Лешачиха

Глава 1

Бабье лето нынче разгорелось жаркое, да все не спешило уходить. Которую седмицу уж стояло солнце, будто и не пришло время осенней хмари. Казалось: вот-вот лето развернется, прогонит сон с увядающих деревьев, и вновь раскрасится листва сочной зеленью. Однако ж осень не приблудная кошка — не погонишь ее метлой со двора. Разобидится — развеет тепло раньше времени, попортит урожай, да и все одно — придет. А куда ей деваться? За ней по пятам уже ступает морозная зимушка. Матушка Земля свое отродила, пора и ей передохнуть — как человеку сон нужен, так и земле — зима. Так уж Боги отрядили.

Ветер качнул молодую березку, примостившуюся по ту сторону забора. Задрожала листва на перекинувшихся через изгородь ветвях, зашуршала, осыпая двор пред избой золотистым дождем. Я смахнула упавшие подле меня на скамью листики, придвинула ближе лукошко с грибами и продолжила свое дело. Ножик проворно порхал в моих руках, стесывая то грязную шкурку, то черный краешек ножки — росла в лукошке горка чистых грибочков.

В вышине раздались протяжные крики. Я подняла глаза: нестройный клин белогрудых лебедей пересекал небеса — видно тоже чуют, что близится холод, спешат улететь с насиженных мест, скрыться от грозной Мораны в вечных садах. Взгляд мой зацепился за солнце — совсем уж близко к небосклону подкатилось.

Вечерело…

В груди стало тесно. По краю небес разливалось теплое золотистое сияние. А у меня на душе тем временем темной тучей разрасталась обида и предчувствие неладного.

Послышался скрип петель. Ножик в моих руках замер, я с надеждой подняла взгляд на калитку: сперва из-за дверцы показалась охапка длинной коры, а затем и загорелые женские руки, что едва удерживали связку еще мокрых лубков. Вновь сердечко сжало будто тисками. Я бросила свое занятье и поскорее поднялась навстречу.

— Куда же ты столько разом… — укорила я матушку, забирая часть ее ноши. — Кликнула б меня, я бы подсобила.

— Да что ты, Ясенька, у тебя и без того работы хватает, — ответила она. — Айда к баньке, там сподручнее будет…

Матушка перехватила оставшуюся часть лубков поудобнее, и мы пошли вглубь двора, где пряталась небольшая полуземляная банька.

— А лубки мне Ерих помог довезти, — сказала матушка невзначай, и я заметила выступивший на ее загорелых щеках румянец. — Он аккурат с торжищ в деревню возвращался, дак почитай от самого мочища меня и вез. Я у ворот сошла — недалече пронести-то.

— А чтож он до избы-то тогда донести не сподобился, — хмыкнула я.

Матушка усмехнулась.

— Чтоб потом вся деревня об том седмицу галдела? Тебя, дочка, итак за глаза безотцовщиной кличут. А ежели еще и мамка твоя вертухой прослывет…

— Ну и пускай языками мелют, с нас не убудет, — ответила я, присаживаясь на корточки и опуская лубки на траву.

— Как знать, как знать, — вздохнула матушка, раскладывая на земле свою охапку. — Зачем дурные слухи плодить. Нам со дня на день сватов ждать, не ко времени нынче кривотолки.

Я поджала губы и, чтобы матушка не увидела моей печали, отвернулась да взялась невозмутимо раскладывать лубки ровными рядками — удобнее будет сдирать вымоченное лыко с коры.

— Что, Ясенька, опять Зола́й не появлялся?

В груди что-то болезненно сжалось. Защипало в носу, будто острыми иголками закололо. К глазам подступила влага…

Нет! Не стану слезы лить. Зазря я разве который день гоняю прочь от себя дурные мысли? Подумаешь, не захаживает — две седмицы не срок. У всех, вон, осенняя страда в самом разгаре. Золай небось передохнуть-то не успевает, не то что на вечерку зазвать.

— Не появлялся, — спокойно ответила я. — Занят верно.

Матушка не ответила. И отчего-то это молчание шибко больно резануло по сердцу.

— У него работы хватает, — сказала я тихо, сама не веря своим словам.

— Твоя правда, дочка, — вздохнула матушка, присаживаясь на невысокую скамейку подле баньки и беря в руки ближайший лубок. — Зима ждать не станет, пока мы урожай впрок заготовим да дров нарубим. А свататься можно и опосля. Всему свое время. Верно делаешь, что не печалишься — пустое это.

— Всему свое время… — Повторила я, поднимаясь. — Схожу ушат под лыко принесу.

Когда я вернулась — матушка успела ободрать уже два лубка. Я поставила ушат, села напротив и взялась сдирать мягкое нутро с деревяшек. Ленты отходили легко, быстро отделяясь от потемневшей коры. Работа спорилась. Матушка стала рассказывать, как всей деревенской ребятней они собирались у мочища и драли да мыли лыко, а затем связывали чистые ленты в небольшие пучки. Да не всем, видно, охота было утруждать себя работой да руки марать. Дочка тогдашнего старосты сидела-сидела, да и предложила ей: мол я тебе петушка сахарного, а ты мне половину своего лыка. А матушка возьми да отдай. Ох, и отхватила она тогда хворостиной от старшей сестры, что поставили следить за молодшими. Мы хохотали и на душе постепенно становилось легче.

По небосводу разлилось алое пламя — жаркий, видно, денек уготовила нам на завтра златокудрая Осенница. Вот улягутся люди спать по избам, затихнет скотина, и пройдет по улицам величественная Дева в богатых нарядах. Станет проверять полны ли овины да идет ли опосля жатвы осенняя пахота. Где позабудут землю вспушить — там она каблучком стукнет и не станет ближайший оборот в том месте земля родить. А где вспахали да удобрили — там она ручкой поведет, да народит земля следующей осенью больше урожая.

Осенница — дева щедрая. Щедрая, да строгая.

***

За ворота деревни я вышла, едва солнце показалось на небосклоне. Летом бегала и на рассвете — все видать было, сейчас же уже поостережешься — с каждым днем все дольше темень стоит. А ну как заплутаешь, али нарвешься на зверя или того хуже — беспокойную нечисть. Зверь-то жирок на зиму набирает, сытым не лезет. А нечисть ничего кроме голода не ведает. По правде-то у нас в лесу, говорят, нечисть не водится — Леший знает свое дело, бережет владения от незваных гостей. Однако ж те, кто за пределы нашей округи выезжал, сказывали, что и навки в заводях встречаются — топят да жрут невнимательных путников, и Блуд зимой бесчинствует — заводит людей в глухие чащи да овраги на холодную погибель, да и про упырей молва порой проходит. Всякой чертовщиной земли полнятся. И пускай у нас леса безвредные, нет-нет да вспомнишь принесенную с дальних краев басню про загрызенного мертвяком купца али травницу.

Лес меня встретил утренней прохладой и легким запахом прели. Я остановилась на опушке, сняла со спины большой заплечный короб и достала оттуда горбушку свежего хлеба.

— Здравствуй, Хозяин Лесной, Леший-батюшка! — проговорила я, кланяясь до самой земли. — Прими, Хозяин, мой гостинец да пусти по гриб-ягоду. Укажи дорожку добрую, сбереги от зверя лютого — как ты лес бережешь, так и меня пожалей. Буду тиха — и ты будь тих, буду честна — и ты будь весел. Я с добром к тебе пришла да с поклоном уйду.

Я положила горбушку под ближайшим деревом, поклонилась еще раз, поправила сбившуюся косынку на русых волосах и, надев короб, ступила на знакомую тропку. Лес просыпался: развеивался под ногами молочный туман, оседая на золотистом опаде блестящей росой; то тут, то там слышались тихие шорохи и перестуки; ранние пташки обменивались короткими трелями, шурша в облитой багрянцем листве. Я вдохнула полную грудь терпкого запаха прелой листвы и невольно улыбнулась. Я любила лес. И казалось — лес радовался мне не меньше. Коли я шла за земляникой — завсегда находила солнечную лужайку, полную сладкой ягоды. Коли шла по малину — все кусты, что мне встречались, были усыпаны крупными спелыми сережками. И вот сейчас — маслянистые шляпки грибов не прятались под опадом, а будто нарочно для меня выглядывали из-под золотистого ковра.

Я сняла короб на открывшейся средь деревьев полянке, достала ножичек и потянулась за первым грибочком. Раздвинула густо сплетенную вкруг него траву да наткнулась на целое семейство боровиков. Да все как на подбор — красавцы! Крепенькие, чистенькие, с бархатистыми бурыми шапками и толстыми белыми ножками. Один за одним они легли в короб. Следом — масленок, подосиновик, кольцо опят. И ведь ни одного червивого!

Короб живо полнился чистехонькими грибами, а мне все чудилось, что я не одна. Будто свербело от чьего-то взгляда. И пусть не страшное то ощущение было — я давно уж привыкла, что в лесу у меня есть соглядатай, а все равно боязно. Не шибко-то приятно, когда за тобой подглядывают. Да и любопытно ведь! Короб был уже заполнен наполовину, когда я не выдержала. Встала вдруг, огляделась.

Прабабка моя Ведающей слыла. Научить дочь толком ничему не успела — рано померла. Да, знать, и крови достало. Что у старших в роду, что у меня — завсегда и травки целебнее были, и водица на которую пошепчу слаще, и то неясное, незримое, нет-нет да даст о себе знать. Вот и сейчас: видеть не вижу, а нутром чую.

— Чтож ты, провожатый, скрытничаешь, — проговорила я, оглядываясь. — Покажись, уж! Сколько лет по пятам ходишь, а честь по чести поздороваться не выходишь. Друг ли ты мне, али враг?

Сказала и сама своих слов испугалась. Задержала дыхание. На мгновенье показалось, что лес затих. Затих и вновь ожил, наполнился множеством привычных звуков. Я подождала невесть чего, вздохнула и вновь уселась собирать лесной урожай. Отчего-то стало обидно.

— Ну и прячься дальше, — буркнула я, расчищая от листвы очередной грибок.

— Я не прячусь, — вдруг прозвучало насмешливое. — Это ты не видишь.

Я вздрогнула и резко повернула голову, но никого рядом не застала. Пригляделась, стараясь отыскать говорившего меж деревьев.

— Я же говорю: не видишь. — Голос был парняцкий, задорный.

Я нахмурилась. Встала медленно и огляделась еще раз, пристально всматриваясь в лес.

— Пужать вздумал? — Я крепче сжала грибной ножичек. — Так коли враг — выходи, а ежели друг — зачем насмешничаешь?

Сделалось тихо. Я замерла, неведая, чего ждать. А затем сбоку что-то мелькнуло. Зашуршала трава — и из-за невидимой завесы мне навстречу вышел молодой парень.

— Я не хотел тебя обижать, — ответил он. — Да только я не лукавил: ты страшишься, потому и не видела. Я от того и не выходил сам — почто пугать тебя, коли ты сама не желала встречаться.

Девичье сердечко екнуло: ох и красивый же был парняга! Ростом высок — меня на голову, а то и на две выше. Волосы будто колосья — золотистые, вихрастые. Лицо открытое. Глаза ясные, зеленые, как — молодая листва. Нос чуть курносый, задорный. И шагает по лесу, как по своему двору — будто всякая ветка ему знакома. Одет чудно́. Навроде рубаха простая, как у батрака: полотняная, без узоров, без шиться обережного, не поясом - обычным шнурком подпоясана. Да только зеленая, что иголки сосновые. И как выкрасить так умудрился?

Мне стоило бы спужаться да с визгом драть отсюда так, чтоб только пятки сверкали: где это видано, чтобы люди из воздуха являлись? Да только было в нем нечто знакомое, еле уловимое — будто не незнакомца, старого друга увидала.

Он присел на поваленное рядом деревце, с задорной улыбкой отломил от горбушки хлеба мякиш и, подмигнув, положил кусочек в рот.

— Благодарствую за угощение!

Я распахнула глаза. Уж больно знакома была мне та горбушка! Собственными руками тесто замешивала да колобка крутила, да сама же по утру отрезала от свежеиспеченного хлеба крупный румяный ломоть на гостинец.

— Да чтож ты делаешь!? — возмутилась я. — Не трожь! Это Батюшке-Лешему угощение!

Парень насмешливо сверкнул глазами.

— Вот и познакомились!

Я охнула. По телу пробежал холодок.

— Как же это, — прошептала я. — Да неужто Леший!?

— А что же, не похож? — усмехнулся он.

— Не похож, — согласилась. — Тебе до́лжно быть кряжистым, с мшистой корой заместо кожи и длинными руками-ветками. На голове сороки гнезда вьют. И глаза еще должны желтым светить, как у ястреба.

Парень не удержался, расхохотался, запрокидывая голову.

— Красавец, ничего не скажешь, — заметил он. — А глаза-то от чего ястребиные?

Я пожала плечами.

— О том не ведаю. Так старики сказывают.

Отчего-то священный трепет не спешил меня охватывать. Ну как тут страшиться, когда перед тобой обычный парубок, как те, что сейчас к девкам свататься ходят. Тоже мне Лесной Хозяин…

— Что, не нравлюсь? — усмехнулся он.

И вдруг поплыл, будто по воде кто рябь пустил, смазался, да явился уже в ином образе. Я охнула и в ужасе отшатнулась. На меня глядел кряжистый древесный старик с огромным гнездом на голове и толстыми руками-палками, покрытыми длинным лишайником. Только глаза были все те же — зеленые, насмешливые.

На плоском древесном лице появилась щель на месте рта, и он скрипуче произнес:

— Так поболе люб тебе стану?

А я стою не шелохнувшись, гляжу на этакое чудище, да словечка вымолвить не могу. Куда там драть, когда от страха на землю рухнуть хочется.

Чудище испарилось, как и не было его, и вновь передо мной сидел красавец-парень.

— Прости уж, — уже без улыбки сказал он, поднимаясь. — Не собирался я тебя пугать, пошутить думал, да веселья не вышло.

Он подошел ближе, и я бездумно сделала шаг назад.

— Не пужайся, — раздосадованно попросил он. — То морок был. Напускное.

Я же не спешила отмирать. Он нахмурился, шагнул еще ближе да взял меня обомлевшую за руку, положил мою ладонь поверх своей.

— На вот, потрогай — человек я, из крови и плоти.

И верно: кожа его была мягкая, теплая, чуть шершавая от мозолей. Пальцы мои лежали на его запястье, и я чуяла, как бьется под ними горячая жилка.

— И верно, человек… — прошептала я, чуя, как становится жарко щекам. Не с подруженькой ведь, с молодцом рука об руку держимся.

Он отпустил мою ладонь. Отошел на шаг и поклонился честь по чести.

— Ну, здравствуй, Ясе́на-красавица. Можешь звать меня Лешаком, коли удобно. Принял я твое угощение, — он улыбнулся мягко. — Будь и ты гостей дорогой. Собирай вдоволь себе грибы-ягоды, ничего не пужайся. А я пригляжу, чтобы зверь стороной тебя обходил.

Я поклонилась, чувствуя, как горят щеки: это что же получается, не дух безликий — парень завсегда моим спутником был? Подумала об том, и еще пуще щеки печать стало.

— Здравствуй, Леший, — наконец вымолвила я, так и не сумев назвать его Батюшкой, но и Лешаком назвать не могла. — Благодарю тебя за щедрость и охрану твою.

Я помолчала и неловко произнесла:

— Надеюсь, угощение пришлось тебе по вкусу.

Леший улыбнулся широко, взмахнул рукой и словно из воздуха достал недоеденную горбушку. Отщипнул кусочек, положил в рот с таким наслаждением, будто не простым хлебом — пряником княжеским лакомился.

— Твой хлеб для меня слаще меда, — уголки его губ весело дрогнули.

А я все стояла, алела, как маков цвет, и знать не знала чего сказать. Не каждый день с Лешим встречаешься.

— Ну, вот и поздоровались честь по чести, — улыбнулся он, опускаясь на корточки. Сорвал грибок, да так легко, будто он сам ему в руку прыгнул, и бросил мне в короб. — Ты затем меня звала?

Я кивнула, наконец отмирая. Что за диво-день! Сам Леший мне грибы собирать помогает! Я опустилась рядом с ним на траву и потянулась за давно присмотренным опенком.

— Боязно было, — призналась я. — Всегда чуяла, что есть кто рядом. А видеть не видела.

— Разве страшно в этом лесу? — удивился он, помогая раздвигать вокруг грибов опавшие листья.

Я задумалась. Вспомнила, как ласкового всегда встречал меня лес. Как щедро делился своим урожаем. И ни разу за многие годы не повстречался мне дикий зверь. Разве что белки скакали рядом, а порой и прибегали за угощением, вовсе не страшась меня.

— Нет, — улыбнулась я мягко. — Да только все одно боязно, когда чуешь рядом кого-то, а увидеть не можешь.

Леший не ответил, протянул мне толстенького боровика.

— Гляди какой, — он глянул с веселым прищуром. — Для тебя рос.

Легко это было сказано, по-доброму. Я улыбнулась, опустила подарок в короб и вдруг подняла на Лешего взгляд.

— Так это ты приводил меня на ягодные да грибные места?

Он задержал на мне взгляд, губы его дрогнули в веселой усмешке.

— Ты ведь просила указывать добрую дорожку.

Грибы мы дальше собирали молча. Леший не заводил разговор, только поглядывал на меня с хитринкой, да улыбался, протягивая очередной грибок. Только раз я набралась смелости да, не поднимая на него глаз, спросила:

— Ты, Леший, что же, всегда рядом был?..

— Не всегда, — покачал головой он. — В лесу дел много. Но сторожить от зверя — сторожил. Да приходил иногда поглядеть да глаза порадовать.

В глазах его сверкнули лукавые искорки.

Я зарделась. Чудно́ мне было. Навроде Леший, а, что ни взгляд, что ни слово — все с намеком. Будто не Лесной Хозяин передо мной, а парубок на вечерке, что девку обхаживает.

Короб нынче наполнился вдвое быстрее. Я поднялась, надевая его на спину.

— Спасибо тебе, хозяин добрый, — проговорила я уже совсем без страха. — И за щедрость твою, и что вышел, не оставил дуреху дальше бояться.

— Мне самому отрадно наконец лицом к лицу с тобой встать, Ясена, — улыбнулся он. — А грибные поляны да ягодники — не такая уж великая щедрость. Ты завсегда желанная гостья в этом лесу, приятно мне тебя радовать.

В животе будто кто перышком провел. Я улыбнулась, пряча глаза долу да чуя, как алеют щеки. И застыла, не ведая, что сказать. Навроде и идти пора, а что-то не идут ноги прочь.

— Мамке расскажу, что Лешего видала, дак не поверит.

Леший вдруг потускнел, сошла улыбка с его лица.

— А кто сказал, что ты меня видала? — удивился он. Встал, подошел ближе и сказал, истаивая: — Тебе почудилось…

Я огляделась — пропал, как есть пропал.

— Леший! — позвала я.

Никто не ответил.

— Коли не хочешь, чтобы болтала, так и сказал бы. Зачем так-то…

Я расстроенно поправила короб и пошла дальше в глубь леса: матушка вчера просила брусники набрать, а лукошко под нее еще пустовало. Тропинка стелилась под ногами мягким ковром. А я ступала и не ведала от чего на душе стало тоскливо, будто с другом близким рассорилась. Лес все так же жил, качал тяжелыми ветвями, полнился звуками. Скакали по земле мелкие птахи, расталкивали клювами опавшую листву, выискивая средь травы лакомства.

Эх, и чудное дело творится… С Лешим знакомство свела. Как же его Батюшкой-то теперь величать, когда он на вид едва ли на пяток лет меня старше? Али тоже то морок был?

Идти в чащу, где я обыкновенно собирала бруснику, не хотелось. Я вспомнила, что надалече от реки лежала небольшая просека, где меж пней и поваленных стволов росли невысокие кустики темной брусники. Придется уйти подальше, зато и ягоды там крупнее и отдохнуть у воды успеется.

Я поправила за спиной привязанное к коробу лукошко и уверенно двинулась в лес. Шла я недолго, пока не поняла наконец, что местность стала мне незнакома. Я нахмурилась, вернулась обратно, осмотрелась и снова пошла в сторону реки. Да опять показалось, что стоит мне ступить на эту дорожку, как лес меняется. Я вновь вернулась обратно. Неужто потеряла нужную тропу? Да нет же, завсегда к реке здесь ходила…

Я уперлась глазом в знакомое раскидистое деревце, которое росло на пути к реке, и, не глядя под ноги, пошла прямиком на него. Но стоило мне сойти с дорожки, как лес переменился, исчезло деревце и под ногами лежала совсем другая тропка. Я рассердилась. Что за шутки?!

— Не ходи туда, — прозвучало совсем рядом.

Я развернулась, однако Лешего рядом не было.

— Отчего, Хозяин Лесной, запрещаешь? — спросила я обиженно. — Сам ведь сказал: гостей будь, собирай вдоволь и грибы, и ягоды…

— Не запрещаю. Упреждаю: не ходи туда. Расстроишься… — прозвучало мне в ответ.

— А коли не запрещаешь, тогда пусти к реке. Умыться хочу и ягод набрать. Кто знает, авось не будет мне печали. А ежели расстроюсь, то так тому и быть.

— Твоя воля, — ответила пустота голосом Лешего.

Лес расступился, пролегла под ногами знакомая тропка и примеченное мной раскидистое деревце вновь стояло на своем месте. До просеки я дошла без преград и споро насобирала цельное лукошко рубиновых бус. Только управилась, гляжу — светило уже над головой стоит да палит, как в летнюю пору. Я подхватила короб и поспешила скрыться в лесной полутени — а ну как рассердится Полудница да огреет по темечку.

Река протекала недалече. Пройди саженей сто — окажешься у самого берега. Я привязала лукошко поверх короба, вдела руки в лямки, да пошагала скорее.

Хорошо было на душе, светло. Солнышко золотило осенний лес, пригревало. Спину приятно тяжелил лесной сбор ягод да грибов. Ворочусь домой, начищу, насушу — будут у нас запасы на зиму и на кисель, и на похлебки. А ежели до зимы свадебку сыграем, останутся матушке заготовки — на дольше хватит. Матушка… Как же она без меня останется? Кто ей помогать станет? Авось и позволит Золай к нам в дом ее забрать… Или может у нас жить вместе станем, и пускай, что не принято.

До лесной границы оставалось сделать шагов десять, не больше, когда сквозь деревья я увидала бережок, а на нем знакомую фигуру. Сердечко радостно встрепенулось: Золай! Я сняла короб, чтоб не тащить его под солнце, примостила под ближайшим деревом.

— Золай! — игриво протянул девичий голос. — Пусти, негодник!

Раздался звонкий девичий смех.

Я растерянно повернулась к берегу. В объятиях Золая стояла Милка — купцова дочка с золотой косой. Она льнула к нему спиной, как к законному мужу, сжимала пальцы на его соломенных волосах. А он целовал ее в шею, бесстыже раскрыв ворот девичей рубахи, да все выше задирал подол платья.

Я пошатнулась. Дыхание сперло, больно стало так, будто в груди ножом резанули. Я глядела, как завороженная, на своего несостоявшегося жениха и не могла пошевелиться. Только грудь каменела все пуще да дышать было все тяжелее.

Глава 2

— Я упреждал, — проговорил возникший подле меня Леший. — Не смотри, пойдем отсюда.

Я в ужасе перевела взгляд на него, сердечко в груди пропустило удар, и я рванула прочь со всех ног. Слезы градом катились по щекам, застилали глаза мутной завесой. Косынка слетела с головы, растрепались русые волосы, прилипая к мокрому лицу. Грудь, казалось, разрывало на части. Я задыхалась, но не могла остановиться, сама не ведая, куда ведут меня ноги — тело перестало меня слушаться и бездумно неслось вперед, пока не вынесло меня к высокому оврагу. Я замерла на самом краю, громко дыша и таращась в пустоту. Покачнулась, чуя, как проскальзывают ноги. Взмахнула руками, пытаясь удержаться, и едва не рухнула вниз.

Что-то резко толкнуло меня в грудь, будто крепкий ветер ударил, и меня отбросило от края на добрую сажень. И упасть бы мне на спину, да сзади поймали. Прижали к груди крепко: захочешь — не вырвешься.

— Дуреха, — прошептал Леший в мою макушку. — Неужто из-за этакого паскудника едва не убилась.

Ноги мои ослабли — так и осела бы мешком, коли бы не крепкое кольцо рук Лешака. А тот и не спешил отпускать, прижал теснее к груди и сел на землю со мной на руках. А я отчего-то не могла ни пошевелиться, ни слова молвить. Только грудь все вздымалась, силясь вдохнуть. Перед глазами так и стоял Золай, крепко прижимающий к себе другую девку. Я потерла грудину. Больно. Ох, матушка, как же больно! Я вдруг отмерла, осознав, что едва не полетела в овраг. И верно ведь на волоске была! Как бы матушка-то без меня?! Тихие слезы сменились прорвавшимся наружу громким рыданьем. Я захлебывалась своей горечью, вспоминая увиденное, страшась не случившегося, а Леший молча гладил меня по спине.

Сколько минуло времени, покуда я наконец затихла — не ведаю. Однако ж едва сошло мое одурение, меня как ожгло — ох, и непотребно это! В лесу, да в мужских объятиях! Пускай не простой мужик, Леший, а все одно — не девка он. Я залилась краской и осторожно высвободилась из кольца мужских рук.

Леший быстро смекнул мое смущение да больше не касался меня, не смея пугать излишней близостью. Так и сидели дальше: отдельно, а все ж совсем близко — бок о бок почитай.

И ведь сижу, не спешу отодвинуться. Вот ведь бесстыжая… Тело еще помнило и его крепкие объятия, и горячие ладони на моей спине. Ласковые, успокаивающие. Будто и впрямь не дух лесной, а простой парубок меня к себе прижимал. Парубок, что способен из воздуха являться да морок наводить… Я искоса глянула на Лешего. Он поймал мой взгляд, улыбнулся мягко. Пропала вся его напускная задорность.

— Ты ведь и верно человек, — медленно проговорила я, дивясь. — Как же ты Лесным Хозяином сделался?

Сошла улыбка с его лица, он отвернулся. Помолчал, будто сам задавался этим вопросом.

— У Леса нет хозяина. Я лишь страж.

— Вот оно как… Страж. Да ведь и стражем не рождаются…

И снова молчание. Один лишь шелест листвы в вышине да тихие, отдаленные голоски птах.

— Не рождаются, — задумчиво повторил он. — Как знать…

И снова молчание. Я ждала, не смея вдохнуть лишний раз. Продолжит, али нет?

— Я пришел на службу, когда потерял сестру в этом лесу.

Он сказал это спокойно. Но грудь все равно болезненно сжалась от чужой тоски. Я тихо спросила:

— Она заплутала?

— Нет, — покачал он головой. — Ее утащили навки.

Я охнула, прижав руки ко рту.

— Как же это… А говорят, что в нашем лесу нет нечисти…

— Теперь нет, — согласился он.

— Давно это было?..

Леший вновь повернул ко мне голову и долго смотрел, не отводя взгляда. А я глядела в ответ и видела в глубине его зеленых глаз вековую тоску. Он улыбнулся ласково и отвернулся, задумчиво глядя вдаль.

— Я давно потерял счет времени.

Так мне стало тоскливо за него. Одинокий совсем, человечьего тепла да ласки не ведающий. Как же он тут один?.. Я тихонько протянула руку и сжала его лежавшую на земле ладонь. Лешак едва заметно вздрогнул, удивленно перевел взгляд на мою руку и осторожно перевернул свою, мягко обхватывая мою пальцами.

— Выходит, с тех пор ты здесь? Один?

— В лесу ты не бываешь один, — улыбнулся он.

— Но как же родичи, жена?

Леший отпустил мою руку.

— Родичей у меня не было — мы с сестрицей одни жили. Та невеста, что была, предпочла другого еще до того, как я ушел в лес. А теперь, — он горько хмыкнул. — Кто ж за Лешака пойдет…

Я подняла на него красные глаза. В груди моей разлилась тягучая горечь.

— Я пойду, — прошептала я, прежде, чем подумала. И сама испугалась своих слов.

Лес затих, будто замер. Лешак глянул на меня изумленно и вдруг рассмеялся горько. Отвернулся.

— Не шути так, — проговорил он глухо.

— Я бы не посмела, — выдохнула я.

Он медленно развернулся ко мне, глядя серьезно и пристально. Застыл, словно не веря и сам не ведая, что делать. Внутри что-то сжалось от его взгляда. Воздух стал тяжелым — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Я не могла вымолвить боле ни слова и молча смотрела в ответ, не смея отвести от него глаз.

— Я давно часть Леса, — проговорил он бесцветно.

— Жена приходит в дом мужа. Не все ли равно будет то чужая изба или лес, ставший мне родным с малых лет?

Он наклонился ко мне, едва ли не касаясь лбом моего лба. Я не отстранилась.

— Не пожалеешь?

Я покачала головой. Тогда он взял мои холодные ладони в свои — теплые, шершавые, поднес к горячим губам. Легкое, едва ощутимое касание.

— Ясена, ты станешь моей невестой?

Боги, милостивые, что я творю… Что же матушка скажет?

— Стану, — прошептала я.

***

Матушка, увидав меня, запричитала.

— Ясенька! — воскликнула она. — Ты куда запропастилась? Ох! Что с тобою стряслось, дочка?

Я растерянно огляделась: испачканная в землице, подол поневы надорван. Глянула в бочку с водой: лохматая, простоволосая, глаза опухшие.

— Заблудилась, матушка.

— Ты да и заблудилась в нашему лесу? — растерялась матушка. А затем вдруг охнула, прижала руки к груди, да спросила тяжко: — обидел кто?

Я вспомнила руки Золая на сверкающем из-под юбки девичьем бедре. Обидел, матушка, еще как обидел, да не так, как ты думаешь. Но говорить я о том не стала.

— Что ты, матушка, — успокоила я родительницу. — Заплутала я да едва в овраг не сорвалась. Насилу удержалась. Сама не ведаю, как дорогу назад нашла.

И ведь не слукавила. Я и верно не ведала, Леший меня тайной тропой до опушки провел.

Матушка покачала головой, обняла меня крепко.

— Цела?

— Цела. Спужалась только, — пробормотала я в материнское плечо.

— Ох, бедовая моя девка…

***

Мне не спалось. На улице давно опустилась ночь, а я все ворочалась на лавке да все перебирала свои обиды и тревоги.

И пусть сердечные дела никогда не трогали меня так глубоко, как подруженек, да только все равно рвало грудину, затапливало черной горечью. Не от того, что Золаю полюбилась Милка. Нет. Ну ходит с другой, да и Боги с ним. Больно было от другого… От предательства. Неясно мне было: от чего он так поступил? Почто предал? Когда две седмицы тому назад он еще с лаской глядел на меня да велел к середке златостава ждать сватов, а теперь… Сказал бы честно да прямо, что другая ему по сердцу пришлась. Дак нет же…

Но еще пуще того терзали меня тревоги. Беспокойный страх, что холодными путами сковывал нутро. Не шел из головы лес, нынче кажущийся мне дремучим и пугающим. Лес и его Страж с вековой тоской в зеленых глазах.

Вот ведь глупая! Кому обещалась? Кто за язык тянул?

Перед глазами один за одним сменялись образы: то густого темного леса, то обнаженных Золая с Милой, то отчего-то истекающего кровью Лешака, опутанного паутиной, то величественной Осенницы, то вновь Золая. Вот он целует мне пальцы, а сзади его обнимает Мила. Вот Лешак обрастает корой… Вот я сама шагаю по лесу, одетая в шубу из мхов и на голове у меня сидит ворон. Птица сверкает желтыми глазищами и грозно, каркающе смеется…

Казалось, я и вовсе не спала той ночью, только ворочалась будто в бреду.

— Ясенька, дочка… — встревоженно говорит мама над ухом. — Ты не приболела, часом?

Я ощутила как холодная ладонь легла на мой лоб.

— Яся, — матушка гладит меня по голове, — просыпайся, дочка. Солнце давно уже встало. Ясенька, неужто хворь тебя взяла?

Я с трудом открыла глаза, прищурилась — избу заливало солнечным светом. Я села.

— Нет, — хрипло ответила я после сна. — Утомилась, видно, вчера.

Матушка погладила меня по растрепавшимся русым волосам.

— Совсем загнала себя, — вздохнула она. — Ежели немочь почуешь — залезай на полати да отдыхай. Работа не убежит.

Она еще раз ласково провела рукой по моей голове и встала с лавки.

Я поднялась с постели, подошла к умывальнику и поплескала в лицо водой. Потянулась за полотенчиком, и в этот миг с улицы донесся стук в калитку.

Матушка суетливо вышла из бабьего кута, выглянула в оконце.

— Ясеня! — охнула она. — А ну причешись скорее!

— Кто там, матушка?

— Сваты пришли! Ох, да чтоже это… — матушка всплеснула руками, начала метаться по избе, то убирая постель с лавки, то выставляя на стол кушанья.

Я закаменела, холодная волна прошлась по телу, напрочь снимая сон.

— Как сваты? — пробормотала я. Неужто так скоро?..

— Золай там, с отцом, с братьями, — протараторила матушка. Подбежала ко мне, подергала за щеки, всунула гребень в руку. — Да что же ты стоишь, чешись скорее.

Золай. Свататься пришел. Я готова была расхохотаться, только смех отчего-то не шел.

Не прошло и нескольких мгновений, как гости сидели у нас за столом. Нарядные, сиявшие улыбками: радость же! Свадебка намечается!

Отец Золая — Пахом, крепкий дядька с посеребренными волосами, вел беседу с моей матушкой, а я неотрывно глядела на жениха. Он смотрел на меня все так же ласково своими нежными голубыми глазами, улыбался нетерпеливо. Будто не он вчера сжимал в объятиях другую девицу.

— А свадебку сыграем, как златостав отойдет, — размышлял Пахом.

— Нет, — тихо проговорила я.

В избе повисла тишина. Пахом перевел на меня ошарашенный взгляд. Как же вдруг нет, когда два оборота к тому все шло.

— Не будет свадьбы, — добавила я спокойно, хотя на душе было муторно.

— Ты что такое говоришь, доченька? — изумленно спросила матушка.

Я промолчала.

Золай встал, протянул мне руку.

— Ясеня, ты разобиделась на меня за что? Так пойдем, расскажешь, что тебя тревожит.

Я не шелохнулась. Даже не подняла на него взгляд. Вместо того, посмотрела на его отца.

— Не серчай на меня, дядька Пахом, — сказала я грустно. — Ты знаешь, я с малых лет тебя как отца люблю. Для меня честью было бы войти в твой род. Да только не пойду за Золая.

— Ясеня! — вспыхнул Золай. — Тебя, что черти покусали? Чего стряслось-то?

Я медленно перевела на него взгляд. Даже глядеть на него и то противно было.

— Ты уже Милу женой сделал, зачем ко мне свататься пришел?

Золай вспыхнул.

— Что ты мелешь, дурная! — крикнул он. — Сплетней наслушалась?

Я горько рассмеялась.

— Я вчера вас у реки видела, да мешать не стала.

Золай спал с лица, сел на лавку, как обухом огретый. Зато дядька Пахом побагровел. Я на миг сжалась — а ну как, поднимется крик. Да только осерчал он, оказалось, не на меня. Он встал и дал такую затрещину сыну, что тот едва не улетел. Коли не братья — свалился бы с лавки.

— Прости, Мирослава, — мягко сказал он матушке. — Видно плохо я сына воспитал.

Матушка сидела бледная, едва сдерживая подступившие слезы. Пахом повернулся ко мне:

— И ты, Ясенька, на нас обиду не держи. Да и я за отказ зла держать не стану. Ты завсегда была и будешь в моем доме дорогой гостьей.

Он поклонился, надел шапку и вышел из избы, не оборачиваясь. За ним поклонились и вышли братья Золая. Только вот сам он не торопился покидать наш дом.

— Ясенька, — тихо позвал парень. — То всего один раз было, бес попутал… Я ведь тебя люблю до одури, сил моих нет.

Я посмотрела на него печально. Два оборота рука об руку ходили… Казалось, он и правда жалеет о содеянном. Авось и верно: ошибся раз — с кем не бывает. Да только мне до того уже не было дела. Я не стала отвечать. Встала молча да вышла из избы, не оглядываясь.

***

Я хотела переждать в огороде, покуда гости покинут наш двор. Но вместо того вышла из калитки и пошла прочь.

Гадко было на душе. Пакостно. Будто меня кто в грязи измазал. Грудь давило. Так давило, что, казалось, скоро станет трудно дышать. Ноги дрожали. Хотелось сбежать, унестись подальше, да ведь болтунам только дай повод — тут же разнесут, как девица со сватовства убегала. Мне то, что: свои же языки сотрут. Да только матушку не хотелось еще пуще печалить…

И я шагала степенно. Держалась, чтобы не лететь аки пришпоренная лошадь. Будто не убегаю — на прогулку иду, али по делу какому. А едва я оказалась за воротами деревни, ощутила, как влажно стала щекам. Я досадливо вытерла их ладонью. Вот жежь… Девка сопливая.

От кого бежала? Сама не ведаю. От обиды ли, от себя ли, от доли моей горькой? Сама отказала. Сама. И слово уже другому дала тоже сама. И ведь не жалею — не пошла бы я за предателя. Какой там замуж, мне сидеть с ним рядом противило. А только ж от чего тогда хотелось реветь раненым зверем?

И посмел же свататься прийти! А как же Мила? Это он чтож, девку окрутил, попортил и оставить решил? Захотелось вернуться и отходить его полным лукошком по темечку.

Лукошко! Мигом из головы улетучились и обиды, и Золай, и не свершившееся сватовство. Короб-то! Короб с грибочками в лесу, дурная, оставила! И лукошко с ним же! Вот уж верно матушка сказала — бедовая я. Вчера я за своими тревогами напрочь забыла про свое добро.

Высилась впереди лесная граница. Пестрая в своем осеннем наряде. Я вдруг оробела, охватило меня холодной тревогой. Я продолжала идти, но шаг мой сделался медленный, неуверенный. У самой же опушки я замерла, не смея шагнуть в лес. Родной, знакомый. И чужой, как никогда. Чего испугалась? Что явится сей миг передо мной чудище лесное, да схватит, утащит в дремучую чащу? Сама ведь слово дала невестой быть… Авось передумает еще Леший? Сватовства-то не было. А сговор… Вон Золай мне тоже сватов велел ждать, да то не помешало ему Милке юбку задирать.

Подумала. И тут же сама себя отругала: разве обижал тебя когда Леший? Не он ли тебя вчера от гибели спас? Не он ли к реке ходить не велел, а после утешал неразумную? Не он ли тебя от лесных зверей завсегда берег? Разве было тебе хоть раз страшно в этом лесу? Разве не сама невестой стать вызвалась? А коли уж слово дала — так держи, нечего теперь пенять.

Я нахмурилась, сжала руки. Да шагнуть в лес все равно не решилась: как же это, без гостинца-то? Может домой воротиться? Хлеб еще оставался… Да нет же. Ежели уж нести гостинец, то не простую горбушку. Отчего-то жуть, как захотелось побаловать Лешего добрым пирогом, да на пуховом тесте. Сладким али сытным?

Я повернула обратно к деревне. Ежели сейчас опару поставить, то к утру уже и тесто замешать можно будет, а к обеду и пирог подойдет. Завтра в лес наведаюсь.

— Что же, даже в лес не войдешь, не поздороваешься? — донеслось из-за спины.

Глава 3

Я обернулась. На опушке, прислонившись плечом к дереву, стоял молодой Леший. Он сложил руки на груди и глядел на меня, казалось, с веселым укором. Только улыбка его была с едва заметной горчинкой.

А я стояла столбом и будто язык проглотила, не ведала, что ответить. Да все ж опомнилась, подошла ближе. Чего уж теперь в деревню спешить, коли уже повстречались.

— Здравствуй, Леший, — поприветствовала я, чуя, как заходится в груди сердечко.

— Здравствуй, Яся. — Его губы дрогнули в лукавой усмешке, заблестел в глазах знакомый огонек. — Соскучилась уже?

Дрогнуло что-то внутри, да я погнала прочь подобравшуюся к лицу краску. Вот ведь!.. Забавляется.

— Я короб с лукошком в лесу позабыла, — призналась я.

Леший поглядел на меня, будто чего сказать хотел, да заместо этого только кивнул.

— Пойдем, провожу тебя к твоему добру.

Я послушно шагнула к нему под лесную крону и меня окутал мягкий запах прели. Захрустел под ногами лесной опад. Мы шли рядом. Я чуяла, как поглядывает на меня Леший, но сама глаз на него не поднимала. Робела.

— Опечалена чем? От чего глаза на мокром месте? — спросил Леший, скосив на меня глаза.

Я вздохнула. К чему лукавить?

— Золай свататься приходил.

— И что же ты? — спросил он спокойно, а у самого видно стало, как челюсти на миг сжались.

Я гордо вскинула голову.

— Отказала. Я слову верна.

Он остановился. Повернулся ко мне.

— Не потому ли слезы лила, что пожалела ли об уговоре? Я жертв не просил, неволить не стану.

Я замерла.

— Зачем спрашиваешь? — спросила я тихо. — Али ты сам передумал?

Леший не отрывал взгляда от моего лица. Пристально глядели на меня зеленые глаза, внимательно. Печальная усмешка мелькнула на его губах.

— Я от такого подарка, как ты, не откажусь. — Мягко сказал он. И не стал ждать от меня ответа, тут же повернулся к лесу. — Тут родник недалече. Хочешь проведу тебя?

Я растерянно кивнула, радуясь, что не пришлось отвечать. Леший взял мою ладонь в свою — горячую, шершавую, и повел за собой по узкой тропе. Щеки ожгло жаром. Я хотела тихонько отнять руку, да Леший не позволил — сжал крепче, обернулся, ничем не выказав удивления, и предостерег:

— У нас под ногами не простая дорога. Держись крепче, не то утянет ненароком в сторону, заплутаешь.

Я спорить не стала, явственно ощутив, что не с простым парубком под руку шагаю — с Лешим.

Где мы шли, мне было неведомо. Да шибко и не посмотришь по сторонам: переменчив был лес вокруг. Только приглядишься — а все уже другим делается. Одно только было неизменно в лесу — золотисто-багряный наряд засыпающей природы. Будто у невесты…

И чудо ли — с каждым шагом мне делалось легче. Отступала сковавшая грудь тяжесть, рассеивалась. Уходили обиды и тревоги. Я вдохнула и вновь ощутила свежий лесной дух. Запах прели сделался ярче. И среди шелеста хрустящего под ногами опада, послышалось тихое журчанье водицы.

Впереди, из-под поросших изумрудным мхом камней, пробивался родник. Искристым водопадом он спадал в узкое руслице меж крупных темных от влаги валунов, собирался в крохотную заводь и шустрым ручейком убегал в лесную тень. Осенние листья видно стремились поспеть за ручьем, но не умея протиснуться меж тесно сбившихся камней, скопились в заводи золотистой кучкой.

Я умылась. Пальцы мои покалывало от холода. Водица сбегала по коже, и на душе делалось светлее. Будто с водою грязь с меня сходила, не иначе. Водица в роднике была ледяная. И сладкая.

Леший присел чуть поодаль на поваленный мшистый ствол да все глядел на меня, не отводя глаз. Но и не заговаривая. Я посмотрела на него, сама не зная, что сказать, да подошла. Села рядом. Хорошо было на душе. Легко.

— Чем ты здесь живешь? — спросила я. — Не скучаешь?

Он весело хмыкнул.

— Тут не заскучаешь. Я уже говорил: в лесу дел много. Где деревьям помочь: ветку подвязать, гниль прогнать, света добавить. Где животинку подлечить, где спор меж ними разнять. Где заплутавшего путника вывести. — Он улыбнулся, глянул на меня хитро. — А где и красной девице, что который оборот сердце трогает, ягодную полянку указать.

В груди что-то дрогнуло от его взгляда. И я сама не заметила, как ответила ему улыбкой.

— Ты расскажешь, как стал стражем?

Леший повернулся ко мне, чуть склонив голову на бок, свел задумчиво светлые брови. Скользнула по его губам лукавая улыбка, засветились смешинки в глазах.

— Поцелуешь — скажу.

Я возмущенно вспыхнула. Подкатила к лицу горячая кровь.

Он захохотал, на меня глядючи. Будто мальчишка над удавшейся проказой.

— Не ярись. Шучу я.

Я нахмурилась, покачала головой, отворачиваясь и пряча пылающее лицо. Вот ведь…

— Расскажу, — уже спокойно сказал он. — Отчего бы невесту былинкой не побаловать…

Я искоса глянула на него.

— Помнишь, я сказал, что мою сестру погубила нечисть?

— Да, — тихо сказала я. — Навки…

Он кивнул.

— Навки… Раньше нечисть свободно гуляла по нашим краям. — Он наклонился, поднял с земли опавший листик. — Лес этот тогда был совсем молодой. В нем не успел народиться Леший, который бы оберегал его от скверны.

— Народиться? — я озадаченно свела брови.

Лешак помолчал, крутя в пальцах листик.

— Настоящий Леший — это воплощение духа самого Леса, — проговорил парень. — Леший и Лес — едины. Да только для того, чтобы он воплотился должен не один век минуть.

Я мысленно охнула. Это сколько же оборотов Лешему?

— Когда сестрицы не стало, меня с головой накрыло злостью и обидою. Я отправился в самую гущу леса и рубил все, что ни попадалось мне под топор. Ветви, кусты, траву... Я жаждал стребовать с Лешего виру за недосмотр, звал его. Но никто не откликался. Лес молчал, даже не пробуя защититься. Никто не пришел остановить меня, покарать за жестокость. — Леший горько усмехнулся. — И тогда я вдруг осознал, что веду себя не лучше нечисти — нападаю на беззащитного. Я упал наземь от стыда и бессилья. И, рыдая, как щенок, пустил себе руду.

Леший помолчал.

— Веришь ли — по сей день не понимаю зачем. Не скажу, что так уж сильно хотел уйти по тропе Мораны. Но жгло меня изнутри, будто рвало грудину от потери. Слаб, видно, я оказался, не сдюжил…

— Тоска по родным не слабость, — прошептала я, боясь оборвать исповедь. — У меня тоже была младшая сестричка. И тятька. Их лихоманки унесли, когда мне четырнадцатый оборот шел.

Леший посмотрел на меня. И то был не задорный парняга, а молодой мужчина, несущий в себе черную горечь. Он молчал, лишь понимающе сжал мою ладонь. А и чего тут скажешь. У нас у обоих на сердце горела боль утраты, нет здесь надобности в словах.

— Что же потом? — спросила я наконец.

Леший усмехнулся, смял листок.

— Я просто лежал и смотрел ввысь, чуял, как бежит по рукам горячая кровь, да все ждал, когда же придет за мной безмолвная. Не ведаю сколько минуло времени, как вдруг из земли поднялись сотни белесых нитей. Тонких, что паутина. Они прижались ко мне и впились в кожу везде, где могли дотронуться. До того мига мне казалось, что я уже не чуял своего тела. Но этого не почуять не смог бы никто. Будто сотни тончайших иголок впились со всех сторон. Так я узнал, как общается Лес… Он не говорит словом, но показывает видения. Лес рассказал мне о своих бедах. Поведал, что слаб и беззащитен. И нет в нем силы защититься от нечисти. Он не мог уберечь ни себя, ни мою сестру, ни многих до нее. Он страдал. Я видел его боль, чуял ее нутром. Я уже уплывал в небытие, когда понял, что не могу боле допустить, чтобы нечистая погонь пиршествовала на этих землях. Я от всей души пожелал стать стражем, пока Лес не сможет сам быть себе защитой.

— И что же, Лес, принял тебя?

— Как видишь, — усмехнулся Лешак. — Все то время из меня продолжала течь руда, земля подо мной побагровела. Лишь Боги ведают, сколько успело из меня выйти. Но когда я очнулся раны были затянуты, а подле меня сидела Осенница. Прекрасная, яркая. Вокруг стояла тьма, а она сияла золотом, почище солнца. «Твой выбор — твоя ноша. Быть тебе стражем.», — сказала она тогда. Она залечила мои раны, наделила силой и знаниями, дабы я мог оберегать лес. И с тех пор я служу ему.

— Осенница? — поразилась я.

Лешак кивнул.

— Тогда, как и нынче, стоял Златостав. Ее пора, ее сила.

Лешак больше не говорил, только глядел куда-то в незримую даль. Я же молчала, силясь уразуметь рассказанное. Вот же чудеса случаются на свете. Был человек, а стал страж…

Я посмотрела на него. Теплом разлилось в груди незнакомое чувство. Человек, али нет — это ли важно? Он взял на себя зарок — беречь округу от нечисти. По своей воле обрек себя. Хранитель леса. Хранитель людей. Могучий, но одинокий страж… Чудо ли? Али наказание?

Он поднялся, будто встряхнувшись, протянул мне руку.

— Ну что, идем за твоим добром? — спросил он бодро.

Ох, и пригожий он был. Светловолосый, ладный, крепкий. Глаз так и тянулся на него глядеть.

Я взяла его за руку, поднялась. И снова мы шли по узкой тропе. А вокруг пестрили багрянцем остролистые клены, отливали золотом высокие ясени, зеленели среди них величественные сосны. И все менялось вокруг, плыло, сменяясь одно другим. Казалось, мы сделали едва ли несколько десятков шагов, как тропа вывела нас к лесной границе, за которой бежала тихая речка. К дереву, под которым примостились мои короб с лукошком.

Я заглянула в короб и охнула: грибочки были светлые, крепкие — будто я их только-только собрала. Рядом в лукошке блестели такие же свеженькие, ладные ягодки брусники.

Я изумленно повернулась к Лешему. Тот стоял подбоченившись да улыбался довольно, аки кот притащивший к порогу крупную добычу.

— Ты сберег? — догадалась я.

— А кто же, — признал он. — Жаль такому добру пропадать.

Я не находилась, что сказать. Покуда шла сюда, уже успела проститься с набранным урожаем, а тут глядишь ты: все свеженькое. Не пропало! Ух, вот теперь и правда бы расцеловала этого балагура.

— Спасибо! — Я счастливо улыбнулась.

Теснило грудь что-то теплое, благодарное. И мало ему там было место. Мало.

— Ты, Леший, яблочки любишь? — спросила я невпопад.

— Люблю, — он удивленно вскинул брови.

Я кивнула и потянулась к лямкам короба.

— Постой.

Леший подошел ближе, подхватил легко короб с лукошком и, шагнув куда-то, исчез. Я растерянно огляделась. А уже через пару мгновений, он вновь шагнул мне навстречу, будто из-за невидимой завесы вышел. Только котомок моих уже не было.

— Куда же?.. — растерянно начала я.

Леший едва заметно усмехнулся, зажглись смешинки в его глазах. Он покачал головой.

— Твое добро тебя у опушки ждать станет.

Я изумленно вскинула брови.

— Как же это?

— Леший я, али кто, — подмигнул мне парень.

Я нахмурилась, уперла руки в бока.

— Это что же получается, ты сразу так мог сделать?

Леший сверкнул широкой улыбкой.

— Мог.

— А что же не сделал?

— А ты бы пошла тогда со мной по лесу гулять?

Брови мои изумленно взметнулись, вытянулось лицо в возмущении. Я уже набрала в грудь воздуха, дабы выговорить ему, что думаю о его забавах. Да только вместо того, губы мои задрожали, и я вдруг рассмеялась, не сумев сдержать подошедшую смешинку.

— Не сердишься? — спросил он хитро прищурив глаза.

— Да что на тебя сердиться, — махнула я рукой. И ведь правда не за что было.

Я оглянулась на берег, где еще вчера застала бесстыдное зрелище, и заметила, как низко уже опустилось солнце. Вечерело. Надо было возвращаться домой. Только отчего-то не хотелось спешить расставаться с Лешаком.

— Мне пора возвращаться, — признала я, нехотя.

Он кивнул, взял меня за руку.

— Пойдем, отведу тебя.

У опушки мы оказались на диво быстро. А может мне так почудилось, потому как в этот раз мы шли по тропе не молча: Леший рассказывал про свою жизнь в лесу, а я с удовольствием слушала, охала и хохотала.

У самой границы леса меня уже ждали мои котомки. Я глянула на них почему-то с тоской и повернулась к своему провожатому, робея, как девица не вечерке.

— Спасибо тебе, Леший, — поблагодарила я. — И за прогулку, и за то, что собранное сберег.

— Мне все это в радость было.

Он улыбнулся мне ласково, и что-то екнуло внутри, встрепенулось. Дрогнули мои губы в ответной улыбке.

— Ясена, — начал он мягко. — Я повторю: я неволить не стану. Три дня тебе даю сроку. Коли передумаешь — приходи в лес, скажи о том. Я приму.

И вдруг шагнул ко мне, обхватил горячими ладонями за лицо и прижался к моим губам. Дыхание перехватило. В груди будто что-то оборвалось и ухнуло вниз. Я хотела было отступить, да ноги задрожали. Но он уже и сам отстранился, заглянул в глаза, извиняясь.

— Вовек бы себе не простил, если бы не сделал этого, — шепнул он мне в губы с затаенной тоской и истаял, как и не было его.

В деревню я возвращалась медленно, то и дело касаясь то губ, то разгоряченных щек. И думать не думала, ни про Золая, ни про сегодняшнее сватовство.

И не ведала я, что до самой околицы провожал меня взгляд зеленых глаз.

***

Два дня минуло уже, как я вернулась из леса. Матушка ходила, как в воду опущенная: единственная дочь одна останется, кто ж теперь к перестарку посватается?.. Больно было мне на нее глядеть, да нечем было утешить. Не говорить ведь, что Лешему обещалась…

Меня же размолвка не тревожила. О Золае я отчего-то вовсе не думала. А вот Леший из головы не шел… И не было на сердце у меня покоя. Всеж не простому молодцу слово дала… Навроде и человек он. Да не совсем… Куда он тебя хозяйкой приведет? В дупле жить станем, аки белки, али в норе, что лисы?.. Как Лешего женой быть?

Я покачала головой.

Сегодня шел третий день отпущенного мне срока. А я все не спешила бежать в лес с отказом. Все вспоминала пригожего Хозяина леса. И взгляд его теплый со смешинками в уголках глаз. И руки, что прижимали меня к себе у оврага. Крепкие, ласковые. И губы, что прижались к моим на короткий миг с горячим отчаяньем. Ох, о чем я только думаю…

Щеки мои запылали. И я поймала себя на том, что едва заметно улыбаюсь. Вот ведь глупая…

До лесу я все-таки ходила. На следующий же день поспешила. Только не затем, чтобы забрать свое слово, а с яблочным пирогом в лукошке — Лешему на радость. В лес заходить не стала: поставила дар у самой опушки, позвала Лешего принять гостинец, а сама сбежала, так и не увидев вышел ли тот на мой зов.

Свет в окно лился все меньше. Я глянула на прясницу: кудель почти уж истаяла. Если поспешу — до темноты и управлюсь. Быстрее потянулась пуховая нить, закрутилось, завертелось в руках веретенце. С полудня я сидела за пряденьем, да все не надоело. Хороша была работа — сидишь, тянешь нить, да думаешь, думаешь о своем. И никто не спросит от чего пригорюнилась — не бездельем ведь маешься, делом занята.

В калитку постучали. Я выглянула в оконце.

Чудно́, но ничего в груди даже не екнуло, когда я увидела прислонившегося к забору Золая.

— Яся, глянь, кто там?

— Золай, — спокойно ответила я, продолжая прясть.

Матушка поспешно вышла из бабьего кута, подошла к окнам, отодвинула тонкую занавеску.

— Может еще передумаешь, Ясенька? — тихо спросила она, повернувшись ко мне. — Золай не плохой ведь парень, и семья у него добрая.

— Нет, — покачала я головой.

Матушка вздохнула тяжело.

— Ступай хоть спроси, зачем пожаловал, — велела она. — Не ко мне уж явился-то.

— Чего к нему ходить, — проворчала я. — Постоит-постоит, да уйдет.

С Золаем мне страсть, как не хотелось ни видеться, ни разговор вести.

Матушка посмотрела на меня с укором.

— Негоже с гостями так. Да и не будешь же ты прятаться от него теперь до самой старости. Тебе стыдиться нечего, чтобы из дома носу не казать. Ступай, Яся.

Я спорить не стала. Встала, отложила веретенце. Вот ведь… Хотела до темноты с пряжей управиться.

Золай обернулся, когда я спускалась с крыльца. Ох, Золай… Что ты глядишь на меня так, будто я рву тебе сердце. Будто это я, обещавшись тебе, целовала другого.

Он шагнул ко мне, едва я открыла калитку, но я отшатнулась. Парень замер.

— Здравствуй, Золай.

— Здравствуй, Яся, — сказал он болезненно и затих, вглядываясь в мое лицо.

Я тоже молчала. Глядела в ответ и не чуяла больше того тепла, что прежде разливалось в груди. Глядела и не могла взять в толк, как же он сумел когда-то тронуть мое сердце. Он вдруг сделался мне до того противным, что я едва сдерживала себя, чтобы не захлопнуть калитку и не убраться подальше.

— Ясенька, я ведь не выдюжу без тебя, — тяжело произнес он и вновь сделал шаг ко мне. — Прости меня, Яся. Я Богами клянусь, никогда больше такого не случится. Только тебе…

— Нет, Золай, — оборвала я его. — Ты уже сделал свой выбор.

Он умолк. Плечи его опустились.

— На вот, хоть, гостинец возьми, — он протянул мне сверток. — Пряник тебе принес, порадовать хотел.

— Не надо, — я отвела от себя протянутую руку. — Отнеси лучше Миле.

Челюсти его сжались. Он медленно прикрыл глаза. И, кивнув, развернулся.

— Золай. — Парень с надеждой обернулся. — Будь ей хорошим мужем.