Лекарь-ведун.

Глава 1

Отложив старинную книгу, которую внимательно читал, ведун прислушался к происходящему за окном.

— Паша[1], глянь-ка, что там. Под воротами какого-то бедолагу чувствую, — обратился он к дочери, готовившей завтрак.

Девушка, не закончив дела, побежала на улицу. Она не боялась строгого тона отца, зная, что на свете Прасковья — самый любимый его человек после умершей матушки. Но если отец так сказал, значит, дело не терпит.

Под воротами и правда оказался бедолага. На траве, весь мокрый от росы, лежал мужичок. Не по-летнему одет, укутан в потрёпанную солдатскую шинель. Лицо его было ужасающим на вид от шрамов и незаживающих, гноившихся ран. На месте правой ноги из-под штанины виднелся деревянный протез, по-видимому, выструганный самостоятельно. Мужичок лежал на спине с закрытыми глазами и судорожно дышал. Он находился в состоянии между этим миром и тем. Прасковья не раз видела подобную картину и ничуть не испугалась.

— Эт самое, дядя, идти сможешь? — Она попыталась привести страдальца в чувство, но тщетно.

Дыхание его становилось поверхностным. Понимая, что медлить нельзя, девушка схватилась за полы шинели и потянула волоком израненного гостя во двор.

Отец вышел из избы и перехватил у дочери груз. Могучими руками как пёрышко поднял с земли страдальца и, не снимая шинели, понёс в баню.

— Дочка, запали-ка огонька в печи, хворь его изгоним. А то негоже в такой светлый денёк помирать, — кинул он фразу через плечо, с ноги открывая дубовую дверь помывочной. Прасковья выполнила просьбу отца и осталась ждать неподалёку.

После начала войны, к концу сорок первого года, такие случаи были нередки. На слухи о целителе, живущем в лесу с дочерью, потянулся покалеченный народ. Всю осень, зиму, весну, а теперь и лето к ним шли подобные бедолаги. По их увечьям становилось ясно, что времена настали нелёгкие.

Ведуна звали Лебедев Никита Павлович. Он был кержаком[2], в молодости, много лет тому назад, ушедшим от властей глубже в Сибирь вместе со своей юной женой. Ему казалось, нет разницы: что при царе, что при коммунистах житья нормального не будет. Поэтому отправились в леса и не хотели возвращаться в большой мир. Но со временем и сюда стали доходить такие «весточки». Жалко, конечно, было народ, и они на пару с дочерью помогали чем могли.

— Сейчас мы тебя подлечим, — приговаривал ведун, распелёнывая бедолагу на банном полке[3].

С ворчаниями и кряхтеньем из-под полка вылез банник[4]. Он явился в виде маленького голого грязного старичка с длинными волосами.

— Не пугай мне гостя, окаянный! — сурово посмотрел ведун на духа.

— Да он ничего не видит и не слышит: чую, смерть близка его. Отдай мне на потеху. Я его попарю перед смертью, — вытаскивая из своих волос берёзовый лист, заявил дух.

— Вот я тебя сейчас железом[5] прижму и оковы одену! Знаю, как ты попаришь до смерти. Поговори-ка мне ещё!

Ведун вынул из поясных ножен свой заговорённый нож и, поглядывая на банника, очертил обережный круг в воздухе. — Сгинь и не смущай гостя. Сейчас и ты искупаешься — в грязных водах, как любишь.

Банник с проворностью зайца прыгнул вниз и, обернувшись лягушкой, принялся ждать.

Прасковья разожгла печь. Жар наполнил помещение. Вода в котле становилась тёплой.

Ведун что-то приговаривал, водил клинком над страдальцем, постепенно снимая его одежду и кидая на пол. Попутно он взял горстку порошка заживляющих трав и бросил в воду. Ей целитель и начал поливать израненное тело бедолаги, к которому местами присохли бинты и окровавленная ткань. Раны очищались, переставали сочиться и затягивались буквально на глазах.

Всё это время мужичок не приходил в себя; дыхание сперва было поверхностным, а потом и вовсе пропало. Ведун это заметил, направил лезвие ножа в грудь бедолаги и, прошептав пару фраз, вызвал с клинка небольшой разряд молнии.

Залетев в грудь, синяя искорка заставила сердце заколотиться, и лёгкие ритмично сжались. Умирающий от такого пришёл в себя, присев на полке. Ухватившись за одежду ведуна, мужичок глядел вокруг ошалелыми глазами, пытаясь осознать, что происходит.

— Я же говорю, негоже в такой добрый день помирать, — спокойным тоном и с улыбкой сказал ведун.

Страдалец схватился за одежду лекаря, подтянулся к его лицу и начал что-то быстро-быстро бормотать. Безумие полыхало в его глазах, а речь была бессвязной. Это скорее было похоже на отдельные звуки, которые с ужасом вылетали из раненного тела — через горло.

Ведун его обнял как ребёнка, приложил два пальца ко лбу, и страдалец уснул.

— Поспи, родной, а я всё доделаю.

Уложив на полок мужичка, он довёл все нужные процедуры и, запеленав страдальца в заранее подготовленную простыню, взял на руки. Понёс в избу.

На пороге жилища ведуна встретил домовой[6] в виде кошки.

— Кто таков? — спросил домовой, потягиваясь.

— Да вот подарочек под воротами нашли. Опять вояка.

— Ох, чую, недобрый он! Никита Павлович, ты как хочешь, но я с него глаз не спущу, — промурлыкал домовой ведуну, прищурив один глаз.

— Да я тоже чую, но не бросать же человека, — заявил ведун, протискиваясь в комнату со страдальцем на руках.

Два дня проспал мужичок. По ночам от него не отходил домовой, приглядывая за чужаком, а днём по переменке сам ведун с дочерью. На третий день страдалец пришёл в себя.

Ведун ожидал этого и сидел на лавке в одной комнате с больным, почёсывая за ушком домового в образе кота.

— Ну, здравствуй, добрый человек! Как чувствуешь себя? — сказал он мужичку, встретившись с ним взглядом.

— Хорошо, — коротко и сухо ответил страдалец, чуть приподнявшись с кровати, на которой спал все эти дни. Взгляд его хищно пробежал по стенам жилища, остановившись на иконостасе в красном углу избы.

— Мне говорили, ты с чертями дружишь, а тут иконы.

Домовой в облике кота, делающий вид, что дремлет на лавке, чуть не рассмеялся от такого заявления. Но понимая, что это будет неуместно, просто потянул спинку, лизнул лапу и, завалившись на другой бок, продолжил подслушивать разговор одним ухом.

— Рога, копыта, ангельские крылья… тебе не всё ли равно, кто тебя вытянул с того света, ты ведь за этим сюда пришёл, — усмехнувшись обратился ведун к страдальцу.

— За этим. Только вопрос, чем платить мне придётся. Если ты с чертями водишься — тогда наверняка кровью расписываться за душу придётся. А если божий человек, так во славу Христову поблагодарю тебя.

— А я смотрю, ты совсем отчаянный, раз на такое согласен, — усмехнулся ведун.

— Да после того, что я видел, когда мои братья погибали, я хоть чёрту душу отдам, лишь бы стать сильнее врага и дать им отпор! — эмоционально заявил страдалец.

— Ну как тебе сказать. Хоть ты и выздоровел, но уже не особо вояка, без ноги-то.

Мужичок пошарил рукой по своей ноге, ниже колена, в разочаровании ударил по культе кулаком, о чём тут же пожалел из-за откликнувшейся в ней боли.

— А говорили, ты ногу можешь заново слепить, — высказал он причину своей досады.

— Ну народ! Ну сказочники! Откуда ж я тебе её возьму, если от твоей ничего не осталось? Я не Боженька, такие чудеса сотворять.

Страдалец усмехнулся — по всей видимости, ему самому стало неловко за свои требования.

— Благодарю тебя, ведун, за излечение, но раз уж так, поковыляю я к себе. А там, может, на фронт, хоть кем. Ребят жалко. Я-то своё пожил, а молодых там гибнет много. Может, чью жизнь у смерти на свою выменяю. Где мой протез?

— Твой старый в печке истопил бревном, а тебе новый сладил. Ходить сможешь проворнее, чем на том полене. — Ведун обернулся к дочери и попросил: — Паша, принеси мне из мастерской то, что я вчера выстругал.

Не задавая лишних вопросов, Прасковья вышла из избы, направившись прямиком в мастерскую.

Страдалец проводил взглядом девушку, развернулся к ведуну:

— Слушай, брат, а что ты её Пашей зовёшь — вроде как девка, а имя парня?

Ведун усмехнулся, погладил бороду.

— Дак по-старому-то оно можно и Паша, и Прасковья — всё едино. Понимаешь, парня хотел, а вышла девка. Жену Боженька прибрал. Другого наследника времени, да и желания не было заводить. Вот хоть именем мужским зову — всё мне услада. А твоё имя как, мил человек?

— Меня зовут Сергей. — Мужичок протянул руку для приветствия.

— Меня Никита. — Ведун встал с лавки и ответно пожал руку.

Через минуту в комнату с искусно выструганным протезом вошла Прасковья и передала его отцу. При помощи ремней ведун пристегнул деревянную ногу, в которую культя встала как влитая.

— Ну, Сергий, опробуй, — подбодрил он мужичка.

Страдалец с опаской пододвинулся к краю кровати и встал на протез. Пошатываясь, он сделал несколько шагов к раскрытому окну, вдохнул свежего летнего ветерка, принесшего с собой запах леса.

— Господи, как хорошо-то! Я так легко себя не чувствовал и с ногой, до войны. — На глазах мужичка сверкнула влага.

Ведун тоже подошёл к окну и похлопал страдальца по плечу.

— Сергий, всё ладно будет. Не родились ещё те, кто Русь-Матушку одолеть сможет. Верю я, что закончится всё скоро. Ты тут пригодишься, а там без тебя повоюют. Ты своё отвоевал.

— Да что ты знаешь о происходящем? — страдалец обернулся. По его гневному лицу скатилась слеза. — Ты сидишь в своём лесу: птички, зверушки — да изредка калеки, как я, портят весь вид! Сюда фашист тоже придёт, не с запада, так с востока! Никто, слышишь, никто его не остановит! Я только из тюрьмы вышел, своё отсидел, приехал домой — а там никого! Понимаешь?

Он перевёл дыхание. Ком в горле не давал говорить. Сергей сделал глубокий вдох и продолжил:

— Моя жена, ребёнок — никого не оставили в живых! Там такая махина — таких войн ещё не бывало, а мы словно дети малые! Танки, самолёты, пушки дальнобойные, а самое главное — нелюди-фашисты. Они не благородные воины! Эти изверги всех убивают, через истязания! Не спрячешься и ты с дочкой, запомни мои слова!

Улыбка с лица ведуна мгновенно исчезла.

— Сергий, позволь, я сам это увижу.

Страдалец, не понимая, что от него требуется, одобрительно кивнул. Ведун положил руку на голову мужичку. Он узрел весь ужас того, что видел бедолага на фронте, и отдёрнул руку, словно обожжённую. Самые страшные мысли, которые могли посетить ведуна, — подтвердились.

— Сперва давай позавтракаем, а я пока подумаю, чем смогу помочь народу нашему.

Они сели за стол. Ведун был смурным, но не дал никому начать приём пищи, пока не прочёл молитву и не перекрестил всю еду.

Прасковья лишь изредка поглядывала то на гостя то на помрачневшего отца.

После завтрака она ушла заниматься делами во дворе, а мужчины остались в избе вести беседу. Мужичок всё испытывал свой новый протез, время от времени прогуливаясь по комнате да рассказывая о том, что повидал. Ведун сидел на лавке, слушал страдальца и поглаживал домового, не менявшего свой облик с кошачьего уже третий день.

— Знаешь, Никита, а я ведь до войны за убийство сидел, — заявил мужичок. — И ведь не случайно — нарочно убил. Так что мне в ад дорога. Партия нас атеизму учила — бога нет, говорит. Так жить проще, но не умирать. Умирать легче — когда у тебя есть надежда на сады райские. Я-то вижу, ты с чертями не водишься. Да и если есть Христос и такие, как ты, — значит, есть-таки и он, ад этот. Божий человек, подскажи: как мне грех свой искупить? Ад человеческий я на земле повидал, а сатанинский покрепче будет, да и вечный. Что-то я не хочу туда.

Ведун немного промедлил с ответом, встал со скамейки и подошёл к мужичку.

— Сергий, я тоже не безгрешен, но есть такая штука, как искупление и раскаяние. Если ты истинно хочешь спасти свою душу — у тебя это получится. Боженька подскажет, что делать. Не обязательно возвращаться на фронт, тут тоже нужны мужские руки. Да и на фронте не обязательно убить всех или забрать с собой на тот свет. Порой достаточно быть человечным к врагу и не убить врага, а взять в плен. Спасение чужой жизни — это тоже искупление греха. — Ведун понизил голос и заговорщическим тоном продолжил: — После услышанного и увиденного от тебя я подумываю на фронт поехать и там спасти всех, кого смогу.

Мужичок усмехнулся.

— Ты, конечно, сильный физически и духовно. Возможно, на фронте будешь хорошей подмогой, но если тебя убьёт — таким, как я, надежды на спасение не останется. Подумай, прежде чем уйти.

Страдалец подошёл к своей кровати, улёгся на постель, мечтательно подложив руки под голову.

— А я подумал и соглашусь: ты прав, — сказал он. — Останусь тут, нет с меня толку на фронте. В селе, откуда я родом, вёрстах в шестидесяти отсюда, есть бесхозный храм, при котором много земель. Организую местных баб, налажу там помощь для фронта, может, что-то ещё придумаю. Лазарет для таких, как я, а ты лечить будешь. Возможно, и не надо тебе на фронт, подумай. Вместе тут спасём народ.

После ухода Сергея ведун ходил задумчивым несколько дней. Хоть он и держал от дочери всё в секрете, но Прасковья была в курсе его размышлений. Домовой за свежее молочко каждый день ей рассказывал о том, что видел и слышал. Напряжение в воздухе достигло апогея. Не зная, как предотвратить неизбежное, Прасковья подошла к отцу, который сидел на лавке и что-то мастерил из дерева, кинулась ему в ноги:

— Батюшка, не серчай на меня, я все твои думы знаю. Не ходи на войну, боязно мне за тебя! Чую, нехорошее может быть.

Ведун улыбнулся, поднял дочку с колен, усадил рядом с собой на лавку и крепко обнял.

— Да, доча, правду знаешь. Если бы не ты, ушёл бы на фронт. Только ты меня тут и держишь. Там моя помощь нужнее. Жаль, в том году Андрейке от ворот поворот дала. То бы уже и внука понянчить успел.

— Эт самое, папа, да этот Андрейка нескладный весь. Я уж лучше в старых девах останусь, чем с таким жить.

— Да так и останешься. Двадцать годков уж, а ты всё с папкой хвостиком ходишь. Хотя я и не против. — Ведун засмеялся и прижал возмущённую дочь к себе посильнее. — Но это не меняет того, что нам надо будет расстаться. Сердце подсказывает, что должен я туда поехать. Ты тут останешься хозяйкой, меня дождёшься.

— А ежели не дождусь? — с осторожностью и страхом спросила Прасковья. — Возьми меня с собой, я не буду обузой.

Ведун улыбнулся дочери.

— Знаешь, когда я ходил по мирам с каликой перехожим[7], получил много разных знаний и возможностей. Думаю, не сгину. Хоть и страшная война, да смерть всем неизбежна рано или поздно. А вот тебя в это пекло не потащу. Негоже тебе это смотреть.

— Да я тут уже посмотрела, мне не страшно! — заявила Прасковья. — Понимаю, там хуже будет, но ты меня хорошо научил людей исцелять. А ежели тебе помощь потребуется? А я тут отсиживаюсь.

— Нет, доча. — Ведун лишь чуть отрицательно кивнул головой.

Прасковья вспомнила из рассказа отца, что он обучался заключать людей в вещи. Резким движением она сорвала со своего пальца серебряное кольцо, которое ей досталось от умершей матушки, и сунула его ведуну на раскрытой ладони.

— Эт самое, ежели ты уверен, что жив останешься, то заключи меня в кольцо. Как закончится война или подмога понадобится — вынешь меня. Коли сгинешь сам, то и мне свет не мил.

Ведун взял кольцо, покрутил его в пальцах.

— Добро. Знаю тебя, сорока моя. Ведь не отстанешь. Не убить им меня, а коли ранят, так успею исцелиться или тебя призвать в подмогу. Ждать тебе столько лет негоже без присмотра. Для тебя будет всё быстро. Сознанием томиться не будешь. Запомнишь только, как сейчас заключу в кольцо и тут же выну. Только накинь на себя что-то потеплее на всякий случай, вдруг в холодное время тебя выну.

Прасковья побежала в соседнюю комнату, отыскала в зимней одежде фуфайку, накинула её на плечи и вернулась к отцу.

Ведун отстегнул свой обережный нож в ножнах с пояса и вручил его дочери.

— Ты знаешь силу этого ножа, да и тебя он слушает как меня. Пусть будет с тобой. В случае чего мне подсобишь. А я и без него силён.

Прасковья взяла нож. При помощи хитрых креплений приладила ножны у себя на боку, под платьем. Проверила, как извлекается нож через специальное отверстие в одежде и, довольная результатом, кивнула в знак готовности. Напоследок она обняла отца и поцеловала три раза.

— Сорока моя, ещё хочу тебя попросить: если вдруг меня убьют или я не успею вылечиться и умру, сожги всё, что останется от моего тела. Исполни мою волю.

Прасковья непонимающе посмотрела на отца, но на всякий случай согласно кивнула в ответ.

Ведун положил кольцо себе на раскрытую ладонь и начал проводить пальцем по ободу в направлении часовой стрелки и приговаривать заклинание:

— Посолонь хляби отвори — в них человека заключи, к себе на веки привяжи.

Кольцо завибрировало и начало светиться изумрудным цветом.

— Посолонь хляби отвори — душу к металлу привяжи.

Образ Прасковьи начал растворяться в воздухе, а свечение и вибрация кольца усилились настолько, что ведун еле смог его удержать, прикрывая глаза и крепче прижимая кольцо к ладони для ещё одного оборота по ободу пальцем.

— Посолонь хляби отвори — для сидельца время останови.

С последними словами послышался хлопок, от которого кольцо подпрыгнуло на ладони ведуна вверх метра на два. Прасковья полностью исчезла. Свечение и вибрация прекратились.

— Дело сделано, — сам себе сказал ведун.

В смешанных чувствах смотрел он на кольцо с заключённой в нём дочерью. Теперь её жизнь, как и тогда, после её рождения, зависела только от него.

— Хозяин, держи! — рядом с ведуном появился домовой в образе Прасковьи. Он протянул скрученную из волоса верёвку:

— Это непростая, из моего волоса. Век носить будешь. Повесь на него кольцо и надень на шею. Твоя дочь и будет рядом.

— Благодарю тебя! — Ведун поклонился домовому, принял подарок, нанизал колечко и завязал верёвку у себя на шее.

— Теперь ты тут хозяин до нашего возврата. Я соберусь и отправлюсь завтра поутру. Все книги спрячу в подпол, в тайник. Ты не кручинься, мы вернёмся. Обернись мужичком-старичком и живи как человек. Всем говори, что ты мой родственник. С банником вам веселее будет.

Весь оставшийся вечер и ночь ведун собирался, заканчивая домашние дела. Книги с тайными знаниями и заклинаниями убраны в секретное место под домом. На них ведун наложил заклинание невидимости с отводом глаз. Всё, что было написано в них, было у него в памяти, но книги не хотелось сжигать, Прасковья ещё не все их изучила.

Домовой уже начал скучать и ходил за хозяином следом, обернувшись котом.

Утром, захватив все нужные вещи с собой, ведун попрощался с домовым, не забыв про банника. Наложив обережное заклинание на дом и двор — отправился в дорогу.

Не часто ему приходилось ходить в большой мир, но в селе все друг друга знали. Не заметить бородатого, плечистого ведуна, под два метра ростом, — сложновато. Люди старались подойти, поздороваться, услужить чем могут и поинтересоваться, как лечить ту или иную хворь, даже если им сейчас это было не нужно. В итоге путь метров в двести мог занимать час. Собственно, поэтому он не любил приходить в село, а пользоваться отводом глаз не хотелось, но в этот раз пришлось.

Ещё на опушке леса ведун произнёс заговор отвода, и ему удалось остаться для всех незамеченным. Народу было много. Мужчины съезжались из ближайших деревень, так как тут находился комиссариат. Рядом с некоторыми мужчинами стояли женщины, утирая платками беззвучно катившиеся по лицу слёзы. Добровольцев на фронт хватало, и галдящая толпа из них стояла на улице. Все живо обсуждали новости с войны, говорили напутственные слова. Ждали машину, а также одобрения комиссара для отправки на фронт.

Ведун зашёл за угол дома комиссариата, снял с себя заклинание отвода глаз и присоединился к толпе. Почти все они знали ведуна. Воцарилась тишина. Мужчины понимали, что теперь их родные остаются без хорошей медицинской помощи, а с другой стороны, с такой подмогой и на фронт смелее ехать.

Вышел комиссар, держа в руках списки. Коренастый мужичок, лет сорока, в кирзовых сапогах, военной форме и фуражке. Налысо стрижен, с пистолетом в кобуре на поясе. Не поднимая головы, он озвучил фамилии тех, отправку которых подтверждает. Поднял взгляд, обвёл им толпу и остановился на ведуне.

— Никита Павлович, ты куда такой сурьёзный? Я тебя не отпускаю, — удивлённо заявил комиссар. — Наслышан о лечении ребят с фронта, нам ты тут нужон.

— Василий Петрович, я сам себе хозяин, ты же знаешь. При всём моём уважении, я тебя не послушаю. Ребятам на фронте нужнее моя подмога. Так что я со всеми. Ты только место дай в машине.

Комиссар недовольно посмотрел на ведуна:

— Эх, Никита, Никита! А как же доча твоя? Что с избой? Одна в лесу не сладит.

— Василий Петрович, благодарю за заботу, — по-дружески ответил ведун. — Ты меня давно знаешь, я всё учёл. Дочка уже в надёжном месте, дом под присмотром, там человек родственный остался. Не пропадём.

Комиссар ещё раз обвёл взглядом толпу. Воодушевлённых возгласов в ней прибавилось.

— Ладно, дам я тебе место в машине, Никита Павлович, — согласился комиссар. — Но гляди, наших ребят тебе доверяю. За главного до распределительного пункта будешь. А там посмотрим.

Приехал потрёпанный грузовик ГАЗ-ММ[8] с деревянными бортами. Водитель открыл задний борт, но не глушил мотор. Добровольцы поднялись в автомобиль и организованно заняли два ряда лавок. Комиссар подошёл к водителю, дописал в сопроводительном документе указание про ведуна и, похлопав по кабине, громко крикнул: — Пошёл!

Мотор натужно заревел, машина тронулась с места. На прощанье с уезжающими взметнулись в воздух несколько платков и головных уборов.

Замелькали верхушки деревьев, побежали колёса по дороге. Вскоре знакомые образы удалились, и пошла совсем неизвестная, чужая дорога. Ведун положил руку на грудь, нащупал там кольцо с заключённой в нём дочерью и сжал. Точно так же сжималось сейчас его сердце. Вспомнилось, как он совсем молодой пришёл сюда со своей женой из дальних краёв. С желанием никогда не возвращаться туда, где другая вера, другие правила и жизнь.

[1] Паша — вариант сокращения женского имени Прасковья в старину.

[2] Кержаки — представители староверия, этноконфессиональная группа русских. Название происходит от реки Керженец в Нижегородской области. Вели замкнутый образ жизни со строгими религиозными правилами и традиционной культурой.

[3] Банный полок — полка-лавка в парилке для сидения или лежания.

[4] Банник — дух, по славянским поверьям, живёт в бане, одного рода с домовым. Относится к тёмным духам.

[5] По поверьям, банник, как и многие другие духи, боится железа.

[6] Домовой — по поверьям: дух, живущий в доме; считается покровителем, охраняющим нормальную жизнь семьи. По большей части невидим, но может являться человеческому взору в виде собаки, кошки, человека.

[7] Калики перехожие — богомольцы-странники, ходящие по святым местам, воспевающие в своих песнопениях доброту и святость. Есть мнение, что они могут быть проводниками в иные миры.

[8] Грузовой автомобиль, выпускаемый в СССР, — так называемая «полуторка».