Лекарство от всех недугов

1. Сделка на пороге ада

За окном выло. Окна и стены гудели, язычки свечей дергались, множа тени. На столе стояла бутылка вина и ужин, съеденный наполовину: Николас проигнорировал свою порцию. Голода он не чувствовал. А вот ярость время от времени накатывала: собеседник затеял с ним дурную игру. Или с самим собой — и это могло быть ещё опаснее, если не отвязаться от него вовремя.

— Так ты согласен?

Николас перевел взгляд за плечо человека. Там, на дальней стене, висела гравюра с изображением ада. Находчиво.

— Нет.

Собеседник хохотнул.

— Правильно я тебя выбрал. Почему нет? В ангелов не веришь? Или монахов боишься?

Боялся ли он монахов? Нет. Даже ненависти уже не было.

— Не верю. Ни в ангелов, ни в лекарство от всех недугов.

Мужчина приподнял рыжие брови. Купец, делец. Подлец? Сумасшедший?

— Не верь. Не страшно. Считай, что я прошу тебя позлить детей божьих. Обчистить их дом ради благого дела. Ну, ради твоего благополучия и моего удовольствия. А будет там ангел или нет — вопрос не принципиальный. Ты просто его принеси мне, если будет. А нет, так нет. Забери золото, всякое их барахло… Что понравится. А? Как тебе такой вариант?

Николас поморщился и откинулся на стену. Ад напротив бил хвостами и тыкал вилами. Из общего зала слышались голоса. Песен не было, криков тоже: никто ещё не успел набраться. Рано. Рано темнеет, рано народ расходится по домам и корчмам. Рано наполнился и их трактир. Они двое ничем не выделялись среди посетителей, только говорили чуть тише. Пили меньше. И комнаты взяли самые дорогие. Всё за счёт рыжего подлеца. Говорят, у рыжих нет души. У этого, видать, и мозгов в черепе не хватало.

— Плохой вариант, Ян. Ты что, всерьез веришь, что я стану грабить монастырь ради золота? В одиночку? На кой-черт мне то золото? Или думаешь, я на него новую жизнь куплю, если меня там прирежут? Речь шла про артефакты, а ты тут…

Мужчина вскинул руки, одновременно останавливая вампира и словно бы извиняясь перед ним.

— Будет артефакт. Будет, я тебе клянусь…

Николас не сдержался и фыркнул.

— Клянешься? Спасением души?

Мужчина вскочил.

— Души? Моя-то уже давно потеряна, а где твоя?.. Но если ты хочешь…

Он кинулся к стене и приложил ладони к гравюре. Бледные ладони с коротко стриженными ногтями. Подлец за собой следил.

— Вот! Я, Ян Клаус Феллермахер, клянусь, что в монастыре Святого Антония ты найдешь ангела, а если нет, то и гореть мне в вечном огне столько, сколько тебе маяться на этой земле!

Николас запрокинул голову, изучая его. Каков порыв. Не безумие, нет. Была задета честь, которую обычно делец прятал под слоем шуток, болтовни и дорогих тканей. Или это было отчаяние?

— Садись, Ян Клаус. Шутки с клятвами плохи, ты знаешь? — вампир поморщился, постукивая пальцем по липкому столу. — Ты ведь привык всё покупать, а? А тут выходит проблема с оплатой…

Ян, все ещё полыхая, сел.

— Плата простая: моя репутация и всё, что ты сможешь унести из монастыря. А сверху — моя доплата и твое любопытство, рыцарь. Там есть ангел. Он есть. И ты сможешь его принести. Все дни пути он будет твой — говори, смотри, изучай. Слово ангела…

— …целительно для слуха и души, да. Знаю.

Николас взял бокал и покачал его в пальцах. Как кровь. Совсем как кровь. И тошнит потом так же, только наутро, а не сразу. Дрянь, что одно, что другое. Он снова сморщился и резко кивнул.

— Ладно. Ладно, мы договоримся. Но прежде ты мне скажешь, кого ты собрался лечить. Ради чего всё затевается?

Ян на мгновение застыл. Кажется, он сам не верил, что Николас готов пожать руки. Застыл — и тут же наклонился ближе и выдохнул:

— Договоримся… Я знал, что ты всё же живой.

Не выдержав, делец снова вскочил и сделал несколько шагов по комнате. Обернулся, пригладил медную шевелюру, и бросил:

— Ради сына. Всё ради моего сына. Ты понял? Это не для меня. Я не играю. Не для денег всё это. Для него. Для Базиля.

Николас невольно приподнял брови. Вот оно как. А никто ведь и не знал, что у него есть сын. Говорили только о девках и страсти к хорошей сделке. Значит, Ян его прятал. Безумец?..

— Ради сына, — медленно повторил вампир, — ради Базиля… Что с ним случилось? Если речь о душевной болезни, Ян…

Рыжий дёрнул плечом, передразнивая:

— Душевной!.. Мальчишка поумнее тебя будет. Он читает, он говорит на латыни и греческом! Может, и меня он умнее, коль на то пошло. С душой у него все в порядке. А ходить… — Ян отвернулся к окну, за которым начинал накрапывать дождь, — ходить он не может. Писать не может, даже ложку до рта не доносит сам… Моя вина, — бросил он вдруг с отчаянием, с болью многих лет. — Я виноват. Ребенок родился здоровым, Мариетта выжила. Всё должно было быть хорошо… А я напился! Представь, напился! От счастья, я ведь был счастлив тогда, я любил их так!..

Мужчина замолк и резко закрыл лицо руками. Попятился и рухнул на стул, тяжело оседая.

— Господь знает, как я был счастлив тогда… Я хотел взять сына на руки, хотел покачать, чтобы он запомнил, узнал, кто его отец. А вместо этого… Дьявол… Я уронил младенца. Он… — Ян всхлипнул, не отрывая рук от лица, — он не вскрикнул. Он только задрожал, забился. Меня выгнала проснувшаяся нянька. Боги, она проснулась от стука, когда он упал… Меня выгнали. Я думал, что убил его, я… Мальчик выжил. А Мариетта — нет. Ты понимаешь? Моя жена не смогла… Наш сын не сжимал больше ручку, не поворачивал голову, не кричал. Она выбросилась из окна через месяц. Милая… Нет, не выбросилась она, я её убил, тем что сделал! Я!

Ян уже почти срывался на крик и Николас дотянулся и сильно сжал его руку. Ответил, словно принимая исповедь у брата:

— Ты не убил, хоть ты и виноват. Я пойду в монастырь. Я найду там твоего ангела. А не найду ангела, принесу всё, что там будет толкового. Может быть, твой сын не пойдет. Может быть. Но мы сделаем то, что можем. Я пойду в монастырь.

Ян Клаус Феллермахер, купец, делец и самоназванный убийца, всхлипнул снова. С трудом оторвал руки от мокрого лица и тихо ответил, роняя слезы на шитый жилет:

— Я клянусь тебе, ангел там будет. Проси всё что хочешь, только добудь его мне. Принеси мне моего ангела.

Вампир внимательно посмотрел в карие глаза усталого, измученного виною отца.

— Мне не нужно многого, Ян.

Он тяжело хлопнул мужчину по плечу и встал.

— У каждого из нас свои долги. Попробуем разобраться с твоими вместе.

2. Темное чудо

Николас вышел в путь на вторую ночь. Домой возвращаться не пришлось: он уходил с расчетом, что сделка будет срочной, а значит, был готов и собран. Всё своё носи с собой, тем более, когда зовут обсудить «выгодное мероприятие». Для полноты картины вампиру нужна была только информация. План местности, план монастыря, в котором ему ни разу не приходилось бывать при жизни, и хоть какое-то понимание, что из себя представляет обещанный «ангел». Он всё это получил — и не обрадовался. Но он и шёл не за радостью. Он шел, пытаясь вернуть свой собственный долг, который не отпускал. И пусть те, кому он задолжал защиту, уже мертвы — не уберёг, не справился — теперь были Ян и Базиль. Может, хоть теперь он сделает что-то хорошее для тех, в ком не осталось надежды, только упрямство, толкающее вперёд несмотря ни на что.

На третью ночь, извалявшись в грязи осенних дорог, он вышел наконец к монастырю. Вышел шаг в шаг за небольшой группой прокаженных в коричневых хламидах с глубокими капюшонами. Их колокольчики, навешенные на верхушки посохов, тонко звенели в такт шагам. Прокаженных было семь. Посохов — шесть. Тот, кто шел в центре группы, шел без опоры: его руки были заняты ношей. Это был крупный сверток того же коричневого цвета, что и одежды идущих, и мужчина нес его у самой груди. «Прокаженные» не разговаривали, почти не останавливались на отдых и шли не быстро, но упорно, в одном ритме, и, к удобству Николаса, главным образом по ночам.

Единственной задержкой на их общем пути выступал свёрток. Примерно каждые два часа группа останавливалась в тени деревьев, становясь почти неразличимой в ночи для человеческого глаза. Для человеческого, но не для глаза вампира, потихоньку нагуливавшего голод. Николас видел их прекрасно. И ангела, ради которого они и останавливались, он изучил в подробностях.

Вампир, привыкший за годы проклятия ко всякой дряни, теперь чувствовал тревогу и отторжение даже на расстоянии. Он не знал, что собой представляет ангел на самом деле, откуда он тут взялся, откуда свалился на головы селян, рыбачивших тем утром у реки, но ему было ясно: он не был созданием этого мира. И этот мир его отвергал. Даже монахи отвергали его: тот, кому досталось нести ангела, не отдавал его братьям не из трепета или жадности к чуду. Другие попросту боялись касаться этого существа. И тот, кому выпала ноша, тоже явно ее не желал: лицо его было бледным, изможденным, а глаза мутными и устремленными в себя. На остановках монах кормил ангела. Разворачивал сверток, убирал ткань с бледного, почти что святящегося голубым лица, и давал существу то воду с медом, то растертое в походной миске яблоко, то размоченный в воде хлеб. Ангел ел мало и медленно. Иногда он тянулся исхудавшей ручкой к монаху, но никогда не касался его, прерывая движение. Иногда в складках мелькал остов крыла — тонкая, обтянутая прозрачной кожей кость, и монах спешно поправлял покрывало, скрывая создание. В Николасе боролись отвращение и сострадание. Он напоминал себе о мальчике, который уже не тянется к ложке, и о папаше, который потерял себя и семью из-за пьяного порыва. И не мог отвести взгляда от маленького, худого, слишком лобастого лица, прижатого к груди монаха. Ангел вяло перекатывал за синеватой щекой хлебный мякиш. И смотрел на вампира в ответ.

Создание совершенно точно знало, что вампир идет за ними. Монахи ничего не чувствовали и не замечали. Дитя никак не давало им знать о чужом присутствии. Только наблюдало. Сквозь темноту, лес и расстояние.

Николас не собирался красть ангела посреди пути. Монахов слишком много, к тому же, они жили теперь в том же ритме, что и вампир: сон днем, движение ночью, утомление к рассвету. Это лишало Николаса самого очевидного превосходства: возможности проникнуть в их круг, пока они спят. Нет, он хотел вынести дитя из монастыря. По всем прикидкам они должны были дойти туда к следующей полуночи. Там ангела бы передали под охрану, а наутро, дождавшись света, вскрыли бы и разложили по колбам со специальным раствором. Сохранили бы чудо Божие на полке алхимической лаборатории, низведя до потрохов и суставов. Но Николас хорошо знал братию. И особенно её отцов. Он понимал: братьев разгонят на сон и исповедь. А дитя унесут к тому, кто сейчас там за главного. И кто точно не потерпит вокруг себя и ангела свидетелей, а тем более охраны. Настоятели считали себя особо приближенными к Богу — или к его отсутствию. В обоих случаях бояться им было нечего. Тем более, на своей территории.

**

…Проникнуть в монастырь было легко. Перелезть через стену, сливаясь с тенями, приземлиться под кустом шиповника, не чувствуя боли. Наверняка где-то останется ткань на шипах, но какая разница? Пока братия ее найдет, пока передаст мастерам-дознавателям, он давно уже будет далеко. А маленький Базиль будет сам есть кашу и гонять собак во дворе. Собак… Здешних собак вампир попросту обошел, не привлекая внимания. Они спали, свернувшись у теплых стен кухни и даже ухом не повели от его появления. Как и братья, дежурившие у ворот. Николас опережал группу, понимая, что деваться им некуда: монастырь стоял посреди пустых земель и никаких альтернативных путей не наблюдалось. Да и ангела он теперь чувствовал. Чувствовал, что он всё ближе. Было это чутье хищника или знание приговоренного? Вампир пока не решил. Он вообще пока просто сидел и ждал, глядя сквозь мутное окно на небольшие боковые ворота, в которые, по его мнению, должна была войти группа. Они войдут. Их встретят без факелов и шума. И начнется самое интересное.

Так оно и получилось. Ворота открылись около полуночи, когда монастырь был укрыт великим молчанием. Группу встречали трое. Один, невысокий и худой, осенил себя крестным знамением и принял сверток. «Прокаженные» поклонились ему и сразу же отправились за двумя другими. Очевидно, их ждала долгая и очень подробная «исповедь» по итогам задания. Вампир следил, как тот, что забрал дитя, спешит через двор к галереям и входу. Он даже не поднял одеяло, чтобы осмотреть ношу. Только шептал молитвы и шел, не поднимая глаз от земли. Вампир чуть нахмурился. В том, как настоятель — а это, очевидно, был он — держал ношу, было что-то новое. Трепет? Забота? Неужели он не понимает, зачем принесли ангела в монастырь Ордена Божьих Врачевателей? Все знали, что антонианцы режут, свежуют и льют кислоту на живую плоть. Просто пока они это делают именем Господним, никто им не возразит. Что же это за извращенная любовь к тому, что завтра превратится в подобие супового набора?

Николас ясно слышал шаги настоятеля по нижнему этажу. Слышал, как легко тот взбежал по ступеням. Как прошел мимо двери, за которой застыл вампир, и наконец скрылся в своей келье. Всё шло правильно. Николас выскользнул в открытое окно и прижался к стене. Карниз был узкий. Ночной ветер резал глаза. Он заскользил вдоль фасада к единственному окну, которое сам недавно оставил открытым. Вампиры не умеют оборачиваться летучими мышами или какими иными зверьми. Во всяком случае, Николас не умел. Зато он умел гипнотизировать. И сейчас ему предстояло этим воспользоваться. Предстояло — но не получилось. Николас не успел даже открыть окно, просто замер, вжимаясь в стену и отчаянно скосив взгляд в келью. Потому что там происходило чудо.

Самое настоящее, теплое, пронзительное чудо. Холодная, полупустая келья сияла. Сияние залило комнату и ничто теперь, ни один предмет скудной обстановки не имел больше тени. И в центре этого сияния, беспорочная и безупречная, высилась фигура отца. Святого отца Анастаса, настоятеля обители Святого Антония и Первого Лекаря Ордена Божьих Врачевателей.

И на руках держал он дитя.

И дитя улыбалось.

Тонкие, острые, синеватые останки крыльев были мирно сложены, хрупкие пальцы с лишней фалангой сжимали поношенную рясу у плеча монаха. Пальцы второй руки слепо скользили по лицу святого отца. Глаза были затянуты бельмами. На исхудавшем лице застыли любовь и улыбка.

А потом ангел обернулся. И увидел Николаса.

Вампир не знал, что произошло после. Он помнил только слепые глаза и звон в голове. Помнил, как распахнул окно и упал на пол кельи. Как смотрел снизу вверх на отца Анастаса и видел в его лице муку. И как дитя коснулось длинным указательным пальцем губ отца, налагая печать и благословение.

Потом они оказались где-то далеко. Где-то в лесу, там, где нужно было устраивать нору в грязных корнях деревьев, чтобы переждать день. И ангел держал Николаса за шею, отворачивая лицо от размоченной в меду и воде просфоры и клокотал изнутри.

Нора получилась мокрой. Николасу было всё равно, но ему было жаль ангела. Слишком хрупкий для этой грязи, слишком нездешний. Но выбора не было и на рассвете они лежали вдвоем в импровизированной могиле. Ангел смотрел вверх, в сторону неба. Николас закрыл глаза предплечьем и пытался не дрожать от ужаса. Ему нужно было уснуть. Тогда снова стемнеет. И можно будет идти. Но сон не шел, его уже почти колотило от близости солнца и этого больного, клокочущего звука рядом. Что, если дитя сбежит? Николас понял вдруг, что ни разу не видел, чтобы ангел стоял на своих ногах. Не хотел, не мог, не хватало сил? Вампиру хотелось заорать и сожрать кого-нибудь. Следующей ночью ему придется охотиться. Проклятье. Может, дитя тоже захочет кровь?

Он почувствовал вдруг тонкие пальцы на своей щеке. Они поднялись к виску и мозг затопило белёсо-золотистым туманом. Николас хотел зашипеть на ангела, велеть ему прекратить, но понял, что исчезает. Засыпает. Спит. Тишина. И тихая улыбка того, что казалось ему кошмаром.

3.1. Грязный путь назад. Охота

Очнулся Николас на закате. Ангел лежал на его плече, булькая что-то на своем языке. Звук шел откуда-то из-за грудины, звучал мокро и отличался от всего, что вампиру приходилось слышать ранее. Завозившись, Николас хмуро пробормотал:

— Не смей меня так усыплять. Ты понял? Что бы мы делали, если бы сюда пришел зверь?

Вампир прекрасно знал, что животные не ткнулись бы в их могилу: зверью компания нежити ни к чему. Но от этого насланного дурмана было не по себе, хотя он и чувствовал себя теперь лучше, чем обычно. Дитя на его реплику не отреагировало, даже взгляда не подняло. Николас раздраженно цыкнул и начал выбираться. Хотелось есть.

На поверхности вампир потянулся. Подхватил из ямы мешок, потом ангела, которого усадил на высокий корень дерева. Выдал ему бутылку медовой воды, прихваченной из монастыря. Бутылка показалась ему слишком тяжелой для тонких рук существа. Николас растерянно потер лоб, потом чуть поморщился и снова взял его на руки. Устроил его поудобнее и стал поить. В этот раз ангел, ставший как будто еще слабее, не отворачивался. Наоборот, он пил, глядя слепыми глазами в небо. И иногда в лицо Николасу. Во взгляде не было ничего. Только мутная стена пустоты.

Николасу же снова стало нехорошо. Перед глазами стоял отец-настоятель. Почему в его лице была такая боль? Потому что он должен был отдать ангела? А почему тот вообще захотел к Николасу? Вампир не знал. Но в его сердце заползало сомнение. Сомнение было черным. Унизительным. Подлым. Николас кормил это синюшное дитя, состоявшее из костей и натянутой на них кожи, и понимал: он не хочет нести его Яну. Нет. Нет, он совсем не хочет.

Он хочет излечиться.

Речи ангела целительны для слуха и души. Кровь ангела смывает недуги, слабости и родовые проклятия. Николас разбирался в крови. Ему нужно было поесть.

Вампир с отвращением передернул плечами. Бутылка в его руке скакнула, задев лицо ребенка, и тот моргнул слепыми глазами, отворачивая лицо. Николас зашипел, поправил бутылку, но дитя отказалось пить. Мужчина закрыл бутылку, вернул ее в мешок и тяжело выдохнул, прижав ангела к груди. Прошептал, не пряча ненависти к себе:

— Не думай даже. Я тебя и пальцем не трону. Отнесу, куда должен…

И осёкся. Куда должен. Да что же это за мир такой… В груди заныло, желудок свело ледяным спазмом. Куда должен. Туда, куда должен. Ему стало ясно, почему на лице отца Анастаса было такое страдание. И как же проклятому Анастасу повезло, что в его окно ввалился вампир. От ненависти зазудели клыки. Николас встал, прижимая к себе дитя.

— Идем. Времени мало.

**

Что бы Николас ни говорил ангелу, а искушение не уходило. Он шел через лес, обнимая чудовищное дитя, и душа (или то, что от нее осталось) кипела и разрывалась. Как он мог просто взять и обменять это существо, чем бы оно ни являлось, на здоровье другого мальчишки? Разве в этом была справедливость? Вампир не знал, чем является этот якобы ангел, на каких небесах он мог бы жить и, уж тем более, на что тогда должен быть похож Бог, но он не знал так же, дает ли это им право убить его. Принести в жертву человеку. Человеку, самому ставшему жертвой. А мальчик? Сам Базил, прошедший муки своего недуга, согласился бы он подвергнуть боли и смерти другое дитя, пусть и нечеловеческое?

Но с чего вообще Николас решил, что ангел будет убит? Может быть, ритуал подразумевает всего лишь его присутствие. Дитя ведь благословило святого отца. Или наложило на него проклятие молчания, вампир не знал этого и не хотел узнавать. Ему не нравилось то, что происходило вокруг этого существа: реальность словно бы трескалась, превращаясь в мозаику из крупных осколков. И в промежутки между ними светило нечто, что не положено знать даже ему, проклятому мертвецу. Не положено. Не нужно. Не хочется. В какой-то момент мужчина понял, что по щекам текут слезы. Это было уже слишком. Он остановился и поднял ангела перед собой.

— Я оставлю тебя на дереве. Так животные до тебя не доберутся. Людей здесь нет. Не пытайся выбраться сам, если не уверен, что сможешь. А то расшибешься. Понял?

Ангел ответил клокотанием. Вампира передернуло, и он прошипел проклятия. Да не может вот такая тварь рухнуть из Рая. Ну не может там, в Раю, быть вот так.

Николас устроил ангела в импровизированном гамаке на одной из мощных, но все еще высоких веток. Сунул ему размоченную просфору (и когда он успел их столько нахватать?). Прикрыл мешок ветками. Выпрямился, осмотрелся. Откинул с лица влажные волосы. И растворился в ночи.

**

Николас знал, что вампирам было принято приписывать разные чудесные свойства. И, может быть, где-то и впрямь обитали такие вампиры, что умели обращаться зверем или туманом, летать, соблазнять всякого человека и покрываться нарывами от касания святой воды. Он таких не встречал и сам подобными силами не владел. Его не впечатлял крест или запах чеснока, а серебро и вовсе нравилось. Красивый лунный металл. И совсем не опасный.

Зато вампирам было доступно кое-что другое. Они тонко чуяли запахи — и не только запахи телесные, живые, но и запахи другого порядка, более тонкого. Насланное невезение, сглаз, порча, проклятие, приворот — всё это тоже имело для него запах. И видел он иначе, куда как дальше, чем при жизни. Не боялся боли, ставшей теперь только отдаленным эхом того, что было в прошлом. Был силен, вынослив и очень, очень ловок. Хищник. А сейчас, к тому же, хищник оголодавший. И очень напуганный.

Он двигался сквозь лес бесшумно, различая, где замерла птица, где мелькнул зверь. Нужно было найти кого-то крупного. Косулю? Было бы хорошо. Но лучше медведя. Они мощнее. Он найдет медведя. Он выломает ему лапу, размозжит огромный череп, раздерет брюхо и выжрет его изнутри. Станет легче.

Но нет, стало только тошно. От одних мыслей было тошно. Тогда он выберет волка. Волки не любят тварей вроде вампиров. Никто вообще не любит вампиров. Кроме ангела, который гладил его по щеке. Ангелу выломают руку. Потом вторую. Крылья тоже. Отпилят по одному, выпустят кровь, снимут кожу… Николас не выдержал и заорал на весь лес, вспугивая птиц. Совы, филины, какая-то пернатая мелочь брызнули в разные стороны с ближайших деревьев. От реки донесся ответный волчий вой. Николас развернулся и побежал. Добыча сама просила смерти.

Волк оказался крупным, сильным самцом. Вампир не убил его сразу. Сначала они метались друг за другом вдоль реки. От воды шел холод, лунная дорожка соединяла темные берега. Николас бросился на зверя, когда понял, что устал достаточно, чтобы не бояться вернуться за ангелом, чей слепой взгляд чувствовал на себе даже сейчас. Николас бросился…, а зверь замер. Задрал к луне крупную голову и тихо завыл. Вампир хотел было отскочить от волка, сбитый с толку его сдачей, но голод уже давил мысли, вытаскивал изнутри его собственного зверя — и он вцепился в глотку, раздирая шкуру, рыча и вжимая сильное, горячее тело в траву.

Николас пил долго. Волк не рвался, просто позволял убивать себя, медленно затихая и становясь все холоднее и мягче. Он умер совсем, когда вампир оторвался и с отвращением отполз от тела подальше. Николаса мутило, но он знал, что рвоты не будет. Просто мир вокруг стал ярче и громче. Просто с небес смотрели слепые глаза. Просто разодранное горло волка еще клокотало. Вампир сплюнул остатки крови и тяжело поднялся. Жадно втянул воздух, наслаждаясь холодным, влажным ветром. Отер рот рукавом — и побежал. Надо было двигаться, пока свежая кровь еще заглушает ужас вопросов. Пока ответы остаются неизвестными.

3.2. Грязный путь назад. Ангел

Николас спешил. Что-то в нем требовало снова увидеть ангела, убедиться, что тот в порядке. Он легко нашел нужное направление, разглядел издалека дерево. Но ангела не было видно. Зато он заметил какую-то тень, мелькавшую над гамаком. Мужчина замер и пригляделся. Это был козодой. Вампир бросился к стоянке бегом. Если бы он дышал, он бы задохнулся. А потом встал бы и побежал еще быстрее.

Когда Николас взлетел вверх по дереву, он был готов свернуть проклятой птице шею. Он думал, что она напала на ангела. Что тот умер, пока его не было, и тварь терзала теперь его тщедушное тело. А вместо этого увидел безумную, почти что кощунственную идиллию: ангел лежал на спине, улыбаясь сидящей на его теле птице, и кормил ее просфорой. Клокотание в его груди стало теплее и ниже. Птица почти что ластилась к твари, время от времени раскидывая темные крылья и словно бы пушась от удовольствия. Вампир ее не спугнул, даже не побеспокоил. Ангел улыбнулся ему. Потянулся за птицей, послушно закинувшей уродливую голову настолько, насколько ей позволял природа, зажал ее в руках и вгрызся в тонкое горло. Николас окаменел, глядя на струи крови на бледном теле. А потом тяжело соскользнул на землю и впервые за десятки лет выблевал то, что осталось от уже разошедшейся по организму крови.

Ему было страшно. Ему было очень страшно.

**

За остаток ночи они прошли большую часть пути. Николасу уже почти не нужно было держать ангела: тот висел на его шее, прижавшись щекой к щеке. Клокотание теперь было слышно яснее. Страх так и не отпускал, и в какой-то момент ангел снова коснулся виска вампира. Внутри, где-то глубже, чем это вообще может быть, из самых черных вод души поднялось и зазвучало: не убоись, ибо я с тобою. От слов расходился золотой звон, пахло яблоками и казалось, что лицо накрывают чьи-то мягкие, ласковые ладони. Николас ускорил шаг. Потом прижал ангела к себе и побежал. Реальность раскалывалась. Ему казалось, что его зовут на утреннюю молитву.

Он бежал, отгоняя от себя этот зов, который давно означал для него смерть — смерть веры, мира, бога, долга. Но тот звучал настойчиво, неистребимо, заслоняя тропу под сапогами. И тогда Николас сжал зубы и позволил себе вспомнить кровавое лицо ангела. Костяной остов, растущий из его худой, синюшной спины, и то, как ловко ангел цеплялся им за выступы на ветках, спускаясь на землю. Как Николас отполз от него, почти скуля, а тот просто забрался к нему на бедра и обнял за шею. И воздух звенел. И в тонких руках явно прибавилось силы. И ангел клокотал, обнимая его.

И ничего, ничего не помогало. Ни тогда, ни теперь. Наваждение, посланное небесной тварью, отравляло сознание. Изнутри рос ужас, не находивший выхода. А в голове билась мысль: скоро рассвет. Он должен лечь спать, обнимая дитя. Должен довериться ему. Николас не ждал, что ангел загрызет его во сне, конечно нет. Он боялся худшего: что ангел заберёт его. Его сны, его мысли, его волю, что-то еще, чему нет названия. Чем тогда он станет? Он, кто привык уже даже к смерти, чем он станет, когда ангел его заберет?

Но ангел его не забрал. Вместо этого он дал ему ночлег: ткнул тонким, длинным пальцем в глубину леса и ударил в мозг Николаса золотым светом. Радуйся, ибо я с тобою. И вампир увидел: старая охотничья сторожка. Недалеко. Бегом — с полчаса или меньше. И побежал. И наконец уснул не в мокрой яме и грязи, а в сухом подвале на старом сундуке. Последним, что он видел, был ангел. Он замотался в его плащ и сидел у груди Николаса. По длинным пальцам, извиваясь, полз червь. Ангел смотрел на него слепыми глазами.

**

Вампир проснулся без тоски и страха. Они сразу же вернулись, но всё же он успел осознать, что спал хорошо. Ангел возился в дальнем углу подвала. Заметив, что Николас открыл глаза, он улыбнулся тонкой, почти безгубой улыбкой и подполз к нему. В его руке была зажата дохлая крыса. Дитя протянуло ее вампиру. Суставчатые пальцы держали ее осторожно. Добыча была еще свежей. Николас умоляюще покачал головой. Ангел улыбнулся и вгрызся в нее сам. Вампир встал. В мыслях по кругу стучало: Господи, Господи, я ведь тоже дитя твое, за что?..

К полуночи они приблизились к дому Яна настолько, что вампир мог его видеть: лес начинал редеть, за ним раскинулось поле, а потом, одинокий и темный, стоял дом купца, половину жизни проведшего в пути. Он то шел, то плыл, то ехал — и всё ради того, чтобы найти лекарство для сына. В его дом приезжали лекари, чудотворцы, ведьмы, алхимики и монахи. Он привозил и увозил их сам. Порою его обвиняли в колдовстве. Он хохотал, демонстрировал обвинителю чудесные заморские приобретения, намекал на дружески связи, уточнял, правильно ли понял обвинения, и каждый раз оказывалось, что нет, совершенно неправильно, даже странно, как он мог такое подумать. Купца легко было любить: у него действительно хватало денег и обаяния. Но он ходил по грани. И хорошо знал это сам. Потому так вцепился в Николаса, когда ему наконец донесли про ангела. Если бы Яна схватили прежде, чем он сможет помочь сыну, ничто не имело бы смысла. Даже смерть его жены, которую он похоронил среди розовых кустов и сирени. А уж о его жизни и говорить бы не приходилось. Ему нужен был ангел.

И именно это теперь Николас объяснял дитя, повисшему не его шее. От ангела несло кровью. Наверное, как и от самого вампира. Но он всё равно обнимал его в ответ и, спотыкаясь от ужаса произносимого, говорил:

— Это для сына. Для Базиля. Но я не смогу тебя заставить. Скажи мне тебя отпустить. Или просто уйди сам. Ты же можешь. Ты все понимаешь. Ты выживешь. Уйди, чем бы ты ни был. Я не пойду за тобой, клянусь. Клянусь адом, раем — чем хочешь… Ты ведь не можешь быть с небес. А он всё равно тебя вскроет. Для Базиля. Даже если ничего не поможет. Понимаешь?

Ангел не отвечал. Не уходил, даже не двигался. Только повернул слепую голову в сторону дома Яна и сидел так, мокро клокоча. Вампир зажмурился. Медленно сосчитал до ста. Потом встал и понес дитя к дому.

В два часа ночи они вошли в дом.

Ян Клаус Феллермахер встретил их со свечой. У глаз его лежали темные, глубокие тени.

4. Исцеление

Ян не спешил забирать дитя. Не спешил даже смотреть под покрывало. Вместо этого он молча провел вампира с его ношей к камину, усадил их в деревянное кресло. Налил себе и Николасу вина. Тот отказался: от одного вида жидкости его мутило.

— Ты знаешь, что он пьет кровь?

Лицо Яна не изменилось.

— Нет. Теперь знаю.

— Ангел не может пить кровь.

— Откуда тебе знать?

— Ангелы живут в небесах.

— Ты там бывал? Видел, слышал?

— Ян, я был храмовником…

— Н-да, не задалась карьера… Черт!

Мужчина поставил бокал на стол и устало протер глаза.

— Прости. Дни были страшные. Я боялся, что ты не придешь.

Николас смотрел на него, чувствуя, что не злится на насмешку. Но ему нужно было увидеть. Увидеть и понять, как Ян встретит ангела. Кому он отдает это дитя.

Вампир опустил лицо на спелёнатый сверток.

— Посмотри, Ян. Посмотри и скажи, этого ли ты ждал.

Ян побледнел. Николас осторожно освобождал дитя. Сначала показалась ручка. Цепкие пальцы тут же ухватились за ворот вампира. Потом — вторая. Ангел снова обнял его за шею, как прежде, в лесу. Когда они еще были под покровом тьмы. Потом показались синюшные кости и кожа крыльев. Тонкая спина. Вялые, слабые ножки. Ангел обернулся. Нашел слепыми глазами Яна — и улыбнулся. Мокрый клёкот заполнил комнату.

Ян попятился. Он хотел чуда. Он его получил, но теперь предпочел бы вечность в аду этому созданию в его доме. Он не знал, может ли оно что-то исцелить. Не знал, может ли он убить его, а для ритуала, конечно же, нужен мертвый ангел. Мёртвый, распоротый от совершенно гладкого низа живота до самого черепа. Не знал, не знал, не знал. Не хотел, не верил. Стукнулся спиной в стену, схватился за грудь. И перестал понимать, что с ними происходит.

Мир замер. Время не дышало. Дитя потянулось к лицу вампира. Коснулось бледных губ пальцем, улыбнулось. Ласково огладило острую скулу. Рука не отбрасывала тени. Ничто вообще не отбрасывало больше тени. И в сознании Яна зазвенело: возрадуйся… Он шатался, принимая ангела в свои руки. Плакал, неся его в темноте коридоров туда, где всё должно было произойти. И совсем очнулся лишь тогда, когда на его коленях рыдал от потрясения и радости сын, сам теперь утиравший свои слёзы.

А Николас молился. Весь день, который не смог провести во сне. Молился в самом темном углу подвала и ему постоянно казалось, что вот-вот ему кто-то ответит. И он совсем, совсем не хотел знать, кто это будет.

**

Он вышел из подвала только к следующей полуночи. В доме стоял переполох: мальчик, которого безмолвно готовились похоронить прежде, чем поседеет его отец, бегал по саду, сияя безумными глазами. Лез на чердак по крутой лестнице. Украл с кухни еще горячий хлеб просто чтобы почувствовать, что это такое, обжигающий кусок хлеба. Чуть не упал в колодец, ища свое отражение. Отец, конюх, старая нянька и две девки носились за ним по очереди и всё равно не успевали: к ночи Базиль набил столько шишек и столько раз ободрался, словно решил за один день вернуть себе 12 лет детства. Ян то кружил его, то требовал остановиться, то уходил в сторону, закрывая лицо руками. Нянька ревела открыто, то и дело падая на грудь хозяину дома. Это была та самая нянька, что когда-то проснулась от стука младенческого тела о деревянный пол. Та самая, что переодевала его жену перед похоронами. Теперь она хлестала Яна мокрым полотенцем и целовала его руки. Весь дом трясся в истерике от произошедшего чуда, еще днем кто-то послал за священником. И когда тот прибыл и стал осматривать ребенка, потрясенно шепча молитвы и требуя от Яна ответов, Базиль вдруг обнял его и мягко коснулся губ мужчины. Тот обмяк. В его глазах мелькнула вечная, огромная пустота. И всем показалось, что где-то за окном раздался звон маленьких золотых колокольчиков.

**

Николас ушел на следующую ночь. Не смог оставаться в этом священном и кощунственном безумии. И, как только отошел от дома достаточно, чтобы не чувствовать на себе взгляд Базиля, резко осознал: а ведь он всё еще жалеет, что не забрал себе ангела. Не выпотрошил его ради спасения собственной души. Он ведь мог. Мог, желал, жаждал — всю дорогу, до сих пор.

И возрадовался, ибо знал: никакое зло не коснулось его.