Лес

Часть 1. Ритуальная ночь.

1

Есть истории об удалых молодцах, которые спасают своих царевн из лап Кощея, есть и истории о простых парнях, ищущих любовь или приключения, а есть и повести, скрытые от глаз собирателей сказок. Эта часть культуры была передана с целью учить, а не чтобы развлекать детей в долгие зимние вечера. В таких сказах нет красивых концов, где краснощёкая девушка Настя уезжает в закат на руках мужественного Ивана, что как десять минут назад хитростью нанёс поражение древнему лиху. Нет... в таких историях есть только одно — пример того, как делать не надо. У каждого предмета есть две стороны: явная и не очень. И если знающие люди просят вас не переходить дорогу чёрной кошке или остерегаться бабы с пустыми вёдрами, пожалуйста, исполняйте беспрекословно.

Помню, как-то так, или чуть иначе, говорили старейшины деревни. Этим они пытались вразумить сорванцов, что убегали шарахаться по лесу. И действительно, ходить туда даже взрослому запрещалось в одиночку, а уж тем более — детям.

Деревня та стояла на отшибе. С одной стороны — широкое поле с рекой и маленькими затоками, а с другой — гряда деревьев. Они находились чуть поодаль, но были в подробностях видны из окон. Так и росли дети с молчаливым присутствием запретного леса, о котором знали одно — кто туда вошёл, обратно не выйдет. Дело тут не в волках или особенностях выхода из леса, отнюдь не в этом. Вроде причина была в странном ритуале, который каждый год проводился в летний день, когда солнце властвовало над мраком особенно долго: случайным образом из девушек и юношей выбирался тот, кто пойдёт в лес; его всей деревней отпевали, давали в руки щит и меч, а иногда — копьё, и отправляли в лес, напоследок прошептав на ухо какую-то песню. Говорили, что вернуться оттуда можно, но никто таких случаев не помнил. Как угодно, будь «победитель» хоть силён, хоть умён, из леса он уже не выходил. А про всяких там трусов или предателей я вовсе молчу. Все сгинули, туда им и дорога.

Был тут один. Как раз к примеру: и статью юноша вышел и голосом, а девок наповал сражал, но каким хитрым и противным был. Кто с ним жил, говорили, что якалка его вовсе не закрывалась, а тщеславие было видно из соседней деревни. И тем не менее прожил этот Володька целых двадцать лет, пока страшное не случилось.

В одно из лет вывели волхвы юношей и девушек на улицы, да давай в полдень заговоры читать и обряды проводить. Долго же они свои хороводы водили и кидали кости, вскидывали руки к небу, молвили невесть что на другом языке. А жуть какая стояла по всей округе: тучи затмили солнечный шар, ветер подул такой, что в лесу затрещали деревья, тоска разлилась по всей деревеньке. Забились люди в свои дома, а порог солью да воском укрепили, ставни наглухо законопатили и молились Богам, каждый своему. Такое положение дел сохранялось долгих полчаса, или меньше, или больше — солнца-то не было, так и не определишь сразу.

Буря отступила, волхвы замолкли. Все дрожали и осматривали друг друга под монотонное: «Никому не скрыться, оно будет виться. Ритуал начнётся — оно напьётся...» Это бормотала Маша, дочь кузнеца, бледная, как смерть. Тот волхв, что постарше, в срочном порядке достал из-под кафтана ладан и с силой ударил воздух над головой девушки. Она тут же «очнулась» и с непониманием смотрела на всех вокруг.

«Это лихо выбрало её», — сказал тот, кто постарше. «Нет, этого не может быть. Мать-земля, за что?» — вдруг закричал отец. Мужики, стоявшие подле, тотчас подхватили его под руки и отвели в дом. До заката было ещё полно времени. Успокоившийся и смирившийся с утратой отец надел на дочь обод из полыни, дал самый лёгкий щит, что у него был, и наградил кинжалом. Сама девушка была не то чтобы опечалена, но ходила явно сама не своя от осознания участи.

Начались приготовления к празднику, в которых она тоже принимала участие. Девушки собирали цветы и травы: иван-да-марью, зверобой, пушистые шапки клевера. Маша же рвала полынь и крапиву, складывала в тугой пучок, и руки её пахли горечью. Из собранного плели венки: одни — для гадания, другие — на оберег дому. Маша тоже сплела свои.

Бабы вовсю пекли калачи и пироги, наряжали дом и стирали соль с порога, собирая в чистую тряпицу: ту соль потом отдадут волхвам, чтобы бросить в погребальный костёр. Мужики тем временем рубили сухостой для костров — одних, высоких и жарких, для плясок, и другого, поодаль, у самой кромки леса, сложенного из елового лапника и осины. К тому костру никто не должен был подходить, и дым от него пах иначе — не весельем, а мокрой землёй и чем-то затхлым, как из старого подпола. На столбах подвешивали качели, а на самом высоком врытом шесте укрепили деревянное колесо — символ солнца, чтобы светило людям, даже когда тьма сгустится.

Говорят, отец пытался поменяться с Машей или смягчить приговор, но был резко и бесповоротно осажен старейшиной. «Дабы беду не накликать, надобно исполнять обряд так, как сказали волхвы. Ничего менять или им перечить мы не будем. А если хочешь смерти нашей, иди-ка ты в баню. В честь Машки твоей костры жечь будем, да веселиться и венки по реке пускать, чтоб не так душе её горько было».

Сколько Владимир ни участвовал в обряде, не верил во все эти сказки. Вот и сейчас не поверил. Приглянулась дочь кузнеца ему ещё с весны, да только жених он был, ну прямо скажем, никудышный. Что Маша с ним якшаться не хотела, что отец её в Володьке зятя не видел. И бегал парень то ли за девушкой, то ли за её папенькой, получая отказ за отказом. А сейчас, наблюдая эту картину, не мог свыкнуться с тем, что уйдёт ненаглядная, оставив его не солоно хлебавши. Весь день мрачнее тучи ходил и с парнями не веселился.

Закончилась пора света, и тьма начала вступать на царствие. Всё же быстро всем миром организовали праздник и проводы. Маше дали в последний раз поучаствовать в обрядах под надзором волхвов. Она вместе с другими девушками пришла к реке и пустила свой венок. Он долго кружился на воде и, вопреки ожиданиям волхвов, так и не потонул. Они переглянулись и перекинулись парой фраз на своём языке. Затем девушка надела свой венок из зверобоя и крапивы, её облили водой, символически смыв силу нечистую. На улице тем временем уже совсем стемнело — пора начинать проводы.

Лес, жуткий и величественный, молча ждал процессию. От деревни к нему ходьбы минут на пять-шесть, но растянулось всё это действо на добрых пятнадцать. Все прощались с молодой девушкой и стремились хоть напоследок сказать ей пару добрых слов. Володька тоже не упустил возможности и сумбурно промямлил: «Ну ты это... прости, если что. Всё же не вернёшься». Отец, чуть не плача, обнимал дочку и молился, чтоб душа её упокоилась. Волхвы молча шли вперёд, озаряя поле светом факелов и раскидывая зверобой.

По прибытии на место было велено всем отойти. Прошептали они на ухо девушке какие-то слова, Маша молча кивнула. «Прощайте, мои милые. Простите, если кому зла сотворила. Поминайте меня добрым словом, друзья мои. Да начнётся ритуал». После этих слов волхвы приказали всем убегать, а сами зажгли погребальный костёр, бросили туда соль. На удивление, прядь волос девушки срезать не стали. Просто ушли.

Володька спрятался во время всего этого за стогом сена и ожидал, пока все уйдут. Осталась Маша одна, и вот тогда он выскочил:

«Маша, а Маша! Да это я, Володя, не бойся. Ты что, в самом деле поверила этим старым недотёпам с куриными костями на шее?» — чуть весело произнёс и продолжил: — «Маш, ну ты ведь девушка пригожая и хрупкая. Ни к чему вот это геройство. Пропадёшь же там. Давай сбежим?»

— Ничего ты не понимаешь. Никуда я сбегать не буду, а уж тем более с тобой. Я тебе сколько раз говорила, что ты мне про...

Не успела она договорить, как парень быстрым движением забрал кинжал и бросил его в ручей.

— Не говори так. Да и негоже тебе в руках оружие держать. Не бабье это занятие. — На его лице была смесь радости и некоего предвкушения, смешанного со страхом.

— Ты и вовсе дурак, Владимир! — Девушка влепила ему хорошую пощёчину. — Ты меня убить хочешь, верно!

Юноша сделал паузу и, чуть погодя, снова начал:

— Ну что мне сделать, чтобы ты на меня внимание обратила?

— Сказала бы я, чтоб в лес за меня тебе нужно, но это низко. Тем более оно выбрало меня! — Лицо девушки заметно помрачнело, и она повернулась на деревню, где горели костры.

— Да как ты не поймёшь, что бред это всё. Нет никакого монстра. В лесу всех волки да медведи жрут, а волхвы нас дурачат, мол, зло там древнее обитает.

— Ничего ты не смыслишь. Видел, что со мной было в полдень?

— Ты просто перенервничала. Буря ведь была суровая. Я вот тоже таким был, в бреду что-то нёс. Ты просто не помнишь, не каждому дано такое пережить.

— Ну ладно, возможно, оно и так. Но если там волки и медведи, тогда почему нам и вовсе запрещено заходить в лес? К чему все эти ритуалы и символическое сожжение на костре?

— Да я туда не раз ходил. Обычный лес, нет там ни лешего, ни лиха, ни болотников, ни упырей.

— Ты правда так думаешь?

— Ну конечно! Давай останемся тут, на поляне. А на заре ты придёшь и скажешь, мол, нет там никого. Обрядов этих не нужно.

— Ну... я не знаю, честно. Мне столько всего наговорили...

Её слова прервали крики и проклятья.

Оба повернулись в сторону деревни и увидели мужиков с факелами да копьями. Что-либо делать было уже поздно, и толпа их окружила.

«Что ты делаешь, юноша? Нельзя с ней говорить», — сказали волхвы. «Это она меня заставила! Она велела мне идти вместо неё! Только не убивайте!!!» — отзывался парень.

— Я не верю тебе, — подытожил старший волхв после непродолжительного диалога. — Пойдёшь вместо неё.

— Как? — одновременно вскричали молодые люди.

— Я не виноват, забирайте её! Кинжал где-то там! — Владимир махнул рукой в то место, куда он его недавно кинул. — Я не был выбран, я не хочу!

— Ты тот, кто нужен ему. На этом разговор окончен. Дочь кузнеца, снимай с себя всё это и пошли, ты больше не понадобишься.

— За такую трусость не дадим мы тебе ни щита с мечом, ни факела! — громко проговорил старик с позволения колдуна.

Копья и факелы отрезали Владимира от поляны и стали оттеснять к лесу. Много проклятий слышали мужики, много уговоров и слёз. Но просчёта никто не допустил. Затолкали парня в лес, и, как только он вступил в гряду, кустарник, которого не было секунду назад, с треском и грохотом закрылся за спиной, отрезав дорогу назад. Пропали крики и улюлюканье, исчез свет факелов, остались только уханье филинов и лес. В его чащу свет почти не проникал, давая мраку разгуляться. Лес будто бы жил: трещали деревья, стрекотали сверчки, птица над головой что-то говорила почти человечьим голосом, а под ногами с каждым шагом нарастало недовольство местных существ.

«Уроды! Чтоб вас всех леший кругами по лесу водил! А ты, слышишь, Коля! Я тебе говорю, чтоб у тебя руки отсохли, сын собаки сутулой!» — как угрозы прозвучали, никто не ответил. — «Затаились, скопцы треклятые! Сил нет признать, что нет тут ни-ко-го!» — опять никто не ответил. — «Ну и Лихо одноглазое с вами! Пойду один...» — последняя фраза была сказана с некой досадой и грустью, не для мужиков за кустарником, а для себя. И только когда двинулся параллельно гряде, тогда начало доходить, куда он попал: и что куст тот слишком странно задвинулся, и что мужики резко затихли, и что эта драная ворона всё ещё вопит над головой, хотя он уже явно отошёл от того места, где она должна была быть. «Ага, сукины дети, вот я и нашёл выход, там свет!» — со злобой проговорил юноша, подскочил к стволу дерева и... увидел за ним ещё одно дерево, а за ним ещё и ещё. «Выход в той стороне. Неверно», — уже не с таким азартом проговорил он про себя и двинулся в лес.

Отгоняя мрачные мысли и стараясь не думать, почему корни под ногами иногда будто пытаются его свалить на землю, прошёл он саженей девятьсот в том направлении. Только расслабится — как неподалёку что-то хрустнет или шелохнётся; под рукой «задышит» кора; ноги вдруг впутаются в петли корней. Ветки деревьев больно бьют по лицу и рукам, ноги попадают в ямы и норовят неудачно сложиться. «Вроде я эту засечку видел минуты три назад, ну-ка», — он с интересом и надеждой подошёл к стволу. — «А это и не засечка... Это... что это?» — корни дерева оплетали ствол и ползали по нему, словно длинные гусеницы, а в конце концов потянулись к парню. «Да нежить поганая, что тут происходит?! Отстань, чур меня!» — отскочил Володя и, словно девушка, увидевшая мышь, ломанулся сквозь кустарник обратно. Как от сердца отлегло, убедил он себя, что показалось. Да продолжил пробираться сквозь гряду. Вроде вышел обратно и пошёл резко вбок, чтобы прервать порочный круг.

«Я, верно, тронулся умом... уже раза два свернул направо... я должен был выйти на поляну!» — произнесённые слова разбились о стволы деревьев. Отодвигая рукой очередной пучок травы, он неожиданно для себя обнаружил: «Полынь. Я стою весь в полыни». — повисла напряжённая тишина. — «Она вроде как волшебная». Отсчитав до трёх, он сделал шаг и, надеясь увидеть спасительную поляну, тут же влетел лбом в ствол дуба. Но за ним, к радости для себя, он обнаружил небольшого размера опушку.

Вышел на неё и стал осматриваться: спереди лес, по бокам лес, сзади тоже лес, а на самой ничего и не растёт. «Ну хоть свет лунный есть», — проговорил он, успокаивая себя, и сделал несколько шагов к центру. «Ну и жуть... даже трава с чего-то хрустеть начала», — рассматривая лес впереди, пробормотал парень. Уже посреди полянки, саженях в пятидесяти от гряды деревьев, Владимир с тревогой отметил, что усталость берёт своё, да ноги начинают гудеть, всё же — прилично прошёл расстояние. Глянул вниз, дабы оценить их состояние, и обомлел: ведьмины круги расходились по всей опушке. Тут же он принял решение покинуть нечистое место как можно скорее и, раздавливая с хрустом непонятные грибы, под зловещее уханье пересёк её, снова нырнул в лес. Руки уже заметно устали раздвигать и ломать ветви, а уши точно пресытились всякими жуткими звуками.

Но нужно было идти и непременно найти выход, не заморачиваясь о каких-то там полянах, кругах и оживших корнях. В голове мысли о глупых деревенщинах сменялись лёгкой паникой, а затем жгучим желанием избавиться от этой навязчивой атмосферы, которая его уже порядком измотала. Сколько он уже здесь? Час или два? «Если так, то я всё дальше от дома...» — вдруг осенило Владимира. — «Я же иду уже не меньше часа, а поляны нет... я потерялся, бестолочь. Вот лихо со мной...».

Паника, неверие и попытка идти в обратную сторону не принесли никаких результатов. В такой ситуации оставалось просто взывать к лесным духам и надеяться на чудо. Ещё спустя три глубоких пореза и одну подвёрнутую не критично ногу услышал шум воды и женский голос. «Да наконец-то. Пронесло!» — закричал парень, ринувшись на шум. Ноги гудели, голова, вся в мелких ссадинах, даже на секунду прошла. Свет луны наконец озарил глаза. Из последних сил ввалился Владимир на чистую от бурьяна землю и припал к ней. «Девицы, это что за деревня! Помогите, я скитался в лесу и...» — он поднял глаза и увидел заводь, а в ней деву с распущенными волосами. — «Наконец нашёл», — сказал он уже непроизвольно, пока глаза становились всё шире и шире.

На опушке, посреди густого леса, стоял величественный дуб. Подле самого дерева, почти вгрызаясь в корни, бил гремячий ключ. Вода с шумом падала на камни и пенилась. По всей длине родника из воды выглядывали камни, на которых, при желании, могла разместиться пара человек. А на одном из камней, почти у самого каскада, сидела она.

Девушка пела и расчёсывала гребнем волосы, между делом хихикая. Появление гостя не осталось незамеченным, и она тотчас поманила к себе, а он, как безвольная кукла, пошёл.

«И кого это Доля привела к моему дому? Ай, какой измученный», — тонким и звучным голосом протянула девица.

— Ты... ты ласкатуха? Мавка, кто ты? — затараторил Владимир. — Не убивай, прошу! Что угодно проси, всё сделаю!

— Так далеко в лес зашёл, а такой трус. Я же ничего тебе ещё не сделала, хотя хотела.

— Я не видел ласкатух. Я вообще ничего тут не видел из этого всего... Меня загнали сюда!

— Но тем не менее знаешь, кто я. Не называй меня этим уродливым прозвищем. Может, дольше проживёшь, — она улыбнулась.

— Как прикажешь величать?

— А тебе не всё равно? Меньше знаешь — проще сгинуть. Ты не уйдёшь от меня, парень. — спокойно, но так красиво пропела девушка, а затем задумалась и сказала: — Настасья меня при жизни звали.

— Настенька, Настюша, что ты хочешь? Сколько рыбаков тебе сюда привести? Сколько неверных мужчин отдать?

— А ты начинаешь меня нервировать... не нужны мне твои рыбаки и рыбки. Что мне с них толку? Вот тут ты есть, такой красивый и трусливый, — расхохоталась Настя, а затем продолжила: — скажи, ты хоть знаешь, куда попал?

— В лес. В какой-то проклятый лес, будь он неладен, из которого нет выхода. — выпалил Владимир, пытаясь справиться с чарами.

— Лес — это только верхушка дерева. Ты не моя добыча, дурень. Я чую полынь от твоих волос. — Она поморщилась, но тут же спрятала гримасу за улыбкой. — Ты уже наполовину там, сам пришёл в его пасть.

— Я не хочу умирать! Я не должен был тут быть...

— А кто ж тебя спрашивает, хочешь ты или нет? — девушка склонила голову набок, разглядывая его, как забавного жука. — Здесь все чего-то не хотели. Я вот тоже не хотела в реке тонуть, а видишь — сижу, волосы чешу. И ты посидишь. Только не у меня — у Него.

— Отпусти, пожалуйста! Я никогда сюда больше не приду и о тебе не расскажу и... о нём тоже, кто бы это ни был.

— Отпустить? — она расхохоталась раскатисто, и от этого смеха у Владимира заложило уши. — Ты и правда дурак. Я тебя не держу, ты и так в его власти. Сгинь!

Она дунула ему в лицо — пахнуло тиной, мокрым волосом и чем-то сладковато-гнилым. Владимир зажмурился, а когда открыл глаза — ни заводи, ни девушки. Только лес, темнота и далёкий скрежет, будто кто-то тащит железо по камню.

«Чур меня, чур меня, чур меня...» — бормотал он, продираясь сквозь чащу, пока ноги несли его сами. Сколько прошло времени, он не знал. «А в деревне все, наверное, пляшут и веселятся. А я тут»,-с горечью и некой обидой в голосе молвил Володя. Он уже перестал вздрагивать от шорохов, перестал оглядываться на корни. Просто шёл, пока не рухнул в очередной раз, больно ударившись коленом о камень. «Я больше не могу...» — прошептал он и поднял голову. Прямо перед ним простиралась опушка, а вдалеке на ней избушка с какими-то знаками над входом.

2

«Аа-Аа. Тварь. Довольна, довольна. Аа» — резко раздалось над головой нечеловечьим голосом. От неожиданности сердце ушло в пятки, оставив лишь боль в груди. Отойдя от первоначального шока, Владимир медленно взял с земли камень и как можно резче, неожиданней, попытался влепить его туда, где, возможно, была чертовка. Камень со свистом улетел в ветви. Посыпались листья, куски засохшей коры. Шума перьев или крика слышно не было. «Улетела, что ли?» — тихо простонал парень. Всё затихло, но он продолжал смотреть наверх, будто чего-то ждал. Стрекотали сверчки, ветер ласково обдувал листья, где-то вдалеке изредка хрустели и шумели деревья своими ветвями. Прислушался — вроде никого нет. Пролежав так ещё минуту, он убедился, что никого нет. «Поздно уже. Хоть спать и нельзя, но укрытие от холода и всякой нежити не помешает. Может, показалось, и эта изба тут изначально была». — он начал потихоньку собираться с силами и вставать.

«Улетела, Аа-Аа. Изба. Аа» — громко ударило прямо в ухо. Владимир взвизгнул раньше, чем успел подумать: «Чтоб тебя леший драл, пернатая скотина!» — что есть мочи заверещал парень. Не успел он даже понять, что произошло и где оно было, как уже нёсся вперёд, закрыв лицо руками и сшибая тонкие стволы каких-то растений. «Мама, куда я попал!» — задыхаясь кричал парень. Вдруг он запнулся и обмякшим свалился на землю. Глаза всё ещё были закрыты, и открывать их как-то не очень хотелось. «Ладно, ладно. Я открываю. Один, два...» — и на счёт три распахнул веки. Убежал прилично от леса: «Если она и тут вдруг заорёт, точно копыта отброшу». — сам для себя подметил юноша, а затем осмотрелся. — «А изба. Она же ближе не стала. Как так-то?»

Он встал и, пристально смотря, побрёл к странному остову. Уже саженей двадцать прошёл, а он ближе не становится. Оглянулся — лес стал ближе. «Да кто ты? Если я тебе так нужен, почему играешься?» — собрался с духом Владимир. Ответа не последовало. «Назад я не пойду. Там птица. Тем более я уже не понимаю, куда идти. А в избе, может, и нет никого. Просто кто-то играет со мной». — судорожно перебирал в голове Володя. А пока стоял, решил ещё раз осмотреться. Поляну закрывал со всех сторон лес, на самом месте росли травы и молодые саженцы деревьев. Путь к избе, буквально в сажени вперёд, перерезал ручей.

А там, где оный выходил из леса, шевелилось дерево. «Ха, вот чудится же. Не может же оно быть так. — рутинно, будто не увидел ничего нового, бросил Владимир, а затем задумался. — Не может же? Леший меня...» И на словах этих дерево резко повернулось в сторону парня. «Всё, вот и конец мой». — с отчаянием протянул юноша и незаметно для себя уже быстро перешёл ручей, двигаясь в сторону избы. Со стороны послышался хруст веток, земля содрогнулась. Тяжёлые шаги учащались и учащались. А парень уже летел на ватных ногах, не в силах даже закричать. Страшный треск раздался недалеко за спиной, и над ухом тотчас просвистела палка, вонзившись в землю чуть спереди. Неожиданно появились силы бежать ещё быстрее. «Это же надо так. Из-за какой-то девки. — думал про себя Володя. — Сейчас раз — и навылет меня». Мысли прервала ещё одна просвистевшая над головой «стрела». Земля гудела под ногами. Каждый шаг Хозяина леса взрывал воздух и напоминал, что конец идёт за беглецом. Ещё треск, но будто бы дальше. Острие копья вспахало землю у самых ног. Музыка смерти гнала и гнала, не давая замедлиться ни на секунду.

Одышки не было, голова работала ясно, и стало казаться, что древний леший отстаёт. Как тут же стали вылезать из своих мест саженцы и пытаться опутать парня. Они бросались прямо под ноги, не боясь быть разбитыми или раздавленными. Это дало свои плоды, и шум шагов за спиной усилился, стал ближе. «Драная изба, какого ляда она не приближается?» — почти обречённо вскричал юноша. Вдруг стоящий рядом уже крупный саженец выпрыгнул и со всего размаху ударил прямо в грудь. На секунду потемнело в глазах, а затем Владимир понял страшное: он не может дышать. Сил и воздуха хватило лишь на чуть-чуть. Треск. Всё затихло. «Добегался...» — не успел закончить у себя в голове Володя, как копьё со свистом вонзилось в бедро, пробив его насквозь. Парень тотчас свалился, пропахав лицом небольшую рытвину. Он ждал недолго, огромная рука схватила его за больную ногу и подняла.

Володя повис вниз головой, отпустив руки вниз. Дыхание ещё не вернулось. Он взглянул на громадину: то, что он в темноте принимал за корявый ствол упавшего дерева, было ногой. Толстой, как вековой пень, поросшей мхом и потрескавшейся корой, из-под которой сочилась не то смола, не то бурая кровь. Тварь стояла на двух ногах, но приземисто, врастая в землю, будто исполинский корень, вывернутый наружу. Спину её покрывал горб из спутанных ветвей и сучьев, некоторые ещё шевелились, как пальцы. Вместо лица — грубый нарост с провалами, и в глубине этих провалов горели два зелёных, как гнилушки, глаза. Ни рта, ни носа — только эти огоньки и запах. От неё пахло прелой листвой, сырой землёй и зверем. Не медведем — а чем-то более древним, глубинным, что живёт под корнями и никогда не видит солнца.

Чудище не рычало. Оно молча, с каким-то утробным удовлетворением разглядывало свою добычу, слегка поворачивая голову-нарост, и при этом с его «лба» осыпалась труха и мелкие жуки.

«И всё из-за неё. Это она должна была быть здесь. Хотя...» — в глазах начало темнеть. В голове всплыли воспоминания: как он в детстве играл с соседскими мальчишками, как мама звала его домой и наливала молоко; как вечерами зимой бабушка рассказывала ему сказки про водяных и русалок, про добрых домовых и чуров, а он не верил; как начал взрослеть и впервые не просто сидел рядом с мамой, а пошёл с папой пахать поле; как отец сидел рядом и рассказывал про охоту на фазана; как впервые пришла его очередь участвовать в обряде, и он храбрился, что чушь это всё; как девку впервые на сеновал отвёл, а затем её отец ему по морде надавал; как затем в Машу втрескался и носился за ней; как она бормотала что-то после обряда... «Что она говорила?». «Никому не скрыться — оно будет виться. Ритуал начнётся — Лихо напьётся» — всплыли в голове слова.

«Я... Скажу... ЭТО!» — из последних сил просипел парень, и дыхание вернулось. Леший стоял неподвижно, а Володя не мог надышаться. «Грудь чуть не разорвалась. Ещё бы чуть-чуть...» — думал он про себя. А пока радовался, увидел, как леший направляет в его сторону свои ветви. «Точно... слова...» — вспомнил парень.

— Никому не скрыться — оно будет виться. Ритуал начнётся — Лихо напьётся!

Хозяин леса сдвинулся с места и больно саданул упругой ветвью по руке. Володя с криками упал на землю, а дух спокойно и почти неслышно ступал в сторону леса, который, оказывается, уже стал ближе. Будто бы и не было всех этих событий. Парень наблюдал, как хозяин леса уходит и растворяется среди деревьев. «Такой огромный, а просто испарился в чаще», — сказал юноша и чуть привстал. Боль в руке отозвалась немедленно. «Теперь и рука... чтоб мне пусто было». — подумал парень, осматривая её на предмет чего-то страшного. Леший рассёк до самой кости. Затем, принялся за ногу: в бедре, пробив его насквозь, торчала заострённая ветвь. «Ох мама дорогая. Больно, но крови нет. Доковылять можно.», — сказал Владимир и поднял взгляд. Изба темнела прямо перед ним — ближе, чем он думал. Леший швырнул его почти к самому порогу.

Стиснув зубы, Володя встал, а затем крикнул: «Да хрена лысого я теперь туда пойду. Лучше сдохнуть тут, чем в этом склепе». — и попытался двинуться хоть куда-нибудь: шаг обратно — нога тут же подвернулась, боль прострелила до бедра. Шаг в сторону — колено подкосилось. И только когда он побрёл к избе, боль чуть отступила. «Да убей ты меня уже!» — ответа не последовало. — «Ладно, чтоб у тебя золотуха выскочила. Будь по-твоему».

Ступень, вторая, третья. Только вступил на порог — над дверью проступил какой-то рисунок. Ни то глаз, ни то вилы...

3

Лес тихо шелестел вдали от деревни. Ночь была ясная и безоблачная, благодать одним словом. Юноши играли в горелки с девушками, а те, в свою очередь, смеялись и пытались слишком быстро не убегать. Бабы постарше толпой вышли в поле и собирали травы: кто на оберег дитю, кто для здоровья муженька, а кто и просто рвал душистые травки за компанию. Мужики, уже изрядно обкушавшиеся, пили горячительный квас да весело о чём-то кумекали. Заботливые родители проводили свой скот между кострами, сжигали старую младенческую одежду и набирали молоко сквозь ободы из трав. Влюблённые пары ещё прыгали через костры, надеясь, что руки их не разомкнутся. Светло и живо было в деревне, будто бы подожжённое колесо на шесте и правда светило.

Маша же не могла отвлечься и ушла в свою хату. Отец, который готов был ещё с обеда напиться от горя, сейчас и вовсе выпил за пятерых от счастья и пошёл спать в соседскую избу. Она сидела одна и смотрела в окно на лес. Тусклая свеча нехотя освещала столик, на котором лежал её венок из полыни, некогда знаменующий её скорую смерть. «Где он сейчас... вместо него я должна была идти... сейчас его родители плачут...» — Маша вздрогнула. Грузная дверь в хату отворилась, и в неё, пригибаясь, зашёл человек. В жаркое лето он носил накидку из шкуры медведя, капюшон же был сделан из довольно редкой белой лисы. В руках его был толстый посох, а на шее красовалось ожерелье из медвежьих клыков.

«Волхв. Что вы тут... — начала было девушка, но резко замолкла. — А что я распинаюсь, всё равно вы только по делу разговариваете», — окончила девушка.

— Напрасно ты так думаешь, напрасно... — тёплым басом вдруг начал волхв. — Вижу, сердце твоё не на месте. О мальчишке том думаешь?

— О Владимире. Он жив? Он вернулся? — с надеждой в голосе начала Маша.

— Пока что да. Но лучше бы ему умереть побыстрее, — затянул волхв, но девушка его перебила.

— Что вы такое говорите? Так нельзя!

— Я покажу тебе кое-что... — он встал, вынул из плаща уголь и вставил его в навершие посоха.

Он отошёл и начал рисовать прямо на полу. Вывел круг, а в центре точку. Затем подкову внутри круга расположил так, чтоб смотрела она будто вниз. И завершил всё прямой линией, что пробивала как круг, так и подкову, чуть не доходя до центра, где была точка. Маше показалось, что рисунок начал дымиться. «Это... глаз Имира. Руна мёртвых, её ставят на вратах в их мир, — сказал волхв и продолжил. — Кто под эту руну зашёл, уже не живой. Он добыча, которую Лихо будет пить долго...» — подытожил колдун.

— Так, и что с ним будет? Он ещё не зашёл под неё? — в шоке от увиденного сказала девушка.

— Уже зашёл, поэтому лучше ему просто сдаться и молиться, чтобы дух убил его сразу. — мрачно подытожил волхв и, чуть погодя, продолжил: — Я Хельги. И ты пойдёшь со мной.

Он размахнулся и ударил посохом прямо в центр глаза Имира. Руна вспыхнула синим пламенем и тотчас пропала.

4

Владимир перевёл дух и решил осмотреть порог. Опираясь на перила, что должны были помнить руки жильцов, он пристально вглядывался во всё, до чего мог дотянуться глаз. Всё же блуждание по лесу и бегство от Лешего разбили его неверие в легенды, он изучал взглядом всё. «Тис... я видел его на кораблях с севера», — подметил парень и был прав. Изба действительно была сделана из тиса, дерева, что не поддаётся влаге и болезням. Правда, со временем даже он даёт слабину и превращается в труху. «Как-то просто всё сделано. Ни окон, ни наличников от них. — подметил Владимир. — Для того, кто владеет целым лесом, как-то слишком скромно».

Стоять долго было нельзя, было такое предчувствие. Он ещё раз глянул в лес, откуда пришёл: вдалеке светились оранжевым, неестественным светом две точки. «Да ну его. Останусь тут, меня разорвёт та уродина, которая за мной гналась». — с горькой усмешкой в голосе молвил юноша, как бы настраивая себя перед входом в избу. «Ухх... Ну и ну. Мне двадцать первый год идёт, а уже всё. — как мог пытался скрыть дрожь в голосе парень. — И чего она в лес сразу не ушла. А я, дурак, из-за неё теперь тут, в лапах неведомо чего. Хотя тоже хорош. Куча других юбок в деревне было, а мне она сдалась... Ну, назад дороги нет. — слёзы накатили, и ком появился в горле. — Мама, папа, хоть вы меня словом добрым поминайте. Ну не хочу я вот так умирааать!» — не выдержал и заплакал юноша.

За всё это время неведомый хозяин впервые не подгонял, а дал совершить шаг самому. Впрочем, не думаю, что в нём взыграло человеколюбие. Совсем наоборот, он смаковал момент.

«Ааааааа, у меня ведь даже семьи не появилось. — жаловался самому себе Владимир. — Я, может, детей своих увидеть хотел. Рассветы встречать и на праздниках веселиться! А сейчас куда это всё? Коту под хвост?» — горячие слёзы обильно увлажняли настил. «Я... я... Я не хочу. Не хочу!» — всхлипывал парень и тёр глаза. Может, вот проснётся, откроет глаза, и всё это окажется сном. Он ударил себя ладонью по лбу: «Дурак. Пустая голова, что ты сделал! ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ!» — причитал и причитал Володя. Со злости он начал бить кулаками в брёвна и орать: «Сволочь поганая! Выходи! Бери меня, вот он я, как на ладони!» — но ответа не было. Он сел и тихо проговорил: «Я не плохой человек, я просто трус...» — тут же встал, справляясь с болью, и сделал бросок до двери. Прикоснувшись к ней, Владимир чуть не упал в обморок: тоска и грусть словно оплели его, мир потерял краски, апатия сдавила горло. Собрав всю ярость, что была, он резко распахнул дверь...

Руна над ней зажглась ярко-синим пламенем, осветив опушку и даже зацепила деревья, стоявшие не в глубине леса. На секунду показалось, что сотни рук торчат из земли. Но Владимир сделал шаг вперёд, и дверь с грохотом затворилась, наградив парня звоном в ушах. Руна пропала, и всё вернулось на круги своя. Стало темно и тихо. Только под полом журчала вода, а сквозь доски пробивалась полынь.

«А если я не хочу? Что тогда», — сказал тонкий девичий голосок из-за двери. «Пошли, хуже не будет», — ответил знакомый бас. Голоса были слышны будто сквозь воду, будто из другого конца деревни. Маша и волхв не были здесь. Они говорили там, за много вёрст, но руна над дверью привела их голоса сюда, как приводит ветер запах гари. Затем прозвучали шаги двух человек. Один был грузный, от каждого его шага трещал пол. Второй — тихонечко ступал рядом и будто бы семенил. Повеяло холодом, а затем из-за стены донёсся хлопок, словно кто-то шумно закрыл дверь. Парню было уже всё равно. Он ничего не испытал, кроме опустошающей печали. Сил не находилось даже на то, чтобы целенаправленно о чём-то подумать. Глаза, между делом, начали привыкать к почти полному мраку.

Изба оказалась внутри больше, чем снаружи: помещение, одно на всю хату, простиралось далеко вперёд. Высокий потолок визуально расширял пространство ещё больше. В комнате не было свечей или печи, вместо них в самом центре под потолком висело нечто: конструкция из палок, костей и верёвок, она уходила прямо в прогнившие доски людскими жилами, она висела на них, отдавая вниз длинные кости. Человеческие и звериные останки служили подсвечниками, в них, во всяком случае, нечистые колдуны могли помещать свечу. Всё это ужасное великолепие почти не освещало комнату, служа лишь извращённой игрушкой. Тем не менее черепа светились тусклым синим светом, который терял силу уже в локте от «свечи».

По бокам помещения стояли ряды длинных ветхих лавок с невысокими спинками. Предполагаемые люди должны были сидеть лицом к выходу. В общем, интерьер образовывал коридор, неширокий, достаточный для прохода лишь двоих людей, и то с трудом. Если кто-то тут и жил, он бы явно не смог пройти по полу, не угодив ногой в дыру или не сломав сгнившую доску. Через этот самый пол пробивалась полынь, что добавляла помещению горечи и какой-то мрачности.

В самом конце была дверь с наличником, целиком украшенным рунами. Над ней венчало весь ансамбль одно единственное на всю хату окно. Оно хоть как-то освещало помещение, где каждый предмет: будь то лавка или разбросанные по полу мечи и щиты, бурдюки с водой или неаккуратно снятый плащ — был каким-то не таким.

Узнавать знакомые очертания предметов получалось, но чего-то конкретного выцепить из этих образов не представлялось возможным, будто тот, кто тут живёт, нацеплял всего и сразу отовсюду. Назначение их отдалённо было понятным, но лишь при взгляде на их природу вскользь, не задумываясь.

Молчаливое стояние прервал отдалённый звук того, как что-то металлическое волокут по камням. Внезапно Володе стало легче, и не без усилия даже получилось поставить слова в голове в ряд. Но говорить или, тем более, двигаться возможности не было. Веки оставались тяжёлыми, и он отчаянно пытался держать их открытыми. Краем глаза он увидел: по бокам от него стояли жуткого вида два существа. В них не было ни плоти, ни крови, они представлялись плотными сгустками темноты. Эти «две сестры» протягивали к обездвиженной фигуре «руки», намертво удерживали всё тело и не только. Та, что справа, протягивала руку прямо к голове, запуская в неё что-то вроде пальцев.

«Они меня держат, но ослабили хватку. Раз я, с их позволения, думаю. Чтоб меня, они показывают мне весь этот ужас специально. Я даже отвернуться не могу», — спутанно думал Владимир. Заставляя наслаждаться видами, сёстры нарочно не давали ему закрыть глаза. Но в то же время веки с неистовой силой давили вниз. «Взяли меня в кабалу в собственном теле, твари». — а шум за дверью с рунами приближался и становился громче. «Это оно идёт? Доля, как страшно!» — он попытался изо всех сил повернуть голову или хотя бы закрыть глаза. Но ничего не вышло. К шуму присоединились шаги, хлюпающие и противные, полы задребезжали. Правая сестра заставила его перевести взгляд на окно. Через него стал пробиваться красный свет.

Сердце безудержно колотилось, а парень судорожно перебирал варианты действий, в ужасе ожидая, когда же оно появится. Вдруг шаги затихли. В окне поочерёдно появились неестественно длинные костлявые пальцы, а затем медленно, играючи, выплыл снизу яркий пульсирующий глаз. Три зрачка метались в глазу, и от этого зрелища кровь стыла в жилах. Правая всё ещё заставляла смотреть в окно. Наконец глаз и пальцы скрылись внизу. Повисла напряжённая тишина. Володя и рад бы закричать, но делает это только в голове.

Затем дверь под окном заскрипела и нарочито медленно отворилась, явив взору его. Или её. Пригибаясь, в избу вошло нечто среднее между молодой девушкой и древней старухой в рваном обрядовом саване. Почти на две головы выше, оно уже с другого конца хаты начало будто нависать над парнем. Лицо её было обезображено мерзкой улыбкой, а на месте глаз виднелись два выжженных кратера. Впрочем, большого глаза на лбу было уже достаточно, чтоб любой храбрый воин тотчас растерял удаль. В самом этом оке, горящем ярко-алым светом, бегали три зрачка. А рядом с ними тоненькими чёрными нитями вырисовывались жуткие гримасы людей, что словно корчатся от боли.

У парня вдруг появилась жгучая боль в груди, и стало трудно дышать. Правая наконец убрала его взгляд с проклятого проёма и впечатала прямо в центр ока. Все три зрачка мгновенно перестали рыскать и впились во Владимира. Оно не открывало рта, но всё же на всю избу заговорило тонким голоском: «А что, если я не хочу? Что тогда?», а затем тут же добавило басом: «Пошли, хуже уже не будет». А затем всё исчезло: лихо, изба, сёстры.

5

«Володя, Володенька! Иди домой, все уже сели» — звал его такой знакомый женский голос. Он осмотрелся: женщина с добрыми глазами и яркой улыбкой звала его, вытирая только что обмытые руки. «Мама?» — только и успел сообразить парень, как мимо него, звонко смеясь, пробежал забавный мальчуган, светловолосый, весь рябой и в грязи. «Я тут!» — сообщил мальчик тонким, звучным голосочком, и мама отправила его мыть руки. На улице было тепло, во всяком случае, так говорили льняное платье на женщине и рубаха мальчика. «А Володенька, это же я. — вдруг осознал парень и закричал. — Мама! Мама, я тут!» — но женщина не обратила внимания. Подождав мальчика, она погладила его по голове и завела в дом. «Мам! Ты меня не слышишь?» — но женщина не обернулась.

«Да что за бред!» — ругнулся Владимир и проследовал в дом, предусмотрительно отбив лапти при входе и поклонившись. Мальчик рассказывал маме: «А ты знаешь, где мы с соседскими ребятами были? — мальчик чуть потянул и сказал: — С захватчиками бились!». «Ого! — с улыбкой протянула женщина. — И как, всех победили?» — она пригладила ему волосы и велела идти к брату и сёстрам за стол. «Такой сказочник», — с придыханием сказала мама, а мальчик её перебил: «Ничего это не сказки. Я вот не боюсь их и не верю!». «Иди ешь, герой», — она его мягко прервала. «Мам! Вот он я. Кто этот мальчик?» — уже в упор сказал парень, стоя перед ней. Она не ответила.

Владимир развернулся в проёме и увидел стол. А за ним: мужчина, высокий, с голубыми глазами, мускулистый и с бородой; двух мальчишек, одного из которых видел рядом с мамой; двух девочек в сарафанах — все они дружно вкушали еду. «Это отец сидит. Но молодой совсем. Тогда тот мальчик — это я?» — сказал Владимир и развернулся к маме. Её лицо было в ряби, словно кто-то бросил камень в воду. «Мама! Что с тобой?» — закричал парень и попытался схватить её за руку, но женщина рассыпалась прямо перед ним. В шоке он глянул на семью за столом.

«А... от чего такая пустота... Словно кусочек меня исчез... Кто же это был», — задумался парень. Моргнул — и очутился в поле.

«Так, мелкий. Ты уже большой и просто в поле сидеть не будешь», — сказал юноша лет пятнадцати, вверяя косу тому же, но уже повзрослевшему мальчику. «Коль, ну ты хоть покажи, как это делать. А то сломаю и тятька наругает», — ответил мальчик. Они стояли посреди спелого поля и громко разговаривали. «Ладно, ещё раз. Запоминай», — всё же ответил юноша и умело пошёл косить. «Коля... брат мой старший. — осознал Владимир и тут же загрустил, всплыли недавние воспоминания, как он же помогал Володю в лес толкать. — А зачем они меня в лес этот пихали?» — вслух сказал парень. Вдруг его брат остановился и уставился прямо на него.

Сердце ёкнуло. Неужели он его слышит и видит? Владимир двинулся к нему навстречу. Захотелось обнять братишку, словно после долгой разлуки. «Коль! Коля, я не обижен на тебя!» — бросился к нему парень, раскинув руки. Но пролетел и плашмя упал. Позади он услышал: «И всё же прости. Я не хотел...». Поднял голову, а он уже на холодном настиле из досок.

На лице грязь, слёзы и разбит нос. Не сразу понял, от чего плачет. «Паршиво так на душе...» — поймал себя на мысли парень и понял, что готов разрыдаться, но не помнит, почему.

У каменной печи стояла та, кого он несомненно признал бабушкой. Бедная женщина, сгорбленная, с грубыми от многолетнего труда, но тёплыми и ласковыми руками, сама стояла на холодном полу в лаптях, а детей потеплее укутывала и рассказывала сказки. По окнам стучал ледяной ветер, вьюга всей своей мощью закатывала деревню в снежную шапку. «Разломил Иван-младший, из троих детей старейшины, иглу. И рассыпался супостат костяной в прах. Взял он лягушку свою, что теперь в самом деле девкой стала, и поехали они на коне в деревню свою. — подытожила бабушка. — Усё, касатики, повеселились и спать». А дети наперебой начали просить ещё. «Лодька, а ты чого не просишь?» — «А не верю я, бабушка, в эти сказки». Остальные две сестры закатили глаза и запищали, чтоб бабушка рассказала ещё.

«Баба, ну хоть ты меня слышишь? — почти не ожидая услышать ответ, подошёл к печке Владимир. — Не слышит...». Он осмотрел место. Один, сам Володя, два и три — сестрички его. «На печке же есть место. Чего она не залазит? Жуть как холодно ведь», — вслух проговорил парень. «А всё же любил я её сказки... вон, как слушаю внимательно. Тем не менее. Место же есть. Раз она сама не лезет, значит, тут кто-то был. — Слёзы вновь навернулись и заполнили глаза. — Я забыл... Кто бы он ни был, я просто не помню».

Дверь в избу отворилась, морозный воздух тут же потянул по полу. В дверь вошёл отец: в козьем тулупе и валенках. «Ну что, хозяйка, где кушанья?» — прозвучало в пустоту. «Это ты кому?» — подошёл парень к тому месту, куда смотрел отец. Здесь кто-то готовил еду. Кто-то знакомый, но кого тут не было. Точно не бабушка. Он повернулся к печке, где лежали трое детей. Совсем одни. «Странно, нас никогда зимой одних не оставляли», — подумал Владимир и не смог вспомнить, а кто же их развлекал...

Он погрузился в мысли и незаметно для себя почувствовал лёгкий хлопок по плечу. «Ты чего задумался? Доставай стрелу. Жрать вечером что будем?» — он стоял на поляне рядом с постаревшим отцом. Это воспоминание он помнил. Это было пять лет назад.

«Папа! Ты что, меня слышишь?» — с неверием и дрожью в голосе произнёс парень. «С тобой всё хорошо? Ты какой-то мутный, — бросил отец, а затем добавил: — Всё в порядке. В моего первого кабана я долго не решался выстрелить. И не убил сразу. Дед твой приказал мне добить его ножом за такую оплошность. Я потом долго таким, как ты сейчас, был». Володя посмотрел и нерешительно полез в колчан. «Так что давай. Либо со мной сейчас, либо потом примерно такой же тебя и прикончит», — для уверенности добавил папа.

«Пап, спасибо тебе. Прости, что я таким трусом вырос», — Володя натянул тетиву. «Трусом? Всегда можно перестать им быть», — чуть погодя сказал отец. Щелчок. И стрела со свистом улетела в кабана. «Попал! А... — парень осёкся. — И кому это я... Вроде один всё время стоял». Не теряя времени, он пошёл осматривать дичь. «А зачем мне целый кабан? — юноша остановился и понял, что остался совсем один. — Нет, ну кто-то же должен быть». — он в панике пытался вспомнить хоть кого-нибудь. Но все воспоминания были только с ним одним. Обессиленный, он упал на колени и посмотрел в небо. «Почему я плачу... Кто я вообще такой?» — подумал парень и услышал позади щелчок, свист. Тьма.

Он вдруг очутился у своего дома в деревне. Соседи плясали и веселились. Он подумал, что заново прожил целую жизнь. Только без радости, без тёплых моментов, в одиночку. «Пройдусь...» — сказал парень и решил заглянуть в окно дома — и увидел маму. «Оно залезло ко мне в голову!» — в его голове пронеслись все отобранные воспоминания заново. «Гнусная тварь играется со мной!» — он побежал в хату.

Вся семья сидела за столом: отец, мрачный и в стельку пьяный, сидел за столом и с горечью гладил стрелу, которой Володя убил кабана; мать и бабушка навзрыд плакали, а сёстры причитали: «Братик... зачем...». «А где Коля?» — вспомнил брата парень и побежал в сени. Коля делал себе петлю: «Прости, прости, брат». «Мать моя, да не делай же этого!» — закричал Володя. И ринулся обратно к семье. «Помогите ему, вы что тут сидите!!! — завопил что есть мочи парень. — Слышите меня? Спасите его!». Заметался между комнатами парень. «Я ничего не могу сделать... ничего!» — с грустью подытожил Владимир. Он сел возле брата и с ужасом наблюдал, как Коля затянул петлю, помолился Доле о прощении и перевернул лавку. «Мамочки... Коля, нет...» — захлёбываясь слезами, пытался обнять и подтянуть вверх парень. А тело в петле уже и перестало биться в судорогах.

«Это всё из-за меня... это я во всём виноват», — причитал юноша. А затем дверь в сени отворилась, и он под пронзительный крик матери вернулся обратно в лес.

6

Сознание прояснилось, Владимир вновь вспомнил события недавнего прошлого и испытал ужас. Оставалось непонятным, в самом деле повесился брат или нет. Всё же стоящий впереди дух с лёгкостью залез в голову и раз за разом заставлял воспоминания гаснуть. А что ещё он может? Но, всё же, в тот момент было не до вопросов. Никакими уговорами и уловками нельзя было потушить тот страх, который сейчас владел парнем. Не давая опомниться, лихо двинулось вперёд и снова начало говорить. Его голос был холодным, металлическим, оно приказывало идти к нему. Против своей воли Владимир отправился навстречу. Пленник внутри собственного тела, юноша всеми силами пытался остановиться и убежать. Собрав всю волю, что у него была, он закричал. Думал, что закричал. На самом деле из его горла вышел лишь слабенький хрип.

Владимир и его палач двигались медленно, не отрывая друг от друга взгляд. Один намеренно, второй по приказу держал контакт. Будто недостаточно было одного голоса, лихо разорвало уши парня новым, совершенно нечеловечьим криком: сотни людей стонали и корчились от боли, молили отпустить их, проклинали. Их голоса сливались в один душераздирающий вопль.

По глазам юноши стекали слёзы. То ли от того, что сёстры не давали ему моргать, то ли от осознания, каким образом предстоит ему расстаться с жизнью. Уже почти на середине коридора, когда с духом его разделяла только конструкция из останков и верёвок, Владимиру приказали остановиться. «О Доля-матушка, не оставь меня так, не позволь чудищу поганой тронуть меня», — вспомнил парень бабушкины слова и произнёс про себя. Лихо подняло с пола иссохшую руку и стало медленно протягивать к груди Владимира.

«Всё, конец?» — вдруг осознал Володя и попытался ещё раз сдвинуться с места. Руки и ноги не слушались, даже моргнуть не получалось. Он краем глаза видел, как длинные пальцы подбираются к груди, как отводятся для удара, а затем впиваются, словно жала. Внезапно сёстры отпустили его, и парень закатил глаза. Нестерпимая боль разрывала грудь. Но всё неожиданно прекратилось, и Владимир почувствовал, как летит спиной вниз. Тело с силой ударило по ветхому полу и пробило его.

Всё произошло быстро: удар об пол, недолгий полёт и жёсткое приземление на каменистую землю. Спина взвыла, но Володя встал и понял: плевать на ногу, плевать на всё. Бежать!

Цепляясь мокрой рубахой за доски сверху, он стремглав вылетел из-под избы и ломанулся обратно. «Да хрен с ним, с этим лешим, лучше эта уродина», — думал парень. Пролетев заросшую поляну, он на полной скорости нырнул в лес. «Не оглядывайся, только не оглядывайся», — мучаясь от одышки, повторял Володя. Сшибая всё по ходу движения, считая стволы деревьев собственным телом, он рвался вперёд, подальше от этого проклятого места. Удалившись, по ощущениям, на добрую версту, парень запыхался, потерял равновесие и не без помощи кочки оказался на земле.

Сквозь кроны деревьев пробивался блёклый солнечный свет, будто небо заволокло тучами. Приподнявшись, Владимир осмотрелся и прислушался. Погони не было, лес жил сам по себе, не показывая странностей. Не доверяя глазам и ушам, он встал и быстрым шагом устремился дальше. «Приду и волхву голову... — Парень осёкся. Вспомнил кошмарное видение. — Коля... он действительно это сделал?» — на глазах проступили слёзы, и он ускорился. «Надо поскорее выбираться. Уже светло, будет проще».

Сквозь лес правда пробираться проще, когда никто не мешает. И уже через полчаса юноша увидел свет, не прикрытый кронами. «Наконец-то... надо срочно попасть к маме!» — Владимир уже видел дым от костров. Смёл заросли травы — и его взору открылась деревня.

«Да ну нет...» — жалобно протянул юноша.

часть 2. глава 1

Небо было чистым, и вода блестела под солнцем, мешаясь рябью с волнами, что накатывали и разбивались о крутые берега. Где-то вдали отстукивал дятел и рассыпался певучей трелью клёст. Кабаны и лоси рыскали по лесу в поисках еды. Один такой случайно напугал тетерева, и птица с шумом поднялась вверх. Ястреб, не упуская шанса, молниеносным ударом тотчас вцепился в него и увлёк вниз. Различными звуками говорил лес: начиная с шелеста листьев, заканчивая криками зверей. Так было до, так будет после. И лишь изредка в этот разговор вклинивались люди. В этот раз лесную идиллию прервали ритмичные звуки походного барабана.

«Villemann gjekk seg te storan å», — дракар рассекал водную гладь, без парусов, весь по бортам обвешенный щитами.

«Hei fagraste lindelauvi alle!» — ответили суровые мужики хором и синхронно, как единый организм, потянули рукояти вёсел на себя. Зашумели в унисон стальные ободы щитов, заскрипели доски, и ладья, лёгкая и послушная, тут же сделала рывок вперёд.

«Der han ville gullharpa slå» — вновь запел один из них, чувствуя ритм барабана. Вёсла поднялись из воды и занеслись для следующего гребка. Раздетые по пояс, бородатые, некоторые с жестокими шрамами, мокрые от пота и уставшие от жары, воины сидели, каждый на своём месте, и, казалось, уже не чувствовали рук.

«For de runerne de lyster han å vinne» — наконец раздалось по окрестности. Дракар вновь сделал рывок. Этот цикл он совершал бесчисленные сотни раз.

Вода расходилась мощными волнами и впечатывалась в берег. Поющий корабль неумолимо шёл вперёд, навстречу новым битвам. Его палубу сушило солнце. Морская соль уже как десяток дней была смыта пресной речной водой. Капитан судна, зоркий и бывалый, был занят пуще других: он высматривал место, где можно пристать и поживиться. Тем более его люди устали и жаждали развлечения.

Пройдя лес, капитан наконец увидел, что река становится спокойнее, а пейзаж сменяется с нависающих деревьев на спокойные и пологие берега равнины. А чуть погодя зоркий глаз бывалого воина выцепил силуэты хат и дым. Тотчас прозвучала команда, мужики с хохотом и заметным предвкушением начали сушить вёсла, натягивать кольчуги и надевать шлемы.

Тем временем в деревне уже заметили ладью, сразу распознав опасность. Крики и ругань мгновенно заполонили всё пространство. Бабы прятались по домам, забирая с собой детей. Двери запирали на все возможные засовы, окна наглухо закрывали и молились, чтобы защитники сдюжили. Сами местные мужики вооружались кто чем мог: мечи, деревянные вилы, луки и самодельные копья. Разношёрстная толпа выступила к реке, прикрываясь редкими щитами.

А дракар уже врезался в берег, разрыв немного земли. Целая толпа с ржанием и криками высадилась с бортов, построилась и ощетинилась. Недолгий обмен ругательствами ни к чему не привёл, впрочем, стороны друг друга не понимали. Закончились разговоры залпом из луков. Со стороны местных сразу пали несколько мужиков из первого ряда, и, охваченные злобой и страхом, они тут же рванули, нарушив хлипкое построение. Бой длился не дольше, чем требуется, чтобы допеть песню. Ополченцы падали, захватчики смеялись.

Добив остатки, они двинулись к деревне. По пути хлопали друг друга по плечам, показывали на убитых и что-то громко обсуждали — похоже, делили добычу прямо на ходу. Как зашли в деревню, навстречу выбежал мальчик — лет семи, не больше. Он размахнулся и бросил камень, который ударил одного из захватчиков в плечо. Тот даже не пошатнулся. Мальчик стоял, сжав кулаки, и смотрел на них снизу вверх. Огромный бородатый мужик шагнул вперёд и одним ударом перерубил его пополам.

Началась расправа: из домов доносились крики, которые быстро смолкали. Где-то плакала женщина, но и её голос вскоре оборвался. Те, кто пытался бежать, тут же падали. Крики смешались с хохотом. Они выбивали двери ногами, выволакивали тех, кто прятался, и бросали их в кучу посреди улицы. Несколько мужиков, что пытались отбиваться, были избиты и связаны.

Викинги не стали убивать всех. Они оставляли живых — связанных, раздетых, сбитых в кучу у столба посреди деревни. Смеялись, показывали друг на друга пальцами, бросали в них объедки. Трупы убрали в сторону — мешали ходить.

Команда заняла самый большой дом. Выбросив мёртвых, они зажгли очаг и расселись за столом. Пили, ели и орали песни, празднуя маленькую, но победу. На посту никто не остался. А зачем? Все, кто мог сопротивляться, лежали в грязи. Так продолжалось до самого вечера, когда дверь с грохотом распахнулась: молодой парень, тот, кто завалил старика на берегу, втащил за волосы в дом ещё одного — старого, с длинной бородой и в смешном рваном балахоне. Старик упал на колени, подполз к капитану и заговорил на ломаном языке северян. Он слышал его от купцов, что ходили по реке.

«Ритуал! — прохрипел дед. — Лес требует жертвы! Если не отправить туда хоть кого-то, оно придёт после захода солнца. Я могу провести обряд. Отдайте мне одного, любого, и оно всех нас пощадит».

Капитан посмотрел на старика, потом на парня и расхохотался. Он с силой толкнул деда и велел молодому подойти. Тот встал и, приобняв парня за плечо, крикнул в толпу: «Проверим его, а?». Мужики заржали и стали стучать по столу, скандируя: «У-У-У».

«Ты привёл, ты и убей. Докажи, что мужчина», — капитан протянул парню свой топор. Старик ужаснулся и закричал: «Стойте! Нам всем тогда конец!». Молодой не дал договорить — ударил обухом по голове. Дед обмяк. Толпа продолжила стучать, ожидая большего. Парень задержал взгляд на старике, рука дрогнула, но он всё же поднял топор. Взмах, лезвие сверкнуло в свете очага, удар. Голова откатилась к ногам капитана. Парень поднял её за волосы и показал. Толпа разразилась хохотом и одобрением. Молодой викинг сплюнул и выбросил голову за порог. Она покатилась прямо к застывшим у столба пленникам.

Кровь и мёд, как и полагается на хорошем пиру, лились рекой. Захмелевшие, а некоторые уже и напившиеся мужики выходили на кулаках друг против друга. А после славной драки садились рядом, пили и ели. Самые удалые метали топоры, но не просто так: мишенью служил пленник, привязанный к столбу. Топор вонзался в доску у самого его уха — и пирующие одобрительно ревели. Кто-то промахивался, и топор входил в плечо или ногу раба — тогда смеялись громче. Один из них попал в живот. Раб захрипел, но не умер сразу. Его оставили так — на забаву. Пир продолжался до самой полуночи.

Очаг уже догорал, но факелы снаружи ещё горели. Вдруг кто-то из пленников, привязанных к столбу, закричал — не от боли, а от ужаса. Затем это подхватили и другие, и их голоса слились в один протяжный вой. Подул сильный ветер с леса у деревни. Затрещали деревья, и мигом потухли огни факелов. Мгновенно протрезвевшие мужики вывалились на улицу, схватив топоры, наспех натянув кольчуги. По приказу они построились плечом к плечу, образовав круг. Затихли и стали слушать команды. Привыкнув к темноте, они понемногу освоились. Неожиданно самый большой из них — берсерк — заорал, а в его глазах отразился красный свет. Он выкрикнул имя Одина и устремился к лесу, нарушив построение.

Остальные заколебались. В той стороне ведь не было никого. Кто-то шагнул вперёд и тут же попятился, некоторые оглянулись вслед. Построение развалилось, но капитан жёстким словом привёл команду в чувства. Ветер стих, но стало лишь холоднее. Капитан провожал обезумевшего взглядом, уже заметно подрагивая от холода. «Заберу у него все грибы, надоел», — буркнул он и обомлел. Берсерк остановился так же неожиданно, как и до этого побежал. Уставился в пустоту, попытался отойти, но был остановлен. Он было заорал что есть мочи, правда быстро перешёл на хрип. Два топора выскользнули из рук и почти бесшумно упали на землю. Вслед за ними пал на колени сам воин, а затем и вовсе рухнул на спину. Лицо его исказила гримаса ужаса, глаза налились кровью.

Воины начали перешёптываться: «Да что ты несёшь?», «Я? По морде захотел?». Все они явно слышали что-то и были обеспокоены. «Держать строй! — скомандовал капитан. — Это всё духи лесные проказничают», — пояснил он. Сразу после этого ещё один воин сорвался с места, но в этот раз явно от кого-то убегая. Пробежав саженей пять, он встал и, схватившись за грудь, пал лицом в грязь. А за ним, прямо посреди строя, выбыл тот бугай, что убил мальчика: он захрипел: «О Тор всемогущий, что это?» — и свалился замертво прямо к ногам капитана.

«Перебить этих свиней! Отступаем к дракару!» — стальным голосом скомандовал главный. Но исполнить приказ не удалось: один из лучников достал кинжал и загнал себе в сердце по самую рукоять. Воины, и без того глубоко поражённые страхом, стали пятиться назад. Строй поплыл и больше походил на решето. «Валькирии!» — закричал другой лучник и выпустил стрелу в воздух. Глаза его закатились, и он сложился под собственным весом. Щитник, неловко пятившийся назад, наступил на него и с грохотом упал. «Сваливаем!» — закричал его сосед и ломанулся сквозь строй к берегу.

До некоторого момента бравые вояки бросились к дракару, оставив капитана. Один за одним они падали. К ладье добежал лишь один — парень, убивший волхва. Он залез на неё и уставился на поле бегства.

Капитан было тоже пошёл к дракару, но затем остановился и стал петь песню. «Villemann gjenge for straumen å stå, — он снял шлем и отбросил щит, — Hei fagraste lindelauvi alle! Mesterleg kunne han gullharpa slå, — стянул с себя кольчугу и остался по пояс голый, с одним топором, — For de runerne de lyster han å vinne».

Он закончил. «Покажись, трус. Я порублю тебя во славу Одина», — капитан не договорил. Глаза его налились кровью, но он не выронил топор. «Я не боюсь тебя», — он захрипел и, как стоял, так и упал.

Пленники, закончив смотреть на расправу, заговорили в чуть приподнятом настроении. Но один из них, мужчина, спрятавшийся от битвы, вдруг встал, смертельно бледный, и просто пошёл в сторону леса. Верёвка натянулась, но он не почувствовал и продолжил идти. В итоге кисти его изогнулись неестественным образом, из-под кожи проступили кости. Руки наконец проскользнули сквозь петли, и мужчина ушёл.

На дракаре же парень наблюдал, как все его товарищи, братья по оружию, друзья в конце концов, просто падают, бросая оружие. «Как же так? Кто нас победил?» — вскричал он. Но почувствовал мощное дыхание прямо в спину, парень в ужасе развернулся и увидел его: гигантский чёрный медведь стоял позади. Его огромный красный глаз смотрел прямо в душу викинга. Оцепенев от ужаса, парень стоял и молча смотрел в глаз. Медведь заговорил стальным голосом, не открывая рта, — напрямую в голове парня.

«Ты убил моего слугу. За это будешь на его месте. А чтоб не забывал, вот», — жгучая боль в груди прострелила аж до самых ног. «Аааааа!» — скорчился он от боли. Закрыл глаза, а затем всё затихло. Боль прошла, и он распахнул веки. Везде лежали тела викингов. А на его груди будто калёным железом была выжжена руна. «Глаз Имира?» — проговорил он, а затем просто сел, не в силах отойти от увиденного. В голове пронеслись слова: «Будешь на его месте».

«Будешь на его месте месте месте», — парень открыл глаза в избе и вскочил в холодном поту. А затем услышал тонкий женский голос.