Лик милосердия

Глава 1

Руна ва’каора похожа на зонтик. Совсем простая: полусфера с короткой палочкой, выходящей из замкнутой фигуры наружу. Наверное, чтобы быстрее было ее чертить — ведь столько людей нужно вылечить, а руна появится только у одного.

Риоке часто снилось, как ва’каора разрастается до размеров целой Нагорной, накрывает собой всю столицу, словно огромным куполом, и люди под ним, наконец, исцеляются от Скверны.

Девушка проснулась, но не спешила открывать глаза. Она ценила эти несколько секунд, когда мозг уже вырвался из мучительного забытья, но еще не осознал, что она снова проснулась в крошечной келье на самом верху шпиля храма Многоликого.

В истончающуюся пелену сна начинали врываться звуки и запахи Нагорной. Сначала тихо, потом настойчивее, и вот уже можно различить обрывки голосов, ржание лошадей, звон медной посуды; в носу пощипывает от запаха чадящих печей, гниющего на жаре мяса, и совсем немного — цветущей сирени и терпких полевых трав.

Но только один звук заставляет сердце Риоки сжиматься от ужаса. Далеко внизу, за тяжелой дубовой дверью, скрипит старая ступень. А за ней вторая, и еще одна, и вся башня словно стонет, вторя тяжелой поступи Хранителя.

Тонкая ночная сорочка намокла на спине и подмышками. «У слабых духом и руны слабые», — написано в Завете. Вот только как она себя ни уговаривала, как ни ругала, но так и не смогла привыкнуть к участи руноносца.

Скрип-скрип.

Она медленно открыла глаза и уставилась в низкий, покрытый пятнами Скверны, потолок. Хотя бы у нее была крыша над головой: когда она жила на улице, то холодные зимы приходилось пережидать в полуразрушенных сараях, или под перевернутой лодкой, а иногда — закрывшись в мусор, чтобы не околеть. Но тогда с ней была Церия. С ней Риоке никогда не было страшно. Сестра смотрела на нее строгим взглядом своих светло-светло-голубых глаз и говорила: «Риока, хочешь сдаться, как мама? Хочешь сойти с ума и умереть в луже?»

Риока мотала головой и старалась не бояться, хотя маму она совсем не помнила. Знала только, что та много плакала, и что пила от горя Черный Эль, который гнали в портовых подвалах из Скверны. Поэтому Церия запрещала сестре плакать, и сама была совершенно бесстрашной и решительной.

Где она сейчас? Сгинула ли от мора на улицах? Прибилась ли к борделю или уличной шайке? А может, ее заметил знатный господин и забрал к себе женой? Глупости…

Скрип.

Скрип.

Ступени протяжно завывали все ближе, все неизбежнее. Две пары ног, значит, точно не послушница с картофельным хлебом и свежей водой. Женщин Риока не видела с тех пор, как ее нашли Хранители и заперли в келье. Послушницы только просовывали в щель под дверью пищу и миску воды, и сразу же уходили, боясь, что их постигнет участь руноносцев. «Скверна поражает только женщин, а служит только мужчинам», — сказано в Завете. Вот только Многоликий не стал объяснять, почему большинство умирает от мора, и только единицы становятся руноносцами.

Скрип.

Скрип.

Риока представила, как Хранитель с прихожанином медленно ступают по гладким, вытертым тысячей ног ступеням. Как тусклые масляные лампы на стенах башни освещают барельефы, изображающие сорок масок Многоликого. Огромные, как купол шпиля, лики: Страдающий, Лукавый, Благоденствующий, Прощающий, Карающий…

Карающий. Может, Многоликий наказывает ее за краденые фрукты на городском рынке? Или за то, что испугалась выжечь каленым железом руну, как сделала Церия…

Риоку передернуло от воспоминаний о запахе паленого мяса. Она машинально натянула рукав сорочки пониже, пряча Ньяджи на запястье — свою первую метку. Руну мужской силы часто использовали, она сильно распухла и едва успевала затянуться свежей коричневой корочкой.

Скрип.

Скрип.

Скрип.

К горлу подступила тошнота, в глазах потемнело. Риока заставила себя дышать ровно. Она не будет бояться, не станет умолять, как ее мать за кусок черствого хлеба. Будет отважной, как Церия – когда она пропала на целый день, а вернулась вся в ссадинах, зато со свежим хлебом.

Поднявшись с кровати, Риока плеснула себе на лицо воды из стоящей рядом чаши. Подвинула крепкий деревянный стул к стене с небольшим отверстием под самым потолком, забралась на сиденье и просунула лицо между железными прутьями, глубоко вдыхая холодный утренний воздух.

Нагорная расстилалась на склоне одноэтажными домиками с красной черепицей. Словно прыщи торчали они то тут, то там, разделенные черными мутными ручьями Скверны, вытекающей из-под храма Многоликого на самой вершине. «Храм есть Смерть и Спасение, а Хранители хоть и возвышены над всеми, но в служении своим ниже всякого», — завещал Многоликий.

За дверью забренчали ключи.

— Отец наш, Многоликий, — зашептала Риока. — Поверни ко мне свой милосердный лик, спрячь лик карающий.

Живот свело, в голове зашумело, и она спустилась со стула, чтобы не упасть.

Замок щелкнул, и в келью вошел Хранитель. Риока давно перестала их различать: лица жрецов скрывали маски, а под ними все люди одинаковые. Требовательные. Жадные. Жестокие.

Этот был грузным, в заляпанной рясе. Из-под маски с веселым оскалом Многоликого выглядывал рыхлый второй подбородок.

Жрец подал знак прихожанину подождать за дверью, притворил ее за собой и обернулся к Риоке.

— Начертал ли Многоликий на тебе новые руны? — проскрипел он из-под маски.

— Нет, хранитель, — едва слышно ответила Риока.

Жрец издал недовольный звук, влажно чмокнул губами.

— Ты не стараешься, Риока, — строго сказал он. — Разве ты не благодарна Многоликому, что он оставил тебя в живых?

— Благодарна…

— …Когда тысячи других умерли от мора. А тебя, нечестивую, он одарил рунами. Даже Скверна отвергла тебя! А Храм принял. И чем ты за это отплатила? Тремя жалкими рунами! Тремя!!! Даже у старой Мрши в соседней келье их восемь!

Он запалил масляную лампу и подошел поближе.

— Раздевайся.

Риока еще больше вжалась в стену, судорожно сжимая ворот своей сорочки.

— Раздевайся! — снова рявкнул Хранитель так, что она вздрогнула.

В глазах заплясали черные точки, горло стянуло, словно удавкой. Негнущимися пальцами она потянула рукой тесемку, высвободила плечо. Жрец нетерпеливо засопел.

Сорочка упала к ее ногам, и Риока ссутулилась, прикрыла груди руками. Хранители осматривали ее каждое утро, но теперь ей уже почти исполнилось 16, и ее тело, несмотря на худобу, начало приобретать женские черты.

Хранитель осмотрел бритую голову Риоки, руки, живот. Задержал лампу над руной Ун’енкьеву под пупком. Шрам давно зарубцевался: прихожан, которые молили Многоликого о Смирении, не было уже несколько лет.

— Подними руки, — приказал он, обдав Риоку горячей волной запаха гниющих зубов и Черного Эля.

Он тяжело дышал, а в прорезях маски его глаза блестели Скверной.

Риока мелко и быстро затрясла головой.

Хранитель сощурил глаза и наотмашь ударил ее тыльной стороной ладони. Она и взвизгнуть не успела: отлетела на грубый деревянный стол, повалилась на него животом. Воздух с хрипом вылетел из легких.

Всхлипнув, она приподнялась на руках, но тяжелая рука с распухшими от подагры пальцами схватила ее за шею и с такой силой вдавила в стол, что под скулой треснула деревянная ложка.

От страха и боли Риока не могла вымолвить ни слова. Только беззвучно шевелила губами.

Со стены широко улыбалась Милосердная маска Многоликого.

В этот миг дверь скрипнула.

Послышались шаги.

— Я же сказал ждать за дверью! — прорычал Хранитель.

Он убрал руку, и Риока медленно сползла со стола, осела на холодный каменный пол. Обхватила колени. Ее колотила крупная дрожь.

Сквозь слезы она разглядела незнакомца. Невысокий, но держится прямо, уверенно. Обычно прихожане лебезили перед Хранителями, но этот будто бы смотрел с презрением.

— Я заплачу двойную цену, если оставите меня с руноносцем наедине, — спокойно сказал он.

— Еще чего, — возмутился Хранитель. — Вы в храме, а не в борделе, молодой человек.

Посетитель поднял бровь, выразительно посмотрел на забившуюся в угол Риоку. Затем отстегнул от пояса кошель и взвесил в руке.

— Двадцать золотых. На нужды храма.

Хранитель оживился.

— Ну, если на нужды, — закивал он. — Это дело святое. И все же, руноносец еще совсем юна. Непорчена, так сказать.

— Понимаю, — кивнул прихожанин. — Двадцать пять.

Хранитель посмотрел на Риоку с досадой.

— Ладно, — нехотя выдохнул он. — Только быстрее. Когда будете использовать руну, ведите лезвие по границе медленно. Нож глубоко не втыкайте, а то потом долго идет кровь и следующим прихожанам будут плохо видны линии. Все ясно?

Хранитель выхватил кошель из рук прихожанина и вышел, не дожидаясь ответа.

Мужчина подошел к дрожащей Риоке и присел возле нее на корточки.

Она беззвучно рыдала. Спину царапали каменные выступы, но она их не замечала, вжимаясь в стену еще сильнее.

— Эй, не бойся, — улыбнулся прихожанин. — Смотри.

Он снял застежку плаща, развязал ремень и потянул тунику вверх.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала Риока.

И осеклась.

На теле незнакомца красовались три руны.

Первую Риока не узнавала.

Вторая была вереву — обман.

И третья — ва’каора. Руна, которая вылечит весь мир от мора.

Слезы высохли, дрожь унялась. Риока позабыла о том, что сидит перед мужчиной совершенно голая. Она потянулась к его груди, легко коснулась ва’каора.

— Ее что, никогда не использовали? — ошарашенно проговорила она. — Но почему? Вы ведь можете всех спасти!

— Без тебя не хотелось, — подмигнул он, взял свой нож и чиркнул лезвием по руне обмана.

По его груди потекла кровь, а перед изумленной Риокой вдруг оказалась ее сестра.

— Церия! — воскликнула Риока и бросилась ей на шею. Слезы снова полились из ее глаз, и она уткнулась в теплое плечо сестры.

— Ну, ну, — засмеялась та. — Тише. Ты все такая же плакса!

— Не могу поверить, что ва’каора появилась именно у тебя! — Риока чуть отстранилась и теперь пытливо смотрела в глаза сестре. — Значит, нам больше не надо жить на улице? Откроем лавку, будем лечить людей?

Что-то было в глазах Церии. Что-то грустное и решительное, но Риока не могла разгадать, что.

— Конечно, никаких больше вонючих улиц, — тихо сказала Церия. — Я обещаю.

Она взяла сестру за руку и вложила в нее нож.

— Просто верь мне, хорошо?

Церия притянула руку Риоки к груди, к неизвестной руне, и медленно повела ножом по ее линиям. Задышала часто, рот искривился от боли, но она не останавливалась.

— Что это? — прошептала Риока. — Не нужно так глубоко, прекрати!

Кровь ручейками потекла по груди, закапала на пол.

— Перестань! — закричала Риока. Она попробовала отдернуть руку, но сестра держала железной хваткой.

Нож скользнул к последней волнистой линии, остановился в верхней точке, и со звоном повалился на пол.

Риока почувствовала, как по телу пробежали две волны: от макушки и от кончиков пальцев ног. Они столкнулись в животе и взорвались жаркой вспышкой. «Церия!» — хотела закричать она, но из горла вырвалось только неясное воркование. Комната завертелась — Риока металась под потолком, билась о стены. В мельтешащей, ставшей вдруг огромной, комнате, ее взгляд выхватывал плачущую, залитую кровью женщину.

Воспоминания стремительно таяли. Сестра, келья, мор — все осталось далеко позади, истончилось белесой нитью и лопнуло.

Еще мгновение — и серая голубка выпорхнула через окно на свободу.

За дверью послышались голоса, шаги. Ритмично скрипели ступени.

Церия вытерла слезы, подобрала нож.

— Лечить от мора… — пробормотала она. — Да чтоб вы все от него передохли.

Она приставила нож к руне ва’каора, прямо под левой грудью, и с силой вогнала его в центр маленького купола.