Лепестки клевера

Шрам

Свеча догорала.

Она догорала медленно, но верно, а ночь была ужасно, невыносимо темная. Такая темная, что казалось мир за окном вывернулся наизнанку и поглотил сам себя.

Темно было и на душе у принцессы. Она чувствовала, как отчаяние все туже затягивает петлю вокруг шеи, чувствовала, как день ото дня, час от часу все больше теряет надежду.

Вот только у нее на это не было никакого права.

Элея знала, что должна верить. И потому она неизменно, день за днем, зажигала от догорающей свечи новую – яркую и высокую.

Чтобы сильное ровное пламя разгоняло мрак.

Чтобы боги видели – их помощь нужна в этом доме.

Чтобы смерть знала – никто не ждет ее здесь, никто ее сюда не пустит.

Она убедилась, что фитиль стоит ровно, а огонь разгорелся как следует, и только после этого отошла от окна, вернулась на свое неизменное место – в кресло возле высокой резной кровати.

Мальчик спал тревожно, но глубоко и порой сквозь тяжелый сон бормотал что-то, а иногда из груди его вырывался тихий глухой стон. В такие моменты сердце Элеи сжималось от боли и ей самой становилось трудно дышать. Она проводила рукой по его горячему лбу, по лишенной волос голове в тонких шрамах, говорила глупые ничем не помогающие слова. Иногда мальчик затихал, а иногда еще долго дыхание его было прерывистым и казалось, вот-вот оборвется.

Элея помнила их первую встречу. Помнила, каким он был маленьким, беспомощным. И сильным. Он всегда, с самого начала был очень сильным, много сильнее других детей, а то и взрослых. Эта сила звенела в нем отточенным драгоценным клинком. И порой ранила гораздо опасней, чем он сам того хотел.

Когда несколько дней назад она услышала полный боли крик Даниэля, небо словно упало ей на голову и ослепло, оглушило. Элея бежала в сад, не чуя под собой ног, не разбирая дороги, не ощущая ударов ветвей по лицу. Но первым на месте трагедии оказался шаман. Именно он повалил Дани в траву и собственным телом погасил огонь, охвативший ее сына.

Наверное, в тот момент она должна была возненавидеть мальчика, который почти убил ее первенца... Но Элея не могла. Потому что любила его почти так же сильно, как собственных детей. Потому что в глазах принца был неподдельный чистый ужас от содеянного. Потому что спустя час после этой дикой вспышки гнева он взял кинжал и срезал все свои прекрасные белые волосы, не обращая внимания на глубокие царапины, которые клинок оставлял на голове. А потом провел кинжалом по груди, надеясь достать до сердца.

Рана была неглубокой, неопасной. Да и мог ли ребенок причинить себе настоящий вред таким путем?..

Этот смог.

Элея не знала, что было тому виной – его ненависть к себе, его страх или что-то еще, но рассеченная плоть уже на другое утро полыхала огнем. Воспаленные края раны выглядели так, словно детский кинжал кто-то загодя смазал ядом. И чем дальше, тем хуже... Если в первые два дня наследник Закатного Края еще мог отвечать на вопросы, то к третьему совсем утратил ощущение реальности, а спустя неделю лежал в кровати, почти не приходя в себя. Элея смотрела на него, разом исхудавшего, такого незнакомого без волос на голове и понимала, что мальчик медленно, но верно идет к обрыву. Ни исцеляющий дар ее мужа, ни степное колдовство шамана, ни мази, ни травы – ничто не помогало ему. Кайза и Патрик ходили оба мрачнее тучи. Оба не понимали, почему их сила оказалась столь беспомощна натолкнувшись на волю этого ребенка. Оба пытались взывать к его разуму, долгу, ответственности.

Бесполезно.

Их голоса звучали как в пустоту.

Порой мальчик приходил в себя, и тогда казалось, что беда непременно отступит, но потом вновь забытие уносило его в такие дали, из которых он никого не слышал.

Иногда наследник Крылатого трона звал отца. Это несчастное дитя, никогда не знавшее своей матери, искало защиты у того, кто был ему ближе всех. И тогда Элея чувствовала, как боль за него разрывает ей сердце.

«Ты должен сказать Руальду! – сердито убеждала принцесса мужа. – Он должен знать, что здесь происходит! Он должен приехать! Он нужен Фарру!»

Но Пат лишь качал головой.

«Нет, - говорил он. – Руальд сейчас слишком далеко и ведет слишком важные переговоры. Я не имею права. Такая новость лишит его опоры и ослабит, когда ему требуются все силы. Не волнуйся, мы вытащим парня. У нас нет другого выхода».

Как он мог быть таким? Как мог брать на себя ответственность за жизнь королевского сына?

Ох, Элея знала.

Когда она начала догадываться? Так сразу и не скажешь... Возможно, вскоре после рождения Дани, хотя тогда их родство не бросалось в глаза так сильно – просто два милых малыша с разницей в год, чистые ясные глазки, пушистые головушки. И все же...

Что-то проскальзывало между ними, этими двумя мальчиками. Какое-то неуловимое сходство – в том, как они плакали и смеялись, как складывали слова и мысли, и как потом, много позже пробуждалась в них магическая сила.

Элея долго гнала непрошенные мысли прочь. Даже думать о таком было тошно, однако, чем больше проходило времени, тем сильней червивое подозрение выедало ее изнутри.

Порой она почти отваживалась напрямую задать вопрос своему мужу и узнать, отчего сын короля так ловко умеет жонглировать и почему так легко овладел даром говорить с ветрами. Но всякий раз наступала на горло этому решению. Всякий раз говорила себе – а что изменится? Мальчик останется прежним и ее чувства к нему – тоже, вне зависимости от того, чей он на самом деле сын.

Да и мужа любить меньше она не сможет.

Но не думать о том, что было между ним и степной колдуньей Элея не могла.

Почему он поступил так? Что толкнуло его на столь безумный шаг?

Ей не с кем было поговорить, и эти мысли, эту занозу она годами носила в себе. Как ни отрицала снаружи, внутри знала, что услышать правду почему-то очень важно.

Но теперь мальчик изо всех сил пытался умереть, и тайна его рождения больше не имела для Элеи никакого значения.

Она накрыла рукой худую ладонь и ощутила тихое биение жизни под пальцами.

Много лет назад ей уже довелось сидеть вот так у постели человека, который был не так уж опасно ранен, но не хотел оставаться в земном мире. Тогда принцесса взывала к мужеству и силе, но сейчас это не помогало. Мальчику, которого этот человек считал своим сыном, нужно было что-то другое.

Повинуясь внезапному порыву, отодвинув смущение и чувство неловкости, Элея пересела на край кровати, а затем и вовсе забралась на нее с ногами. Вдохнула поглубже и, ухватив мальчика под мышки, осторожно устроила его у себя на коленях. Он был уже большой. Почти восемь... Остриженная голова оказалась у принцессы на плече, а ее руки бережно накрыли раненную грудь.

- Не уходи, - прошептала Элея и почувствовала, как слезы подступают к глазам, сдавливают горло. – Маленький мой, хороший, не уходи. Ты ведь такой любимый, такой прекрасный. Мы не сможем без тебя, понимаешь? Никак не сможем, Фаре...

Слезы сорвались с ресниц и упали на бледное лицо мальчика. Он сморщился, вдохнул поглубже и открыл глаза.

Их взгляды встретились, и на миг Элее показалось, что его губы сложились в слово «мама».

Наверное, лишь показалось, ведь она никогда не смела занять в его сердце место т о й...

- Не уходи от нас, милый, - повторила Элея, надеясь дозваться до ускользающего разума, но мальчик уже закрыл глаза, снова проваливаясь в забытие.

Она еще долго сидела, баюкая его как много лет назад, прикасаясь к горячему лбу дрожащими губами и умоляя вернуться. Сидела, пока не открылась с тихим шелестом дверь в спальню наследника.

На пороге стоял Патрик.

- Тебе надо поспать, Леи, - сказал он тихо. – Пожалуйста, ступай в постель.

Элея кивнула. И вдруг, не понятно почему, спросила о том, о чем так долго не могла:

- Он ведь твой, да?

Пат вздрогнул, словно в грудь ему вонзилась стрела. Зажмурился как от боли.

Вдох. Выдох. Тишина.

Элея думала, что не дождется ответа, но он все же заговорил.

- Никогда не задавай мне этот вопрос, любимая. Я не могу лгать тебе, но есть вещи, о которых не имею права говорить даже с тобой. – И добавил, помолчав немного: - Прости.

Он подошел ближе и поцеловал ее в висок, там, где в осеннем серебре волос появилась широкая зимняя прядь.

Слово «нет» не прозвучало, но отчего-то стало легче.

На следующее утро принц Фарр пришел в себя. Шрам навсегда остался у него на груди.

На следующую ночь принц Патрик сказал своей жене, что никогда и никого не любил так, как любит ее. Спустя девять месяцев у них родилась девочка.