Лесавка. Приключения продолжаются

История первая, где лесавка считает ступеньки

Когда два приятеля-леших будят меня задолго до рассвета, чтобы совершить вылазку в людской парк, я даже не спрашиваю, куда и зачем меня тащат. И без того ясно: намечается приключение. Только удивляюсь мимоходом, почему мы уже у выхода из питомника, а Живка всё ещё к нам не присоединилась. Обычно кикимора ухитряется пронюхать о таких вещах задолго до того, как Лешек с Блажеком меж собой решат, сто́ящее дело или нет. Компанию нам она не всегда составляет — поручения Сьеффа куда важнее. Но уж сунуть любопытный нос и дать пару важных наставлений не преминёт. Мне последнее время так и хочется её по этому носу щёлкнуть: очень уж подруга важной сделалась с тех пор, как злыдень снизошёл до общения с нею.

Короткая пробежка по вырубленному в толще скальной породы тоннелю — и мы выскакиваем в людскую вотчину. Кларакоры, не дающие ночной тьме ни малейшего шанса, остаются позади. Вокруг непроглядный мрак. Для кого как, конечно. Мы-то — нечисть лесная — в темноте прекрасно видим, а вот людям сложновато: фонари всякие требуются, да хоть лучина тлеющая, чтоб лбом ни обо что не треснуться. Странное дело, нам в питомнике уличное освещение без надобности, но единственные деревья, что растут под небом Подгорья, светятся изнутри, превращая ночь в светлые сумерки. Зато людям кларакоры пришлись бы куда как кстати, но в их землях эти темноствольные гиганты не водятся, а грабы, дубы да берёзки с каштанами темень не разгонят.

Да, дубы… Пока я размышляю, мы успеваем домчаться до Долины Роз и проскочить её, не притормаживая. А на моё «Да что за спешка?» лешие только отмахиваются. Главный терренкур остаётся в стороне. Мы сворачиваем влево, несёмся по асфальтированной дороге, то плавно идущей вниз, то круто забирающей в горку, снова уходим налево, под ногами теперь уже тропинка, норовящая подловить вывернувшимся камнем, кочкой или вымоиной. И наконец, вылетаем из-под деревьев на простор. Лешек с Блажеком настороженно осматриваются. Мы на какой-то горке. Никогда здесь не бывала. Справа внизу переливается огнями город. Налево вверх уходит тёмным массивом парк, где-то там, в бархатной глубине сливаясь с Синими Скалами. Но я не могу оторваться от бесконечного неба, усыпанного мерцающими капельками звёзд. Если запрокинуть голову и долго-долго, не шевелясь, вглядываться в этот роскошный полог, он начинает стремительно приближаться, и вот ты уже словно охвачена круговертью огней… Меня безжалостно выдёргивают из созерцания ночного неба.

— Мав! Мав, ты слушаешь или спишь стоя? — это более нетерпеливый Лешек перебивает Блажека, который, кажется, о чём-то говорил. О чём-то, что я умудрилась прослушать.

— А? — я виновато перевожу на них взгляд, ничего не в силах с собой поделать: какая-то невероятная смесь шального восторга, хмельного упоения окружающей безграничностью переполняют меня, заставляя расплываться в жизнерадостной улыбке.

— Здесь, говорю, всё и получилось, — терпеливо повторяет Блажек. — По этим ступенькам она утопала. И всё.

— Эм-м-м… По каким ступенькам? Кто — «она»? Куда утопала? И что — «всё»? — давайте уж по порядку, я спросонья плохо соображаю.

Ступеньки обнаруживаются сразу же. Они ведут с горы вниз, в сторону города. Кстати, по словам леших, люди называют гору Сосновкой. Потому что на ней много сосен растёт. Ха! Как будто в остальном парке их мало! А вот дальше… То, что рассказывает Блажек, нравится мне всё меньше и меньше. Оказывается, с вечера они с Живкой собирали здесь… — леший мнётся, но секрет всё равно уже накрылся треснувшим горшком, так что мне сообщают, что кикимора собиралась сделать лесавке сюрприз в виде чего-то редкого, но жутко полезного. Искомый представитель растительного мира довольно агрессивен, поэтому предусмотрительная Живка захватила с собой приятелей. И по этой же причине вылазка совершалась в тайне от Сьеффа, который мог её не одобрить, попросту запретив. Да-да! Своенравная кикимора превращается в смирную овечку, сто́ит злыдню гневно сверкнуть глазами. Конечно, всё это смирение большей частью напускное — Живка ни в чём не перечит своему кумиру, хотя за его спиной поступает по-своему. Так и на этот раз: зная, что Сьефф будет против, она смылась тихой сапой.

Отыскала ли кикимора то, за чем пришла, лешие не ведают. Всю дорогу им пришлось выслушивать дифирамбы рамнус-палласию — великолепной, изумительной чудо-ягоде, которую Живка приметила какое-то время назад, и вот она — ночь созревания, «нельзя упустить момент, только бы наставники ничего не заподозрили, а Сьеффу же вы ничего не расскажете, правда»? Едва оказавшись на горе, кикимора радостно припустила вниз по ступенькам, крикнув спутникам, чтоб дожидались её зова, дескать, нужны будете — покличу. Лешие прождали мою заполошную подругу до полуночи, потом им надоело, и они решили её поторопить. За те несколько часов, что успели промелькнуть, всю Сосновку можно было на четвереньках исползать, не говоря уж о том, чтоб собрать ягод с давно примеченного кустарника. Но Живка словно испарилась. Лешие спустились к самому подножию лестницы, туда, где негромко напевает свою обычную песню речка Ольховка. Затем прошлись по склонам Сосновки, сойдясь на её макушке. Но тщетно. Ни следа пропажи не обнаружилось. Приятели переполошились не на шутку: раз кикимора позвала их с собой, значит, предполагала возможную опасность, а они не уследили! И ведь ни к наставникам, ни к злыдню не обратишься. Так что, посовещавшись, Лешек с Блажеком помчались за мной.

Тоже мне, нашли эксперта по потеряшкам! Сами, что ли, не могут листок-ста-дорог в путь отправить? Это ж каждому лешонку подвластно — сорви листок, хошь, с дерева, хошь, с кустарника, меж ладоней подержи да о пропаже подумай и на ладонь-то подуй. Листок в воздухе закружится, в путь отправится. Любого заплутавшего в два счёта сыщет, знай, не отставай, за листком поспешай.

Лешие смотрят на меня укоризненно.

— Думаешь, мы не пробовали? Листок до верхней ступеньки долетает и на неё укладывается. С полдюжины раз пытались. И отсюда, и со склонов, и снизу отправляли. Хочешь, глянь. Так и лежат рядком.

Я задумчиво тру виски. Кисловодский парк магией, конечно, через край полон. Но листок-ста-дорог — чары простенькие, а потому надёжные. Чтобы листок с пути сбить, нужно очень-очень сильно постараться. И после того, как навье племя перестало пакости учинять, мне даже придумать сложно, кому это могло понадобиться. Надо бы и мне пройтись по этим ступенькам, может, замечу что-то, пропущенное лешими.

И Лешек, и Блажек в один голос заявляют, что одну меня не отпустят, и мы начинаем спускаться все вместе. При этом Лешек чуть обгоняя, а Блажек приотстав. Чувствую себя ужасно глупо, как будто если сделаю шаг без присмотра, сразу же собьюсь с пути, пропаду.

Ступенек много. Их сотни. Они то одна за одной без устали укладываются под ноги, то дают небольшую передышку, уступая место ровной площадке, с которой люди, наверное, днём оглядывают город. И снова ступеньки-ступеньки-ступеньки… Навстречу выплывает щит, извещающий, что ступенек этих ровным счётом 400, но это ещё не конец пути, речка шумит значительно ниже. Мне нравится гулять в горах, но мне не нравятся эти ступеньки: во-первых, тропинка куда удобнее, а во-вторых, нескончаемая лестница как-то причастна к исчезновению Живки, и от этого делается неспокойно.

Приходит запоздалая мысль, что было бы интересно сосчитать — действительно ли ступенек именно 400 или количество просто округлили, но лестница делает крутой разворот и выводит прямиком к речке. Ажурный мостик «Дамский каприз» кокетливо изгибается, приглашает продолжить путь, перебравшись на другой берег, но нам туда не надо. Мы, лесные, такое чуем — Живка не покидала горы Сосновки. Она где-то рядом. Только знака подать не может.

— Ма-а-ав, — задумчиво тянет Блажек, — мы Живке пообещали наставникам и Сьеффу ничего не говорить. А насчёт твоего приятеля речи не шло.

С чего это он мой?! Тхиасс в Подгорье хоть и нечастый гость, но с некоторых пор желанный, даже госпожа Пульмонария его привечать стала. Я было вскидываюсь спорить, но злыдень ведь и впрямь питомник навещает, чтоб со мной поболтать. С ним легко и глупости всякие нести, и делиться впечатлениями о странствиях по Россее-матушке, и даже молчать уютно. Когда Тхиасс к нам наведывается, всегда такая толпа собирается! Ещё бы — во-первых, Сьефф свой, давно знакомый, и значит, не такой загадочный, а во-вторых, он одним взглядом так приморозит, что всякая болтовня враз увядает. А Тхиасс ни на кого гневно не зыркает и так интересно рассказывает о Великой Горе и обитателях её недр. И несмотря на компанию гомонящих питомцев, у меня всегда такое чувство, что он только со мной говорит. Ой! Так ведь я ж ему вроде как бессрочное разрешение выдала моими светлыми эмоциями питаться. Так это он поэтому?! Вот же… Злыдень! Я-то думала, мы подружились, а он просто пользуется!

— Мав! — лешие так слаженно рявкают у меня над головой, что я подпрыгиваю. А? Чего им надо-то?

Лешек закатывает глаза, бубнит что-то о дурных лесавках и нарочито медленно и внятно вещает:

— Мавелла, сегодня ночь первоосенней предполной луны. Что произойдёт на рассвете?

И снова «ой»! Как я могла забыть про канун первого осеннего полнолуния? Это же все заблудившиеся этой ночью к рассвету станут мозгами напоминать слетевший с ветки лист: будут так же легки, беззаботны и ни к чему не привязаны. Попросту потеряют память обо всём, что было для них по-настоящему важно. И неизвестно ни одного случая, чтоб эта память вернулась.

— Тхи-и-а-асс!!!

Чего я не ожидаю, так это практически мгновенного появления злыдня. Орала-то просто от безнадёги. Тхиасс вопросительно на меня смотрит, а я отчаянно жалею, что поддалась слабости. И не надо нам таких помощничков! Сама придумаю, как подругу из беды вызволить. Хорошо хоть, обережная лента с накрепко завязанными узелками на концах надёжно в косу вплетена. Из-за того, что во мне людская кровь течёт, для навьего племени все мои мысли — читай не хочу. Только лентой, что Сьефф подарил, и спасаюсь.

Но от меня не требуется никаких разъяснений. Лешие на два голоса выкладывают злыдню всё случившееся, и глаза его вспыхивают багровыми искрами. Не к добру.

— До рассвета всего ничего. Я за госпожой Пульмонарией.

Уйти Вратами злыдень не успевает. Лешек с Блажеком бесстрашно виснут нём, наперебой заверяя, что наставницу звать никак нельзя, потому что они Живке поклялись само́й сутью. Да, ситуация… Такую клятву нарушишь — навек для магии решетом обратишься. Так и будет сквозь тебя в землю уходить.

Сокрушённо покачав головой, злыдень выдаёт потрясающе свежую и оригинальную идею: а не пройтись ли нам по этой злополучной лестнице. Не будь я так озабочена Живкиной судьбой, смеялась бы, наверное, до упаду. Но — молчу. Лестница так лестница. Может, во время восхождения осенит, если на спуске ничего толкового в голову не пришло. Лешие тоже не спорят, покорно разворачиваются и начинают подъём. Выходит так, что с Тхиассом мы идём нога в ногу — не отставая и не обгоняя друг друга. И это почему-то кажется правильным, хотя на навьего сына я всё ещё дуюсь. Чтобы не размышлять о коварстве корыстного злыдня, принимаюсь считать ступеньки: интересно же, четыреста их или люди, по своему обыкновению, красивым круглым числом польстились.

Сто восемнадцать, сто девятнадцать, сто двадцать… Словно почуяв мои сомнения, злыдень молчит. И от шагающих десятком ступенек выше Лешека с Блажеком ни смешка, ни словечка. Птицы — и те помалкивают. Хотя обычно их незадолго до рассвета так и тянет погромче расчирикаться. Когда мы спускались, я не обратила внимания, а теперь отмечаю краешком сознания, что по обеим сторонам лестницы будто серая мгла клубится. И чего мы к этим ступенькам привязались? Нет бы, по склону подняться. Хотя… Лешие говорили, что они так уже делали. А про эту дымку не упоминали.

Двести семьдесят шесть, двести семьдесят семь… Поднимемся мы и что? Продолжим в переглядки играть и мямлить, что надо что-то делать?

Триста тридцать три, триста тридцать четыре… Так-так. С этой площадки я во время спуска огнями ночного города любовалась. А сейчас ничегошеньки не видно. Туман, конечно, и в людском мире дело обычное, но здесь туманом и не пахнет. Скорее, на едкий дым похоже. Чтобы удостовериться, шагаю поближе к боковому краю ступеньки и пытаюсь разглядеть хоть что-нибудь за пределами лестницы. В горле моментально начинает першить, глаза наполняются слезами, и я захожусь в приступе кашля. Да ну его, этот склон! Короткая мыслишка, что Живка, должно быть, именно там, среди этой удушающей мути, задевает хвостом и теряется за стройным рядом: четыреста четырнадцать, четыреста пятнадцать…

Злыдень, будто и не заметив ни моих попыток сунуть любопытный нос куда не следует, ни внезапно напавшего на меня кашля, продолжает размеренно вышагивать всё вверх и вверх.

Пятьсот двадцать одна, пятьсот двадцать три… Так и уснуть на ходу можно. Глаза, действительно, норовят сомкнуться. Если болтать о чём-нибудь, сонную одурь отогнать легче, но слова не идут на ум. Упорно движусь туда, где маячат спины леших.

Семьсот девяносто три, семьсот девяносто четыре…

Это восхождение закончится когда-нибудь?!

Тысяча триста десять, тысяча триста одиннадцать…

Ступеньки заканчиваются как-то внезапно. Вот только-только было не разобрать, что там впереди и сколько продолжится подъём, а уже под ногами ровная земля и край неба над Синими Скалами того бархатисто-розового цвета, какой бывает в рассветный час. Несколько мгновений мы стоим, замерев перед этим великолепием (всё же в Подгорье нам не хватает столь чудных красок), и вдруг доходит одновременно до всех — рассвет!

Очертания спутников становятся неразборчивыми, перед глазами пелена, а в груди застывает ледяной ком, не дающий нормально вздохнуть. Поверить в то, что больше никогда не услышу восторженных откровений кикиморы о самом распрекрасном, понимающем и прочее, прочее злыдне, что не сидеть нам больше у нарзанного источника, делясь маленькими, но такими важными секретами, и что её флейту уже не услышу, — не-воз-мож-но!

Тхиасс осторожно кладёт руку мне на плечо, притягивает к себе и, как маленькую, начинает утешать. Бесполезно. Уткнувшись в извечную чёрную хламиду, рыдаю так, что начинаю задыхаться.

— Лесавка, — поняв, что уговорами меня не возьмёшь, злыдень меняет тактику, — даже потерявшую память, Живку всё-таки надо бы найти.

Ой!

Слёзы мгновенно высыхают. Правда же! Так надо питомцев собрать и частой цепью пройтись по всей Сосновой горке, пока совсем ранёшенько, пока людей нет. Пусть Тхиасс всех приведёт. А Лешек с Блажеком могут пока госпожу Пульмонарию поотвлекать.

— Мав? А ты здесь откуда? — встрёпанная кикимора не идёт, а словно плывёт над пожухлой травой, до того невесомая у неё сейчас походка. — А знаешь, здорово, что ты первая услышишь…

Я срываюсь с места и принимаюсь душить подругу в объятиях.

— Как ты умудрилась цела-то остаться? И где тут можно было заблудиться?! У-у-у, я так напуга-а-алась!

Живка, чьи зеленющие глаза подёрнуты мечтательной поволокой, выскальзывает из моих объятий и словно только что замечает навьего сына. Вспыхивает маковым цветом, озирается, но, убедившись, что других злыдней в округе нет, заговорщицки шепчет:

— Я такую мелодию придумала. Такую мелодию!

— Да погоди ты со своей флейтой! Сперва расскажи, как потеряться умудрилась!

Лешие предусмотрительно не высовываются. Понимают, что на себя внимание сейчас лучше не переключать — и не уследили, и обещание своё хоть и частично, но не сдержали: наставников и Сьеффа, конечно, в известность не ставили, но лесавку-то на гору притащили!

Зато Тхиасс наблюдает за нами с лёгкой усмешкой и очень хорошо заметным облегчением. Понятное дело, я так радуюсь, что ему пищи на две луны вперёд! Настроение снова прыгает куда-то в потёмки. Да ещё и кикимора обиженно бубнит:

— Тоже мне, подруга называется. Ей о важном, а она! Чего это я потерялась-заблудилась? Вон под тем деревом сидела, никого не трогала, музыку подбирала. Такие ночи не часто бывают, нельзя пропускать. Сама послушай!

И я слушаю. И лешие со злыднем тоже слушают — куда ж деваться-то. Флейта сперва тиха и печальна, но постепенно в её голосе пробиваются нотки надежды, и вот она уже не жалуется, а неистово ликует, взмывая ввысь и оттуда щедро изливая душу целому миру. Несмотря на досаду, недавнее расстройство и полное непонимание происходящего, я полностью отрешаюсь от всего, кроме музыки. И когда она заканчивается, резко оборвавшись на высокой ноте, потрясённо выдыхаю:

— Да это же была вся ты.

Кикимора радостно кивает:

— Как думаешь, Сьеффу понравится?

Интересный вопрос. Но у нас имеется тот, кто ответит куда точнее. То есть, в принципе пояснит, способны ли навьи дети оценить прекрасное.

Тхиасс некоторое время задумчиво молчит. Потом аккуратно, словно бы бережно перекатывая слово на языке, произносит:

— Это было красиво.

Уфф, значит, и со стороны второго злыдня есть шанс на понимание!

Возвращаться через людской парк не приходится: Тхиасс велит нам стать плотнее, обнимает нашу группку — и вот мы уже в Подгорье. Не устану повторять: до чего ж удобно ходить Вратами. Жаль, сама я этот навык нескоро ещё освою.

По прибытии Живка порывается, было, куда-то унестись (а то я не знаю, куда!), но хлопает себя по лбу, роется в кармане и достаёт веточку с россыпью чёрных бусинок-ягод.

— Мав, поздравляю с первой осенью в Подгорье! Пусть все дороги будут пред тобой открыты! — и кикимора наконец исчезает за деревьями.

Лешие восхищённо присвистывают, разглядев подарок, обзывают его «крушиной потаённой» — она, дескать, маскируется под другие виды, например, крушину ломкую, потому-то её так сложно опознать, — и поясняют, что ягоды нужно высушить и хранить в темноте. Каждая такая ягодка легко заменяет синюю радужницу, в смысле, увеличивает магическую силу для одного чароплетения. Правда, с некоторыми оговорками. Больше одной ягоды за раз глотать не сто́ит, действие от этого не усилится. Храниться ягоды могут ровно до следующего урожая, а значит, потеряют свойства аккурат через год в ночь, предшествующую первому осеннему полнолунию. И самое главное, никогда не известно заранее, насколько именно увеличится магическая сила. Можешь стать сильнее в разы, а можешь прибавить могущества на беличий коготь. Зато из плюсов — в отличие от радужницы, этими ягодками можно делиться. Им без разницы, на кого действовать.

Я сетую, что у нас нет ягод, заменяющих голубую радужницу, — вопрос, что же произошло с кикиморой на Сосновке, всё еще не даёт покоя. Лешек с Блажеком обещают расспросить Смурника и исчезают. А что, хорошая идея. Леший-наставник, пожалуй, не меньше госпожи Пульмонарии знает, и за Туманом, в Полых холмах бывал. А риска меньше. Старшая-то наставница и задним числом может за нынешнюю вылазку полной мерой отсыпать. А Смурник, наоборот, не строгий.

На Поляну я в этот день не иду, бесцельно пошатавшись по питомнику, забредаю к источнику. Рыжеватые камни, которыми обложен клокочущий пенный ключ, что бьёт из самого сердца Подгорья, мокрые и шершавые. А мне так хочется присесть прямо на них, как можно ближе к воде. Тогда брызги будут попадать на лицо. А то оно уже всё в солёных каплях. Умываюсь ледяным нарзаном и вдруг чувствую чьё-то присутствие за спиной.

Злыдень, не подходя ближе двух саженей, усаживается прямо на землю и молчит. Обычно это очень тёплое молчание, хоть от навьего сына и веет холодом. Но на этот раз мне кажется, что по земле пополз сероватый иней.

— Лесавка, если в моём присутствии тебе неуютно, я не стану больше появляться в Подгорье.

Я вскидываюсь.

— Нет! Тебе же надо чем-то питаться.

Глаза Тхиасса удивлённо вспыхивают, но тут же гаснут.

— Мавелла, я давно уже не изгой, стоящий на грани не-жизни. И прихожу не питаться.

Ой! Ну балда я, балда. Значит, ему на самом деле интересно общаться с глупой лесавкой?

Нужно бы извиниться за нелепые подозрения, но подобрать слова непросто. Хорошо, что злыдень если не мысли, то эмоции точно считывает. Иней с земли во мгновение ока испаряется, и мы молчим уже совершенно по-прежнему, по-дружески.

А объяснение произошедшему минувшей ночью оказывается и простым, и удивительным. Кикимору посетило вдохновение. А когда рождается нечто прекрасное, отвлекать творца нельзя. Поэтому мы чуяли, что кикимора рядом, а отыскать не могли. И ступеньки под ногами множились, и листок по той же причине останавливался. Чтоб не мешать. С приятелей аж искры сыплются от возмущения, когда они это рассказывают. Нет, не то беда, что им поволноваться пришлось, а «ну почему она побольше ягод не набрала, прежде чем на музыку отвлечься?!»

История вторая, где лесавка изучает «как же их… следы… как бы»

На прошлой седмице мне такого страху довелось натерпеться! Думала, всё — не видать больше ни друзей дорогих, ни родного питомника, сгину-пропаду одна-одинёшенька.

Проснулась я в то утро, супротив всякого обыкновения, до первых птичьих трелей. С чего, непонятно. Но раз уж не спится, решила по-быстрому прошвырнуться в людской парк: накануне Хромыч вещал, что «тама… ну, эта… как бы не в питомнике, а снаружи, значит… чего-то не так… тама вроде, как же их… следы… как бы». Задания Хромыча всегда запутанны, малопонятны и в итоге небезопасны. Но зато жуть как интересны! Другие наставники в основном пекутся, чтоб мы всё сперва по косточкам разобрали, ситуацию обмозговали и как быть продумали-решили. А с хухликом всё не так. Он обладает даром притягивать неприятности. Как чуть от жилого края отойдёт — на тебе: то на белку наткнётся, которая и не белка вовсе, то водицы из ручья нахлебается, а после — ой! И главное, никогда ж толком не объяснит, в чём дело, — только «как бы» да «вроде». Его задания питомцы не любят: непременно по уши увязнешь, без помощи и не выбраться. А мне нравится. Я ж здесь как раз затем, чтоб чужие навыки перенимать. Потому Хромыча слушаю затаив дыхание. И несусь обычно именно туда, где «как бы… ну эта…». И начхать, что неизвестно, где в итоге окажешься, это ж всякий раз приключение.

Живка чаще всего со мной увязывается, если, конечно, её обожаемый злыдень чем-нибудь другим не озадачит. Зато Лешек с Блажеком только посмеиваются. Дескать, не совала бы ты, лесавка, свой любопытный нос в каждую непонятность, прищемят ведь и хорошо, если не оторвут. А как же не совать, так всё мимо пройдёт, оглянуться не успеешь!

И вот подскочила я раным-ранёшенько, о загадочных следах вспомнила (намедни не успела разведать, что да как, — днём за пределами питомника слишком многолюдно, а к ночи отвлеклась на посиделки с Тхиассом), вспомнила, стало быть, о задании Хромыча и решила быстренько всё осмотреть-изучить и триумфально доложить обо всём. Да, знаю-знаю, что задачка от хухлика и «быстренько» да «триумфально» сочетаются плохо. Но спросонья чего только не взбредёт в заполошную голову.

Выбраться из питомника несложно, главное, в людской стороне себя не выдать. Оно ж как — люди до чудес горазды, вынь да положь без труда всего и побольше. Стоит им распознать в тебе существо, способное к магии, клещом вцепятся, и не оттащишь, так и норовят обманом себе служить заставить. А сами ж такие хлипкие: чуть силу не рассчитал, и нет человека. А это нам совсем не в радость, мы ж не былое навье племя, чтоб страхом-болью питаться. Потому-то вся нечисть так рьяно отводу глаз учится. Конечно, большинство с рождения этим навыком владеют, но в последние годы люди всё больше с разными штуками (гаджетами на их языке) расхаживают. А их уже куда как сложнее обмануть. Но меня это всё не касается, я ж хоть и от лешего, да людской мамкой рождена, людям своей кажусь. Хоть и страшненькой девкой, но вполне человеческой. Я ещё и поэтому никого из друзей не стала будить: не слишком люблю их за пределы питомника вытаскивать. И опасно, и самой быстрее.

Кисловодский парк, на границе которого и высятся Синие Скалы, где питомник скрывается, — это, если кто не знает, почти лес, только не природный, а людьми насаженный. Да ещё тропками-дорожками расчерченный. И песочком посыпанными, и в асфальт закатанными. Но это в центре. А ближе к скалам людских дорог и нет вовсе. Так, тропки на заросших, непролазных склонах. Для людей, разумеется, непролазных. Я же выскользнула за пределы питомника и принялась искать неведомые следы, так поразившие хухлика, ничуть не путаясь ни в выпирающих древесных корнях, ни в переплетении гибких веток, ни в густой поросли. На то я и нечисть лесная, чтоб с этим самым лесом на «ты» быть. Густые утренние сумерки нашему глазу тоже не помеха. Я и в полной темноте вижу отлично. Разумеется, когда есть, что разглядывать. Сейчас вот никаких необычных следов и в помине не наблюдалось. Может, зря я одна за дело взялась? Живке бы точно пришла уже идея, и не одна, что искать и что потом с этим делать.

Так, занимаясь самоедством, я и выбралась на тропу, называемую людьми туристической. Конечно, это только название, а так-то вполне широкая дорожка, даже скамейки попадаются. Она вьётся на приличной высоте от подножия скал, и гуляющие обычно не сворачивают с неё, чтобы насладиться диким склоном. Но я-то склонами больше всего интересовалась: Хромыч хоть и не впрямую, а указания всё ж даёт. Если б где подальше надо было искать, была б примета. А раз «не в питомнике, а снаружи», значит, на самой границе. А это склон и есть.

Некоторое время я бездумно топала по туртропе, вглядываясь и в уходящие отвесно вверх камни, и в так же круто сбегающий вниз косогор. Уже посветлел видимый край неба, уже стали доноситься пробные, распевочные трели пернатых щебетуний, скоро и первые людские «жаворонки» покажутся – хватает любителей утренних пробежек. В присутствии досужих свидетелей ничего особо не поизучаешь. Придётся более удачного времени ждать, да хоть бы и вечера. К осени в горной части парка шакалья стая стала пошаливать: что ни ночь, то протяжные, рыдающие звуки оглашают окрестности. Не то дразнится кто, не то ребёнок кричит-надрывается. Неподготовленного слушателя до жути мурашки пробирают. Вот и нет желающих верхними тропами по вечерам гулять. Так что соберу всю компанию и снова сюда наведаемся. Глядишь, чего и высмотрим.

Ясное дело, нарезать круги, чтобы самый пологий путь выбрать, я не стала. Где надумала, там вниз и повернула. И быстрей, и никого совершенно точно не встречу. А что бездорожье, так мне никакой разницы. И тогда-то я их и увидела. Не меньше аршина в длину пятипалые отпечатки, уходящие в землю на пару вершков. По своей форме эти следы больше всего напоминали оттиск лапы какой-то ящерицы. Или ящера, если исходить из размера. Как и положено рептилии, следы располагались по бокам от внушительного тела, пропахавшего борозду шириной с полсажени. Что ж это за чудище неведомое объявилось в кисловодском парке? И за кого больше переживать: за людей, которых это чудище может слопать, или за чудище, которое отродясь здесь не водилось и может погибнуть в чуждой для себя среде обитания? Впрочем, встала и ещё одна проблема: хозяина отпечатков не было ни видно, ни слышно. И если Хромыч обнаружил их как минимум накануне, гигантская ящерка могла уже находиться весьма далеко от Синих Скал. А пойду-ка я по следам. Куда-то же они выведут.

При внимательном рассмотрении создалось впечатление, что неведомое существо вскарабкалось до туртропы и повернуло обратно. Может, напугалось чего, а может, просто передумало. И теперь я шла в середине двойной борозды: справа следы вели наверх, слева — вниз. А ветки-то на ближайших кустарниках совсем недавно обломлены. И трава, вдавленная в грунт тяжёлой тушей, ещё не выпрямилась. Ой, боюсь, недалеко ящерка успела скрыться. Чего-то я не припомню никого из представителей фауны, кому такие следы под силу оставить. Разве что варан комодский. Но и то он, кажется, поменьше. Да и откуда ему тут взяться?! И получается, что это действительно чудище. То есть существо магическое. То есть… Ой. Вернусь-ка я в питомник, пока не поздно.

Но было поздно. Внезапно до меня дошло, что птичий хор, который должен был с каждой минутой становиться всё дружнее и звонче, совершенно смолк и из всех звуков в мире остался лишь шорох опавшей листвы, да и тот раздавался исключительно в такт моим шагам. Все остальные звуки исчезли. Если б не этот шорох, можно было бы подумать, что кто-то заставил меня оглохнуть.

Так-так. Вратами самостоятельно ходить я ещё нескоро научусь, а вход в питомник именно в той стороне, куда, судя по всему, направлялось это нечто, похожее на рептилию. И как же я умудрилась сразу эти следы из виду упустить? Наверное, забрала чуть правее на подъёме. И тут… Все мысли разом выветрились из моей головушки. То, что казалось грудой камней, бестолково наваленных на склоне, тяжело вздохнуло и медленно повернуло в мою сторону раззявленную пасть, выставив напоказ безупречно-острые зубищи, с мою ладонь каждый. Пахну́ло душным смрадом. Это была не ящерка.

Огромный, землистого цвета крокодил, чья грубая бугристая кожа походила на некрупные булыжники, печально на меня уставился и клацнул челюстями. Я вздрогнула. Ноги и без того уже напоминали студень, а тут вдруг подогнулись, и я со всего размаху шлёпнулась на пятую точку. Больно! И что всего обиднее, с этим крокодилом мы неоднократно встречались. Эта парковая скульптура украшала Долину Роз, с ней фотографировались сотни людей — и верхом, и засунув голову в каменную пасть. И мне бы на ум не пришло, что однажды это тишайшее создание станет щёлкать на меня зубами.

Пока я лихорадочно соображала, как не стать ранним завтраком, крокодил медленно двинул вперёд лапу. Приземистая туша содрогнулась, от кончика хвоста до самых ноздрей прокатилась мучительная судорога, и после глухого клокотания из лужёной глотки вырвался оглушительный рёв. Точно голодный. На сытое брюхо так не ревут. Я скосила глаза к яркой ленте, огненным сполохом перевивавшей косу. Оберег-то, злыднем подаренный, так при мне и остался. Секундное дело — бант распустить да вещицу чудодейственную из волос дёрнуть. Ну и Сьеффа позвать хоть погромче, хоть вовсе мысленно. В любом случае услышит и вмиг объявится. И спасёт глупую лесавку. Сплошная стыдобища. Даже думать не хочется, как станет Живка ехидничать. Нет уж, сама справлюсь! Цыпа-цыпа-цыпа, х-х-хочешь орешков? Карманы мои, как всегда, были набиты сытной лещиной, но рептилия и не подумала ими соблазниться. Вместо этого крокодил испустил горестный вздох и мотнул башкой, вроде как куда-то указывая. Хм…

— Крокодил-крокодил, ты меня съешь?

А чего, живое общение — кратчайший путь к взаимопониманию. Если, конечно, в процессе один из собеседников не перестанет быть живым. Хотя для упырей и это не помеха.

Чудище снова взревело и яростно замотало башкой. Кряхтя и постанывая, каменный гость развернулся и сделал шаг вниз. Глянул в мою сторону, призывно махнул хвостом и устремился в ту сторону, где вроде бы и должно его законное место находиться, — к Долине Роз. Не медля и не раздумывая (а чего думать-то, ясно же, крокодил меня куда-то приглашает, может, помощь нужна, а может, что интересное хочет показать), я потопала за своим провожатым. Ещё раз оглянувшись и убедившись, что я всё поняла правильно, крокодил неспешно ломился по склону, оставляя глубокую борозду на совсем не рыхлой земле. Интересно, а сколько он весит? Тяжело ж бедненькому такой тушей ворочать. А зачем, хотелось бы мне знать, он вообще с насиженного места снялся? Неужто спугнули? Или, например, люди могли обработать розовые кусты каким-то новомодным супер-химикатом: вредители подохли, а каменный крокодил, наоборот. Или вот ещё интересная версия: что, если на клумбах расцвёл новый сорт роз, чей аромат так подействовал? Ой, а вдруг это я сейчас глупости выдумываю, а на самом деле кто-то из людей по незнанию оставил неподалёку мощный артефакт. А вдруг не по незнанию, а нарочно?! Это же может быть ужасно опасно!

Так, в предвкушении чего-то необычного, опасного, но жутко интересного, я и оказалась на вымощенной рваным камнем площадке. Крокодил уже занял привычное место, замерев каменным истуканом. Я обошла вокруг, приглядываясь, прислушиваясь и даже принюхиваясь. Пахло осенним утром. Чуть горьковатой близостью холодов. Прозрачными паутинками. Едва опавшей листвой, еще не сырой и не прелой. Хотя… А это что? Скульптуру крокодила полукругом обступали берёзки и сосны. И вот под ними-то и листва, и хвоя были не то что сопревшими, а просто сочились едкой гнилью. И сами деревья удивляли почерневшими голыми ветвями, несмотря на сентябрь и на то, что соснам так оголяться вообще не положено. Точно, артефакт! Я мо-ло-дец! Со следами разобралась. Причину бедствий установила. А уж нейтрализовать враждебный объект старшие помогут. Можно было с чистой совестью возвращаться в питомник.

И тут…

— Доброго утра, прекрасная незнакомка!

Простите, это я-то прекрасная?! Было уже достаточно светло, чтоб немолодой, коренастый мужчина, смешной подпрыгивающей походкой приблизившийся со стороны так называемой кипарисовой аллеи, мог хорошенько разглядеть мою невзрачную по людским меркам внешность.

— Вы тоже ценитель красоты? — судя по горящему взгляду и отсутствию пауз, ответов не требовалось. — Всегда, во всём, в каждом камешке и каждой песчинке можно и нужно видеть красоту! А больше всего красоты в этом чудесном, вдохновляющем месте! Я специально прихожу сюда каждое утро, здесь меня поджидает моя муза. Здесь всё дышит вдохновением! И я читаю, читаю свои проникновенные строки самой природе, и её порожденьям. И пташкам, и бабочкам, и этому прекрасному созданию!

Ценитель прекрасного фамильярно потрепал по загривку крокодила, и мне показалось, что по каменному телу пробежала дрожь.

— Сегодня я с новой порцией стихов! И посвящаю их не только парку, но и вам, прекрасная незнакомка! Насладитесь же!

И, встав в пафосную позу, отставив вперёд и в сторону левую ногу и воздев правую руку к небу, он нараспев принялся читать, а скорее выкрикивать… нет, стихами я бы это не назвала. Даже с очень большой натяжкой.

Я вышел в парк, чтоб слушать звуки,

И чтобы природу любить.

И чтоб испарились все муки,

Которых нельзя оценить.

Тогда под небом беспредельным

В душе я истинный поэт.

И упиваюсь запредельным

И мне запретов вовсе нет.

Любимый парк, услышь и внемли!

Тебе несу свои строки.

Я скучной прозы не приемлю.

В душе моей одни стихи.

Из крокодильего глаза медленно выкатилась слеза. Ох, как хорошо я теперь понимала несчастное животное! Тут не то что с насиженного места сбежишь и станешь радоваться красоте, которая велит себе внимать, и восхищать, и сочинять, ой, чего это я?! Эдак мозги прокиснут, а я и не замечу. Меж тем липкий поток продолжал изливаться на наши с крокодилом головы, и никакой возможности уклониться я не видела, даже руки не могла поднять, чтобы заткнуть уши: тело превратилось в аморфную массу, ещё чуть-чуть и растечётся подтаявшим леденцом. А стихоплёт всё не унимался:

Природа уж багрец одела

И закипает в жилах кровь.

И уже небо потемнело,

Но всё ж в душе царит любовь.

И скоро пусть придут морозы,

Мой парк любимый всё ж стоит.

И ещё пахнут эти розы.

И здесь такой красивый вид.

Шмяк! Тягучая капля сорвалась не то с моего лба, не то с носа и упала под ноги. Э-э-эй! Это уже не возможная угроза стать завтраком. Это самая настоящая опасная-преопасная опасность! От меня же так ничего и не останется. В недостихах этих уродских заживо растворюсь! Теперь-то о помощи просить нестыдно, ещё немножко — и помогать некому станет. Собрав в кулак последние силёнки, я сдавленно прохрипела:

— Как это прекрасно! Позвольте предложить вам эту ленту. Возьмите её сами. Это такая честь.

Последние слова прозвучали почти не слышно, но ничего не подозревающий убийца гармонии радостно протянул руку и цапнул ярко красную ленту. Та змейкой скользнула из косы и в тот же миг, как оберег перестал меня касаться, в двух шагах от нас материализовался Сьефф. Конечно же, невидимый для людского глаза. И конечно же, во мгновение ока оценивший истинное положение дел.

— Лесавка, говорить можешь?

Я чуть качнула головой. Отрицательно.

— Не раскисай, сейчас всё исправим.

Злыдень бросил на человека пронзительный взгляд, от которого у любого из нечисти шерсть бы дыбом поднялась. Даже при отсутствии таковой. Человеку же хоть бы хны! Ясное дело, злыдня он не видит, так и от взглядов его не шарахается. Зато сам навий сын ощутимо вздрогнул и глянул на меня совершенно ошалелыми глазами. Навье-то племя людские мысли в два счёта прочитывает. Представляю, каково это — такие мысли читать!

Сьефф переместился человеку за спину и поводил руками над его головой. Ага, внушить людям какую-нибудь гадость — это злыдни тоже горазды. Только вот гадостнее того, что я под видом стихов сейчас наслушалась, по-моему, и быть не может.

Глаза человека воровато забегали. На лице изобразилась мука, будто зуб прихватило. Он выронил ленту, покосился на молчаливую меня и возгласил:

Уйду от непониманья в нирвану,

Меня оценят лет через сто.

Но будет поздно, я знаю.

Ведь время уже ушло!

После чего стихоплёт поспешно удалился, а злыдень в каком-то растерянном недоумении уставился на меня:

— Я же пытался внушить ему, что стихи просто ужасны, чтоб он больше никогда не пытался их сочинять. Как же так…

Но несмотря на то, что «поэта» рядом больше не было, воздух оставался отравлен его миазмами. И я по-прежнему чувствовала себя прокисшей квашнёй, не в силах ни слова вымолвить. Сьефф нахмурился, глаза-угольки сверкнули алыми искрами, и злыдень исчез.

Мне стало ещё более жутко: только бы не госпожу Пульмонарию на подмогу решил позвать! Старшую наставницу я всё ещё боялась если и не до судорог, то до нервного озноба уж точно. И выслушивать её гневные нотации ни сил, ни желания не было совершенно.

— Ма-а-ав! А чего это ты тут? — сонный голос кикиморы приятно взбодрил. Злыдень, стало быть, решил своими силами разобраться. Без наставников. — А Сьефф говорит, надо гармонию восстанавливать. А чего для этого делать будем?

— Не тарахти, — спокойный голос второго злыдня прозвучал настоящей песней. Они оба уже давно рассчитались со мной за свои спасённые жизни, но всё равно спешат на выручку при малейшей надобности. — Лучше доставай флейту.

А ведь вправду, способ простой, но самый действенный. Живка потянулась к своей неразлучной спутнице, залихватски торчавшей из растрёпанного пучка, и зазвучала музыка. Показалось, или каменный крокодил довольно заурчал и облегчённо выдохнул. Нет, наверное, это мои фантазии. Но каков хитрец, а? Не в Нижний парк спустился за избавлением от нестерпимых мук, а крутился вокруг входа в питомник.

Наваждение спало, я довольно распрямила плечи и оптимистично выпалила:

— Это мы теперь всякий раз будем здесь чистить после таких бездарей?

Сьефф покачал головой.

— Не думаю, что у этого человека ещё возникнет желание читать вслух свои творения. А если и рискнёт, так головной болью накроет, что и двух слов не свяжет.

Но Тхиасс озабоченно возразил:

— Не этот, так другой одарённый сыщется. Надо бы отталкивающие чары на парк наложить: места здесь магически сильные, неизвестно, в ком что ещё пробудят. Не уследишь за каждым. А чары помогут дрянным творениям сидеть смирненько и не рваться наружу.

Что и говорить, это было уже не нашего ума дело. Наставники разберутся.

История третья, где проливается кровь, а сердца сияют ярче

Госпожа Пульмонария уже который день сама не своя. Будь на её месте учительница из людской школы, куда меня на десять лет тяга к знаниям забросила, точно бы уже орала, срываясь на визг, и колошматила классным журналом по столу. У людей это называется «нервы». Думаю, нервы и есть, но шишига, по своему обыкновению, их напоказ не выставляет. О том, что не всё в порядке, мы с Живкой догадались по необычайной рассеянности наставницы. Заговариваться начала, бедная. Остановится возле какого-нибудь кларакора и давай с ним погоду обсуждать. Расскажет о том, какая нынче тёплая осень, да что дождей пока не предвидится (хоть я пока в Подгорье дождя и не видела), да о редкой облачности или ещё о чём, и дальше по своим делам идёт. Или даёт задание на ближайшую седмицу, на полуслове осечётся и стоит вдаль смотрит. Потом вздрогнет, встряхнётся, ровно кулешонок от воды, и, как ни в чём не бывало, дальше речь ведёт. Точно, нервы.

А сегодня, как солнце на закат стало поворачивать, вызвала шишига меня и Живку да пробубнила что-то совсем уж странное: «Чтобы сердце не погасло, крови каменной две жмени бросьте в корни ночью лунной. Да росы плесните щедро. Звонкой радостью приправьте. Ждите — сердце воссияет!». Закончив с инструкцией, наставница вздохнула, как-то безнадёжно махнула рукой и прошла мимо нас, как мимо пустого места. Я едва отшатнуться успела, а то б сбила и не заметила.

Хорошенькое дело, хоть бы объяснила, какой ночью, в какие корни.

— Росы набрать пара пустяков, — задумчиво протянула Живка. — Радости у нас тоже хоть отбавляй. А где каменной кровью можно разжиться, не знаешь?

Вопрос, да. Мне о таком прежде слышать не доводилось. Но для того мы здесь и собрались, чтоб новому учиться.

— Жи, как думаешь, Ньярка может быть в курсе? Или сразу злыдней расспрашивать?

Кикимора смущённо уставилась себе под ноги: накануне она впервые повздорила со Сьеффом. Злыдень принялся её отчитывать за успешные поиски приключений: отличилась Живка на этой седмице, целых пять раз прошлась по краешку, то в одиночку на мавок охотясь («а чего? я ничего! лесавке, значит, можно?»), то китовраса высвистев не по делу, а с научным интересом, выяснить боятся ли они щекотки, и чуть не получив копытом в лоб. Подруга же моя нет, чтоб повиниться, начала упрекать Сьеффа в излишней опеке и вообще «я кикимора взрослая, что хочу, то и ворочу!». А уж на замечание, что до взрослости ей ещё сорок вёрст и все лесом и что неплохо бы у кого знающего совета спрашивать, она и вовсе надулась, как мышь на крупу.

Так что Живку можно было понять: за советом к злыдню она сейчас обращаться не готова. Что ж, начнём с Ньярки.

Мы приставали с расспросами к полуднице, лешим, берегине, даже Щустрика поймали и допросили с пристрастием. Но и вездесущий коловёртыш нам не помог. Идти к наставникам было неловко. К тому же мы так и не поняли,насколько велика срочность порученного дела. Этой ли ночью надо управиться или можно не спешить. На всякий случай решили не тянуть, а то мало ли...

Сумерки уже сгустились, тяжёлой патокой заливая всё вокруг, а у нас так и не было ни малейшего понятия, что это за кровь каменная, где её искать и под какие корни бросать.

— Мав, а может, хоть росы пока насобираем?

Моя практичная подруга была совершенно права, только в Подгорье не бывает такой разницы температур, чтоб ночью обильная роса ложилась. Другое дело — людской парк! Оказалось, Живка хотела предложить то же самое, и мы не мешкая повернули к выходу из питомника. Я меланхолично скользила взглядом по кларакорам, которые постепенно переходили в редколесье, их свет истончался, чёрные стволы выглядели куда мрачнее обычного. Так ведь... Стоп-стоп-стоп! За всё время, что я в питомнике, кларакоры единственный раз своё сияние утратили — когда навье племя пыталось к нам пробиться. Ох, и жутко было! А сейчас что же?

О скалу, через которую проложен ход из Подгорья, методично бился головой Ястик. Он раскачивался из стороны в сторону, тихо подвывая, и после двух-трёх движений вправо-влево размашисто прикладывался головой о камень. Чем ближе мы подходили, тем ясней слышались его монотонные жалобы:

— Ой, тьма идёт, ой, всех заберёт! Ой, куда бежать, ой, кого спасать!

Живка недолго думая дёрнула шуликуна за ухо и поинтересовалась:

— Что за страдашечки?

Мелкий пакостник всхлипнул и разревелся, утыкаясь Живке в колени. Её подол он попытался использовать вместо утиральника, но получил подзатыльник.

— Вы что, не видите, что ли, дурищи, сердца уже не так ярки, как прежде. А потухнут когда — тьма придёт навсегда.

Мы переглянулись.

— Вот я балда, — вдруг протянула кикимора. — Кларакор же на древнем языке значит «яркое сердце»! Совсем из головы вон!

Ого! Так госпожа Пульмонария хотела, чтоб мы кларакоры исцелили? И такое важное дело поручила двум бестолковым кулёмам?

— Что уставились? — заканючил шуликун. — Всем беда-погибель идёт! Никто Подгорье теперь не спасёт!

— Да ладно тебе, Ястичек, — ласково заворковала кикимора, яростно подмигивая мне, чтоб не вмешивалась. — Всё наладится. Сейчас сбегаем за кровью каменной, как госпожа Пульмонария велела, да кларакоры и полечим.

Шуликун мгновенно преобразился. Глазки заблестели, копытца заплясали.

— Я с вами!

Живка презрительно фыркнула.

— Малышня сидит в хатке и дожидается, пока большие дело сделают.

— Чего-о-о??? — от такой несправедливости Ястик аж захлебнулся возмущениями. Да и то — он в питомнике пробыл не в пример дольше кикиморы, не говоря уж обо мне. А то, что росточком не вышел, так шуликун в аршин с четвертью долговязым считается.

— Ну куда ты с нами пойдёшь? — чуть сбавила тон Живка. — Путь неблизкий, только копытца посбиваешь.

— Да чего там идти-то! — взвился шуликун. — До полуночи вернуться успеем.

— Ой, рассказывай! Только храбришься. А сам будешь поминутно спрашивать, далеко ли ещё, да ныть, что ножки устали.

Всем прочим мы впрямую вопросы задавали, а этого подруга моя дразнить взялась. И ничего удивительного. Где ж это видано, чтоб шуликун кому по доброй воле помог или на вопрос ответил. Так запутает, что и собственное имя не вспомнишь. А начни ему перечить, в лепёшку расшибётся, но твою неправоту докажет. Вот и приходится так извернуться, чтобы он думал, будто не по-твоему делает.

— Что, я на Красных камнях никогда не был, что ли, чтоб спрашивать?! — кипятился Ястик, которому так и приспичило нам компанию составить. — Ну возьмите меня! Не пожалеете!

Мы с Живкой переглянулись. Красные камни, значит? И впрямь, путь недальний. Если ночь выдастся росная, до утра и вернёмся, и кларакоры полечим. А шуликун уже подхватился, скакнул в тоннель прежде нас и был таков. Мы хихикнули. Куда он денется! Сейчас мышом летучим обернётся, подождёт, пока наружу выберемся, ещё и путь указывать станет. Живка-то усомнилась в его полезности, значит, похвалы Ястик будет добиваться, себя не жалея.

От границы Синих Скал до Красных камней мы и впрямь добрались в два счёта. В этой части парка мне бывать пока не доводилось, только слышала о камнях, что зовутся Красными. Но почему-то считала, что «красные» здесь в том же значении, что и «красна» девица. Мало ли, может, они такие все из себя распрекрасные. Однако в свете бледной луны скальный массив выглядел мрачным и даже слегка зловещим. И да, камни действительно красноватого оттенка. Но имеет ли их цвет какое-то отношение к крови? Не сговариваясь, мы с кикиморой вздохнули:

— Ну и куда ты нас завёл?

Шуликун, предсказуемо перекинувшийся летучим мышом и всю дорогу маячивший чуть впереди, вернулся в родное обличье и презрительно зашипел.

— Недотёпы! Совсем никчёмные! Во времена стародавние, когда ни людей, ни нечисти по этим тропкам не хаживало, случилась беда преужасная. А что произошло, я вам рассказывать не стану.

Ага, конечно! Не на тех напал.

— Я же тебе говорила, — кикимора презрительно сморщила нос. — Мелкий он ещё. Только болтать горазд.

Ничего лучше и придумать было нельзя.

— Сами вы мелкие! Ничего не знаете, не помните. Жило здесь некогда племя могучее…

И Ястик, захлёбываясь словами, выложил историю появления Красных камней. Нам оставалось только не зевать да ловить каждое слово — повторять шуликун точно не станет.

Сыны того племени, о котором шла речь, звались багатурами. Были они не чета сегодняшним людям. Силой и отвагой превосходило племя все народы. Ни враги, ни звери дикие не решались тревожить героев. А когда случалось багатурам промеж собой потешиться, поразмяться, горы стонали от их удали молодецкой. Огромные каменные глыбы, как пушинки, метали на дальность багатуры, вековые деревья с корнями выворачивали. И не было такой силы, чтоб их пересилила. Немногочисленным было племя, да, как мне кажется, и племенем-то его назвать сложно. Скорее, род или семья. Потому что шуликун их то братьями называл, то храброй дюжиной. Вот я и думаю, речь о двенадцати братьях, какое ж это племя! Вечно легенды всё переврут! Но самое важное — были багатуры бессмертны. Ни раны, ни болезни, ни само быстротекущее время не имели власти над братьями. Много веков жили они в своё удовольствие на Джинальских отрогах, но пришёл срок и надумали багатуры жениться. Все окрестные земли объездили в поисках достойных невест, но не находилось никого, кто пришёлся бы по нраву героям. Наконец выбор пал на красавиц-сестёр, что жили в одном высокогорном селении. Всё в девушках глянулось багатурам — гордый нрав, величавая стать, очи ясные, слова учтивые. Одна беда, сестёр было тринадцать. И ни одна не желала уступить другим и в девках по собственной воле остаться. А братьям-женихам и того сложнее — красавицы-то на одно лицо, голос в голос, волос в волос. Как тут решишь, кого обойти вниманием.

Ничего не надумали багатуры и отправились за советом к древнейшей старухе в селении. Подскажи, дескать, сделай милость, как нам быть. Старуха их и надоумила. Предложили багатуры невестам выйти на двор да ленту из косы вверх подбросить. Чья лента первой земли коснётся, той в девках и оставаться. Всё по-сказанному и сделали: выплели девушки каждая свою ленту из косы, вышли на двор да ленты в небо синее и подбросили. Высоко ли взлетит лента шёлковая, девичьей рукой отпущенная? Да только одна всё раньше других земли коснулась. Так тому и быть. Не сами отказали, небо решило.

После весёлой свадьбы стали в путь-дорогу собираться братья с молодыми жёнами, а тринадцатая сестра жгучую обиду в сердце затаила. Но виду не подавала. Просила не бросать её одну, не разлучать с сёстрами. Обещала быть по хозяйству помощницей, будущим деткам доброй тётушкой. Багатуры и послушали.

Тише воды, ниже травы вела себя тринадцатая сестра во время пути, а едва добрались до багатуровых владений, принялась сеять раздор меж молодыми. То одной сестре на её мужа шепнёт, то другой недоброе скажет. А потом и вовсе, пользуясь сходством с сёстрами, стала от их имени творить дела непотребные. Но так искусно, так исподволь, что пошла дурная слава о молодых жёнах багатуров, а об истинной виновнице никто и не догадывался. И вот в один день закончилось терпение братьев, вскипела горячая кровь, и подняли они руку на жён. Но не знавшие за собой вины сёстры вместо того, чтоб склонить в покорности головы, гневно ответили. Помутился разум гордых мужей, белый свет им ярость затмила, и пролилась кровь безвинных красавиц.

Лишь услыхав злорадный смех оставшейся сестры, пришли в себя багатуры, опамятовались, да уж поздно было. Хотели братья к ответу призвать виновницу, бросились к ней, но юркой змейкой скользнула та в высокую траву, так что ни один стебель не колыхнулся. Напала на бессмертных героев великая кручина. Не стало им радости в жизни. Будто окаменев, смотрели они на бездыханные тела жён своих да на кровь, что залила молчаливые камни. И чем дольше они так стояли, плечом к плечу, не в силах шевельнуться, тем меньше жизни в них оставалось. Уходило от них бессмертие в землю, оттого уходило, что не хотели они более жить. Так и поныне стоят багатуры, застыв навеки каменными глыбами, обернувшись Серыми камнями. А там, где скалы впитали кровь невинных жертв, камни и до сегодняшнего дня остаются красными.

— Вот вам и кровь каменная, тетёхи! — закончив рассказ, показал нам язык шуликун. — Могли б и по-простому спросить, а не дразниться. Я б и так ответил. Наверное.

Слегка пришибленные услышанной историей, мы с Живкой осторожно набрали по полной пригоршне каменного крошева, отливающего бурым, и молча отправились в обратный путь. Оставался один вопрос: где теперь разжиться звонкой радостью после такого-то. Хорошо хоть вовремя опомнились и сунули Ястику баклажку набрать росы по дороге к Синим Скалам.

Шуликун вёл себя на удивление смирно, не сыпал упрёками, не обзывался и не ныл. Наверное, наши сокрушённые лица его достаточно развлекли.

Но принести в питомник искомое было половиной дела. Куда именно нужно высыпать две пригоршни каменной крови, мы так и не поняли. Если по чуть-чуть под каждое дерево, то имеющегося никак не хватит. А если под какое-то одно, то под какое? И тут Живка меня удивила. Не успела я по возвращении в Подгорье и рта открыть, как она со скорбным вздохом зажмурилась и что-то невнятно забормотала. Тотчас перед нами возник Сьефф собственной персоной. Ого! Молодец подруга. Решила, значит, что помощь сейчас важнее упрямства.

Злыдень, ничем не показав, как его порадовало примирение с кикиморой, внимательно её выслушал и кивнул. Всё верно, разумеется, под каждое дерево ничего сыпать не надо. Неподалёку от кипящего источника, там, где самое сердце Подгорья, растёт кларакор-патриарх. Самый первый, самый старый и самый могучий. Его-то и должно исцелить, чтобы все прочие «сияющие сердца» не погасли.

Пока добирались до нужного места, к нам, несмотря на позднее время, присоединялись питомцы, по одному, по два, и к древнему исполину подошла уже весело гомонящая толпа.

Дерево дышало первозданной силой, наполняя пространство вокруг ощущением спокойной уверенности. Гладкий до зеркального блеска, чёрный ствол уносился ввысь, лишь где-то там, практически в поднебесье, образуя редкую крону. Но что-то было не так. Мягкое, тёплое свечение, исходящее от кларакора, выглядело чуть приглушённо, будто дерево обернули плотной паутиной. Да уж, как бы и впрямь не вышло по словам шишиги! Она ж предупреждала, что сердце погаснуть может. Значит, нечего медлить!

Мы с кикиморой бросили по горсти каменной крови в корни этого патриарха среди кларакоров, полили росой, а остальные питомцы огласили лес радостными воплями. Это была настоящая, чистая и звонкая радость, потому что перед глазами леших и берегинь, анчуток и кулешат не стояли Красные камни, обагрённые пролившейся много веков назад кровью. Они не слышали стонов умирающих жён багатуров, не видели глаз раскаивающихся братьев. И это замечательно, потому что радости питомцев хватило на то, чтоб кларакор вспыхнул ярче, с новой силой.

Но я так и не поняла, с чего он вообще гаснуть-то начал? Если просто время пришло, то почему старшая наставница была так встревожена? А если была какая-то посторонняя причина, то мы ж, получается, только симптомы убрали, а болезнь-то не вылечили. А Сьефф (вот же злыдень!) сказал, что я всё выдумываю и вообще, спать пора — завтра будет новый день и новые вопросы.

Э-э-эй! А ответы когда же?

История четвёртая, где питомцы слушают историю

После суматошного дня, заполненного беготнёй, спорами, отловом искристой жабы, сбежавшей от наставницы Донки, и торжественным водворением беглянки на её обычное место — в крохотный прудик за хаткой владелицы, — после такого дня чудо как хорошо сидеть у потрескивающего костерка, глядя на рассыпающиеся искры. А ещё лучше, когда к нашей тёплой компании присоединяется кто-то из наставников, это значит, что пришло время удивительной истории. У всех наставников они разные. Хухлик Хромыч обычно вспоминает что-нибудь из жизни окружающих нас трав, деревьев и кустарников. Послушать его, так выходит, с каждым окрестным кларакором какое-то невероятное происшествие связано. Рассказывая, хухлик преображается донельзя: куда только деваются его косноязычие и неумение двух слов связать! Так и заливается соловьём. А закончит — и снова «эээ…» да «как бы…». Зато Смурник по обыкновению краток и точен. Никаких лишних красивостей. Только факты: пошёл, сказал, сделал. А хочется ж подробностей! Его-то истории — о Полых Холмах! Вот бы там побывать однажды. Кстати, ничего невозможного: туман, что столетия назад лёг по окраине Подгорья, аккурат в Волшебную страну и ведёт. Толком никому неизвестно, как это получается, но и к нам оттуда гости порой наведываются, и от нас туда забредают. Кто на время, кто навсегда. И я когда-нибудь навещу те земли. Как выучусь всему, так и отправлюсь. Госпожа Пульмонария и Донка историями балуют реже. Старшая наставница говорит, что не все питомцы могут разглядеть за приключением урок и способны наделать ошибок, повторяя за старшими. Дескать, опыт нужно приобретать через действие, а не на чужом примере. А кикимора… Сегодня на огонёк заглянула именно она. Значит, вечер этот забудется нескоро. Донка оказалась рассказчицей не хуже алмасты. Только их сказки обычно для одного слушателя и непременно содержат запрятанный ответ на незаданный вопрос, важный именно в данный момент. А Донка сначала спрашивает, о чём мы хотели бы послушать, потом сплетает узорчатое кружево истории, но неизменно завершает пророчеством. Причём, не всегда даже связанным с только что прозвучавшей историей.

Окинув собравшихся коротким пристальным взглядом, наставница взмахом руки превратила в уютное гнёздышко кучу тряпья, прилетевшего сюда из её хаты, умостилась и милостиво кивнула. Долго думать нужды нет. Буквально перед самым появлением кикиморы мы спорили, отчего так: весь людской парк по разным поводам питомцы облазили, до самой Нарзанной галереи спускались (и по ночам, когда людей нет, и в светлое время, тренируясь глаза отводить да внимание рассеивать), но за речку Ольховку, что делит нижний парк на две части, никто из нас ни ногой, ни лапой. Не то чтобы запрещал кто, или силой от реки отбрасывало. Ничего подобного. Но всякий раз, как питомцы подходят к Ольховке с намерением перебраться на тот берег, оказывается, что есть более важные дела, или попросту пропадает желание, будто речка — это такая граница, и что-то не даёт её пересечь. Я бы подумала про внушение. Ну не хочет кто-то, чтоб питомцы вышли за некий предел. Но мне же никто ничего внушить не может, пока на мне лента обережная, подарок Сьеффа. А я тоже пару раз оказывалась в ситуации, когда «надо бы на тот берег… а, да ну́ его!».

Донка выслушала полудницу — она из нас самая старшая и здравомыслящая, потому именно ей выпало озвучить волнующую всех проблему — и недобро ухмыльнулась.

— Вам поведаю, что знаю. Только, чур, не обессудьте. Не пеняйте понапрасну, коль не по́ сердцу придётся речь моя: в ней много тайны. Больше века миновало с той поры, о коей молвлю. Парк людской ещё был юным, и возник совсем недавно пруд Зеркальный, что доныне в своих водах отражает быль и небыль, ложь и правду. Семиградусный источник — он своей водой питает этот пруд — был нами выбран для купаний в полнолунья. Со всего Подгорья нечисть собиралась к омовенью, и царило здесь веселье, шум и пляски в полнолунья. Но когда воззрился в небо мрачным оком пруд Зеркальный, в тёмной глади вод недвижных стали замечать порою отражения такие, коих быть там не должно бы. Вместо крон дерев окрестных, вместо облака седого тусклым отсветом являлись взгляды — было их без счёта: затаённой боли полных и игривых без стесненья, безучастных и тревожных, укоризненных, беспечных, робких, страстных, хищных, скорбных… Эти взгляды неотступно каждого сопровождали, кто дерзал при лунном свете возле пруда оказаться. А нырнув ему во чрево, испытать возможно было, что и там, и под водою, нет от взглядов тех спасенья. Водяной, не объясняя, что за странности творятся, ни в какую не согласен был в пруду том поселиться. И хотя угрозы явной вроде бы не исходило, стала нечисть в полнолунья избегать любимых игрищ. Да и то сказать, в Подгорье свой источник бьёт, не хуже. Шепотки пошли, что кто-то не вернулся с омовенья. Поползли дурные слухи, пусть и не было свидетельств.

Всё ж такие находились, кто, презрев чутья подсказки, к пруду мрачному спускался, по привычке в полнолунье. Вам признаюсь без утайки, что и я была в числе том, и под бледною луною в пруд Зеркальный окуналась. И однажды ночью звёздной в тишине густой, дремотной с плеском в воду погрузилась, гладь зеркальную разбивши. В тот же миг от острой боли затуманилось сознанье. Опалило жаром тело, будто в кипяток нырнула, Семиградусный источник будто кто-то нагревает. Вверх рванулась я с испуга, чтоб вдохнуть, — не тут-то было! Ноги оплело цепями, притянув ко дну надёжно. И всё взгляды, взгляды, взгляды льнули липкой паутиной. Я отчаянно боролась, немощность превозмогая. Вдруг чуть справа кулешонка разглядела: лёг на дно он, что твой камень, неподвижно. Вот нутро дремотной пасти всколыхнулось во мгновенье, кулешонок вспыхнул искрой и бесследно растворился. Тотчас видимыми стали сотни жаб, бугристокожих, что, на тёмном дне сокрывшись, неподвижными глазами в небо пялились из пруда. Их глаза рождали взгляды, так пугающие нечисть. Было там, чего бояться: словно душу выпивали, силы всей лишая напрочь. И утратив волю к жизни, камнем рухнула на дно я.

Да не суждено мне было ночью той в пруду остаться. Знамо, жертвою одною пруд насытился на время. Я лежала бездыханна и не в силах шевельнуться, но всё видела и помню каждый миг зловещей ночи. Той порою жабы стали медленно бледнеть, сливаясь с дном, и вот не различить их. Только взгляды, взгляды, взгляды… Но внезапно надо мною ярче звёзд блеснуло что-то: мне на грудь уселась жаба, та, что видимой осталась, в многоцветном хороводе искр, блистающих огнями, немигающе смотрела, пристально в глаза уставясь. Брекекекнула натужно и разборчиво сказала, что поможет мне из пруда выйти целой-невредимой. Я ж взамен должна поклясться выполнить одно желанье, что не будет мне угрозой. Выбора не оставалось.

Так Подгорье и узнало, что нешуточной бедою пруд Зеркальный угрожает, коль решишься ночью лунной в нём купание устроить. До питомника добравшись, всё подробно рассказала я, как помнила, конечно. И шишига объяснила: судя по всему, источник Семиградусный содержит в своих водах тьмы частицу, но покуда эти воды беспрепятственно струились в речку светлую Ольховку, то и не было проблемы. Сто́ило ж возникнуть пруду, начала в нём тьма копиться, порождая жаб отвратных. Те высматривают жертву, чтобы выпить без остатка. Вот тогда и прекратились все хожденья на тот берег. Дабы не было соблазна нарушать её запреты, чар искусное плетенье поразвесила шишига. С этих пор границей стала светлая река Ольховка, за которую вся нечисть из Подгорья ни ногою. Дескать, жабы постепенно растворятся в тёмных водах и Стеклянною струёю в речку выплеснуты будут.

Годы шли, летели, мчались. Не единожды сменились обитатели Подгорья. И никто теперь не вспомнит, отчего нам нет дороги за́ реку, что в нижнем парке.

Я же ведаю, что вскоре так аукнется былое, так напомнит громогласно о себе, что в Синих Скалах не останется лешонка, ни кикиморы болотной, ни анчутки с берегиней, кто не пожалел бы горько преданных забвенью былей. Но откуда громы грянут – и шишиге неизвестно. Близко время роковое. Замертво питомник ляжет, и никто себя героем проявить в тот день не сможет. На тростник одна надежда.

Донка замолкла в звенящей тишине.

Первой опомнилась Ньярка.

— Тростник в Подгорье растёт в паре мест, далековато, конечно, но можно рассадить защитным поясом. Хотя бы вокруг жилого края. Весь-то питомник не опояшешь.

Тут же подхватился деятельный Лешек:

— А у нас же половина хат тростниковыми крышами крыта! Это ведь хорошо?

— Это никак.

Ой, я и не заметила, когда к нашей компании успел присоединиться Сьефф. И Живка хороша — так заслушалась, что на появление злыдня не среагировала. Зато, услышав голос, разулыбалась мечтательно и всякие на ночь рассказанные страшилки ей уже нипочём.

— Это никак, потому что неизвестно, какой именно тростник имеется в виду и чем он поможет, — внятно, как недоумкам, принялся растолковывать Сьефф. — Может быть, нужно ставить тростниковую изгородь, или укрываться под тростниковыми крышами, или вооружаться тростниковыми вениками и отгонять непрошенных гостей. А может, всё не так и спасением станет вовремя выпитый тростниковый отвар.

Он был прав. С донкиными предсказаниями никогда ни в чём нельзя быть уверенным. Но меня тревожило совсем другое. Пока я пыталась разобраться самостоятельно, друзья потихоньку разошлись спать. Именно потихоньку: обычного гвалта не было и в помине, сегодняшняя история подействовала на всех как орех-переросток, шмякнувшийся с ветки прямо по темечку. Я тоже отправилась в свою хату. Но сон ко мне не спешил. Поворочавшись с боку на бок и заработав нешуточную головную боль, решила прогуляться. Не дающий покоя вопрос настолько занял все мысли, что унять ломоту в висках как-то не додумалась, так и бродила сомнамбулой.

Ноги сами привели к уединённой полянке с каменными глыбами, больше похожими на огромные шары. Это излюбленное место размышлений госпожи Пульмонарии. Старшую наставницу чаще всего можно обнаружить именно здесь, если, конечно, она не занята одной из бесчисленного множества проблем. Раз ей так хорошо думается среди этих валунов, может, и мне что на ум придёт. Но побыть в одиночестве не удалось: шишига восседала на своём любимом камне, чуть покачиваясь в полудрёме. При моём появлении она, не открывая глаз, сделала плавный жест рукой, как бы снимая с меня что-то, и головная боль немедленно испарилась.

— Мавелла, что тебя тревожит на этот раз?

Ага. Тут-то нечего переживать, что мои мысли читают, — понятно же, раз брожу вместо сладких снов, значит, чего-то себе надумала.

— Госпожа Пульмонария, а как так вышло, что мы за Ольховкой укрылись, а тьму в пруду без пригляда оставили? Там же люди… Ну, в парке.

Наставница удивлённо взглянула и неодобрительно покачала головой.

— Ты же не думаешь, что если бы людям что-то угрожало, я бы не приняла никаких мер? Ах, Мавелла, Мавелла. В каждом отдельном случае мы выбираем наиболее приемлемый вариант. Что касаемо пруда — проще и безопаснее было предостеречь наш народ от купаний в нём. Да и вообще сделать так, чтобы нечисть к этому водоёму не приближалась. Потому что вода Семиградусного источника в любом количестве и любых обстоятельствах для людей совершенно безопасна. То тёмное, что в ней содержится, тянет из нас нашу суть, которой в людях нет и в помине.

— Магию, что ли? — странно, я всегда считала, что без магических сил нечисть хоть и плохенько, но жить может. Я же как-то обходилась, когда, спасая Тхиасса, выложилась вчистую. Около суток даже простенькие чары сплести не могла. Но выжила. А кулешонок в донкиной истории просто перестал существовать, искрами рассыпался из-за того, что́ сидит в пруду. Мне припомнилась людская сказка, и я фыркнула, зарабатывая ещё один неодобрительный взгляд.

— Не саму магию, а способность ею пользоваться. Способность быть тем, кто мы есть. Это как отнять у людского сердца способность перегонять кровь по жилам.

Такое объяснение немного успокоило. Могла бы и сама сообразить: госпожа Пульмонария знает, что делает. Но вопросы мои ещё не закончились.

— А наставница Донка… она же пророчество произнесла. Значит, совсем мало времени осталось, да? А почему тогда все спят, а не думают, как питомник спасать? Надо же что-то делать.

Наставница вновь смежила веки, погружаясь в отрешённое состояние. Голос её звучал глуше.

— Лесавка, мы предупреждены об опасности и о единственном средстве спасения. В нужный момент…

Дальше шишигина речь сделалась совсем неразборчивой и я тихонько отступила: если продолжить расспросы, можно схлопотать нешуточный нагоняй.

И уже засыпая в своей хате, поймала себя на мысли, что упустила самое важное: а та жаба, которую мы ловили с утра, она имеет какое-то отношение ко всей этой истории или в данном случае жаба — это просто жаба?

Несмотря на ночные хождения, проснулась я рано. И сразу же окунулась во всеобщие заботы о тростнике. Оказывается, за ночь практически у каждого, кто вчера слушал Донку, созрел собственный план по защите питомника. А всех пропустивших посиделки немедленно ввели в курс дела и те включились в изобретения новых способов использования тростника на благо Подгорья. Конечно же, никаких заданий от наставников на этот день не последовало: пророчество кикиморы достаточно серьёзно, чтоб отдать ему все силы.

Злыдней нигде не было видно. Впрочем, Тхиасс уже вторую седмицу у нас не появлялся, я даже соскучиться успела. А Сьефф наверняка занят чем-то ужасно важным. Настолько важным, что Живка не с ним. Бросилась ко мне, по пути выкладывая собственный план действий. Я не всё разобрала, да и не вслушивалась особо, потому что на ум пришла одна идейка.

Как ни странно, моё предложение привело подругу в полный восторг. Обычно-то она хоть для вида поспорит, а здесь аж подпрыгнула от нетерпения: давай, идём уже! И мы, стараясь не привлекать внимания, отправились к донкиной хатке. Жилища наставников разбросаны по питомнику, казалось бы, хаотично. Но если задуматься, некий порядок в этом есть. Только я об этом пока не думала. Хотя не может же быть всё так просто. Ой, чего-то я не о том. Донкина хата притаилась в удалении от жилого края. В самой глуши запряталась. Даже злыдень обитает в более светлом месте. А вокруг жилья этой наставницы и кларакоры тусклее светятся, и трава вечно жухлая, и так мрачно, что лишний раз той стороной бродить ещё подумаешь. Зато совсем рядом с хатой вырыт небольшой прудок. Аккурат под одного постояльца. И над водой всегда куполом разноцветные искорки мечутся. Ради этой красоты мы иногда, наплевав на мурашки по коже, всё-таки пробираемся к отдалённому жилищу. Возле прудика можно очень долго сидеть, ни о чём не думая, никуда не спеша, провожать глазами разбегающиеся отблески и не замечать быстротечного времени.

Как мы добрались до цели, я не успела заметить — неслись не хуже китовраса. А по прибытии… Жаба, ставшая накануне причиной переполоха, увеличилась за ночь до размеров упитанного коловёртыша. И в пруду ей было уже тесновато. Она сидела у самой воды и, надуваясь пузырём, издавала низкие угрожающие звуки, воздух аж вибрировал. А купол, прежде накрывавший пруд, распустился цветочным венчиком, и теперь искры разлетались от него далеко вокруг. Несколько самых крупных достигли нас, запутались в волосах, и я увидела, как Живку осветило радужное сияние. На очень краткий миг. Потом кикимора стала блекнуть, яркие краски исчезли из её глаз, помертвела улыбка. Не успей я подхватить подругу, она бы так и осела беззвучно на ковёр из жухлой листвы. Ну уж нет! Подумаешь, жаба какая-то! Развели тут лягушатник! Тростник, тростник!.. Цаплю сюда поголоднее и никакой тростник не понадобится!

Я приобняла Живку за плечи и потащила прочь от этого злобного порождения тьмы. Кикимора едва ноги переставляла, поэтому бегство вышло очень медленным. А вслед нам нёсся угрожающий рокот донкиной питомицы.

Добраться до жилого края не получилось: дорогу заступил встревоженный донельзя Смурник. Мне он показался каким-то измождённым, что ли. Наставник осторожно принял у меня из рук кикимору, приглушённо велев что есть духу бежать к большой поляне — госпожа Пульмонария должна быть там — и доложить ей, что пророчество начало сбываться. Я послушно припустила в указанном направлении, хоть и недоумевала про себя: не быстрей ли ему было самому обо всём рассказать шишиге, пройдя Вратами.

Ещё большее недоумение вызвал тот факт, что по дороге мне не встретился никто из питомцев. То есть совсем-совсем. Но особо задумываться не было времени: добежала я быстро, наставницу не обнаружила и отправилась к хатам в надежде хоть Ньярку застать. Она-то сообразит, как быть. Мысли о пророчестве я усердно загоняла в самый угол. Если в красках представлять, как весь питомник ляжет замертво и не найдётся героя, чтоб всех спасти, то никакого самообладания не хватит. И с тростником мы так ничего и не решили.

Чем ближе был жилой край, тем неспокойнее делалось на сердце. И кларакоры потускнели, и небо ниже надвинулось, и, самое главное и тревожное, – не было слышно привычного гвалта, создаваемого дружной разномастной толпой питомцев. Уж это неправильность так неправильность! С каждым вдохом воздух становился гуще и горче. Он царапал изнутри, не давая вздохнуть полной грудью. Нет, так дело не пойдёт! Надо успокоиться. Я присела на траву, опершись обеими руками о землю, и прикрыла глаза. Дел-то на пару минут: сейчас ладони охватит жаром, он заструится по всему телу и противная слабость отступит. Главное, сосредоточиться. В раздрае чувств черпать от земли энергию не выйдет. Я полностью расслабилась, отрешаясь от всех проблем и вопросов. Дыхание постепенно восстанавливалось. Но слабость не проходила. И никакого тепла. Ой! Вместо того, чтоб зачерпнуть пригоршню магии, взяв её от земли, я будто последнее расплескала.

Я очень хорошо помнила ощущения, когда, отдав все силы на восстановление Тхиасса, некоторое время провела без магии. То было вблизи Минги-Тау, Великой Горы, где воздух искрил от разлитой в нём силы. И я эту силу чувствовала. Воспользоваться не могла, да. Но чувствовала. А теперь создавалось впечатление, что никакой магии в природе не существует. Хотя наш питомник ею по край полон. Что происходит-то?!

К жилому краю я приблизилась в состоянии, близком к панике. И с беспощадной ясностью поняла, что на этот раз мои страхи небеспочвенны. Все обитатели питомника были тут как тут. Даже Смурник с Живкой успели раньше меня. Кто сидел, кто лежал — равно расслабленные позы, стеклянные глаза, хриплое дыхание. Наставники держались чуть лучше, но видно было, что это им дорого обходится. Хромыч, Смурник и госпожа Пульмонария стояли супротив Донки, будто ведя с ней безмолвный спор. Кикимора выглядела виновато, но задиристо. И куда бодрее всех прочих.

Моего появления никто и не заметил, так что я осторожно приблизилась к безвольно привалившейся к дереву Живке и уселась рядышком. Хотелось в голос орать и ругаться. На Донку, что притащила в питомник такую пакость, на шишигу, что не уследила, на злыдней, что где-то запропали, вместо того, чтоб спешить на помощь. Но тут земля завибрировала, совсем рядом оглушительно брекекекнуло и на опушке леса появилось чудовище в жабьем обличье. Земноводное ещё подросло, не уступая теперь в размерах крупному медведю, и от его неуклюжих шажков шёл гул по всему Подгорью. И время остановилось. Я практически вживую видела, как последние остатки сил обитателей питомника заструились в сторону мерзкой жабы. Чем бы её треснуть, чтоб неповадно было?

Живка судорожно дёрнулась, мотнула головой, и из растрёпанного пучка с печальным стоном выпала верная флейта. Простой кусок тростника, а сколько они вместе прожили! Дышали в унисон. Были единым целым. Простой. Кусок. Тростника… Да ладно!!! Я, боясь вспугнуть робкую надежду, коснулась пальцами флейты. Та отзывчиво всхлипнула, потом, будто распеваясь, издала несколько звонких трелей и взмыла ввысь. Невесомо кружа, то влекомая ветром, то замирающая на пару мгновений, флейта пела. Задорно и чуть насмешливо. Куражливо и озорно. И мало-помалу, вершок за вершком приближалась к гигантскому земноводному, застывшему отвратительным изваянием. Жаба сидела, прилипнув бледным брюхом к земле, и беспорядочно вращала глазами, затянутыми серыми перепонками. Во все стороны от неё расползалась стылая хмарь. Флейта порхала уже над самой жабьей головой, всё ускоряя ритм. И вдруг жаба резко подалась вперёд, выбросила длинный язык и утянула флейту в свою пасть. Всякий звук стих. Я забыла, как дышать.

Но мелодия, смолкшая на краткий миг, разошлась с новой силой. Из жабьей утробы неслись разудалые переливы. И жабу окутало лучистое сияние. Она раздулась ещё больше, походя на шар. И всё росла, росла. А музыка всё не заканчивалась. И тут раздался оглушительный грохот, и жаба рассыпалась многоцветьем искр, среди которых как ни в чём не бывало парила флейта.

Я ещё дух перевести не успела, а питомник уже начал приходить в себя. Искры, оставшиеся от монстра, брызнули врассыпную, возвращая каждому частичку его сути. Мне тоже досталось, и сразу стало легче дышать. Людская кровь, конечно, мне и без магии позволила бы выжить, но это не жизнь получается, а так, тление.

А с Донкой у шишиги потом был долгий и серьёзный разговор. Ну, мы с подругой не то чтобы подслушивали. Скорее, пытались, да. Но госпожа Пульмонария нас отправила соек считать. А то чего они несчитанными летают. Вот мы толком и не узнали, что да как. Но главное — Живка в полном порядке. А флейту свою ещё пуще ценить стала.