, и глаза открыла Хелена, но не почувствовала тепла дневного, и свет тусклым был для её глаз. Поднялась она тяжело, прошла мимо сосен вековых, да нашла себе в лесу место тёмное — под корнями мёртвого дерева. Забралась лиса горемычная туда, легла на листья сухие, что ветер с осени намёл, и глаза закрыв, стала смерти ждать.

С рассветом пришёл в себя и Себастиан, охотник деревенский. Поднялся с земли да силится вспомнить, как оказался в чаще лесной. С трудом воспоминания в голову возвращаются, но вспомнил мужик охоту свою ночную, лис подстреленных, да зверя странного, напугавшего его до беспамятства. Побрёл человече к зимовью, а сам всё думает про оленя с глазами чудными. «Почудилось мне с дурных глаз» — мыслит он — «Как есть, почудилось. Обычные глаза были у оленя, в разуме помутилось в моём, от дум о нарушенном завете». Припомнил Себастиан, — аккурат наперёд появления зверя опасного, в памяти откликнулось, что прадед ещё говаривал: «Нарушать закон, по которому в мире живём с лесом старым, не могли мы, и ты не моги, коли не хочешь беды на род наш накликать», вот и струхнул он. Так решил охотник, да и кончена на том была дума его.

Вернулся Себастиан в зимовье с добычей своей в мешке. Умыл лицо, огонь развёл, поел, чего было, дела неотложные переделал, да дух перевёл. Уж к вечеру только стал суму собирать в дорогу до дома, чтобы с утра не мешкая отправляться.

Скоро праздник, надо было к сыну возвращаться. Первое Рождество негоже малютке без отца встречать, да и нет у них никого, окромя друг друга. Жена охотника родами умерла, завещав ему о сыне за двоих заботиться. Любил охотник жену, обещал он ей быть прилежным отцом и сына воспитать божьим человеком.

С мыслями этими, о сыне своём, малом дитятке, да об долге отцовском, уснул охотник, и сон его светел был.

День ночью сменился, а за тем опять день пришёл. Тусклый свет просачивался сквозь корни дерева сухого, освещал Хелену, изредка открывавшую глаза, да смотревшую безучастно в просветы меж коряг на верхушки сосен и небо, затянутое пеленой грязной. И тихо было кругом и внутри, в душе горемычной пустота была, и часы тянулись как века.

Чу! Дёрнулись ушки лисьи как мотыльки. Шаги услышала она человечьи, по снегу топал двуногий, приближался к укрытию лисиному. Те шаги узнала Хелена сразу, охотник шёл тропой обычной, до деревни стало быть собрался. Привстала лисица, думая выйти к нему на встречу, кинуться в бой, да и погибнуть, — уж не было сил дальше ждать. Вылезла она из-под корней сухих, а Себастиан как раз мимо прошёл уже, да спиной обернулся, глянула лиса — идёт охотник, не оглядывается, ружьё при нём и сума с добычею, а на плече висит шкура лисья, на шапку заготовленная. В ужасе метнулась лиса в сторону, за стволы сосновые спряталась и думает: «Нет, мужик, не ту лису ты на мушку взял, да промазал. Не дам я житья тебе, подлая душа, коли у меня ты отнял счастье». И кинулась Хелена через чащу, прямой дорогой в деревню. Охотник путём человека идёт, то каждый зверь в окрестностях ведает, и на глаза ему не попадается. А лисица звериной тропой побежала. Ту тропу в голодные годы звери пользуют, выходя в деревню, пищу искать, коли в лесу прокорма мало. Бежала лисица борзо, через чащи-леса, через ямы-овраги, да по опушкам снежным, к краю деревни, туда, где примостилась избушка охотника одинокая. Раньше него она поспеть должна была. Где та избушка не мудрено было знать, охотник один единственный был из деревни из этой, весь лес Себастиана знал, как и отца, и деда, и прадеда его. Поколениями род охотников на том месте жил. Туда-то и спешила Хелена, и одна лишь мысль в голове её огнём горела: «Не видать тебе больше, охотник, сына твоего малого, как своих ушей!»

Глава 5

— Отвечай, ведьма старая, куда дитё дела?! — кричал голова деревенский, потрясая кулаками, да грозно глядя на няньку престарелую, из которой и так почти весь дух вышел не далее как ночью прошедшей.

— Батюшка, пощади, — проблеяла баба несчастная, — я уж как есть всё тебе и людям рассказала, почитай, как больше ничего не видела и не знаю. А только крестом святым клянусь, всё сказанное мной было!

— Лжёшь! — послышался крик из толпы, что у дома охотника собралась. Зашумели все, закричали возмущенно.

Не мудрено было столькому люду собраться! Нянька-то, как утром очнулась — в деревню побежала, там давай в окна людям стучать, да про случившееся ночью похищение языком чесать. Быстро слух по дворам разлетелся. Народ в избу к охотнику всей деревней собрался. Осмотрели дом старосты с головой сельским, да и рассудили так, что бабка эта ведьма, и хочет скрыть преступление своё, небылицами людям честным пыль в глаза пуская.

— Ой, бабаньки! Народ честной! — заголосила дородная баба в синем платке, — Что же это делается-то?! Мы её за божью рабу принимали, в церкви с ней рядом сиживали, а то слуга чёрта средь нас — добрых людей. Как детей-то теперь беречь?! Один сгинул уж, и другим покоя не ведать!

И снова галдёж поднялся, все руками машут, глазами сверкают, каждый соседа перекричать силится.

— Тихо! — Выступил Ибрагим — голова деревенский, — Порядок должён быть, криком не разберёмся.

Замолчали все, хоть и нехотя.

— Говори, старая, пока хуже не стало, правду говори, — обернулся он снова к старушке притихшей, — Бредни твои слышать тошно.

— Богом клянусь, не лгала я, люди, — в отчаянии неистово крестясь и к народу повернувшись, молвила бабка, — Я ребёнка укладывала, когда в курятнике зашумело. Я на двор, а во дворе уж нет никого. Гляжу — следы в дом ведут, я туда. А там!..

Заплакала женщина, упав на колени в снег, и сказать уж ничего не могла.

— Лжёшь, старуха! Не настал ещё Сочельник — время оборотней! — крикнул кто-то в толпе.

— И куры-то почему перебиты, а? Что молчишь, старуха?

— А я слышал, для чёрных обрядов ведьмы кур режут! Эка, бабка, дьявольщина это! — подначил сухонький мужичонка, выйдя из народа, да к Ибрагиму обращаясь.

— Так и я говорю — бесы, — всхлипнула нянька, — А только я тут не при чём. Я завсегда честной мирянкой была.

— Да что же мы, люди добрые?! Неужто сказки эти слушать станем? А дитё-то сгинуло несчастное! — закричала всё та же женщина в синем платке, — из всех баб деревенских она самая склочная была, — Ведьма она! Лгунья проклятая! Экую небывальщину говорит, от себя глаз отводит! В костёр её!

— Говорю! Потому, что сама видела, вот этими самыми глазами! — возмутилась нянька, — Бабаньки, вы что! Какой костёр? Я же всю жизнь здесь, средь вас живу, меня все знают — я честная баба — христианка. А лиса была — как я перед вами сейчас, так она передо мной стояла. И не совсем она была безухая! Не было уха только одного — правого!

Снова все загалдели. Никто ничего не понимает: действительно всю жизнь жила бабка в этой деревне, знали её все как добрую соседку и селянку, но уж больно странно всё, что она говорила, звучало. И ребёнка-то нет! Что же произошло? Чертовщина одна!

Так и спорили все, когда на дороге появился Себастиан. Уже издали завидев толпу, он понял, что случилась беда, иначе не собралось бы полдеревни. Бегом бросился он к толпе, уж подбегая, расслышал он обрывки фраз: «сгинул малютка», «лиса без уха», «сжечь ведьму». Сердце замерло у мужика. Кинулся он прямо на няньку, пред людьми стоявшую, да давай трясти её, ответа требовать:

— Что случилось?! Где сын?!

Бабка слёзы льёт, да молчит как немая, слово вымолвить не может.

Народ примолк, да на мужика несчастного глядят, перешёптываются, смотрят жалостливо, головами качают.

— Люди добрые, — говорит охотник отчаянно, — Что тут происходит? Где сын мой маленький?

Зарыдала старуха, пуще прежнего:

— Прости ты меня, старую, Себастиан, не уберегла дитятко твоё родное! Хочешь, прибей меня, несчастную! Всё стерплю от тебя…

Спустя час сидел охотник у себя в избе, за столом, а подле него Ибрагим, трое старост и бабка-нянька на лавке в углу всхлипывала. Рассказали ему что случилось, — про то как с утра шум поднялся, как поведала старая женщина о ночных бдениях своих — про кур, про лису без уха правого, и про малютку украденного прямо из колыбели. Догадки про ведовство и вину няньки пресёк Себастиан, опустив голову, да понурив взгляд, молвил он:

— Не при чём тут нянька, хорошая, добрая женщина она. Лису ту я знаю. А бабка пусть с миром идёт, и так натерпелась, горемычная.

Вздохнул охотник, встал из-за стола, налил себе чарку беленькой, да выпил перекрестившись.

Переглянулись мужи славные, что с ним за столом сидели, речь вели, а Себастиан уж вышел вон из избы, на крыльце заднем сел, и думу печальную думает: «Эх, что же наделал я, окаянный! Не сберёг сына единственного, любимого! Уж по что меня с малолетства учили законам чести охотничьей, а я не сдержал обещаний, нарушил запреты прадедов. Вот и мщение мне — за клятвопреступничество моё беззаконное, поплатится сын мой малый, ни в чём неповинный». Так мыслил охотник, горюя о беспечном поступке своём и утрате непомерной. Крутились мысли в голове как пчёлы весной, слова бабки нянькавшей сына вспоминались, про лису, да про то как дитятю она на руки брала, словно мать родная…

«Э, нет!» — вдруг понял охотник, — «Ведь не видела нянька, как лисица жизнь у ребёнка отняла. Украла она его! Может статься, что жив сын мой ещё!». Подумав так, встал мужик со ступенек, да поправил тулуп на себе, запахнув потуже. «Нельзя медлить!» — решил Себастиан, — «Сейчас на поиски иду! Коли сына не верну, так хоть воровку пристрелю, недобитую!»

Глава 6

Хелена бежала по ночному лесу так быстро, как могла. Но разве можно далеко уйти на двух лапах! Малыш спал в её объятиях, лисица хвостом его прикрывала от ветра и холода — покров у него совсем тоненький был для холодов зимних. Прижимала Хелена маленький свёрток к себе, тёплый он был, и слышно было ей сквозь шорох собственных шагов, как тихо дышит дитятко малое во сне.

Давеча, шла Хелена в дом охотника, чтобы погубить сына человеческого, как и охотник сгубил её ребёнка. Безупречен был замысел её коварный: отвлекла она няньку, увела её из дому, а сама в избу, да к колыбели прямиком. Заглянула лиса в колыбель, там малыш мирно спал. Дрогнуло сердце лисы, — как не злилась она на охотника за подлость его, за напрасную смерть семьи своей, но малыша жаль ей было: «Неповинен он ни в чём, как и мой сын был неповинен» — стоя у постельки детской, подумала Хелена, — «Так что же и этот дитёнок должен пострадать за чужой грех?!». Ужаснулась лиса собственным помыслам кровожадным. «От горя в разуме моём помутилось, чуть было душу чистую не сгубила» — промелькнуло в мыслях, и поняла лиса, что делать должна, — «Я возьму сиротку себе. У охотника жены нет, у ребёнка матери. Не оставлю маленького на попечение злодея лютого, не допущу, чтобы вырос из него такой же жестокосердный душегуб». Как подумала, так и поступила лиса.

Вот и вышло, что теперь шла она с дитём на руках в чащобу непроходимую, где не хаживал человек уже многие века. Далече путь её лежал — всё меж сосен старых, да за Торфяной Овраг, да на Змеиную Горку, а после сквозь Косые Болота и Лесной Могильник. Там, по ту сторону святых мест, где покоились почившие смертию своею, было древнее святилище — Каменное Городище, жили в нём лисы-ведуны, сведущие в тайных знаниях. Слышала Хелена, что умели они чудеса делывать. Много сотен лет назад люди поклонялись им как божествам, да только лисы эти так могущественны были, что позавидовали люди их силе и в Городище Каменном обманом заточили, и могли они лишь раз в год выходить из пристанища, — да и то на несколько дней. Никто к ним не хаживал, не вёл речей и за советом не обращался, но знали о них и боялись звери лесные. И дорогу Хелена на словах знала, и гостинец на откуп за просьбу свою несла мудрецам лисьим, чтобы не отказали ей они, помочь согласились.

Боязно было лисице помощи у ведунов просить, много слышала она историй о проделках их коварных. Не было в лесу не одной семьи, какая бы не ведала о том, как крали лисы-оборотни детей малых из деревень окрестных. То были жуткие рассказы, от них шерсть на загривке дыбом стояла. Один такой знала Хелена с малых лет — бабушка ей рассказывала, когда жива была. И пока шла Хелена к пристанищу колдовскому, так и мелькали перед взором её картины — одна ярче другой…

Глава 7

Многие лета назад

Медвенны* речи,

И голоть* в очах,

Вборзе* уж гостики

Встанут в дверях.

Льстится личина*,

А хвосты до пят

Отай*, на тенях,

Но видят, кто бдят.

Бденно* очеса глядят

В вечеру Святых Колядок,

Аще убо* перевёртыш

Уведёт дитяток.

На селе шло празднество дня зимнего солнцестояния. Колядки вечерние уж начались, но ещё не разошлось веселье буйным хмелем, а лишь несколько десятков самых нетерпеливых колядовщиков сбились толпами, по улицам шествие водили, да песни спокойные тянули:

Здравствуй, нового солнца рождение,

В многие лета откройся цветенье,

Радости все унеси в новый год,

Горестей же пусть уходит черёд.

Пением нынче мы встретим тебя,

Новое утро зимнего дня,

Будем плясать, петь и игры играть,

Будем удачу в дома зазывать.

В домах собрались семьи за столами, ели кутью, пирогами угощались. Избы украшены были по-праздничному — печёными фигурками живности домашней, да цветастыми лентами с бубенцами. Уж заготовлено было угощение для колядующих, и ждали все начала колядок с нетерпение.

Ночь ясной и тёплой была, снег чистый пушистыми сугробами лежал по краям дорог, да на горках, откуда на санях катались деревенские. В воздухе витал дух праздника и ожидание чудес, когда на самой широкой улице в селении собралась шумная и весёлая толпа ряженых. Там и взрослые, и дети, и мужчины, и женщины, — все весёлые, пляшут, шутки поют, хоровод водят. Слышно их по всему селу:

Багр наряд наш,

Ярки личины,

Жизнь без заботы

И без кручины.

В праздник пришли мы,

Чтоб вас веселить,

Но за веселье

Придётся платить!

Двинулось шествие праздничное по главной улице: идут личины коз и петухов, быков и лошадей, маска кабана бежит, хрюкая, а за ней три поросёнка визгливых. Все кривляются, да пляшут чудно, каждый роль свою играет. Ряженая в мужика девушка ведёт на цепи медведя-не медведя, человека ли в шкуре медвежьей. А тот, вот диво-то дивное, — и на задних лапах косолапо топочет, и на передние, вниз головой встаёт, да ревёт в рифму песне.

Ленты в колокольчиках,

Ноги в сапогах,

Сапоги на каблуках.

Идут ряженые, да поют,

да поют.

Медведя с собой ведут,

ой, ведут.

Косолапый на цепи,

да рычит,

Угощать себя он велит,

Ой, велит!

Народ стал во дворы выходить, на ряженых глядеть, махать им руками, да подарками сулить, коли в дом погостить зайдут. А те, знай себе, идут по улицам, будто не замечают приглашений.

Идут мимо дворов малых и больших — не смотрят, идут мимо богатых и бедных — не глядят, только на месте лобном у Лисьего Идола, святыни деревенской, покружили, уважение древним, могущественным существам оказывая, да дальше пошли.

Но вот впереди изба сельского старосты, где уж полдеревни собралось Коляду встречать. Шумной толпой завалились колядующие на двор этот знатный, да давай отплясывать пуще прежнего. Девки поют, да хороводы у крыльца водят, парни шутки кричат, хозяев зовут к гулянию присоединиться.

Ряженые беснуются: кони ржут, в окна заглядывая; козы бодаются с теми, кто уже на двор плясать вышел; петухи шпорами лязгают, крыльями машут, хвостами цветными хвастают, да друг с другом битвы затевают. Медведь на цепи вокруг себя ораву ребятишек собрал, все ему хлопают, да куски каравая ряженой хозяйке его в мешок кидают.

Смеются, пляшут, кричат люди, на двор подтягивается уж и с других домов народ. Мешки колядующих дарами полнятся, вина чарки им наливают, те пьют — ни капли за шиворот не попадает.

А тем временем, в тёмной части избы, там, где люлька с младшим сыном старосты — дитятком трёх лет от роду, качалась, похолодело, как от ветра леденящего. Луна уж не глядела более сквозь окошко на постельку, где проснулся малец встревоженный, да захныкал, мамку подзывая.

— Маменька, — шепчет малыш, испуганно в темноту глядя, — Маменька!

Хочет он на ножки свои резвые вскочить, да во двор выбежать, туда, где слышно веселья шум, туда, где средь людей безопасно ему и спокойно будет, да не может пошевелиться, придавила его сила неведомая, как плита могильная: тёмная, холодная, молчаливая. Заслонила свет тень синяя как сама ночь, встала она у изголовья, да глядит на малютку в тишине гробовой, ни дыхания нет у неё, ни плоти. Заливается маленький, пуще прежнего, плачем отчаянным, только не слышит его никто — все веселятся во дворе, да и дела им нет.

Но, чу! Мать мальчика вдруг оглянулась на избу, в странном смятении, — почуяло что-то неладное сердце материнское. И решила женщина сына проведать, пошла в дом. Тихо было внутри, и темно. В комнате сына луна сквозь оконце светила на пол у люльки, в которой неслышно было шевеления. Но как же холодно было в избе, как странно — будто кто следит из темноты за тем, как мать к люльке подходит. Поёжилась женщина, то ли от холода, то ли от чувства тревожного, заглянула в люльку, да и застыла в ужасе, вскрик у неё в горле застрял. Лежала в постели кукла изо льда, одетая в одежду малого сына её, ледяное лицо в крике застыло, ручки в простыню вцепились мёртвой хваткой. Тихо выдохнула женщина, в себя прийти пытаясь. Вдруг, шорох под лавкой у окна, глядь туда — нет никого. Слышна возня уж вдоль стены дальней, и снова не видно кто балует.

— Сынок, — тихонько, с надеждой, зовёт мать, — ты ли это балуешь?

— Я, маменька, — отвечает ей голос из темноты.

— Так чего же прячешься, — говорит мать, замирая страхом, беду чуя, — Напугал тебя кто?

Странная тень колышется у стены, будто бы на четвереньках кто стоит.

— Чего по полу ползаешь, сынок? — снова спрашивает мать.

— Потерял своё, — отвечает голос, — ищу.

— А чего ищешь? — не моргая глядит женщина, хочет присмотреться к тёмной фигуре, голосом сына говорящей.

Тут зашевелилась тень, на свет лунный выходя, показались лапы чёрные, да рыжая спинка — вышел на свет лисёнок бесхвостый, поднял голову — а лицо то человечье! Глядит он на жену старосты глазами сына её малого:

— Хвост свой потерял, — отвечает он, — авось в лесу сыщу.

И шмыгнул в дверь, да прочь из избы на двор.

Баба в ужасе за ним кинулась. Выбежала на крыльцо, смотрит кругом, хочет помощи звать.

А гулянье идёт ещё пуще! Выбежал на середину двора мужик, скоморохом обряженный, да как завопит:

Гости на дворе,

Песнь на языке,

Танца дух в ногах,

Дудочка в руках!

Достал мужичонка дудку и давай играть плясовую! Все, кто был во дворе пошли в пляс, горланя под музыку, каждый своё.

Бедная женщина на помощь зовёт — никто не слышит. Бросилась она в толпу, мужа искать, да среди ряженых не найти знакомых лиц, всё маски мелькают, да пьяные рожи. Трясёт она люд, помощи требует, а те как нет её — знай, пляшут, да орут. Вдруг смотрит она — в толпе рыжий бок мелькнул, кинулась туда. Вихрем кружатся люди, громче музыка играет, да веселее. Потеряла она из виду оборотня, оглядывается.

— Маменька! — звучит сыновий голос поверх шума в голове матери.

Она на голос, а он уж с другой стороны зовёт. Мечется женщина как бесноватая по двору, толпа её не замечает — толкают все бабу несчастную, пихают в стороны, да на землю опрокидывают. В отчаянии женщина, плачет, но встает каждый раз и снова на голос идёт.

А вокруг всё сильнее пляска, всё громче музыка, быстрее ритм, вихрем взвились звуки над толпой, вихрем ноги мелькают в пляске сумасшедшей, завертелось всё — уж не разобрать где небо, где земля. Люди счёт времени потеряли, как во сне дурманящем в танце обезумели. Громче, быстрее музыка играет, вот уж некуда дальше, уж сил нет играть, да плясать, но нельзя остановиться, да никто уж и не помнит, что конец танцу есть. Пляшут, пляшут, пляшут!

Миг! Люд попадал с ног как подкошенный, без сил совсем, да почти все в беспамятстве.

Песня удалая лаем да воем лисиным обернулась, упали оборотни на четыре лапы, да бросились со двора, прочь от людей. Наряды рассыпались в пыль, обнажив шерсть звериную, и уж нельзя было через мгновение узнать в образе их людских черт.

Вихрем промчались они с одного конца деревни до другого и скрылись из вида в чащобе лесной. С собою унесли лисы мешки с дарами, но не только вином и хлебом обогатились оборотни, стая больше была теперь на одного.

Медвенны* — медовые, сладкие

Голоть* — лёд

Вборзе* — скоро

Личина* — маска

Отай* — тайно

Бденно* — неусыпно, внимательно

Аще убо* — поскольку, (здесь) иначе