ЛЕСНАЯ САГА: О ТОМ, КТО ВОЗЖАЖДАЛ

Глава 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ: КУПАЛЬСКАЯ НОЧЬ

День перед Купалой в деревне у Чёрного Омута выдался душным и тревожным. Солнце, багровое и разомлевшее, долго не хотело уходить за лес, будто чуяло, что ночь грядёт не простая, не для сна. Воздух стоял плотный, как кисель, напоённый запахом цветущих трав и близкой воды. Даже птицы притихли — не пели, только изредка перекликались коротко, тревожно, и снова замолкали. Где-то далеко, за околицей, негромко взбрёхивали собаки, но и они скоро угомонились, словно и их коснулась эта странная, густая тишина перед великой ночью.

А люди, наоборот, сна не ждали — готовились.

Девицы с самого утра ушли в луга, набирать цветы для венков. Рвали васильки, ромашки, клевер, вплетали полынь и чертополох — от русалок, от навьих чар, от всего, что поднимается со дна, когда солнце уходит. Старухи наказывали строго: «Три травинки полыни кладите, не меньше. И чтоб ни одной слезинки на цветы не упало — завянут, и венок утонет. А утонет венок — быть беде». И ещё примечали старухи: в этот год Омут неспокоен. Рыбаки, что по утрам сети ставили, сказывали — вода чёрная стоит, будто дышит. И огоньки по ночам видели, зелёные, у самого берега. То всплывут, то погаснут, то снова зажгутся… Не к добру.

Лияна плела свой венок на крыльце, расположившись на тёплых досках и подобрав под себя длинную, домотканную юбку. Персты её, ловкие и быстрые, перебирали стебли, сплетали их в тугой, ровный круг, и уста её беззвучно шевелились — не то молитву творила, не то песню про себя напевала. Она всегда так делала, когда руки были заняты делом, — пела внутри. И от этого всё, к чему она прикасалась, выходило ладным, складным, будто сам глас прорастал в вещи и делал их живыми. Даже хлеб, что она месила, поднимался пышнее и румянился ровнее, чем у других. Нитка, что она вдевала в иглу, не путалась и ложилась ровными стежками, будто сама просилась в узор.

Подружка Милолика, сидевшая рядом на траве, то и дело поглядывала на неё с восхищением и лёгкой завистью.

— У тебя венок как у русалки, — молвила она, когда Лияна завершила и подняла своё творение на вытянутых дланях. — Глянь, цветы так и светятся. И чего ты в них шептала?

— Ничего, — улыбнулась Лияна. — Просто дышала.

Венок вышел на загляденье: васильки, ромашки, папоротников лист (хоть и не цветущий, а всё ж обережный), и поверх всего — три горьких пучка полыни, уложенных звездой. Лияна примерила его перед медным тазом с водой, поправила выбившуюся прядь русых, с золотинкой, власов. Вода в тазу была старая, настоянная на серебряной монетке — для чистоты лика, для ясности очей. Лияна глянула в своё отражение и на миг замерла: показалось ей, что не её глаза глядят из воды…чьи-то чужие, тёмные, глубокие. Моргнула — нет, свои, обычные. Серые, с искоркой.

— Красота-то какая, — вздохнула Милолика. — Вся вода от лика твоего светлей станет. Утопленники повылазят смотреть.

— Вот и хорошо, — усмехнулась Лияна, разглядывая своё отражение, в котором вода чуть дрожала от лёгкого ветерка. — Пусть смотрят. Мне не жалко.

Она не ведала ещё, что той ночью один из них не просто посмотрит — возжаждет. Возжаждет так, как иссохшая земля возжаждет дождя, как запертый в погребе — глотка воздуха. Возжаждет всем своим тёмным, придонным, никогда не знавшим тепла существом.

— Ждан приходил? — спросила Милолика, жуя травинку.

— Утром забегал. Сказал, к вечеру управится и на костры придёт. — Лияна отложила венок в сторону, потянулась, хрустнув спиной. — Серп ему батюшка велел доделать, неотложное дело.

— Серп в Купальскую ночь, — хмыкнула Милолика. — Лучше бы оберег тебе сковал. Или хоть подкову на счастье.

— Он и сковал. — Лияна коснулась перстами тонкой, изящной застёжки на поясе — маленькой подковки, выкованной так искусно, что казалась она не железной, а кружевной. — Носи, сказал, от воды бережёт. А от утопленников сам постерегу.

— Добрый у тебя Ждан, — вздохнула Милолика, и в голосе её послышалась такая тоска, что Лияна обернулась к подруге, хотела что-то сказать, но… передумала. Только погладила по плечу.

— И к тебе придёт твой, — тихо молвила. — Не сегодня, так завтра. В Купальскую ночь всё сбывается, коли правильно загадать.

Милолика кивнула, но глаза её остались грустными.

***

А Ждан, жених её, кузнец, стоял в это время у горна и правил серп. Длани его, привыкшие к молоту и наковальне, двигались спокойно, уверенно, но в груди почему-то ныло. Он то и дело поглядывал на дверь, за которой уже синел вечер, туда, где за берёзовой рощей темнел Омут. Солнце садилось. Пора бы идти.

— Брось ты серп, — молвил отец, старый кузнец Ратибор, откладывая молот. Седая борода его была перепачкана сажей, но очи глядели остро, по-молодому. — Не железо нынче главное. Огонь главное. И вода. Иди, пока девицу твою русалки не утащили.

— Не утащат, — буркнул Ждан, но инструмент отложил. Отер длани промасленной тряпицей, снял кожаный фартук. — Она у меня с гласом. Русалки от такого гласа сами тонут.

— Ты ей это скажи, — усмехнулся отец. — А сам за костром гляди. И через огонь прыгайте, да повыше. Очищает.

Ждан хмыкнул, натянул чистую рубаху, подпоясался и вышел. Солнце уже почти село, только багровая полоска тлела над лесом, и оттуда, от Омута, тянуло сыростью и прохладой. Он пошёл быстрым шагом, почти побежал, и сам не ведал, отчего так торопится. Сердце колотилось где-то в гортани, будто предчувствовало…

По пути забежал домой к Лияне — проведать, готова ли. Увидел её на крыльце, с венком в руках, и замер на миг. Такая она была в этот вечер — светлая, тёплая, будто внутри у неё горел маленький огонёк, видимый даже сквозь кожу. Ждан окликнул её, махнул рукой, и она улыбнулась ему в ответ той улыбкой, от которой у него всегда теплело в груди. Подойти хотел, обнять, да постеснялся — Милолика рядом сидела, да и не принято до ночи. Только крикнул:

— У костра встретимся!

Она кивнула, и он побежал дальше — помогать парням хворост таскать, костры складывать, чтоб горели жарко, до самого неба.

***

Костры зажгли, когда совсем стемнело.

Три огромных кострища выложили на поляне у реки, выше по течению от Омута. Старики ворчали, что надо бы дальше, что Омут нынче неспокоен, но молодёжь отмахнулась — где ж ещё гулять, как не у воды? Вода в Купальскую ночь святая, очищает. А что в Омуте кто-то водится — так для того и полынь в венках, и огонь высокий, чтобы нечисть не подходила. И всё же старики правы были — место выбрали не самое доброе. От Омута до поляны рукой подать, вода там тёмная, глубокая, дна не достать. Говорили, в старые годы в этом омуте парень утопился от несчастной любви, и с тех пор бродит его душа по дну, покоя не знает. А может… может и не парень то был, а кто похуже.

Пламя взметнулось к тёмному небу, освещая смеющиеся лики, сверкающие очи, белые рубахи парней и девиц, расшитые красными узорами. Кто-то уже растянул гармонь, кто-то бил в бубен, и над рекой поплыла первая, разухабистая, плясовая:

«А на Купалу, на Купалу

Девицы венки завивали,

Парни костры зажигали,

Вместе ночевать оставались!»

Девицы краснели, смеялись, отмахивались, но в хоровод вставали. Лияна тоже встала, бросив быстрый взгляд туда, где у самого дальнего костра стоял Ждан и смотрел на неё не отрываясь. Она улыбнулась ему одними уголками уст и пошла по кругу, плавно, как лебёдушка, и рубаха её белая взлетала в такт шагам, и власы, распущенные по обычаю, струились по хребту тёмным золотом.

Они водили хороводы долго, пока гармонь не устала и сменщики не ударили в бубны глуше, протяжнее. Тогда начались песни. Не плясовые — купальские, особые, протяжные, с выкриками и заклинаниями, те, что поют, обращаясь к воде, к огню, к самому небу.

Лияна запела первой.

Глас её взлетел над поляной чистый, высокий, будто не пела она, а птица заливалась. И тотчас всё стихло — и бубны, и смех, и треск костров будто приглушился. Все слушали. Как заворожённые слушали.

«Ой, Купала, Купала-ночь,

Уведи ты лихо прочь,

Ой, вода, вода-сестрица,

Дай мне замуж торопиться,

Дай мне суженого найти,

На огненном пути...»

Она пела, и глас её летел над рекой, над поляной, над лесом, достигал Чёрного Омута, стлался по воде, проникал вглубь, касался дна, касался ила, касался того, кто лежал там тысячу лет и не ведал, что такое — живой звук.

Там, в глубине, в самой чёрной яме, где вода никогда не прогревается, где даже рыбы обходят стороной завалы гнилых коряг, где покоятся кости утопленников и обломки старых лодок, Черномор впервые за тысячи лет открыл вежды.

Или то, что их заменяло…

…Два тусклых, зеленоватых огонька зажглись в придонной тьме. Они не мигали. Они слушали.

Голос проникал сквозь толщу воды, сквозь тину, сквозь скелеты утонувших деревьев, и Черномор чувствовал, как в нём, в его холодном, илистом, никогда не знавшем боли естестве, что-то начинает шевелиться…Не боль. Не страх. Нечто, чему он не умел подобрать имени. Он не знал, что люди называют это желанием. Он не знал, что желание может быть таким острым, таким сладким и таким мучительным одновременно. Он только чувствовал, что должен подняться. Должен увидеть ту, чей голос пронзил его вечную тишину.

Он поднялся со дна медленно, тяжело, раздвигая вековые завалы, всплывал он сквозь чёрную воду, и тина стекала с его плеч, и водоросли, облепившие его тело, тянулись за ним, как погребальные пелены. Он не ведал, зачем плывёт. Он просто плыл на глас, как мотылёк летит на пламя, сам не ведая, что пламя это — смерть. Всплывал всё выше, проходя сквозь слои холодной воды, и с каждым метром голос становился громче, чище, невыносимее.

На поверхности воды, у самого берега, там, где кончались коряги и начиналась тихая заводь, засветились огоньки. Девицы пускали венки.

Лияна подошла к воде последней. В дланях она держала свой венок — пышный, красивый, с воткнутой в середину тонкой восковой свечой. Милолика чиркнула кресалом, зажгла свечу. Огонёк затрепетал, маленький и беззащитный, на чёрной воде. Лияна посмотрела на него и подумала: вот так же и жизнь человеческая — маленький огонёк на тёмной воде. Дунешь — погаснет. А пока горит — светит.

— Пускай, — шепнула подружка. — И загадай.

Лияна смежила вежды, пошептала что-то одними устами. Загадала не жениха — Ждан и так был. Загадала, чтобы век их вместе был долгим, чтобы дети рождались здоровыми, чтобы хлеб в доме не переводился. Загадала и наклонилась, осторожно опустила венок на воду.

Свеча горела ровно. Венок поплыл, покачиваясь, удаляясь от берега, туда, где тёмная вода сливалась с тёмным небом. Лияна смотрела ему вслед, и сердце её билось ровно и спокойно. Хороший венок, крепкий. Далеко уплывёт.

И вдруг вода дрогнула…

…Венок дёрнулся на месте, закружился, будто что-то тянуло его вниз. Свеча заметалась, замигала — и погасла. Чёрная гладь разошлась кругами, и в центре этих кругов, прямо там, где только что плыл венок, Лияна узрела их…

Два зелёных, тускло светящихся ока. Они шли из глубины. Они смотрели на неё. Не мигая. Не дыша.

Круги расходились, вода успокаивалась, а очи всё приближались, поднимались, и вдруг — прямо под поверхностью, в полуметре от берега, проступил лик.

Он был бледным, размытым, как пятно на воде, но Лияна разглядела его отчётливо. Тонкие черты, неподвижные, словно вырезанные из потемневшей кости. Очи — те самые, зелёные, без зрачков, без белков — одни только огоньки…И уста, тёмные, почти чёрные, шевельнулись беззвучно, сложились в слово, которого она не услышала, но прочла:

Тепла...

Лик был прекрасен той жуткой, нечеловеческой красотой, от которой не знаешь, бежать или смотреть не отрываясь. В нём не было злобы. В нём была только жажда. Такая огромная, что вода вокруг, казалось, закипала от неё.

Лияна возопить хотела — и не смогла. Глас пропал, будто его вынули. Она стояла, вцепившись в подол, и смотрела, как лик уходит обратно, в глубину, растворяется в чёрной воде, оставляя после себя только слабые круги и сорванный, намокший, утонувший венок, что покачивался у самого берега.

— Лияна! — донеслось откуда-то сзади, и голос Ждана вырвал её из оцепенения. — Ты чего там…стоишь? Вода холодная, простудишься!

Он подбежал, схватил за плечи, развернул к себе. Лик у неё был белый, уста дрожали.

— Что? Что случилось?

Она перевела на него взор, и очи её были пустыми, как у той, кто только что заглянула за грань.

— Ничего, — выдохнула она. — Показалось.

— Что показалось? — не отставал Ждан. — Ты побледнела вся. Дрожишь. Пойдём к костру, погрейся.

Он обнял её за плечи, повёл к огню. Лияна шла послушно, но внутри у неё всё дрожало. На языке вертелось: там, в воде, кто-то был…Я видела. Он смотрел на меня и позвал… Но сказать этого Ждану она не могла. Не сейчас…нет!Не здесь, среди смеха и песен.

У костра её усадили на бревно, сунули в руки кружку с тёплым взваром. Ждан сидел рядом, не отпуская её руки, и Лияна понемногу отогревалась. Но то, что она увидела в воде, не отпускало. Оно сидело внутри, под сердцем, такое…холодное и влажное, и пульсировало в такт той беззвучной мольбе: тепла...

— Завтра сходим к бабке Знахаре, — тихо сказал Ждан, когда они остались вдвоём у догорающего костра. — Пусть посмотрит на тебя. Не нравишься ты мне.

— Хорошо, — кивнула Лияна. — Сходим.

Она не ведала ещё, что этой ночью он возжаждал её. А значит — не отпустит. Никогда…

***

Костер догорал. Молодёжь разбредалась кто куда — парочки прятались в кустах, самые смелые уходили искать цветок папоротника. Ждан с Лияной сидели у самых углей, глядя, как гаснут последние искры. Лияна прижималась к его плечу, и ей почти удалось убедить себя, что ничего не было. Просто игра света на воде. Просто усталость. Просто Купальская ночь, когда всякое мерещится.

Но в глубине омута, там, куда не доставал свет ни одного костра, Черномор лежал на илистом дне и слушал, как бьётся её сердце. Он слышал его сквозь толщу воды. Он чувствовал его тепло. И он знал теперь, что не сможет без этого жить.

Впервые за тысячу лет он возжаждал. И это было страшнее, чем всё, что он знал прежде.