Лея. Вплетая желания

Глава 1

Тишина в пустом доме бывает разная. Уютная, когда в камине потрескивают дрова, а на кухне возится прислуга. Напряженная, когда в воздухе висит ожидание: за стеной шепотом совещаются, а на столе лежит нераспечатанное письмо с сургучной печатью. Горькая, когда на полу остались вмятины от вынесенной мебели, а в камине остывает зола. За окном мелькают силуэты грузчиков, и ветер приносит запах дыма из соседнего дома.

Я стояла посреди гостиной и смотрела на голые стены. Пол был усыпан мелкими соринками, обрывками веревок, которыми связывали мебель, и круглыми пыльными следами от ножек. Там, где еще утром стояло трюмо, осталось только темное прямоугольное пятно. В углу валялся забытый кем-то клочок газеты. Он шелестел на сквозняке из открытой форточки. С улицы тянуло сыростью и первой апрельской зеленью. Я любила весну. Тепло, солнечные дни, пение птиц всегда дарили какую-то радость, а сегодня… сплошная безнадежность.

Всего восемнадцати лет от роду, я уже не впервые оказалась выставлена на улицу. Еще пятьлет назад у нас был свой дом с садом, где мама любила сидеть с книгой в тени старой яблони. Я помнила, как пахло там клубникой с грядок и мамиными духами, тонкими, с ноткой ландыша. Потом не стало папы, а примерно через год и мамы… Дом продали за долги, и дядька, троюродный мамин брат, Ардалион Семенович Львов, забрал меня к себе. Он служил в губернской канцелярии и взял опеку, как говорил, из родственных чувств. На деле же родственник продал остатки нашего имущества. Через год игра в карты втянула опекуна в новые долги. Он снял эту квартиру, две комнаты с кухней, обставил мебелью, заплатил за три месяца вперед и исчез. Мои документы забрал с собой, пообещав на прощание: «Я скоро, ты только жди».

Три месяца я прожила здесь вместе с компаньонкой и прислугой, экономя оставленные им монеты и вслушиваясь в шаги на лестнице. Где-то в глубине души я понимала, что он не вернется, но другого выхода не было. Я жила прежней жизнью, делая вид перед знакомыми, что все в порядке. Только вот… приглашения на балы и различные торжества горько откладывала в сторону. Не по карману стали наряды с пышными юбками. Вскоре пришлось расстаться и с компаньонкой, потому что платить и содержать ее я больше не могла. Моя жизнь превратилась в затворничество. Только утренние прогулки, пока дворяне еще спят, а потом городская читальня, чтение книг у камина дома, чтобы хоть на какое-то время позабыть про гнетущую реальность. А сегодня пришли описывать мебель за новые долги опекуна — и мне настал конец.

— Барышня, вы тут еще? — из прихожей высунулась голова пристава. Усатое лицо выражало смесь служебного рвения и человеческой жалости. — Вы бы шли, а? Тут теперь опечатывать будут.

— Сейчас, — мой голос прозвучал хрипло. — Можно мне… портрет? Вон тот, маленький.

Я кивнула на стену, где еще держался на гвоздике портрет мамы. Единственное, что не успели снять кредиторы. То они ли забыли, то ли побрезговали старой рамой, которая была деревянной, без позолоты, и в углу — трещина. Я когда-то заклеила ее бумажкой.

Пристав покрутил ус, глянул на длинный список в руках, исписанный мелким почерком, с казенной печатью внизу.

— Нет его в описи. Берите, — махнул рукой пристав. — Только живо.

Я подошла к стене. Пальцы дрожали, когда я снимала портрет. Мама смотрела на меня с холста все так же спокойно, с легкой улыбкой, как и при жизни. На ней было темно-зеленое платье с высоким воротником, а в ушах — маленькие серебряные сережки, которые она так любила и которые теперь были на мне… Я прижала портрет к груди, прикрыв старой маминой шалью, накинутой поверх пальто. Оно было мне немного широким в плечах, но зато теплым. И горько подумала: «Все, что осталось у меня от прежней жизни, — это только воспоминания».

Я уже вышла в коридор, когда услышала звук. Тоненькое, жалобное «мяу» донеслось из гостиной. Сердце ухнуло вниз, а потом забилось быстрее.

Беляш.

Я совсем забыла про него в этой суматохе, в хаосе мыслей, и кинулась обратно, едва не споткнувшись о порог. Колено садануло о косяк, и по ноге разлилась тупая боль, но я даже не охнула.

— Беляш! — позвала я кота. — Кис-кис…

Тишина. Только газета все шелестела на сквозняке. Где-то на улице кричали вороны, и этот крик врывался в открытую форточку вместе с прохладным ветром.

И тут я взглянула на старый камин. Над ним криво торчал гвоздь, на котором раньше висели часы. В камин уже давно никто не бросал дрова, дом отапливался печкой. Дверца топки была приоткрыта, и в щели виднелся белый кот. Его шерсть, всегда такая чистая и пушистая, сейчас оказалась серой от пыли. Беляш смотрел на меня огромными зелеными глазами. В них не было страха, лишь укор. Мол, как ты могла забыть про меня, хозяйка? Я тут уже час сижу, продрог весь.

— Мой Беляшик, — выдохнула я и опустилась на колени прямо в пыль.

Порой я думала, что кот пришел в мою жизнь не случайно. Когда я уже жила у опекуна, то однажды, гуляя в парке, увидела среди желтой опавшей листвы белый сжавшийся комочек. Эти зеленые глаза, полные тоски… мое одинокое сердце откликнулось, и я спрятала котенка на груди от холодного осеннего ветра. Ардалиону Семеновичу было все равно, карты волновали его больше.

Я протянула руки, и Беляш шагнул ко мне. Осторожно, перебирая лапами, словно боялся испачкаться. Потом подумал и все-таки прыгнул прямо мне на грудь. Я прижала его к себе, сунула под пальто, и оно тут же натянулось, пуговица на груди жалобно хрустнула, но выдержала.

Кот был теплый и пах дымом. И еще чем-то… мятным? Я не придавала этому значения, потому что Беляша порой окутывал травяной аромат, словно он вернулся из леса. Не могла же так пахнуть магия? Животные регистрировались как фамильяры при устойчивой магической связи и признаках разумности. Беляш был формально зарегистрирован как «кот с нулевой степенью дара».

В моем роду силе неоткуда было взяться: ни боевых магов, ни целителей, ни артефакторов. Бытовую магию низшего порядка я не развивала. Матушка всегда говорила: «Это все для крестьян да для купцов, а благородной девушке надобно быть опрятной и прилежной без всякого колдовства». Я тогда не спорила. А теперь… я бы многое отдала за ту самую «крестьянскую» магию, которая помогла бы мне не пропасть.

Беляш не вырывался, только вздохнул тяжело, как человек, и уткнулся носом мне в грудь. Я встала, придерживая кота одной рукой, а портрет зажав под мышкой. В прихожей свободной рукой взяла свою котомку и перекинула ее через плечо. Мы вышли в подъезд. Пристав уже топтался у двери, поигрывая связкой ключей. Они звонко звенели, и этот звук резал уши после тишины пустой квартиры.

— Шаль покрепче завяжите, — буркнул он, глядя, как Беляш ерзает под моим пальто. — Апрель, а холод собачий.

Я опустила взгляд на свою котомку. Вещей в ней было немного, все, что я смогла собрать, пока грузчики выносили мебель. Мои мысли путались, я не знала, куда идти и что делать.

— Ничего, — сказала я больше себе, чем ответила приставу. — Обойдусь.

Я спускалась по лестнице и вздрогнула, когда дверь за мной захлопнулась, а ключ дважды щелкнул в замке. Бывшая квартира, где я прожила три месяца, пока опекун платил, осталась за спиной. Вместе с ней вся моя прошлая жизнь.

На улице я оглянулась на дом — серый, в три этажа, с узкими окнами, из которых кто-то смотрел нам вслед. На втором этаже дернулась занавеска, и я отвернулась.

— Ну что, Беляш, — я посмотрела на кота. Он высунул нос из-под пальто и щурился на бледное апрельское солнце. — Будем выживать.

Кот чихнул. Я восприняла это как согласие.

Мы побрели вдоль улицы Петровской. Ноги сами несли меня вперед, в то время как в голове был сплошной туман. Нет, в городе имелись знакомства… Только как я теперь появлюсь в дворянских кругах? Лучше уж грязная подворотня, чем унижение. Беляш под пальто тяжело вздохнул, перебирая лапами, чтобы устроиться поудобнее.

Город давно уже проснулся. Где-то за углом скрипели колеса пролетки, торговка с лотком кричала «Калачи, калачи горячи!», и запах свежего хлеба ударил в нос так сильно, что у меня заурчало в животе. Я отвернулась и пошла быстрее. Нельзя было думать о еде, когда в кармане всего восемь рублей.

Я не знала, сколько мы бродили в поисках крыши над головой, час или два. То было слишком дорого, то мне не нравились хозяйка или место, где располагался дом. В гостиницу я не сунулась бы и с деньгами — в моем пальто, перепачканном в золе, с котом за пазухой, меня бы и на порог не пустили. Постоялый двор? Там ночуют проезжие мужики, общие комнаты, шум — не место для одинокой девушки.

Беляш начал беспокоиться. Он повизгивал и тыкался носом мне в шею. Наверняка, как и я, хотел есть и пить, и, наверное, спать. Ноги гудели, плечо, на котором висела котомка, затекло, и даже портрет мамы казался тяжелым, как бревно. Мне нужно было место, где я могла не только отдохнуть и поесть, но и подумать над тем, что мне делать дальше. Выхода не было, оставалось искать самую дешевую комнату.

«А там что-нибудь придумаю», — решила я.

В конце Глухой улицы, где дома лепились друг к другу, как грибы в лесу, а мостовая давно не видела ремонта, деревянное крыльцо просело у одного из зданий, перила скрипели под рукой, и пахло здесь щами, кислой капустой и еще чем-то затхлым.

На дверях висела табличка: «Меблированные комнаты А. С. Базарной. Спросить у дворника». Дворника не было, поэтому я просто постучала.

За дверью послышались шаги, потом голоса, потом снова шаги. Наконец дверь приоткрылась на цепочку, и в щель выглянуло лицо — старое, морщинистое, с острым носом и пытливыми глазами.

— Чего надо? — спросила женщина. Голос у нее был прокуренный, низкий, но не злой.

— Комнату, — сказала я. — На неделю.

Она окинула меня взглядом. Я машинально поправила воротник и одернула юбку — привычка, неряшливость в одежде считалась дурным тоном.

Беляш под пальто заворочался, и женщина перевела взгляд на него.

— Ишь, барышня, — протянула она не то с насмешкой, не то с сочувствием. — А кота зачем притащила?

— Он со мной, — я прижала Беляша крепче. — Мы вместе.

Хозяйка хмыкнула, но цепочку сняла и дверь открыла шире.

— Есть свободная комната на втором этаже, пять рублей за неделю.

Я стала считать… У меня всего-то восемь, отдам пять, а дальше как быть? Если ничего не придумаю, то куда пойду? Повезет, если останутся копейки и хватит хотя бы на ночлежку. Я вздрогнула от своих мыслей и еле слышно спросила:

— А подешевле… ничего нет?

— Каморка под лестницей, самая дешевая. За полтора рубля на неделю пущу, — хозяйка нахмурила брови. — Но кот чтоб мышей ловил. У нас их тут — тьма-тьмущая.

Беляш, словно поняв, о чем речь, высунул голову и уставился на женщину с таким выражением, будто мыши — это не его профиль, но он подумает.

— Будет ловить, — пообещала я, хотя слабо представляла своего ленивого красавца за охотой.

— Заходи, — хозяйка посторонилась, а я отсчитала монеты и положила их в раскрытую ладонь женщины.

— Если хочешь, могу кормить, — бросила она уже в коридоре. — Сама-то я для себя варю, на одного больше — невелика накладка. Щи, каша, хлеб. По-нашему, по-простому. Дополнительно два рубля на неделю, прибавишь?

Я прикинула в уме: остаток выходил четыре с половиной. Мне вполне хватит снимать жилье на еще одну неделю с обедами. «Неплохой вариант», — мелькнула мысль. Сама я готовить почти не умела.

— Согласна, — сказала я. — Спасибо, хм…

Я растерялась, не зная, как обратиться к женщине, когда мы остановились возле двери, как раз под лестницей, ведущей на второй этаж. В доме было тепло и тихо. Я радовалась, что нашла стоящее и недорогое жилье.

— Агафья Борисовна я, а ты зови просто Агафья, — велела хозяйка. — Вечером в шесть приходи на кухню, там и поужинаем.

Агафья не уходила и выжидающе смотрела на меня, пока я не догадалась и не назвала свое имя.

— Лея Ильинична Вересова.

— Барышня, как есть барышня, — хмыкнула хозяйка и ушла.

«Барышня». Слово прозвучало как насмешка. В другом месте, еще пару дней назад, меня бы так назвали из вежливости. Сейчас — из жалости. А по закону я все еще баронесса. Формально имею право на магию без лицензии, могу не кланяться каждому чиновнику. Но только попробуй сейчас скажи кому-нибудь, кто ты. Засмеют. Или хуже — примут за сумасшедшую. Дворянство без денег, без дома, без приличного платья — не дворянство. Это я уже поняла.

Каморка под лестницей оказалась такой маленькой, что, лежа на узкой койке, можно было одновременно касаться головой одной стены, а ногами — другой. Напротив стоял табурет, возле небольшого квадратного окна, на подоконнике — стопка старых газет, в углу —рукомойник с ведром. Пахло здесь мышами и пылью, но я радовалась и этому. Апрельское солнышко щедро заливало каморку.

Из котомки я достала старую керосиновую лампу и свечу. Медь потускнела, резервуар был почти пуст, на донышке осталось на пару часов, не больше. Свечи покупать накладно, керосин дешевле. Как заработаю, сразу куплю, а пока пусть стоит. Хорошо, что хоть одна свеча у меня есть.

Я опустилась на кровать. Пружины жалобно скрипнули в тон моему настроению. Беляш спрыгнул с рук, обошел комнатку по периметру, как-то неоднозначно фыркнул,а после улегся на подоконник и принялся умываться.

А я сидела, привалившись к стене, и смотрела на портрет мамы, стоявший на табурете. Что делать дальше? В кармане последние монеты, которые оставил Ардалион Семенович. Комнатушка крохотная и холодная, но выбора у меня не было. Необходимо что-то придумать, просто сидеть — не выход.

И все же, глядя на мамино лицо, смотрящее с холста, и на Беляша, мирно умывающегося на подоконнике, я почувствовала, что отчаяние отступает. Есть крыша над головой. Кот рядом. И руки на месте.

Значит, не все потеряно.

Глава 2

Когда я в шесть часов вечера несмело вошла на кухню, Агафья хлопотала у печи, доставая чугунок.

— Садись, — кивнула она на лавку за столом. — Две квартирантки сами себе готовят, так что будем ужинать вдвоем. Они сейчас все на работе, поздно приходят.

Я присела на самый край лавки. Есть хотелось неимоверно. С Беляшом мы разделили сухую булку, а потом он свернулся у меня на груди, и мы так дремали, пока Агафья не позвала.

Кухня оказалась достаточно просторной комнатой, хоть и с низким потолком. В углу гудела беленая печь, у окна стоял стол, накрытый клеенкой, шкаф с посудой висел на стене, кадка с водой темнела возле двери.

—Из каких будешь? — полюбопытствовала хозяйка.

Я помолчала, подбирая слова. Врать не хотелось, но и правда о дворянском происхождении могла насторожить. Хотя по проницательному взгляду Агафьи мне показалось, что она обо всем уже догадалась.

—Из сирот, — ответила я, опуская глаза. — Опекун квартиру снял, заплатил за три месяца и исчез. Вот и пришлось искать, где дешевле.

Агафья хмыкнула, но расспрашивать не стала. Разлила щи по тарелкам, поставила на стол миску с кашей, нарезала хлеб. Сама села напротив и взяла ложку. Я последовала ее примеру. Щи оказались густые, наваристые, с кислой капустой и кусочком говядины — такого я не ела уже давно. Каша гречневая рассыпчатая, хлеб свежий. Я старалась есть не торопясь, но ложка так и ходила сама собой. Агафья поглядывала, но ничего не говорила.

—У тебя руки-то ухоженные, — заметила она под конец. — Барышня, видать, не приучена к тягостям.

—Придется привыкать, — ответила я, вздохнув. — Вот думаю, чем заняться, чтобы подработать. Вышиваю я плохо, да и не люблю…

Пока я рассуждала вслух, внезапно появилась идея. Может, и глупая, но стоило попробовать.

—Плести умею… пять лет назад помогала одной… женщине. Руки должны вспомнить, — произнесла я с надеждой.

—Дело хорошее. На нашей улице рукодельницы нужны. Только в каморке тебе тесно будет, а на кухне, когда никого нет, можешь работать. Здесь и светлее, и теплее.

Я посмотрела на хозяйку, не зная, что сказать. Она просто так, за спасибо? Или ждет платы?

—Не из корысти, — словно прочитав мои мысли, сказала Агафья. — Сама в девках горе мыкала, знаю, каково это.

—Спасибо, — выдохнула я. — Я буду аккуратно, сора не наделаю.

—То-то.

Хозяйка убрала посуду, подбросила угля в печь, и мы разошлись по своим комнатам. Я шла по темному коридору, чувствуя, как внутри разливается тепло, не только от щей, но и от этой неожиданной, ничем не заслуженной доброты.

Вчерашнего ужина хватило не только мне, но и Беляшу кое-что перепало. В остатки щей я накрошила хлеба и отнесла коту в миску. Впервые за несколько дней я плотно поела и, уставшая, измученная физически и морально, быстро провалилась в сон под громкое урчание Беляша.

Когда я открыла глаза, в каморке было серо и зябко. Небольшое квадратное окно нехотя впускало первые солнечные лучи. Пальто, которым я укрылась поверх одеяла, сползло на пол, и сквозняк от окна пробрался под кофту. В коридоре за стеной гудела общая печь — ее топили с вечера, но тепло сюда плохо доходило. Я села, кутаясь в пальто, и осмотрелась. Беляша на койке не было.

—Кис-кис, — тихо позвала кота.

В ответ из-под табурета раздалось деликатное урчание. Я наклонилась и увидела Беляша, а перед ним на полу темнел маленький комочек. Мышь, которую кот аккуратно положил, словно дар.

Беляш взглянул на меня своими зелеными глазами, потом перевел взгляд на мышь и легонько подтолкнул ее лапой в мою сторону. Мол, ешь, хозяйка, я добыл.

—Ох ты ж, охотник, — выдохнула я. — Какой ты молодец…

Я ласково погладила кота за ушком, и он заурчал сильнее, слегка склонив голову.

—Если бы, Беляш, все было так просто. Ты поймал мышь, а у меня в кармане зазвенели монеты, — грустно улыбнувшись, сказала я.

Затем поднялась, накинула пальто. Мышь я завернула в клочок, который оторвала от старой газеты. Беляш сидел на пороге и наблюдал за мной с укоризной: не ценишь.

—Спасибо, — сказала я серьезно. — Я хозяйке расскажу, а вдруг сбавит цену на следующую неделю. Потом прогуляюсь до рынка и куплю тебе рыбки. Договорились?

Кот моргнул, но, кажется, согласился.

Я вышла в общий коридор, оставив дверь в комнатку открытой, чтобы тепло из коридора досталось и ей. Мышь выбросила в помойное ведро у лестницы. Беляш с осуждением мявкнул и вальяжно направился в сторону кухни — она находилась в конце общего коридора, оттуда тянуло запахом еды.

Улыбнувшись, я пошла за котом. На кухне Беляш, недолго думая, расположился рядом с печкой, вытянулся во весь рост, грея живот. Я же набрала в кружку воды и устроилась на лавке, глядя на соседние дома и дым, который выходил из печных труб.

На кухне было жарко, и, согревшись, я сняла пальто, аккуратно положила его на лавку. Пахло здесь вчерашними щами и еще чем-то знакомым, домашним. В печи тихо потрескивали дрова, и от этого размеренного звука на душе становилось спокойнее.

Крышу над головой я нашла, не голодаю, придумала, чем стану заниматься. На рынок надо сходить, чтобы посмотреть примерную стоимость плетеных корзин, и в городскую читальню заглянуть. Там бывают различные журналы по рукоделию, может, что-нибудь полезное про плетение вычитаю. Мои мысли прервала невысокая крепкая женщина в сером платье, рукава которого были закатаны до локтей. Незнакомка держала пару яиц и ломоть хлеба с маслом.

—Это тебя Агафья поселила под лестницей? — спросила женщина. Она подошла к столу, аккуратно положив туда свою еду. Я взглянула на ее обветренные грубые руки и невольно подумала, что, наверное, скоро и у меня такие будут.

—Да, вот устроились там с Беляшом, — кивнула я на кота. Он как раз повернулся на другой бок и наблюдал за нами из-под прищуренных глаз.

—Красивый кот и имя подстать, — усмехнулась женщина, а потом представилась. — Марфа Правдина, работаю прачкой. Встаю ни свет ни заря, потому что в семь утра должна быть уже в прачечной.

—Лея Вересова, пока еще думаю, чем заняться.

—Быстрее думай. — Марфа подкинула угля, и печка сильнее зашумела, а потом поставила варить яйца в небольшую кастрюльку. — Неделя быстро пробежит. А Агафья, хоть и добрая, но дармоедов не любит. Выставит за дверь, даже не сомневайся.

А я и не сомневалась.

После плотного завтрака, овсяной каши и холодного мясного пирога, я умылась ледяной водой из рукомойника в углу каморки, пригладила волосы, поправила воротник. В кармане лежали последние четыре с половиной рубля. Накинув пустую котомку на плечо, я выскользнула на улицу, закрыв Беляша в комнате. Он, если честно, и не возражал, сытый дремал на подоконнике.

Город встретил меня весенней суетой. Главная улица, ведущая к центру, была вымощена камнем, кое-где булыжники выщерблены, но в целом сносно. По тротуарам сновали горожане: чиновники в черных плащах, купчихи в шляпках, гимназисты с портфелями и ранцами. Я опускала глаза, когда кто-то из них косился в мою сторону. Мамино пальто было чистым, но старым, шаль выцвела. Я не была похожа на нищую, скорее на обедневшую дворянку, но и этого хватало, чтобы чувствовать себя… неловко.

Я свернула на Дворянскую, чтобы срезать дорогу к рынку. Здесь дома стояли с колоннами, у подъездов пролетки ждали господ. Две барышни в шляпках с вуалью прошли мимо, не взглянув на меня. Одна из них, помладше, дочка графини Молдовской. Три месяца назад я была у них на обеде, мы болтали с Ириной о модных шляпках и платьях… Она не узнала меня в этой одежде.

Но если бы даже узнала? Баронесса Вересова, дочь Ильи Николаевича, в старых башмаках и пальто, с шалью на голове… Ирина посетовала бы на превратности судьбы. И, конечно, ни за что бы не предложила мне помощи. Потому что это было бы уже мещанство, а в нашем кругу принято делать вид, что ничего не случилось. По закону я имею право на многое, а на самом деле — ни на что.

Торопливо перебежав на другую сторону дороги, я ступила на Купеческую улицу. Здесь витрины магазинов не сияли стеклом и медными вывесками. Вот галантерейная лавка — кружева, ленты, перчатки в коробках. Рядом кондитерская: пирожные с кремом стоят ровными рядами, и от одного взгляда на них у меня сводило желудок. Я пошла быстрее, заставляя себя не смотреть. Нельзя думать о том, чего не купишь.

На углу Купеческой высилось серое казенное здание с гербом. На вывеске значилось: «Канцелярия Магического Контроля». Я знала, что там сидят люди, которые следят за магами. Штрафуют, закрывают лавки, забирают артефакты. От здания веяло холодком, и я ускорила шаг, чтобы поскорее миновать тяжелые двери.

Рынок я услышала еще издали. Вышла на Торговую площадь, и меня обдало запахами: свежая выпечка, квашеная капуста, конский навоз. Вокруг возы с сеном, телеги с горшками, крестьянки в платках, сидящие на лавках с коробами. Короба были плетеные из ивового прута, бересты, лыка. Одни простые, другие с узором.

Я остановилась у женщины, которая торговала корзинами для белья. Крупные, добротные,правда, плетение грубоватое. Цену она назвала невысокую. Я отошла дальше, там сидел старик с коробами поменьше, более изящной работы.

— Сам плету, — похвастался он, заметив, как я разглядывала его работы. — Выбирай. Вот для грибов, для ягод.

Я кивнула, рассматривая переплетение прутьев. В имении Луговое, где мы жили до разорения, была ключница Анна. Ей заказывали корзины даже городские жители. Говорили, они хранят тепло и не дают хлебу черстветь. Матушка тогда ворчала: «Магия — дело неблагородное, но если уж так вышло, пусть хоть с пользой». Анна просто пожимала плечами и плела дальше. Она никогда не училась магии специально, но ее дар был настоящим. Я тогда была маленькой, сидела у Анны в светелке, смотрела, как из простых прутьев вырастают короба, лукошки, хлебницы. Ключница давала мне кусочки прута, и я пыталась повторить.

— Легкая рука у барышни, — говорила она маме. — Учиться бы.

Но мама хотела, чтобы я больше занималась музыкой, языками, танцами. Поэтому я бегала тайком к Анне… Теперь от той жизни осталась только память, и все же руки помнили плетение. Хорошо бы найти, где здесь продают прутья.

Я обошла базар, расспрашивая торговцев. Один мужик сказал, что прут можно купить у овражных крестьян за городом, а можно и самой нарезать, сейчас самое время, ива уже набухла. Другой посоветовал заглянуть в кожевенный ряд, там есть лавка, где держат заготовки для ремесленников. Я уже собралась идти туда, когда заметила на углу каменное здание с широкими окнами. Над входом висела вывеска: «Городская публичная читальня. Вход свободный». Точно. Я же хотела туда заглянуть.

Внутри читальни, как всегда, пахло бумагой и деревом. Пожилой библиотекарь в очках, Сергей Петрович, кивнул на длинный стол, где были разложены журналы и газеты, когда я спросила о книгах по рукоделию.

— Доброго дня, давно вы не заходили, барышня Вересова, — библиотекарь внимательно оглядел меня. — Случилось чего?

— Уже все налаживается, Сергей Петрович, — я попыталась успокоить и старика, и себя.

«Идея с плетением должна сработать», — думала я, усаживаясь у окна. Взяла первый попавшийся номер «Вестника рукоделия» за прошлый месяц.

Что я искала? Сама с трудом понимала, пока неспешно листала: узоры для вышивки, фасоны шляпок, вязание крючком. И вдруг на глаза попалась статья: «Новое ремесло — плетение из бумажной лозы». Я углубилась в чтение. Оказывается, из газетных полос можно скручивать трубочки, красить их и плести корзины, шкатулки, даже мебель. Это дешевле, чем ивовый прут, и не требует особых инструментов. В столице уже открываются мастерские, а при женских гимназиях — курсы.

Я перечитала статью дважды. Бумагу можно найти почти даром. В типографиях и в некоторых конторах выбрасывают обрезки. Вот, даже у меня в каморке на подоконнике лежат старые газеты. Мало, конечно, но можно поспрашивать в трактирах.

Скрутить трубочки, сплести несколько корзинок и выставить на базар. Если пойдет дело, то можно будет снять каморку на месяц или даже на второй этаж переехать, а там, глядишь, и дело наладится.

Плетение из бумажной лозы выходило дешево, просто, и руки помнили, как плести.

Я вышла из читальни, прижимая к груди журнал, который Сергей Петрович разрешил мне взять. Теперь не прутья надо искать, а газеты. Вон у тех лавок, где торгуют печатным товаром, наверняка есть макулатура.

—Ничего, — сказала я себе вслух. — Начнем с газет, а там, может, и до ивы доберемся.

Глава 3

Типография располагалась в конце Петровской улицы, в двухэтажном доме. Стены из некрашеного кирпича, на окнах первого этажа решетки, над дверью вывеска с потускневшей позолотой: «Типография купца Березина. Печать книг, брошюр, бланков и газет». Я постояла минуту, собираясь с духом, и толкнула тяжелую дверь.

Внутри пахло типографской краской и чем-то похожим на столярный клей. За конторкой, рядом с приоткрытой дверью кабинета управляющего, сидел молодой человек в нарукавниках, с аккуратно подстриженными усиками и выражением крайней озабоченности на лице. Перед ним лежала раскрытая книга, и он читал ее с таким серьезным видом, будто от этого зависела его жизнь.

—Простите, — сказала я, подходя ближе. — Мне бы поговорить с управляющим.

Молодой человек поднял голову. Взгляд его скользнул по моему пальто, по шали, задержался на котомке, и заинтересованность сразу пропала.

—Управляющий занят, — ответил он сухо. — По какому вопросу?

—Я хотела бы купить… бумажные обрезки, бракованную продукцию. Все, что идет в отходы.

Молодой человек отложил книгу, сложил руки на столе и уставился на меня с интересом, который показался мне не вполне дружелюбным.

—Помилуйте, сударыня, — протянул он. — Типография — это вам не лавка старьевщика. У нас строгий учет бумаги, каждая копейка на счету. Если вы ищете милостыню, то лучше обратиться в церковную лавку, там…

—Я не милостыню прошу, — перебила я, чувствуя, как щеки начинают гореть. Внутри проснулось упрямство, и я твердо решила, что без бумаги не уйду. — А хочу купить. У вас ведь все равно выбрасывают обрезки? Газеты с браком? Я заплачу.

Молодой человек хмыкнул и уже открыл рот, чтобы ответить, как из приоткрытой двери раздался громкий мужской голос управляющего:

—Семен Иваныч! Кто там?

—Какая-то девица! — крикнул Семен Иваныч, не сводя с меня глаз. — Обрезки просит!

—Так, проведи!

Семен Иваныч поморщился, будто ему предложили проглотить что-то неудобоваримое, но все же встал, взял со стойки связку ключей и кивнул:

—Идемте.

Мы пошли через печатный цех. Здесь было шумно: две большие машины, похожие на чугунных чудовищ, в которых пульсировало что-то живое, подчиняющееся магическому приводу, с грохотом проглатывали рулоны бумаги, выплевывая на приемный стол аккуратные стопки свежих газет. Рабочие в фартуках, перемазанных краской, ловко подхватывали листы, укладывали их, пересчитывали. Кто-то из них оглянулся на меня, но большинству было не до того, каждая секунда на счету.

В углу цеха, за деревянной перегородкой, сидел старик в потертом сюртуке и круглых очках. Перед ним лежали горы бумажного мусора: неровные полосы, уголки с типографской краской, листы, на которых текст напечатался вкривь и вкось, газеты с полосами, смазанными в грязно-серые кляксы. Услышав наши шаги, старик поднял голову, очки сползли на кончик носа, и поверх них он глядел на меня с любопытством.

—Здравствуйте, я хотела приобрести у вас… обрезки, — произнесла я, а сама радостно подумала: «Это то, что нужно».

—Глядите, наш брак, — сказал старик, кивнув на груду бумаги. — Газеты, что не прошли фальцовку. Обрезки после резки. Листы, где краска легла пятнами. Иной раз валики барахлят, иной раз бумага попадается дрянная. Все сюда идет. Раз в неделю приходит старьевщик, забирает по пуду.

Я подошла ближе, разглядывая ворох бумажного хлама. Здесь были и газетные полосы — «Губернские ведомости» за прошлую неделю, «Столичный листок» с оборванным краем, какие-то бланки, половина которых осталась чистой, и целые стопки бумажных обрезков, ровных, как ленты, разной ширины.

—Сколько вы хотите? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Старик почесал затылок.

—А тебе на что, милая? — спросил он. — Коли топить печь, так дешевле дрова купить. Коли подстилки для скотины, так солома сгодится.

—Плести буду, — ответила я, доставая из кармана экземпляр «Вестника рукоделия». — Вот, в журнале пишут: из бумажных трубочек корзины делают. Лоза такая.

Старик взял журнал, покрутил перед носом, прищурился. Потом хмыкнул и вернул.

—Моя покойница короба для рукоделья из газет вила, да не простые. Всю зиму хлеб в них теплым стоял. Она их клейстером пропитывала, а потом лаком покрывала. Стояли годами.

Он оглядел горы бумаги, покачал головой.

—За все про все — двугривенный. Много не прошу, а меньше — сам старьевщику отдам. Он хоть и копейки платит, но забирает все разом.

Я отсчитала двадцать копеек. Если получится сплести корзины и продать, то окупится. Если нет… Об этом я старалась не думать.

—Беру, — сказала я твердо и протянула монеты.

Старик кивнул, сунул деньги в жилетный карман и указал на кучу:

—Бери, сколько унесешь. И заходи, коли понадобится еще. Через месяц опять накопится.

Я опустилась на корточки и принялась разбирать бумажный ворох. Газетные листы, их можно было скручивать в трубочки, чем длиннее, тем лучше. Обрезки, узкие полосы, которые старик называл «лапшой», они могли пригодиться для мелкого плетения. Целые страницы, напечатанные вкривь, с пятнами краски, с двойными буквами, их можно пустить на основу.

Руки работали быстро, отбирая лучшее. Я складывала отобранное в котомку, прижимала локтем, чтобы не разлетелось. Газетная бумага шуршала, пахла типографской краской. В углу стопки нашлась целая пачка обойных обрезков — плотная, гладкая бумага с рисунком: мелкие розочки на бледно-зеленом поле, полоски, бордюры. Я замерла, разглядывая их. В полутьме цеха мне показалось, что розочки слабо светятся, должно быть, в краску добавили немного магии.

—А это откуда? — спросила я старика.

—Обои печатаем. Купцы заказывают для отделки. Да вон партия бракованная осталась. Краска на одном рулоне поехала, розочки на полоски расплылись. Заказчик не принял, а куда их девать? Вот лежат.

—Можно взять?

—Бери, бери, — махнул рукой старик.

Я добавила обойные обрезки в свою добычу. Котомка раздулась, как пузырь, и потяжелела так, что лямка впилась в плечо. Я завязала ее покрепче, распрямилась и тут заметила, что за мной наблюдают.

Семен Иванович все еще стоял у перегородки, скрестив руки на груди. На его лице застыло выражение, которое можно было назвать не иначе, как презрительным.

—Бумажный мусор собираете, сударыня, — сказал он, покачивая головой. — Дворянка, небось? По выговору слышно.

—Не все ли равно? — ответила я, подхватывая котомку.

—Бумажки в корзинки плести, — продолжал он с усмешкой. — Не дворянское это занятие, сударыня.

Я подняла на него глаза. Хотелось сказать что-то колкое, что-то такое, что поставило бы этого чистенького конторщика на место. Но в голову ничего не приходило, кроме маминых слов: «Лея, достоинство не в том, что ты делаешь, а в том, как ты это делаешь».

—Дворянское или не дворянское, — сказала я спокойно, — а есть хочется всем одинаково.

Семен Иванович усмехнулся, но ничего не ответил. Только посторонился, пропуская меня к выходу.

Я шла обратно по Петровской, придерживая тяжелую котомку. Плечо ныло, пальцы были перепачканы типографской краской, но внутри все пело. Двугривенный и такая гора бумаги! Этого хватит на дюжину корзин, если не больше. А обойные обрезки с розочками, они же такие красивые! Из них можно сплести что-то нарядное, не хуже ивовых корзин.

Когда я свернула на Глухую улицу, то из подворотни выскочил мальчишка лет десяти, в картузе набекрень и рваных штанах. Он едва не сбил меня с ног, вовремя увернулся, но на бегу задел котомку. Та дернулась, верхний край распахнулся, и на мостовую веером вылетели газетные листы.

—Эй! — крикнула я, но мальчишка уже скрылся за углом, только пятки сверкнули.

Я опустилась на корточки, собирая рассыпавшееся. Газеты шуршали, норовили улететь под колеса пролетки, которая как раз выворачивала из переулка. Я ловила их, прижимала к себе, складывала в котомку. На один лист наступил прохожий, чиновник в пенсне, шаркнул ногой, сбросил бумагу на тротуар, даже не взглянув. Я подхватила и этот.

Когда все было собрано, я присела на чье-то крыльцо перевести дух. Котомка снова была набита битком, но теперь выглядела неряшливо, края газет торчали во все стороны, и я сама, должно быть, выглядела не лучше: пальто в пыли, руки черные… Я посмотрела на свое отражение в мутном стекле окна. Хороша барышня. Мама бы огорчилась.

—Ничего, — сказала я себе. — Зато будет чем заняться.

Когда я вернулась в дом, где сняла комнатку, Агафья встретила меня в коридоре, поджав губы.

—Где же ты пропадала, Лея? Я уж думала, не случилось ли чего.

—На базар ходила, потом в типографию, — ответила я, ставя котомку на пол. — Вот, бумаги купила для плетения.

Агафья покачала головой.

—Старые газеты, обои… Ну, тебе виднее. Ты иди, умойся с дороги. Я уже отобедала, а тебе оставила на столе: щи да пирог с капустой.

—Спасибо, Агафья, — а потом несмело спросила: — Можешь мне муки немного дать? Я заплачу.

Хозяйка приподняла брови:

—Зачем тебе мука?

—Клей надо сделать. А я так устала, что забыла купить, — и это была правда.

—Дам тебе муки, а сейчас айда на кухню, обедать, — позвала меня Агафья.

В комнатке я умылась, переоделась в чистое темно-синее платье, правда, немного вылинявшее на плечах. Беляша я не обнаружила и даже растерялась. Кто мог его выпустить из комнатки? Только Агафья.

Я поспешила на кухню, где пахло щами и свежим хлебом. Беляш дремал возле печи и только приоткрыл один глаз, когда я вошла.

—Он так мяукал, Лея, что я его выпустила. Одна квартирантка отдыхает после ночной смены, а твой кот ей спать не давал, — Агафья поставила передо мной вчерашние щи, ломоть свежего хлеба, нарезанные кусочки сала.

Кот то ли унюхал еду, то ли вспомнил мое обещание про рыбку. Плавно поднялся, потянулся, а после принялся тереться о мои ноги.

—А я забыла про тебя, мой хороший, — вздохнула я.

Налила ему в мисочку щи, покрошила хлебушек для сытости. Беляш, громко урча, принялся за свой обед.

—Он молодец, двух мышек мне сегодня принес, пока я готовила, — усмехнулась Агафья. — Правда, напугал, разбойник.

Пока мы с Беляшом уплетали за обе щеки, хозяйка вышла из кухни и через несколько минут появилась с кружкой муки.

—Десять копеек, — сказала Агафья.

Я сердечно поблагодарила, отдавая монеты. Деньги утекали, как песок сквозь пальцы. «Ничего, заработаю», — утешала я себя.

После обеда разложила «добычу» на кухонном столе. Агафья ушла к себе, а я сидела, перебирала газеты, сортировала их по размеру и качеству бумаги. Обойные обрезки отложила отдельно, их я решила приберечь на потом, когда научусь делать ровные трубочки.

Первым делом нужно было набить руку на скрутке. Я открыла в журнале страницу с инструкцией и перечитала ее трижды. «Полосу бумаги накрутить на вязальную спицу под углом сорок пять градусов, край промазать клейстером, спицу вынуть».

Вязальной спицы у меня не было. Я поискала на кухне — нашла деревянную шпажку, одну из тех, на которые Агафья нанизывала грибы для сушки. Тонкая, гладкая, такая сойдет.

Теперь надо было приготовить клейстер. В памяти тут же всплыла картинка, как его готовила ключница Анна. Осталось только повторить. Я высыпала в кастрюльку муку, добавила воды и хорошо размешала, без комочков. Затем в другой кастрюле нагрела воду и тоненькой струйкой влила в нее мучной раствор, постоянно помешивая. Осталось довести смесь до кипения и варить минуты три, пока масса не загустеет.

Я взглянула на Беляша, который снова улегся возле печки и тщательно умывался.

—Сейчас я накручу трубочек, сплету корзинку, и дело пойдет, — успокаивала я себя, пока убирала с печки кастрюльку с клейстером, чтобы он остыл.

Нарезать полосы я решила из газет. Взяла первый попавшийся лист, сложила вдвое, примерилась — ширина должна быть примерно в ладонь.Вырезала ножницами первую полосу, неровную, с косыми краями. Ладно, поди, не страшно, решила я, кладя лист на стол, пристроила шпажку на угол, начала закручивать.

Бумага не слушалась. Она скользила, заламывалась, края топорщились. Я пыталась держать ее под тем самым углом, что был на картинке, но трубочка получалась кривая, с одного конца широкая, с другого узкая. Я развернула, попробовала снова. Теперь бумага пошла ровнее, но когда я почти закончила скрутку и потянулась за клейстером, бумага… Вжух! И раскрутилась.

—Да что ж такое, — воскликнула я и раздраженно откинула лист в сторону.

Беляш, устроившийся на табурете рядом, наблюдал за моими мучениями с философским спокойствием. Он сыт, в тепле, его ничего не тревожит.

—Тебе хорошо, — сказала я ему. — Лежишь себе, не работаешь.

Кот моргнул и отвернулся, давая понять, что этические дискуссии его не интересуют.

Я взяла другой лист. Теперь я сразу капнула клейстер на угол и начала осторожно накручивать бумагу на шпажку. Раз! И получилось.

—Смотри какая! — показала я Беляшу, который равнодушно смотрел на качающуюся перед его носом трубочку и широко зевнул. — Пусть неидеальная, зато получилась.

Первые трубочки выходили кривые, неровные, некоторые разворачивались, стоило мне на секунду ослабить пальцы. На десятой попытке я, кажется, начала понимать: бумагу нужно скручивать туго, но не перетягивать, и держать шпажку строго под одним углом, не меняя наклона.

К ужину у меня появилась целая горсть трубочек: кривых, с неровными краями, но все-таки трубочек. Я разложила их на столе, любуясь. Из них можно будет сплести корзинку, самую простую. Но это уже завтра, потому что кончики пальцев я хорошо натерла, и они немного побаливали.

Я забрала Беляша с табурета, трубочки со стола и пошла в комнатку. С гордостью разложила свою работу на подоконнике, насчитав семьдесят три штуки. Через небольшое окно ярко светило солнце, и от этого в каморке было уютно и даже немного теплее, чем утром. Я присела на кровать и раскрыла журнал. Кот устроился рядом со мной, щурясь на солнышке, и мне показалось, он даже улыбался.

Глава 4

День не задался с самого утра.

Я проснулась с мыслью о плетении, наскоро умылась, позавтракала и уже в восьмом часу сидела на кухне, разложив перед собой трубочки. Агафья хлопотала у печи, поглядывая на меня с любопытством.

—Ишь ты, бумажные прутики, — сказала она, поднося к глазам одну из трубочек. — И что из них можно сплести?

—Корзину, — ответила я, раскрывая журнал с картинкой. — Вот, смотрите. Сначала делают дно, потом поднимают стойки и оплетают их. Затем делается ручка, это просто, и все. Готова корзинка.

Агафья покивала, но в ее глазах читалось сомнение. Ничего, вот когда я сплету первую корзину, она удивится, что получится.

Я взяла восемь трубочек, разложила их крест-накрест, четыре вдоль, четыре поперек, и принялась плести дно двумя рабочими трубочками. Первый ряд самый сложный. Сначала оплетаются четыре трубочки плетением «веревочка». Затем каждые две в несколько рядов, а потом каждая трубочка. И нужно следить, чтобы расстояние между трубочками было одинаковое. Иначе будет некрасиво.

Вроде все просто, плети и плети, но на деле трубочки оказались непослушными: они некрасиво гнулись в местах скрутки, некоторые вообще ломались или сплющивались под пальцами. Я пыталась плести туже, но от этого бумага трещала и местами рвалась. Я пробовала слабее — плетение расползалось, стойки смещались, дно косило на один бок.

—Да что ж за напасть, — прошептала я, распуская очередной неудачный ряд.

Агафья, закончив с печью, подсела ко мне.

—Может, трубочки не те? — хозяйка взяла одну из заготовок и покрутила ее. — Неровные они какие-то… оттого и плетение, поди, идет вкривь.

Я взглянула на свои трубочки. Она была права. Когда я крутила их, то очень торопилась, поэтому не вымерила ширину полос, оттого толщина у трубочек оказалась разная.

—Значит, нужно все переделать, — сказала я, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. — По сортам я бумагу уже разобрала, значит, надо нарезать одинаковыми полосами, потом скрутить заново…

И я принялась разбирать стопки, резать новые полосы. Агафья вздохнула, покачала головой и ушла по своим делам. Правда, вскоре вернулась, чтобы отдать мне коробку из-под чая.

—Складывай свои трубочки сюда, так они у тебя будут лежать в одном месте.

К полудню я нарезала ровные полосы из газет — широкие для дна, узкие для плетения стенок корзины. Скрутила пять дюжин трубочек, старательно выводя каждую, промазывая клейстером и просушивая на печи. Кончики пальцев болели, но зато я была довольна. И вот трубочки лежали передо мной ровными рядами, почти одинаковые. Миску с клейстером я поставила на табурет и расправила плечи. Теперь все должно получится.

Я снова разложила трубочки крест-накрест, принялась оплетать. Первые два ряда вышли ровно… Но все равно в местах скрутки бумага морщилась, и я старалась делать аккуратно, чтобы она не порвалась. Плетение шло тяжело, сухие трубочки плохо гнулись, и все же… Вроде начало получаться. Я ускорилась, добавляя новые трубочки, наращивая длину, и уже видела перед глазами готовую корзину, с которой можно будет пойти на базар, и кто-нибудь обязательно ее купит, это станет началом моего дела… В общем, я так размечталась, что от радости начала напевать любимую мелодию. В этот момент на кухню влетел Беляш.

Он носился по коридору последние полчаса. Кот, который обычно проводил дни в полудреме на подоконнике, сегодня вдруг почувствовал прилив энергии. Я слышала его топот, но не придала значения. И, как выяснялось, напрасно.

Беляш влетел на кухню, как ураган. Он подскочил к столу, вцепился лапами в свисающий край обойного листа — тот самый, с розочками, который я отложила, чтобы потом использовать для отделки. Кот дернул, обойный лист соскользнул, потянул за собой все, что на нем лежало, и целая стопка бумажных обрезков рухнула на пол с оглушительным шорохом.

—Беляш! — закричала я, вскакивая.

Кот заметался по кухне, пытаясь укрыться от моего гнева. Он влетел под стол, опрокинул табурет с клейстером. Табурет упал на коробку с готовыми трубочками, и те хрустнули, а клейстер невозмутимо растекся по полу.

Беляш выскочил из-под стола, перепрыгнул через рассыпанные газетные полосы, зацепил лапами миску с остатками клейстера. Миска отлетела к двери и звонко ударилась о стену.

Я стояла посреди этого хаоса, сжимая кулаки. На столе — разворошенные трубочки, раскиданные полосы, которые я так старательно резала. На полу — клочья бумаги, опрокинутый табурет, пара трубочек плавает в лужице клейстера. А посреди всего этого — белый пушистый кот, который замер у порога, готовый в любой момент рвануть дальше.

—Беляш, — сказала я голосом, которого сама не узнала. — Беляш, ты…

Кот жалобно мяукнул таким тоном, будто это я была виновата во всем.

Раздражение, копившееся все утро, вдруг достигло предела. Я открыла рот, чтобы высказать все, что думаю об этом коте… И вдруг я заметила, как смешно выглядит Беляш, перепачканный клейстером, с прилепившимся бумажным обрывком на ухе. А его пушистый хвост с темным кончиком был задран трубой и мелко подрагивал. При этом на морде у него застыло выражение полного возмущения: мол, это не я, это ты тут поставила миску с клейстером на табурет и разложила на столе свои трубочки.

Я не сдержалась.

Сначала из горла вырвался какой-то странный звук, не то всхлип, не то смешок. Потом я вспомнила, как трубочки летели в разные стороны, как Беляш метался по кухне, как миска улетела… Я рассмеялась. Сначала тихо, а потом громкий, почти истерический смех вырвался наружу.

Я смеялась, глядя на разгромленную кухню, на испорченные заготовки, на свое платье, забрызганное клейстером. Смеялась до слез, до боли в животе, до того, что пришлось сесть на пол прямо в бумажный хлам.

Слезы текли по щекам, и я уже не могла понять — смеюсь я или плачу. Может быть, и то и другое вместе. Я сидела среди обломков своего первого дела и рыдала от смеха. Все, что накопилось за эти дни: выселение, страх, каморка под лестницей, эти дурацкие трубочки, все это вдруг выплеснулось наружу в одном неудержимом приступе.

—Лея? — в дверях появилась Агафья. Она обвела взглядом кухню, потом посмотрела на меня, сидящую на полу среди бумажного хаоса, и на кота, который наконец уселся в углу и принялся умываться, словно ничего не случилось. — Что тут… Творец Всемогущий…

—Все… в порядке, — выдавила я сквозь смех и слезы.

Агафья покачала головой, подошла ко мне, протянула руку.

—Вставай, горемычная. Что случилось-то?

Я поднялась, отряхивая прилипшие бумажные обрезки.

—Это все кот, — сказала я с улыбкой, показывая на Беляша.

—Вижу, — Агафья с укоризной поглядела на кота. — Разбойник, а не кот. Мышей мало ловит, зато работать мешает.

Беляш сделал вид, что все происходящее его не касается, развернулся и с гордым видом вышел из кухни.

Смех постепенно утихал, оставляя вместо себя странную легкость. Будто тяжелый камень, который давил на грудь все эти дни, вдруг рассыпался в прах.

—Агафья, — сказала я, оглядывая разгром. — Я сейчас все уберу. Честное слово.

—Конечно, — согласилась она. — Куда денешься. Только сперва умойся и приведи себя в порядок.

Я пошла в каморку, умылась ледяной водой. В зеркальце, которое висело на гвоздике, отразилось мое лицо — красное, опухшее, но глаза… блестели. Не от слез, а от чего-то другого, когда понимаешь, что самое страшное уже позади.

Вернувшись на кухню, я собрала рассыпанные трубочки, вытерла клейстер с пола. Беляш сидел на подоконнике, виновато поглядывая на меня.

—Иди сюда, — позвала я.

Кот спрыгнул, подошел, потерся о мои ноги. Я наклонилась, почесала его за ухом.

—Балбес ты, а не Беляш, — сказала я беззлобно. — Но не виноват.

Беляш заурчал, довольно щурясь. И таким в этот момент он был милым, что вся злость и обида пропали разом. Я оглядела свои трубочки. Они мятые лежали в углу. Некоторые уже размотались, другие треснули, когда я пыталась их согнуть.

—Сухие, — сказала я коту. — Из таких ничего не сплетешь. Нужно, чтобы они стали… ну, как ивовые прутья. Гнулись, а не ломались.

Беляш зевнул, показав розовый язык, и принялся умываться. Ему было все равно. А я принялась перебирать уцелевшие трубочки. Их набралось около полусотни. Кривые, мятые, но плести из них вроде можно.

После ужина я собралась подготовить еще листки, чтобы завтра с утра крутить новые трубочки. А после можно и спать укладываться. Я уже принялась разглаживать газетные полосы, как вдруг в коридоре послышались шаги и голоса. Дверь на кухню отворилась, и вошла Марфа с еще одной женщиной, невысокой, плотной, с красными от работы руками и узелком в руке.

—О, Лея, а ты чего не спишь? — Марфа скинула с плеч платок и повесила его на спинку стула. — Мы думали, на кухне пусто, а у тебя тут… — она оглядела стол, заваленный газетами, миску с клейстером, разложенные трубочки, — настоящая мастерская. Порядок наводишь?

—Это не порядок, а последствия погрома, — ответила я с кривой усмешкой.

—Какого погрома? — вторая квартирантка приблизилась и с любопытством уставилась на стол. — Кто ж тут у тебя бедлам устроил? Я, кстати, Прасковья, мы с Марфой вместе прачками работаем.

—Лея, а это Беляш, — я вздохнула и показала на кота, который спал на подоконнике, притворяясь ангелом. — Виновник погрома, из-за которого мне приходится снова крутить трубочки.

Марфа хмыкнула.

—И что ж ты его не выставишь, такого разбойника?

—Не могу, — призналась я. — Он у меня один остался.

Прасковья подошла к столу, взяла одну трубочку, покрутила в пальцах.

—И из этого плетут? — спросила она. — Газета-то хлипкая.

—И сухая, — добавила я.

Марфа задумалась, потерев щеку.

—Там у нас на фабрике… одна девочка, помнится, тоже из бумажной лозы корзинки делала. И чем-то она трубочки пропитывала, чтобы гнулись. То ли лаком, то ли еще чем… Я уж и не вспомню. Гнулись потом трубочки — во как! — она развела руками.

—Только не столярным, — перебила Прасковья. — Мой покойный муж раз попробовал столярным лаком разделочную доску покрыть, а его надо разводить скипидаром. Потом неделю еще доска скипидаром воняла. Выветривается он долго.

—А каким же? — спросила я.

—Политурой, — ответила Прасковья. — На спирту. Ее на мебель наносят. Сохнет быстро, запаха почти нет. Муж мне как-то пузырек приносил для шкатулки. В лавке на Купеческой спроси, там знают.

Я вытерла руки о передник. Политура… Звучало дорого.

—А много ли стоит? — спросила я осторожно.

—Гривенник, может, — пожала плечами Прасковья. — Но его надолго хватит. Не жалей, Лея. Хороший лак — половина дела.

—А я тебе вот что еще скажу, — вмешалась Марфа, откладывая огрызок хлеба. — Девочка та, с фабрики, она трубочки сперва красила луковой шелухой, а уж потом за лак бралась. Заваришь шелуху покрепче, остудишь, а потом окунай трубочки. Не держи только долго, а то размокнут. Газетная пестрота уйдет, все ровным будет. И никакой возни с красками.

—И правда, — подхватила Прасковья. — Луковая шелуха, она же дешевая. Попроси у Агафьи горсточку, она не откажет. Все равно ее выкидывает.

Я слушала, и на душе становилось теплее. Две женщины, уставшие после дневной смены, сидели и давали советы, не из жалости, а по-свойски, как своей. Луковая шелуха, политура — это все было просто, доступно.

—Спасибо вам, — сказала я искренне, глядя то на Марфу, то на Прасковью. — Завтра и попробую.

Марфа с Прасковьей сели за стол, развязали узелки с нехитрой снедью — краюха хлеба, соленые огурцы, луковица. Я застеснялась, хотела уйти к себе в каморку, но Марфа остановила:

—Сиди уж, Лея. Не прогоним. Вместе-то веселее.

И я осталась. Мы сидели втроем на кухне, жевали хлеб с солью, и я слушала их разговоры про смену, про строгую начальницу, про то, что на фабрике опять задерживают жалованье. Простые, теплые разговоры, от которых на душе становилось не так тоскливо.

Когда они ушли к себе, я еще долго сидела за столом, перебирая в уме: политура, луковая шелуха — все это складывалось в голове в одну картинку. Завтра я встану рано, сбегаю в лавку за лаком, затем попрошу у Агафьи шелуху. Еще надо будет у нее спросить, как правильно шелухой красить. Накручу еще трубочек и сплету корзину. Такую, что на рынке все ахнут и начнут поступать заказы.

Засыпала я со спокойной душой и с какой-то твердой уверенностью, что все у меня получится. Вот прям точно!

Глава 5

В скобяном ряду пахло дегтем, железом и еще чем-то химическим, щиплющим нос. Я обошла три лавки, прежде чем нашла ту, где торговали красками и лаками. Продавец, пожилой мещанин с рыжей бородой, лениво перебирал кисти.

— Мне бы лак, — сказала я. — Но такой, чтобы трубочки гибкими стали. Может, слышали, сейчас плетут из бумажной лозы.

Он окинул меня взглядом, задержался на заштопанном рукаве, но ничего не сказал. Полез под прилавок, вытащил жестяную банку.

— Политура, — сказал он, поставив маленькую банку на прилавок. — Для твоей затеи в самый раз.

— А он… бумагу не сильно размягчит? — я решила уточнить.

— Политура не размягчает, — продавец покачал головой. — Она пропитывает и форму держит. Такая трубочка гнется, но не ломается, так что такой лак в самый раз.

Я кивнула, стараясь не показать, как рада. Вроде, это было именно то, что нужно.

— Гривенник, — назвал цену продавец. — И еще посоветую взять кисточку. Удобнее будет промазывать трубочки.

Я согласилась и отсчитала монеты, в кармане осталось чуть больше четырех рублей. Если за три дня я что-нибудь не заработаю, то придется отдать хозяйке еще три с половиной рубля и у меня останется… Думать о грустном не хотелось, да и пора было приниматься за работу. Я чуть ли не бегом вернулась к временному жилищу и сразу пошла на кухню к Агафье.

Она месила тесто, а рядом стояла тарелка с творогом.

«Ага, значит, на обед будут вареники», — подумала я, чуть ли не облизываясь. Вареники я любила.

— Агафья, — сказала я, переминаясь с ноги на ногу. — Дайте горсточку луковой шелухи, пожалуйста.

Она удивленно посмотрела на меня.

— А тебе для чего?

— Трубочки хочу покрасить, подсказали, что цвет красивый под дерево может получиться.

— А знаешь хоть, как краску-то делают? — усмехнулась Агафья. Она перестала месить тесто, сделала из него шар и накрыла чистым полотенцем.

— Нет, у вас хотела спросить, — смутилась я.

— Барышня, как есть барышня, — хозяйка всплеснула руками. — Сейчас принесу тебе шелухи и буду тебя учить.

Я глянула на Беляша, который дремал на подоконнике, когда я вошла на кухню, а теперь наблюдал за мной одним глазом. Я ему подмигнула и, довольная, побежала в каморку переодеваться.

— На самом деле все просто, — учила меня хозяйка. — Чем больше шелухи, тем насыщеннее будет цвет.

Агафья высыпала в кастрюльку шелуху, залила ее водой и поставила на печку.

— Как закипит, приоткроешь крышку и минут десять пусть варится. А как вода остынет, можешь красить свои трубочки.

— Спасибо, — поблагодарила я.

Скоро по кухне из кастрюльки распространился луковый запах. Приятный. Вода приобретала золотисто-коричневый тон. И я уже мысленно представляла крашеные трубочки.

Когда подошло время, я взяла полотенце и, взяв кастрюльку за ручки, понесла ее в комнатку на подоконник. Там я разложила готовые трубочки и поставила банку с политурой. С улыбкой я смотрела на маленькую мастерскую, сжимая пальцы. Так хотелось уже попробовать. Агафья позвала меня обедать. Вареники с творогом, да еще в сливочном масле были такие вкусные, что я уминала за обе щеки. Беляшу досталось блюдце сметаны.

— Пять мышек поймал, — похвалила хозяйка кота. — Заслужил.

А Беляш даже усами не пошевелил, мол, все так и есть. Ты еще мало положила сметаны.

Пообедав, я забрала кота с собой. Он запрыгнул на кровать и стал старательно умываться, а я принялась за покраску.

Первую трубочку я окунула в настой, подержала совсем чуть-чуть, чтобы она не размокла, и вынула. Газетная пестрота сразу ушла, бумага стала ровного рыже-коричневого цвета. Красота. Я разложила окрашенные трубочки на газете, тут же на подоконнике, чтобы они высохли. Единственный минус, что некоторые трубочки расклеились и пришлось снова смазывать их клейстером. Это не страшно, зато в голове у меня выстраивался план действий.

Сначала кручу трубочки, потом крашу, а когда они высохнут, берусь за политуру. Ее я немного отлила в крышечку, обмакнула тонкую кисточку и провела по всей длине сухой трубочки, пропитывая со всех сторон. Лак, вроде, ложился ровно, быстро впитывался. Я с замиранием сердца попробовала согнуть трубочку… она легко накрутилась на палец и не сломалась.

— Получается, — прошептала я.

Сбегала на кухню и выпросила у Агафьи пустую поллитровую банку, чтобы трубочки сохли стоя. Затем покрыла еще несколько штук, аккуратно расставила их в банке сушиться. Политура сохла быстро, через полчаса трубочки уже можно было брать в руки. Я взяла восемь штучек, еще чуть влажных, и стала пробовать плести из них дно. Лоза слушалась, ложилась ровно, не трещала и не рвалась.

Я сидела на табурете. Беляш спрыгнул с кровати, подошел ко мне, встал на задние лапы, принюхался, потом чихнул и уселся рядом, наблюдая.

— Смотри, — сказала я ему. — Кажется, у меня получается.

Беляш прищурился, и я услышала его урчание.

Радость от удачи смешалась с тревогой. Я посмотрела на банку с политурой, на стопку готовых трубочек. Дело пошло, но… лицензия. Без нее мое дело могли закрыть в любой момент. А главное — пошлина. Пятнадцать рублей. Где мне их взять, если на жизнь едва хватает? Я тряхнула головой, отгоняя страх. Сначала нужно сплести первую корзину, а там видно будет.

Я работала до вечера. Когда политура подсыхала, трубочки становились жестче, но уже сплетенное место держало форму. Я поняла главное: покрывать нужно заранее, дать пропитаться, а плести, пока они еще чуть влажные, но не мокрые. Тогда они гнутся, как ивовые прутья, а после, высыхая, прочно застывают.

К ночи у меня было сплетено дно. Кривое, неровное, но целое. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то теплое. Надежда? Ведь у меня получалось практически из мусора, из старых газет создавать что-то новое.

На следующее утро я проснулась рано. Умылась, привела себя в порядок. Потом мы с Беляшом отправились на кухню, где уже заканчивали завтракать прачки.

— Ну, как идут дела, Лея? — спросила Марфа, убирая со стола крошки хлеба. — Получается плести?

— Вроде, да. Спасибо вам еще раз за подсказки, — сердечно поблагодарила я женщин.

Позже, когда мы с Агафьей плотно позавтракали овсяной кашей и домашним сыром, я снова пошла плести. Достала из-под кровати банку, отлила немного лака в крышечку и принялась пропитывать новые трубочки. На этот раз я не торопилась: каждую промазывала медленно, чтобы лак впитался равномерно. Окрашивать их заранее уже не нужно было, я приготовила целую партию еще вчера.

Беляш сидел рядом и следил за мной с таким видом, будто принимал экзамен.

Когда первая партия была готова, я села плести. У меня было сделано дно для большой корзины, теперь надо поставить стойки и оплетать их. Комната наполнилась запахом спирта и сухой травы от луковой шелухи. А к вечеру я сплела уже полкорзины. Правда, местами вышло неровно, но зато выходило настоящее крепкое изделие.

Беляш подошел, понюхал корзину и улегся рядом, положив голову мне на ногу.

— Ты веришь, что у меня получится? — спросила я.

Он зажмурился и заурчал.

В этот вечер я работала особенно долго. Свеча почти догорела, и комната наполнилась тенями. Корзина под пальцами выходила все так же криво. Беляш спал у меня на коленях, и я не смела шевельнуться, чтобы его не разбудить. Смотрела на свои руки, на кривое плетение, и вдруг мне стало до слез жалко себя. Мои пальцы прижимались к корзинке, и я чувствовала, как отчаяние подступает к горлу. И, прикрыв глаза, мысленно попросила:

«Ну пожалуйста, стань ровным…»

Усталость вдруг навалилась тяжелой волной, и стало все равно. Пусть будет кривым. Пусть никто не купит. Я просто хотела, чтобы эта ночь закончилась.

Беляш на моих коленях шевельнулся, уткнулся носом мне в живот, а потом сел, упираясь лапами. И громко, настойчиво заурчал, словно хотел меня разбудить. Я открыла глаза, свеча погасла, и комната погрузилась в мрак.

В темноте я чувствовала только тепло. Оно шло откуда-то изнутри, от пальцев, от ладоней, которые все еще лежали на плетении. Тепло разливалось по рукам, поднималось выше к груди, и мне стало спокойно. А Беляш продолжал урчать, и в его урчании было что-то уютное, как треск дров в печи. Я поставила корзинку на пол, размяла затекшую шею и, прижав кота к себе, пошла спать.

***

Утром меня разбудил стук в дверь. Беляш, спавший на моих ногах, недовольно заворочался, но вставать не пожелал, видимо, пригрелся.

—Иду, — крикнула я, вылезая из-под одеяла. Накинула пальто на плечи, чтобы стало теплее.

На пороге стояла Марфа.

— Извини, что разбудила. Соль есть? — прошептала прачка без предисловий. — Моя кончилась, Прасковья еще не пришла с ночной смены, а Агафья слишком дорого просит.

— Соли нет, — призналась я. — У меня, вообще, из еды ничего нет. Меня хозяйка кормит.

Марфа вздохнула, собралась уходить, но взгляд ее упал за мою спину.

— А это что у тебя? — она шагнула в комнату, слегка отодвинув меня в сторону. — Сама сплела?

Я повернулась. На полу, возле подоконника, стояла блестящая большая корзина. Ровная и крепкая. Нигде не торчало, не топорщилось, все было гладко и плотно, как на фабричных изделиях, которые я видела в витринах на Купеческой. Луковая шелуха придала трубочкам теплый золотисто-коричневый цвет, а политура — ровный блеск. Я шагнула к подоконнику и взяла корзину в руки. Она оказалась легкой, но прочной, и от нее пахло… травами. Мятой, душицей, еще чем-то сладким, неуловимым. Луковый дух исчез бесследно. Я ошарашенно разглядывала свою работу, не веря в то, что вижу. Вчера на этом месте была кривая корзинка.

Я вспомнила вчерашнюю ночь. Темноту, усталость, отчаяние, а после тепло, разлившееся по рукам. И урчание кота. Взглянула на Беляша, он с невозмутимым видом умывался.

— Сама, не Беляш же, — улыбнулась я.

Марфа повертела корзину, заглянула внутрь, пощупала край.

— Крепкая, — одобрительно произнесла прачка. — И цвет красивый получился. Продаешь?

— Продаю.

— Сколько?

— Пятнадцать копеек, — вырвалось у меня.

Марфа помолчала, взвешивая корзину на руке.

— Бери свои пятнадцать. — Она отсчитала медяки, положила мне на ладонь. — Хорошая вещь. Белье в ней держать буду.

Прачка ушла с моей корзиной из бумажных трубочек. Я осталась стоять посреди комнаты, сжимая монеты. Пятнадцать копеек. Первые деньги за то, что я сделала сама.

Беляш спрыгнул с кровати, подошел, потерся о мою ногу.

— Видел? — сказала я ему. — У нас получилось.

Он зажмурился и заурчал.

— Ты что-то знаешь, — сказала я коту. — Но молчишь.

Беляш открыл один глаз, посмотрел на меня с высоты своего кошачьего превосходства и снова закрыл.

Я зажала монеты в кулаке и вдруг вспомнила про пустую лампу на подоконнике. Надо было купить керосин для нее, чтобы спокойно работать поздними вечерами.

После завтрака я сразу побежала на базар, отыскала лавку купца Ферапонтова, ту самую, где торгуют керосином, дегтем и красками. Продавец, усатый мужик в фартуке, отмерил мне на три копейки керосина в бутылку. Я расплатилась и поспешила домой. Залила керосин в лампу, зажгла — желтый ровный свет разогнал тени в углах каморки.

— Теперь у нас есть свет, — сказала я Беляшу, который обнюхивал лампу. — Можно работать по вечерам.

Слухи распространяются быстро, особенно в таких домах, как наш. Уже на следующий день Агафья привела ко мне пожилую женщину, мещанку в темном платке и практичном платье коричневого цвета.

— Это ты корзины плетешь? — спросила она, окидывая комнатку цепким взглядом.

— Я.

— Марфа хвалила. Говорит, крепкие, красивые, луком крашеные. А ты сможешь сделать короб для муки? Чтоб жучки не заводились.

— Могу попробовать, — осторожно сказала я.

— Только чтоб с узором, — мещанка достала из кошелька несколько монет. — Вот задаток, десять копеек. Как сделаешь — еще десять получишь.

Я взяла деньги, и она ушла.

Работа закипела. Предстояло накрутить трубочек, покрасить и покрыть политурой. Денег, которые я получила от Марфы, хватило на новую банку лака.

Когда первая партия высохла, я взяла самые ровные трубочки и начала плести дно. Пальцы слушались, трубочки ложились одна к одной. Я заметила, что, когда Беляш рядом, они становятся ровнее, а края не топорщатся. Может, это казалось, а может, и нет. Он сидел у меня на коленях, урчал, и в этом урчании было что-то успокаивающее, заставляющее забыть о прохладе в комнате и затекшей шее.

— Ты помогаешь мне? — спросила я шепотом.

Беляш на мгновение затих, а после продолжил еще сильнее урчать. В короб для муки я вплела узор, тот самый, который помнила из детства. Ключница Анна в Луговом всегда плела обереги на коробах: простые перекрестья, круги, зигзаги. «Чтобы жучки обходили стороной», — говорила она. Я тогда смеялась. А теперь повторяла ее движения, как заклинание.

Беляш следил за моими пальцами, и мне казалось, что он понимает больше, чем говорит. Когда короб был готов, я покрыла его политурой и поставила сушить на подоконник. Изделие получилось на славу: темно-золотистое, блестящее, с замысловатыми узорами по бокам. И сразу ровное, аккуратное. Я долго смотрела на него, и во мне росло странное чувство, будто я не просто сплела вещь, а вложила в нее что-то свое. Частичку тепла, которого мне самой так не хватало.

Слухи обо мне разнеслись быстро, спасибо Марфе. Теперь ее подруги-прачки заказывали у меня корзины. И я так радовалась, что дело пошло.

Через месяц мещанка прибежала ко мне вся сияющая. В руках она держала узелок с гостинцами.

— Магия! — закричала она с порога. — Магия, я говорю! В твоем коробе мука как свежая! А у соседки уже жучки завелись! Бери, это тебе!

Она выложила на подоконник кусок сала, горсть пряников и еще пять копеек сверху.

Я смотрела на эти дары и не знала, что сказать. Беляш, привлеченный запахом сала, сел у моих ног, требовательно взглянув на меня.

— И коту твоему, — добавила женщина, достав из узелка маленькую рыбку. — Пусть тоже радуется.

Беляш получил рыбу и удалился под кровать, чтобы съесть ее в одиночестве.

— Ты, это, — сказала женщина на прощание. — Если еще что нужно будет, я приду. И знакомым скажу. Хорошая ты мастерица, барышня, и магия у тебя хорошая.

— Я не барышня, — тихо сказала я. — Просто Лея.

— Ну, Лея так Лея, — она улыбнулась и ушла.

Я осталась одна, пересчитывая деньги и глядя на узелок с гостинцами. В кармане звенело пятнадцать копеек, на столе стояла почти полная банка политуры, и пахло в комнате не луковой шелухой, а пряниками.

Глава 6

Май в этом году выдался теплым, почти летним. Глухая улица, которую я поначалу ненавидела за ее убожество и запустение, теперь казалась мне не такой страшной. За месяц я привыкла к скрипучим половицам, к запаху кислой капусты из подвала, к тому, что по утрам дворник дядя Егор громко разговаривает с соседом под моим окном. Привыкла… и перестала замечать.

Главное же — дело пошло. Сначала Марфа, потом ее знакомая мещанка, потом еще одна женщина с базара, потом родственница Агафьи. Сарафанное радио работало лучше любой рекламы. Вскоре у меня скопилось заказов на месяц вперед. Поэтому пришлось искать новое жилье, каморка под лестницей стала совсем неподходящей для мастерской.

Агафья, хоть и ворчала, что теряет постоялицу, но помогла найти дом.

—Возле реки, район хороший, и до базара рукой подать, — говорила она, показывая дорогу. — Хозяева тихие, сдают первый этаж с двумя комнатами. Одну под мастерскую, как раз и отгородишь. Идеальный вариант.

Дом оказался добротным, из красного кирпича, с резными наличниками на окнах и широким крыльцом. Внутри пахло деревом и сухой известью. Комнаты оказались светлыми, с высокими потолками, и, самое главное, в одной из них имелась печь, которая обогревала первый этаж.

Хозяева, пожилые супруги Смирновы, жили на втором этаже и сдавали низ. Иван Кузьмич, старый артельщик с пышными седыми усами, помог мне перенести вещи: котомку, портрет мамы, банки с политурой и керосиновую лампу. Его жена, Марья Степановна, не очень разговорчивая женщина, угостила крынкой молока и сказала:

—Живи, барышня. Если что надо, говори.

Я сняла две комнаты за четыре рубля в неделю, дороже, чем каморка у Агафьи, но теперь у меня была отдельная мастерская. В первой комнате с желтыми обоями возле широкого окна с белоснежными занавесками располагалась кровать, портрет мамы я повесила над изголовьем. Напротив стоял двустворчатый шкаф, рядом висело овальное зеркало и рукомойник. На полу старенький, но зато на всю комнату, ковер. Вторую комнату, поменьше, я превратила в рабочую: посередине располагался широкий стол из грубо сколоченных досок, Иван Кузьмич смастерил его за полтинник. Он же сделал мне стеллажи для готовых изделий вдоль стены, на подоконник я поставила банки с клейстером, политурой, луковой шелухой и крапивой. Крапиву я добавляла в отвар для цвета, получался красивый оливковый оттенок. Ну, и печка… Уютно вышло.

Беляш освоился быстро. Он обошел обе комнаты, обнюхал каждый угол, запрыгнул на подоконник в мастерской и, убедившись, что отсюда хорошо видно реку и пролетающих птиц, объявил новое жилье своим громким «Мяу!».

Денег после переезда оставалось немного. Но заказы уже ждали. Корзины, короба, хлебницы, даже одну шкатулку для рукоделия заказала купчиха с Купеческой. Слух о том, что у молодой мастерицы вещи получаются не только красивыми, но и с «секретом»: мука не портится, хлеб не черствеет, белье дольше остается свежим, расползался по городу быстрее весеннего половодья.

Я догадывалась, откуда брался этот «секрет».

Беляш.

Каждый раз, когда я садилась плести, он устраивался рядом. Мог на коленях или на столе, или на подоконнике. Беляш начинал громко урчать и в этом было что-то, от чего пальцы сами находили верный ритм, трубочки ложились ровнее, узоры выходили чище. А после готовые изделия пахли травами: мятой, душицей, чабрецом. Иногда мне казалось, что это просто мое воображение, усталость или запах с реки, которым тянуло в открытое окно. Но заказчицы подтверждали: магия есть.

—У меня в твоем коробе масло сливочное три дня не портится! — восхищалась мещанка Клавдия Петровна, забирая новую хлебницу. — А у соседки в фаянсовой уже на второй день прогоркло.

—Это не магия, — отнекивалась я. — Просто плетение плотное, воздух не проходит.

—А вот и магия! — стояла на своем Клавдия Петровна. — Я в этом толк знаю. У меня муж в канцелярии служит, он эти ваши кодексы наизусть выучил.

Я вздыхала и принимала деньги. Что мне оставалось делать? Выживать как-то надо было.

В этот майский день я проснулась оттого, что Беляш наступил мне на грудь. Не специально, конечно, он просто охотился за мухой, которая жужжала под потолком, и в пылу погони не рассчитал траекторию.

—Беляш! — простонала я, отпихивая пушистую тушу.

Кот обиженно мявкнул, спрыгнул с кровати и, задрав хвост трубой, направился в мастерскую. Мол, сама виновата, нечего так долго спать.

Солнце и правда заливало комнату золотистым светом. За окном щебетали птицы, с реки тянуло прохладой через открытую форточку. Майское утро было таким ясным и беззаботным, что даже мысли о деньгах и заказах не казались такими уж тяжелыми.

Я умылась из рукомойника, надела чистое ситцевое платье. Пусть не новое, но опрятное, которое сама перешила из старого маминого. Волосы собрала в пучок на затылке, чтобы не лезли в глаза во время работы. Потом достала из погреба, который делила со Смирновыми, крынку молока и вчерашний пирог с капустой, Марья Степановна кормила меня за небольшую плату.

Беляш уже сидел у своей миски и требовательно смотрел то на меня, то на пустую посуду.

—Сейчас, сейчас, — проворчала я, нарезая пирог.

После завтрака я проверила заказы. На столе в мастерской стояли три почти готовые корзины: две средних для белья и одна маленькая, круглая, с узором из крестов и ромбов. Эту маленькую заказала девушка из галантерейной лавки. Она говорила, что будет хранить в ней ленты и кружева. Оставалось доплести края, сделать ручки и покрыть лаком.

Я села за стол. Беляш тут же запрыгнул на колени, свернулся клубком и заурчал. Трубочки в руках слушались, как живые. Узор выходил ровным, плотным. Я работала и думала о том, что надо сходить на базар за луковой шелухой и новой кисточкой. Еще керосин заканчивался. И Беляшу рыбки купить, а то вчера он так жалобно смотрел на пустую миску, что у меня сердце разрывалось.

Закончив с краями, я поставила маленькую корзину на просушку, покрыла лаком две большие и вышла на крыльцо. Вид открывался красивый. Широкая река, над которой клином летали утки, а высоко в небе парили коршуны. Майский ветер трепал волосы, пахло свежестью, молодой листвой и сиренью, которая цвела за домами.

Надо идти на базар, решила я. И Беляша взять, пусть развеется, а то засиделся в четырех стенах со мной.

Я вернулась в комнату за корзинкой, пересчитала деньги, в кошельке звенело два рубля с мелочью. Хорошо. Достаточно, чтобы купить все необходимое и еще останется.

—Беляш, гулять пойдем? — позвала я.

Кот, который дремал на подоконнике, приоткрыл один глаз, лениво зевнул и, видимо, решил, что прогулка не самая плохая идея. Он спрыгнул на пол, потянулся с наслаждением, выгнув спину дугой, и важно направился к двери. Я посадила его в корзинку, вышла на улицу и заперла дверь на ключ. Смирновы тоже ушли по своим делам, в доме стало необыкновенно тихо.

Мы побрели к базару. Город жил своей обычной жизнью, на деревьях распускались листья, в палисадниках цвели тюльпаны, лавочники выносили товар на улицу: яркие платки, ленты, глиняные горшки. Воздух был наполнен запахами свежей выпечки, дегтя и молодой крапивы, которую торговки выкладывали на прилавки пучками.

На базаре, как всегда, стоял свой особый шум. Мужики в картузах торговались из-за воза дров, бабы в пестрых платках наперебой расхваливали товар — огурцы, лук, прошлогодние яблоки. В рядах с рукоделием я заметила новую лавку, там продавали вязаные кружева, и толпилось несколько покупательниц.

Беляш из корзины перебрался на руки. Он любил базарную суету, ведь столько запахов и звуков. Однажды он даже умудрился стащить с прилавка вяленую рыбину, пока торговка отвернулась, а я потом краснела, извинялась и пришлось рыбину выкупить.

—Смирно, разбойник, — прошептала я, прижимая кота крепче.

Я пошла сначала к торговке луком, тетке Глаше, которая уже знала меня и всегда набирала шелухи бесплатно.

—А, мастерица пришла! — заулыбалась Глаша, грузная женщина в засаленном фартуке. — Держи, я для тебя отдельно сложила.

Она протянула мне кулек с сухой луковой шелухой. Пахло от нее терпко и чуть горьковато.

—Спасибо, Глаша, — я положила кульки в корзину и достала пятачок. — Возьми хоть за труды.

—Да что ты, что ты, — отмахнулась женщина, но монету взяла, спрятала в карман. — Ты лучше скажи, когда ту корзину принесешь, что обещала? У меня своя-то развалилась, белье некуда складывать.

—На той неделе сделаю, — пообещала я. — Заходите в мастерскую, посмотрите.

—Обязательно, касатка, обязательно.

Мы распрощались. Беляш на руках снова завозился, засопел, высматривая что-то в толпе. Я пошла дальше, нужно было купить кисточку и, может быть, ниток для отделки.

***

Николай Ветров не любил провинцию. Он вообще много чего не любил: духоту в казенных экипажах, скверный кофе в придорожных трактирах, запах кислой капусты, которым неизменно встречали его все провинциальные городки. Но больше всего он не любил бесполезные командировки.

—Глушь, — пробормотал Николай, разглядывая городок в окно экипажа. — Одни старухи-знахарки.

Бумаги, которые ему вручили в столичной канцелярии, были тонкими, как папиросная бумага. Три доноса на нелегальное использование магии. В первом — крестьянка из соседней деревни, которая «портила молоко у соседки». Во втором — приказчик из лавки, торговавший заговоренными артефактами без лицензии. В третьем — вообще без адреса: «В городе объявился маг, действующий без регистрации. Использует бытовую магию низшего порядка. Опасен». Подписи не было.

Для кого опасен? Для коровы? Для самовара?

Ветров не поехал сразу к тетушке, та, конечно, ждала, но Николай сначала хотел оглядеться, понять, с чего начинать. Поэтому велел извозчику ехать на базар.

—К Торговой площади, — коротко бросил Николай.

По пути он мысленно сочинял отчет, который нужно будет отправить начальству: «В ходе проверки нарушений не выявлено, источником магической активности является природный фон, превышающий норму в весенний период». Или что-то в этом роде. Начальство и не такое проглатывало.

Базар встретил его криком, гомоном, запахами дегтя, меда, жареного лука, свежего хлеба и конского навоза. Кричали торговки, мычали коровы, где-то заливался петух. Николай, держа папку под мышкой, ловко лавировал между телегами и прилавками, пока не остановился у лотка с бубликами. Пожилая торговка, закутанная в платок, несмотря на тепло, глянула на него с надеждой.

—Купите, господин. Свежие, только из печи.

Бублики лежали горкой, румяные, посыпанные маком, от них шел пар и запах сдобного теста. В животе Николая предательски заурчало. В дороге он жевал только черствый хлеб с сыром, а на станции толком не поел.

—Сколько? — спросил он, доставая кошелек.

—Три копейки штука. Возьмите парочку, господин, не пожалеете.

Николай взял один бублик, расплатился и отошел в сторону, чтобы не мешать покупателям. Бублик оказался горячим, мягким, с хрустящей корочкой. Он откусил кусок и чуть не зажмурился от удовольствия: вкусно. Почти как в столице у Филиппова.

Ветров стоял в тени старого вяза, жевал бублик и рассеянно смотрел на базарную толчею. Крестьяне, мещане, купчихи, нищие, дети, бегающие между ног. Суета. Все как везде. И тут он заметил… ее.

Девушка стояла у прилавка с галантереей, рассматривала ленты, трогала пальцами край кружева. На вид лет восемнадцать, не больше. Волосы русые, собраны в пучок на затылке. Одета скромно, но опрятно: ситцевое платье в мелкий цветочек, жакет вышедшего из моды фасона, на ногах поношенные, но чистые ботинки.

Незнакомка держала на руках белого пушистого кота с темным кончиком на конце хвоста и зелеными глазами. Кот вертел головой, принюхивался, а девушка что-то тихо говорила ему, прижимая к груди.

Николай замер с бубликом.

Девушка отошла от прилавка, прошла мимо него, и в этот момент кот… Нахал, каких свет не видывал, вытянул лапу и ловко стащил бублик прямо из пальцев Николая. Тот даже не сразу понял, что произошло. Одна секунда, бублик в руке, следующая — его нет, и пушистый злодей уже сжимает добычу в лапах с видом победителя, впиваясь в нее зубами.

—Беляш! — ахнула девушка. — Что ты творишь?!

Она повернулась к Николаю. Щеки ее залились краской, серые глаза с длинными ресницами смотрели растерянно и виновато.

—Простите! — затараторила девушка. — Он никогда… он не должен был… я заплачу! Сколько стоил бублик? Три копейки? Вот, пожалуйста, возьмите.

Незнакомка одной рукой прижимала кота, который невозмутимо жевал бублик, не обращая внимания на хозяйкино возмущение, а другой шарила в корзинке в поисках кошелька. Кот, кстати, жевал с таким аппетитом, будто это был самый вкусный бублик на свете. Мак облепил белую шерсть вокруг морды, отчего наглец выглядел очень смешно.

Николай смотрел на эту картину и не мог вымолвить ни слова.

Смущенная девушка с котом-разбойником на руках. Солнце светило ей в спину, высвечивая тонкие пряди волос, выбившиеся из прически. Она теребила завязки кошелька и что-то бормотала, кажется, ругала кота, но беззлобно, скорее смущенно.

—Не надо платить, — наконец сказал Николай хриплым голосом, придя в себя.

—Но как же… — девушка подняла на него глаза.

И Ветрову показалось, что время застыло. Базарный шум ушел на второй план, запахи остались там… за спиной в другом мире. А здесь были только они, светловолосая незнакомка, от которой веяло ароматом лесных трав, и он, Николай Ветров. Очарование разрушил кот, когда громко мяукнул, закончив с бубликом. Николай моргнул, и базарный шум тут же вернулся, мир вокруг ожил, а кот уставился на Николая с таким выражением, будто оценивал:

«А этот что тут делает?»

Николай не сдержал улыбки. Краснеющая незнакомка, готовая платить за кошачье хулиганство, протягивала ему три монеты.

—Правда, не надо, — повторил Николай мягче. — Бублик того не стоит. А ваш кот… у него отменный вкус.

Девушка моргнула, осознавая, что Ветров скандалить не собирается, и вдруг улыбнулась… Так светло, открыто, и от этой улыбки у Николая что-то екнуло в груди.

—Он еще тот разбойник, — сказала незнакомка, кивнув на кота. — Мышей мало ловит, зато бублики ворует. Беляш, скажи спасибо господину за его доброту.

Кот, услышав свое имя, повернул голову к Николаю, прищурился и слегка кивнул. Или показалось?

—Николай, — представился он, сам не зная зачем. — Николай Ветров.

—Лея, — ответила девушка. На мгновение замерла, словно раздумывая, и тут же спохватилась: — Мне пора. Извините еще раз за Беляша.

Она сделала шаг назад, потом другой, прижимая кота к груди. Тот уже начал вылизывать лапу, явно считая инцидент исчерпанным.

—Лея, — повторил Николай, пробуя имя на вкус. — Необычное.

—Обычное, просто редкое, — бросила девушка через плечо, уже уходя. — Всего доброго!

Николай смотрел, как Лея растворяется в базарной толпе. Кто-то толкнул его плечом и крикнул «Посторонись!», но он стоял, как вкопанный, и улыбался. Первый раз за эту поездку…

Он не улыбался уже давно, недели две, с тех пор как подписал приказ о высылке из столицы одного старого артефактора, который торговал оберегами для беременных без лицензии. Старик плакал, его жена плакала, а Ветров стоял и думал: «Почему я должен быть злым?» Он и не был злым. Просто исполнял обязанности.

Николай вдруг вспомнил, зачем приехал в провинциальный городок. Взглянул в ту сторону, куда ушла девушка с котом. И улыбка медленно сползла с его лица.

Ветров надвинул шляпу на глаза и прошел еще несколько рядов. Купил пару моченых яблок у торговки, перекинулся парой слов с городовым, тот доложил, что «все тихо, никакого колдовства без лицензии». Только вот образ девушки с котом застрял в голове и не желал уходить.

—Лея, — повторил Николай уже в экипаже, когда извозчик вез его к тетушке. — Необычное имя. И кот… необычный.

Он откинулся на сиденье, закрыл глаза и вдруг понял, что хочет увидеть ее снова. Не как сотрудник Канцелярии, а как человек, который просто хочет еще раз заглянуть в серые глаза и ощутить то волшебство, которое случилось на базаре.

—Глупости, — сказал Николай себе вслух. — Я здесь по делу.

Но сердце стучало быстрее обычного. И это раздражало.