Легко ли быть ангелом?

Глава 1

Глава 1. Смерть.

Не хмурь бровей из-за ударов рока. Упавший духом гибнет раньше срока. Ни ты, ни я не властны над судьбой. Мудрей смириться с нею. Больше проку.

Омар Хайям.

Город Сэймун внешне красив. Ночью на улицах зажигаются тысячи огоньков, под тёплым светом которых гуляют редкие люди. Только вот были бы счастливы местные? Вряд ли. Особенно в спальном районе, где жила молодая семья Икацуши. Огромные муравейники давно не выглядят впечатляюще большими. Унылые, тухлые здания, конца которым точно нет, простирались в длинную линию. Среди них находились магазины, парикмахерские, редкие ночные клубы и одна небольшая больница. В ней тусклый свет разливается по углам узкого коридора, высвечивая жёлтые стены с пузырящейся краской и железные диванчики с чёрными, исцарапанными подушками, тонкими, как картон. За редкими окнами давно наступила ночь, растущая луна легко освещает окрестности. В небольшом парке, что находится совсем рядом с больницей и, соответственно, роддомом, спокойно прогуливаются люди, у которых на поводках идут домашние любимцы. Где-то неподалёку, в тёплых квартирах, сейчас горит не просто свет. Горят чужие жизни. В одном окне — ссора, в другом — девушка или парень сияют от любви. Одновременно с этим происходят и тысячи других событий. Не всегда нам есть до них дело, особенно в момент уязвимости, когда пол уходит из-под ног, боль отбивает чёткий ритм в висках и искры летят с заплаканных глаз. Роддом выглядит уныло, под стать общей атмосфере ночного Сэймуна. Жуткие крики, разрывающие пространство, заставляют мурашки бежать по спине даже того, кто приходит сюда каждый день. Именно этого крыла бесплатного стационара, где временно проживает около двухсот человек, опасается персонал. Бывает немало случаев, когда врачи не помогают, а даже мешают роженицам. Кто-то слишком стар, другой — слишком неопытен из-за возраста и принуждения к работе на этом месте. Больница стала бесплатной — доступной для тех, кто не может платить за комфорт и новое оборудование, и решает положиться на врачей, среди которых попадаются и не очень опытные. И всё же здесь впервые увидели свет не одна пара детских глаз. Не один крик прогремел в этих стенах — и женский, и детский. Сейчас из-за двери с табличкой «Родзал №6» и припиской ниже — «Соблюдайте тишину» — доносится особенный звук. Он режет слух, отдаётся вибрацией в сердцах и, вполне возможно, душах специалистов. В соседних палатах врачи морщат носы, сводят брови к переносице в хмурой гримасе. Корчат лица, на своей шкуре переживая все прелести чужой боли. Наверное, немногие из них поистине счастливы, работая здесь. Многие из тех, кто ходит в голубой форме, выглядят уставшими и угрюмыми. Слушать нескончаемые крики боли и ужаса, разумеется, не входит в топ приятных занятий каждого второго. Супружеской паре Икацуши, однако, повезло: рождение их детей происходит в одной из тех комнат, что считаются хорошими. Сама палата не выглядит намного лучше коридора — что противоречит всем ожиданиям тех, кто здесь находится или хотел бы находиться. Стены больного бежевого оттенка, окрашенные масляной краской, уже давно пожелтели от батарей. Трещины не внушают доверия персоналу. Они годами упрашивают начальство сделать хоть какой-то, минимальный и самый бюджетный ремонт. Условия вправду не лучшие, а за некоторыми дверями и вовсе отвратительные. Врачи охают и качают головами, когда пациентов направляют в определённые номера. Линолеум с заплатками возрастом лет в пять редко скрипит при неловком движении. На полу можно заметить странные пятна от чего-то неизвестного. Хотелось бы роженице верить, что это краска или химикаты, которые случайно разлили и не успели отмыть. На жёсткой медицинской кушетке, стоящей подле окна, почему-то с решёткой, красуется одноразовая плёнка. На пелёнке же — женщина, источник тех звуков, что заставили бы заткнуть уши чем угодно самого дьявола, который наверняка слышал крики страданий многих существ. Даже находясь в недрах ада, являясь чистейшим злом, он мог бы услышать Юи-се — и пожалеть. Рядом с кушеткой стоит мужчина. Он не кажется богатым или чересчур счастливым; лицо его бледно, глаза иногда слипаются, и обычное моргание нуждается в контроле. Ещё бы чуть — и этот мученик погрузится в царство Морфея. Одет он совсем просто, как и подобает подобному учреждению. Под одноразовой полупрозрачной голубой шапочкой скрываются тёмно-коричневые локоны, что слегка вьются. На плечах лежит такого же качества халатик, больше схожий с самым дешёвым его аналогом. Под ним — чёрный, поношенный и мятый лонгслив, на котором уже образовались катышки. Ухоженным низ его образа не назвать: почти домашние штанишки, которые прохожий мог бы спутать с пижамой. Стандартного, такого же чёрного цвета. Руки пары переплетены в прочный и в то же время нежный замок любви — её ладонь горячая. Пальцы Тиндаро иногда белеют от напряжения, хотя вторая рука всё так же механически гладит русые волосы, растрепавшиеся по всей койке. Касается так трепетно, словно невероятно боится, что жена исчезнет прямо сейчас. Что больше они не увидятся и не будет у него никакой возможности дотронуться до неё. — Дыши, ну дыши! Не забывай дышать, Юи-се! — голос Циру холоден, как острое лезвие. Усталость слышится в нём даже сквозь крики роженицы. Поражает, что женщина в силах её перекричать — и не просто перекричать, а значительно! За окном — глубокая ночь, люди давно отдыхают или хотя бы стремятся к этому. Циру орёт так, что ком подкатывает к горлу у Юи-се. Ей самой иногда становится не по себе от ситуации. По инструкции врача она глубоко дышит ртом, хотя это не сильно помогает. Внутри будто всё разрывается, сдвигается с аномальной болью, которую нельзя стерпеть. Если бы у русоволосой была хоть малейшая возможность не кричать, она непременно ею бы воспользовалась. Рыжая, чуть ли не огненная голова в лёгкой шапочке акушерки Лар медленно поднимается к монитору КТГ. Повседневное действие, к которому она привыкла так, что считала: её уже ничего не напугает. Она замечательный молодой врач, Лар вправду любит свою работу и сознательно пришла в эту больницу, чтобы помогать тем, у кого нет больших денежных сбережений. Однако её чёрные глаза, глубиной с бездну, внезапно распахиваются, будто перед ней стоит кошмарное чудище, готовое броситься и растерзать за долю секунды. Настолько огромное, настолько могущественное и пугающее, что человек не стал бы и сопротивляться. Тело каменеет, двигаться и говорить становится физически невозможно. Минута молчания виснет в воздухе, когда она глупо пялится на монитор. — Не зависай, — отрывает её голос коллеги. Лар идёт против себя и, прилагая невероятные усилия, выдавливает короткую фразу. На большее, кажется, она не способна. Всё внимание по-прежнему направлено на аппарат. — Циру, мы одного потеряли, — шепчет Лар. Почти беззвучно, но мать слышит всё, что касается её детей. Это не просто удар, а глубокое ножевое ранение прямиком в сердце. Слышать и наблюдать реакцию врача на что-то ей неизвестное становится нестерпимо. Превозмогая боль, дрожащим голосом на повышенных тонах она жалобно молит о помощи: — Мой мальчик! Сделайте что-нибудь! Он не мог умереть! Спасите моего мальчика! Тиндаро впервые сам, до боли, сжимает тёплую ладонь жены. Рот открывается в немом удивлении, но так и застывает, не успев ничего сказать. Может, ему всего лишь послышалось из-за недосыпа? Возможно, врачи ошиблись или так по-дурацки пошутили над парой? Конечно — делается вывод в тёмной голове, абсолютно точно так и есть! Не мог умереть один из мальчиков; уже несколько часов всё проходило относительно нормально. На УЗИ не выявили осложнений, не предупреждали их о возможных неприятностях. — Икацуши, не ори. — Циру вновь повышает голос, иначе пациентка попросту не услышит. Она всеми силами старается не пугать роженицу, которая, кажется, находится на грани истерики. — На бок ложись. Быстро. Если хочешь хоть одного на руках подержать. Лар, окситоцин. Второй умирает. Реанимацию готовьте. Папашу увести из палаты. Анестезиолог, акушер-гинеколог Вита и неонатолог начинают двигаться всё быстрее — сначала осторожно, потом хаотично. Свет в палате, по ощущениям Юи-се, становится резче, холоднее, словно стремится прожечь каждого присутствующего, заставляя забыть о собственных потребностях и бороться за жизнь, которая висит на волоске. За жизнь, которую они не имеют права потерять. Специалисты сами в глубине души не верят аппаратам: вдруг старые, вдруг действительно ложная тревога? К счастью или к сожалению кого-то из присутствующих в шестой палате, уверенности нет ни в чём. Однако бурную панику ничто не тормозит. Неонатолог шустро выпроваживает мужчину за дверь, чуть ли не силой отрывая от возлюбленной. Дверь перед носом Тиндаро захлопывается с характерным грубым звуком. За те несколько минут, что его нет в комнате, хаос окончательно берёт контроль над всеми за этой чёртовой дверью. Юи-се не может родить из-за мальчика, что уже погиб, даже не родившись. Вита тыльной стороной запястья смахивает холодный пот со лба. Она пришла в профессию около пяти или семи лет назад, знает своё дело, редко паникует. Почему-то сейчас её тело — то ли от усталости и недосыпа, то ли по каким-то магическим причинам — не подчиняется разуму. Девушке нужно сосредоточиться, но это никак не выходит, отчего голос начинает подрагивать. — Дыши, нормально всё, дыши. Успокойся! — быстро, невольно выкрикивает испуганная брюнетка. Даже если она старается успокоить Юи-се, пока вокруг бегают коллеги, пытаясь принести максимальную пользу одним своим присутствием, это лишь сильнее загоняет роженицу в страх. Юи-се корчится, плачет от неоднородной, тянущей боли. Пальцы вцепляются в железные бортики кушетки — облезлые, кое-где с явной ржавчиной. Внутри неё будто что-то огромное и безжалостное рвёт, скручивает внутренности и пытается достать их наружу; это никак не выходит и причиняет страдания. Ещё несколько минут — и Вита срывает с тонких рук окровавленные перчатки, раздражённо фыркает и, чтобы не стиснуть челюсти, кричит коллегам: — Кесарево! В пятую катите, мать вашу! Здесь оборудования нет. На минуты счёт! Быстрее! Холодный металлический звон разлетается по углам, отскакивает и вбивается в головы. Случайно задевшая инструменты, Вита глухо рычит, кидает на них скользкий взгляд и подскакивает. Юи-се начинает умолкать. По щекам из красных глаз текут слёзы, большие прозрачные капли обжигают фарфоровую кожу. Врачи мечутся по комнате, а она ведёт за ними карими глазами, улавливая каждое движение. Она затихает окончательно. Перестаёт кричать, умолять — просто терпит. И в этой тишине её голос, почти шёпот, выдыхает последнее, что приходит на ум. Последнее, что она хочет успеть сказать, прежде чем, кажется, потеряет сознание. По комнате расползаются чёрные пятна, как на сгорающей бумаге. Силуэты персонала теряют чёткость, расплываются в пространстве. Тошнота подкрадывается не одна, а с закадычным другом — головокружением. — Спасите ребёнка... Спасите моего сына. Тиндаро... где Тиндаро? Железную кушетку везут по длинному коридору сразу несколько девушек. Кто-то бежит спереди, что-то невнятно крича, открывая или, наоборот, захлопывая двери для удобства. Лампы горят через одну, света катастрофически не хватает. Изредка свет и вовсе пропадает на мгновение, что пугает Виту и Циру. По ощущениям, стены сужаются, давят на пространство со всей своей невероятной силой. Они будто не желают, чтобы эта жизнь была сохранена. Жаждут крови, криков и отчаяния. Одно колесо заедает, кушетку ведёт влево, к стене. Лар ловко выравнивает, но три золотые секунды не вернуть — в этой жизни целая вечность, в этих несчастных секундах время измеряет кто-то другой, кто не знает пощады. Тот, кто сегодня, похоже, не в духе. Тиндаро не слышит голоса жены, только панику за дверью. Он каждой порой тела ощущает ужас, нарастающий в геометрической прогрессии. На удивление, он ощущает это не так остро, как мог бы. Шатен плачет навзрыд, глядя в глаза неонатолога, стоящей в дверном проёме. Ноги подкашиваются от боли и какой-то злости на судьбу, на врачей и на себя самого. Неонатолог выглядит бодро, будто только что ей снился кошмар, от которого она и подскочила. Растрёпанная, со съехавшей шапочкой и сползающими с носа круглыми очками, она удерживает горе в комнате. На ум приходит единственная идея: заболтать. Если взрослый мужчина, что на сантиметров десять выше её, захочет выбраться из палаты, вряд ли она сумеет его остановить. — Нельзя. Не положено. — Она пытается отвлечь его, заговорить, заставить остаться на месте хотя бы на пару секунд, минут, на чуть-чуть. — Имена... имя придумали сыну? — Хевен... — голос мужчины почти не дрожит, потому что внутри всё сжалось, сковывая слова. Солёные слёзы разъедают уголки глаз и щёк, мешают думать, говорить и даже дышать. Воздух в комнате сгущается, становится ощутимым и липким — его не хватает и неонатологу. Осознание происходящего и подсасывающее чувство страха не могут полностью овладеть человеческим телом, поэтому медленно выедают волю парня изнутри. — Тот, кто ушёл к небу. А второго... Хиро. Тот, у кого ещё есть шанс. В коридор влетает женщина лет тридцати пяти — каштановые волосы, серые глаза. На ней нет привычного врачебного халата, волосы, что совсем недавно были аккуратно собраны в пучок, растрёпаны. — Почему в пятой нет света? — не в коридор, в пустоту летят слова обеспокоенной Циру. Туда, где по первому взгляду никого и не должно быть. — Генератор сломался! Электрик спит! Тяжёлые веки Циру на секунду закрываются — и открываются пустыми, тяжёлыми глазами. Она кричит, но в звуке нет паники, только смирение и принятие ситуации. Подобное уже случалось, им не раз удавалось сохранить жизнь хотя бы матери. — Лар, фонарики неси. Вита, инструменты вслепую готовь. Времени нет, как есть режь. Нам этот мальчик нужен живым. Проходит время. Тиндаро не знает сколько — час, минута или вечность. Он сидит на старом диванчике, потрёпанным кроссовком отбивая ритм. Бахилы шуршат, но Икацуши не слышит этого. Слышит только ритм, который помогает не сойти с ума в ожидании. В операционной давно ничего не слышно. Нет ни крика, ни плача. Только надежда — глупая, слепая — всё ещё теплится где-то под рёбрами. Вита выходит из заветной двери, куда она и другие женщины сбежались ранее. На руках нет перчаток, только кровь на синей медицинской форме. От неё пахнет едко, железом и смертью. Взгляд пустой. Слова падают тяжело, как камни. Легче девушке не становится даже после того, как она открывает рот, чтобы начать рассказ и освободиться от этой нелёгкой обязанности. Ни одному на свете врачу не понравится сообщать подобные новости, глядя в глаза, где ещё обитает чувство, схожее с надеждой или искренней верой в чудо. Она не знает, с чего начать. Как правильнее рассказать о случившемся — и ещё некоторое время смотрит в глаза Тиндаро. — Мы сделали всё, что могли. Ваша жена потеряла два литра крови. — Вздох прерывает рассказ. Акушер-гинеколог снижает тон голоса и всё же продолжает: — Кровь мы остановили, сердце запустили. Но мозг... — Она умерла? — В груди что-то обрывается и болезненно стягивается. Что-то неощутимое, возможно нереальное или слишком маленькое, окончательно исчезает. Шатен закрывает ладонями лицо; слёзы не бегут ручьём — их просто нет. Голубоглазый понимает, что хороших новостей ему вряд ли стоит ждать; мечтая о тишине в голове, он ожидал разговора с врачом больше собственного дня рождения или любой другой важной даты. Тишина наступила, принеся с собой не облегчение, а лишь новый ком в голове и боль в груди. — Восемь минут без кислорода. Она боролась. Пойдёмте в комнату ожидания. Вам нужно успокоиться. Вита берёт мужчину за локоть. Он идёт — как во сне, не отдавая отчёта своим действиям. Тело шатена двигается ритмично, отдалённо напоминая робота, в программу которого вбито подчиняться приказу и молча следовать. Слов у него не осталось, они застревают в солнечном сплетении, так и не доходя до губ, так и не прозвучав никогда в этих стенах. — А Хиро? — спрашивает взволнованный голос, когда тени меняют положение благодаря лампочке, висящей над дверью. Молчание. Вита смотрит в сторону, стараясь придумать достойный ответ, который звучал бы не так жёстко. — Хиро не выжил. Сердце остановилось через несколько минут. Мы не смогли. Она продолжает говорить — быстро, не умолкая, — но он не слышит. Входит в маленькую комнату, поникнув головой, садится в кожаное кресло, смотрит в одну точку на стене — туда, где обои разошлись по шву, обнажая тонкую тёмную полоску. В кармане дребезжит телефон. Мама Юи-се. Ждёт фотографий внуков, новостей, голоса Тиндаро. Он не берёт трубку — нет ни сил, ни желания говорить с кем-либо. Икацуши хочет побыть в пустоте, погрузиться в себя и ответить на скопившиеся вопросы так, как может. Молчит, дышит, не живёт и даже не существует в этом мгновении. В ушах звенит, на глазах мужчины пелена, заставляющая потупить взгляд и остановить его на стыке кафельной плитки под ногами. Там, где ему кажется относительно безопасно.

Глава 2

Глава 2. Остаться здесь.

Мы часто бываем недовольны вещами, которые потеряли, гораздо больше, чем радовались, когда владели ими.

Франсуа де Ларошфуко.

Как Тиндаро добрался до своего дома, было одному богу известно. Он шёл как в тумане, по памяти. Мужчина не пытался вспомнить дорогу, узнать окрестности или оглянуться на редких прохожих. Бледные пальцы не касаются — они тяжело падают на круглую ручку железной двери, обитой чёрным дерматином, который сейчас кажется ещё более убогим, чем несколько часов назад. Вчера он думал о ремонте. Сегодня — уже нет. Какой смысл в новой краске, если в этой двушке больше никто не будет жить? Никто из тех, ради кого он готов был клеить обои и затирать трещины собственными руками. Зелёные подъездные стены, ещё недавно казавшиеся похожими на молодую траву, потеряли цвет при входе в здание, обретя безжизненный серый оттенок — или, возможно, это снова помутнело в глазах Тиндаро. Если бы его кто-то окликнул, тёмная голова не подумала бы обратить внимание. Руки беспомощно болтались вдоль тела, пока он медленно переступал неровные ступени лестниц, периодически шатаясь. Квартира встречает его тьмой и гробовой тишиной. Тишиной, которая разъедает внутренности, добивает окончательно. Всё, что он сдерживал, рвётся наружу, но губы плотно сжимаются, чтобы не закричать. Чёрный коврик ёрзает под ногами, грязная обувь слетает глухо, без привычного стука. Свет он не зажигает сразу — нет сил, или делает это нарочно, он и сам не знает. В полумраке голубые глаза сталкиваются с двумя детскими люльками, игрушками, пачками подгузников. За знакомым углом угадывается сушилка, с которой свисает детская одежда. Крохотная — до того, что кажется: эти люди сумасшедшие и решили обновить гардероб для куклы. Ведь сейчас он мог бы не быть здесь, а в больнице. И лишь через неделю, а может, больше, они вчетвером вошли бы за этот порог. Глаза щиплет, слёзы подступают, но шатен не даёт им упасть, хотя попытки эти глупы и бесполезны. Колючий ком из грудины поднимается к горлу, заставляя Тиндаро сжать кулаки. Пахнет здесь иначе, чем утром. Тиканья часов не слышно — они встали на двух часах и тринадцати минутах ночи. Тиндаро выглядывает за угол, смотрит на них, молча изучает, почему замолчали. Исчез запах свежей еды и кофе. Осталось только железо, пыль и её кокосовый шампунь — сладкий, как нож в сердце. Больше всего на свете сейчас хотелось обернуть время вспять. Вернуться в утро, на лишние десять минут, увидеть Юи-се. Счастливую, живую, которая жарит омлет и украшает его овощами. В повседневной жизни, как бы ни хотелось, он не мог ценить её так, как в момент потери. Когда осознал, что времени у них было не так много и кончилось оно гораздо раньше положенного срока. Никакой старости вместе, никаких путешествий, никаких ночных объятий, свиданий. Больше не может быть ничего. Ведь та, кем он должен был дорожить больше всего, потеряна навсегда. Это не развод, который можно пережить, в котором есть хотя бы теоретический шанс встретиться вновь. Это смерть, забравшая не только жену и детей, но и его душу. Рука тянется к выключателю. Свет зажигается, бьёт по глазам и на миг заставляет потерять ориентацию в пространстве. — И теперь что? — сам себя спрашивает Тиндаро, не ожидая ответа. Ему плевать, станут ли слушать. Хочется говорить — неважно с кем: со стенами, с болью или самим собой. Он идёт в спальню, где находится небольшой, потрёпанный балкон. Поднимает пачку сигарет с деревянной лавочки, на которой обычно сидел по утрам с чашкой кофе. Тугая затяжка наполняет рот вкусом жжёной травы; взъерошенные волосы колышутся под порывами холодного ветра. Он не режет кожу — даже ветер словно сочувствует и нежно гладит щёки, по которым катятся слёзы. Вся эта чёртова квартира дышит ей, живёт, будто это реально. Тиндаро опирается о стенку, высовываясь из открытого окна. Неужели это и вправду всё? Всё, что было заготовлено для них? Теперь каждый серьёзный разговор кажется глупостью. Хочется вырвать себе язык за все глупые слова, сказанные на эмоциях. Оторвать себе руки за то, что не обнимали её тело всё это время, не прикасались к тёплой коже девушки, которая так любила тактильность. Только сейчас Тиндаро осознаёт, каким был глупым. Сколько возможностей упустил, сколько времени утекло на никчёмные вещи. На ссоры, злость, обиду, на формальности, объяснения, отдых от человека. Всё, что было между ними, словно песок рассыпается сквозь растопыренные пальцы. Впрочем, деваться некуда. Проходит время, которое тоже скользит сквозь тонкую жизнь. Пачка медленно пустеет, и там остаются три несчастные сигареты. Тиндаро хмыкает, назло всему миру выдавливает улыбку и кидает картон на пол. Он не планирует поднимать её, класть на место и докуривать. Даже смотреть в сторону пачки стало мерзко. Тело движется из спальни в другую комнату, глаза опущены в пол — не дай бог столкнуться с чем-то. Ритмичный, требовательный рингтон телефона даёт о себе знать, пугая даже тени. Тиндаро слышит, но не решается двигаться на звук. Хочется говорить, кричать, но не для кого-то. В голове всплывает образ той, кто, вероятно, хотела до него достучаться. Полноватая женщина, невысокая, с тёмно-красными волосами, короткой стрижкой и большими, добрыми карими глазами — такими, что могли успокоить, утешить. Лёгкая кофта голубого цвета, несуразные штаны с забавным рисунком, фартук, чтобы не испачкаться. Это была мама Юи-се, одна из самых важных женщин в его жизни. Его родители погибли, и он считал Дилаю своей мамой. Он знал, что будет, если возьмёт телефон и начнёт честный разговор. Рингтон утих. Икацуши плетётся на кухню — единственное место, где сейчас можно попытаться найти тупой, механический покой. Руки шныряют по кухне, не зная, за что взяться, чтобы отключиться. Открывают холодильник — там стоит наполовину выпитая банка её йогурта. Снова Юи-се, снова рана начинает незаметно кровить. Закрывает и тянется к шкафчику. Открывает дверцу — две кружки, о которых он забыл на фоне стресса. Они кажутся родными и тёплыми, будто в них ещё остался смех ночных посиделок. Их подарила Дилая на первый год отношений — двенадцать лет назад. Её — с серым кроликом, его — с чёрным. Зайчики были их символом, любимым животным и милым прозвищем, которое подходило обоим. Хорошо, что парный рисунок не видно, если нарочно не повернуть посуду ручкой от себя, чего шатен делать не собирается. Обе чашки ставятся на белый стол — пустые, хотя вчера в тот же час в них был налит тёплый зелёный чай. Керамика холодная. Настолько, что обжигает кожу. Это новизна — пугающая, тихая. От кружек больше не тянет счастьем, лишь чем-то тухлым и унылым. Вероятно, здесь не осталось и крупицы прежнего счастья. Тело приклеивается к полу, спина прижимается к стене. Глаза сухие — слёзы кончились, как кончился и смысл плакать. Разве слёзы помогут, когда он остался один? — Я буду ждать, пока мы не встретимся вновь, — невольно срывается с дрожащих губ. Он готов наложить на себя руки, верить в загробную жизнь и в то, что они увидятся. Он будет ждать — сколько угодно. Десять, сорок лет, всю жизнь. — Моё сердце навеки принадлежит тебе, Юи-се. Как я хочу, чтобы ты слышала меня. — Голова поднимается вверх, глаза смотрят в потолок, и металлический голос продолжает диктовать мысли. — Я никогда не смогу полюбить кого-то другого. Никогда. В груди давят три камня, которые останутся там навсегда. Хевен, Хиро, Юи-се. Тиндаро не сможет забыть, простить себя или судьбу. У жизни явно плохой юмор, если всё это — жестокая шутка. Розовые, отёкшие губы вновь размыкаются, но слова прерывает тот же звук рингтона. Мама Юи-се ждёт новостей, фотографий, голоса дочери и криков малышей. Как ей сказать, что ничего этого нет и больше никогда не будет? Не проблема, если бы малыши погибли — решает Икацуши. Нарожали бы хоть сотню, лишь бы его любовь оставалась рядом. Пальцы сами нажимают грубую кнопку «принять», хотя сказать нечего. — Боже, ну наконец-то! Уже родила? Как мальчики? Как назвали? — с радостью тараторит голос на том конце. Взволнованная женщина ждала приятных новостей, хотела узнать, как пара себя чувствует и не нужно ли привезти чего в больницу. — Они умерли. — Короткий, механический ответ. Тиндаро даже не подносит телефон ко рту, ставит на громкую связь и кладёт на ноги. Не смотрит на экран, не пытается разглядеть знакомые цифры. Слова падают сами собой — без интонации, монотонно. Точно это не ужасное событие, сломавшее жизнь, а обычный поход в магазин. Чувства отключились, как выключается свет в квартире. Сможет ли он вернуть их, нажав на неизвестного рода выключатель? — думает он, пока голубые глаза сбегают в угол, мельком осматривая родные стены. Трубка на том конце заходится в плаче. Он не утешает и первые секунды не может вымолвить ни слова. Ему нечего говорить, нет сил спасать Дилаю, пока он сам идёт ко дну. — Скажи, что шутишь, Тиндаро! Дети умерли? — Все. Хевен не родился. Хиро — сразу после. Юи-се не выдержала. Тишина в трубке сменяется новой волной истерики — неугомонным смерчем, готовым смести всё на своём пути. Мужчина поднимается и оказывается в коридоре с телефоном в руках. Оглядывает себя в зеркале: глаза опухли, синяки под глазами синие с фиолетовым отливом, волосы взъерошены. Телефон падает на ворс ковра. Звук глухой, неживой. Вечерние тени выползают из углов, как мыши, тянутся к ногам, к рукам, к лицу, поглощая остатки сознания. Тиндаро не двигается, вдыхает липкий воздух, которого не хватает. Не потому что не может — потому что не знает, куда деться. Телефон на ковре брякает уведомлением. Сообщение: «Я в такси, скоро буду. Держись, сынок». Бездушный взгляд пробегает по тексту, не читая, не вникая. Символы то плавают, то сливаются в одну массу. Ему и не хочется понимать, что пишет мать Юи-се. Она напомнила о произошедшем, о том, что было до этого дня. Но это не вызывает эмоций. В груди пусто. Нет обиды, злости, боли. Из Икацуши словно вытрясли все внутренности. Скоро войдёт Дилая. Увидит люльки, одежду, его — на холодном полу, с пустыми руками и пустыми глазами. Тогда начнётся что-то новое, более страшное, чем тишина. Этого он боялся — реакции красноволосой женщины. Того, что придётся её успокаивать, жалеть и вновь быть сильным, когда хочется остаться маленьким. Когда хочется, чтобы весь мир пожалел только тебя. Тишину вытерпеть можно. Чужую боль — почти никогда. Смотреть на родное заплаканное лицо человека, который потерял не меньше, — одно из самых ужасных зрелищ. То, что сделано, уже не исправить. Мёртвых не воскресить. Если бы чудо было возможно, Икацуши отдал бы всё и даже больше, лишь бы оно осталось с ним. Хочется завести часы, услышать тиканье под надоедливый девчачий сериал, который так любила Юи-се. Утром проснуться от холода, ведь одеяло у него отобрали пару часов назад.

Глава 3

Глава 3. Спасение.

Не бойся, что жизнь когда-нибудь кончится, — бойся, что она так никогда и не начнётся. Ты не умрёшь, ты просто перестанешь быть тем, кем был раньше. В этом нет ни боли, ни стыда. Есть только новая дорога, которую ты выберешь сама, когда поймёшь, что прошлое не вернуть. А прошлое — это всего лишь сон, который казался реальностью. Проснись. Твоя вечность ждёт.

Омар Хайям.

Голова раскалывается от дикой пульсирующей боли. Сотни крохотных молоточков бьют по вискам, давят на них с неистовой силой.

Тело по ощущениям левитирует, а не лежит на чём-то привычно твёрдом. Спина не чувствует под собой опоры, но Икацуши подниматься не спешит.

Глаза плотно зажмурены, ноги раскинулись в форме звезды. Руки тянутся к лицу, сонно трут в области глаз, пытаясь привести себя в чувства. В левом боку неприятно колит.

Русая женщина распахивает глаза и, прикрывается тыльной стороной запястья.

Когда головная боль плавно отпускает, Юи-се быстро моргает и инстинктивно оглядывается.

Где она- еще предстоит узнать. Почему то, за что первым делалом цепляется внимание так похоже на небо, которое она видела двадцать три года? Казалось, она не сможет ответить даже самой себе, но Икацуши посетила светлая мысль: ей это снится.

Вероятно, она так устала, что уснула сразу после родов. Это многое объясняет. Хотя, разве во сне можно додуматься до такого? Если у меня вышло, значит можно- решает она, и это слегка успокаивает.

Девушка садится удобнее и ещё раз осматривается.

Вокруг неё нет ничего, кроме белых облаков и голубого неба. В голове скапливается плотный сгусток тревоги. Она думает о муже, о детях, пытается вспомнить последнее место, где была. Необычная лёгкость охватывает тело, ветер играет с волосами.

Слева, из ниоткуда, доносится истеричный плач. Юи-се вздрагивает. Один голос, затем второй. Она опускает испуганные — при свете даже не карие, а янтарные — глаза вниз, осматривая себя и то, что вокруг.

На ней лёгкое белое платье до колена, больше похожее на домашнюю ночнушку. Наряд выглядит чистым и опрятным, совсем не похожим на тот, что был на ней в последний миг воспоминаний. Ткань приятно струится по телу, но женщине вовсе не знаком материал, из которого была изготовлена одежда. И совершенно точно ей стало ясно, что такого купить она не могла, даже если бы захотела. Вряд-ли похожие платишки продавали в их маленьком городе, особенно по приемлимой для их семьи цене.

Она никогда не любила платья, одевала лишь по особым случаям, но это ей чем-то запомнилось. Что-то в этой простоте было уникального, спокойного и близкого Юи-се по духу.

На ногах нет обуви — только пышные белые гетры из материала, напоминающего шерсть. Мягко и тепло, но ощущения не такие, как на земле.

— Неужели это моя фантазия? — шепчет она и поднимается.

Под ногами нет пола — только что-то белое, мягкое, просвечивающее. Ниже — голубизна, словно она парит в небе. Детский плач режет слух. Она делает шаг навстречу звуку, идёт, высматривая источник.

На небольшом уплотнении из белой ватной массы лежат два кулька в голубых пледиках. Над ними летают золотые колёчки — крошечные нимбы, похожие на браслеты.

Юи-се нерешительно склоняется, поднимает их и оглядывает.

— Ой, а вы что тут делаете? Если это мой сон, то кто вы в нём? — голос звучит устало. Дети не отвечают. Не прекращают плакать,как бывает в сказках. Даже не смотрят, ведь смешно хмурят носы.

— Какие вы громкие, — бормочет она, начиная напевать несложную мелодию. Руки подрагивают, укачивая малышей. Не важно, кто их мать — сейчас им нужна помощь. Если русая можешь помочь нуждающему - не простит себе пройти мимо, оставив беднягу на произвол судьбы.

Девушка движется обратно, туда, откуда, по её мнению, пришла. Определить, где она была, затруднительно. Вокруг однообразно, но в этом есть что-то живое — дышащее, обнимающее её вместе с детьми. Это нечто хотело успокоить, может и утешить.

Чужой, спокойный голос разбавляет, плавно начиная разговор.

Русая женщина оборачивается на своё имя — она не произносила его здесь вслух.

— Юи-се, здравствуй. Не бойся. Мы не знакомы, но я не причиню тебе вреда. Меня зовут Киджэро. Сегодня я направляю тебя.

— Ки... Джэро? — она запинается. — У вас интересное имя. Откуда вы знаете, как меня зовут? Где мы? Это не моя фантазия? Кто эти малыши? Заберите их, я не понимаю, что происходит. Чьи они?

Тепло разливается по телу, начиная с груди. Заполняет всё внутри, вытесняя страх и тревогу. Ей хочется довериться этому мужчине — не только потому, что он единственное разумное существо здесь. Что-то неосязаемое влияет на сознание. Это что-то доверяет голосу.

Ладонь плывет по локонам и девушка понимает, что они заплетены в косу. Это не вызывает прежних эмоций.

Не сказать, что Юи-се всё равно, но опасности в незнакомце она вправду не чувствует. Молодой парень, примерно её возраста или чуть старше, сидит на маленькой пародии на тучку. Его образ удивляет Икацуши, ведь только что на том место не было никого. Ни тучки, ни человека.

Светло-русые волнистые прядки он убирает с лица тыльной стороной ладони. Юи-се замечает интересную особенность собеседника. Старая рана на его руке напоминает ромб или схематичную звёздочку.

— Мне они ни к чему. Это твои дети. Хевен, ушедший на небо, значит — Зелёные глаза сверкают на солнце, убегают влево, но быстро возвращаются,не найдя там ничего. - Пророческое имя, однако. Жаль, что в наше время родители далеко не всегда знают как назвать детей, чтобы это не погубило их.

На мгновение ангел склоняет голову и коротко усмехается.

– Хевен? Так зовут одного из - Юи-се запинается, на мгновение забывает о том, что эти дети ее. - Из моих мальчиков?

Ее улыбчивый собеседник утвердительно кивает, и лишь издает звук, чтобы продолжить свою речь, как его нагло перебивают.

–А второго?

–Хиро. Твой муж увидел в этом некий символизм. Ты можешь назвать их иначе, если хочешь. - Достаточно сухо, сравнивая с прошлыми ответами твердит мужской голос. Грэйт недовольно, но тихо фыркает, чтобы не показаться чересчур грубым.

— Я понимаю, у тебя много вопросов. Позволь кратко объяснить. Ты не спишь, и я не твоё воображение. Ты погибла. Сейчас ты находишься в пространстве, которое не является чем-то конкретным.

Мы, ангелы, называем это место пунктом распределения.

— Распределения? — Юи-се смотрит на свои руки. Дети... разве это возможно?

Вопросы, ответы на которые ей никто не предоставляет, копятся в светлой голове с космической скоростью.

Если она начнёт искать их самостоятельно, вряд ли не лопнет. И все же, никак невозможно смириться с подобными словами о волшебном месте.

Слова о собственной смерти заставляют задуматься. Мурашки бегут по ногами,и Юи-се замирает на месте, как статуя. Она никогда не верила в жизнь после смерти. Не исключала существования бога, но и слепо не верила в каждую магическую историю. Сказки о демонах, ангелах, лесных эльфов были знакомы с детства, но мысль того, что в вымышленных историях есть правда - нет.

К тому моменту кульки успокаиваются, прижавшись к её коже. Сейчас у них ничего нет, кроме одеял и её рук.

— Мы не туда попали? Куда нас распределяют? Если ты ангел, где твои крылья и нимб? Или всё это выдумка?

Таинственный Киджэро дарит собеседнице скромную улыбку, и над его головой из ниоткуда появляется тот же «браслет», но в несколько раз больше, чем у детей. Пока розовые губы Юи-се раскрываются в шоке, ангел кажется умиротворенным. Видно,что она вряд-ли первая в его практике. Однако, версия осознаного сна пока кареглазой гараздо ближе версии о реальности магии.

За спиной существа в молочной рубашке раскрываются два белоснежных крыла, как у птицы. Размахом — около двух или трёх метров. Конечности совсем быстро складываются назад, и Юи не успевает рассмотреть их как следует.

— Всё на месте. — Он закидывает ногу на ногу и берёт небольшой файлик, который всё это время лежал рядом,не привлекая внимания. — Итак... процент твоей кармы достаточно высок, чтобы попасть в рай. Ты была хорошим человеком. О хороших поступках ты знаешь и сама,не так ли? Не стану долго задерживать тебя здесь.

— Конечно, это был риторический вопрос. Крылатый не собирался ждать согласия или отказа на своё предложение, кратко подмигнул левым глазом и продолжил свой монолог. — Чтобы попасть в рай, тебе сейчас нужно закрыть глаза, успокоиться. Глубокий вдох, ровный и выдох и встречай новый дом!

Когда откроешь, окажешься уже на месте.

— Постойте, какая карма, о чём вы говорите? — подобного характера заявления от неизвестного совершенно шокировали женщину. Если бы та умела двигать бровями отдельно, то обязательно бы подняла левую или правую в молчаливом вопросе вместо нескольких слов. За неумением делать это, она могла только распахнуть глаза и уставиться на магического собеседника. Верила ли она ему на все сто? Конечно же нет, мысли о забавном осознаном сне и не думали покидать девушку.

Кудрявый точно принципиально игнорировал поступающие вопросы, не проявляя и малейшего интереса. И только сейчас, закатив глаза, неохотно принялся говорить о том,что интересовало собеседницу.

– Я ваш проводник, ангел Киджэро. Благодаря тому, что при жизни вы были хорошим человеком - остаток своей вечности проведете в раю. Не переживайте так. Найдете там родственников, друзей новых, ну и заживете нормально! - Киджэро говорит чересчур обыденно. Складывается впечатление,что все это взаправду. Смерть, ангелы, распределение и рай. Получается, Юи-се ошибалась насчет бога.

Жар прильнул к щекам, а взгляд стыдливо увиливал от зрительного контакта. Только бы обернуть время вспять, как Икацуши вела себя совсем иначе.

— Ты и дети перестанете стареть после сорока, и жизнь ваша будет долгой, стабильной и, соответственно, счастливой. О чём ещё можно мечтать? Говоря о твоем муже. - Спонтанная пауза некультурно врывается в разговор.

–Мы сообщим о его гибели, чтобы вы встретились здесь, как бы сейчас это ни звучало. – Непослушные пряди снова лезут в лицо, и их приходится прятать за ухом.

— Извините, а можете передать ему мои слова? Скажите, что он самое дорогое, что у меня есть и когда-либо ещё будет. Скажите, я невероятно люблю его. Чтобы он не нервничал и не плакал, если и действительно я умерла.

Киджэро молчит. Ему жаль огорчать эту семью, и он решает помочь, даже если это не совсем входит в его полномочия. Юноша понимает, что технически это не запрещено и наказание ему не светит. Еще несколько секунд колеблется, молчит. И все же вздыхает, откладывает файлик с неизвестным текстом в сторону, и соглашается оказать небольшую услугу.

— Не могу гарантировать, что он услышит. Но... — Рука со шрамом плавно поднимается, а на ладони загорается золотой огонёк, отдалённо похожий на тех светлячков, что летали над кульками. — Я могу отправить ему сон. Он почувствует то, что ты хочешь передать. Но не факт, что правильно поймёт.

Юи-се робко кивает, боясь помешать волшебству. Смотрит заворожённо, как ребёнок на аниматора с мыльными пузырями. На ее глазах происходит не просто фокус, а что-то необъяснимое, невозможное и выбивающиеся из ее привычной серой жизни. Может,это было то, чего ей не хватало все это время? Немного невозможного, чтобы иметь хотя бы возможность подумать свалить на магию решение своих проблем.

Пухлые губы приоткрываются, но быстро смыкаются обратно, точно она потеряла мысль или желание озвучивать ее.

Розовые уголки растягиваются в легкой улыбке, веки закрываются, и морально Юи-се готовится к неизвестности. Она не пугала, именно эта тайна завораживала, привлекала внимание, а не отпугивала.

Дыхание выравнивается. Тёплые порывы ласкового ветра гладят её щёки, трепетно убирают чёлку с лица, открывая плавные черты. Тонкие брови и изящный кукольный нос незачем скрывать.

Изнутри растет необъяснимое ощущение, которое при земной жизни Икацуши не испытывала ни разу.

Оно с каждой секундой распространяется, наполняет некой особой умиротворяющей энергией тело.

Нечто отдалённо похожее на щекотку, нежные обволакивающие объятие или тяжелое теплое одеяло.

Вокруг Юи-се появляется легкое свечение, что уже совсем скоро становится ярче. Желтый, мягкий свет окружает ее, и как то,до чего можно коснуться начинает вращаться. Вокруг женского тела образуется подобие воронки, в которой ее силуэт постепенно бледнеет и позже вовсе исчезает.

Через миг на месте девушки остается пустое место.

Свечение движется медленнее и тухнет, полностью стирая за собой то, что произошло здесь.

Кудрявый шумно вздыхает, правит прическу пальцами и усаживается назад на тучку.

– Какие нынче люди пошли, а? Каждый второй в бога не верит, еще и меня допрашивает. -ворчит ангел, грубо фыркая на девушку. Над глазами нависла грозовая туча из сдвинутых бровей.

Еще недавно Грэйт мечтал о работе в распределительном пункте, считал это совершенно увлекательным и почетным. Реальность подвела, подсунув неверующих людей, которым нужно улыбаться и дружелюбно разжевывать все так чательно, что зубы сводило от злости.

– Кто дальше на моей смене отойти в мир иной решит? - с некой ноткой иронии, сам себя спрашивает Киджэро. Рука с шрамом, напоминающий ромб тянется к плотному файлу.

Крылатый достает оттуда порядка пяти листов бумаги, и принимается читать, чтобы наверняка запомнить некоторое количество информации о скором погибшем.

Как вдруг глаза спотыкаются на предложении, в котором говорилось, что этого мужчину предстоит отправить в ад. Линия рта изогнулась в скептической,едва заметной ассиметрии.

– Ну и ну, опять черти проклятые. - бросает юноша, и дает обещание больше не отвлекаться.

Пустота ловко переплетается с тишиной. В последнее время, кудрявый чувствовал себя особенно одиноко. Ему хотелось семьи,как у людей,за которыми он иногда наблюдал вечерами. Хотелось быть нужным и любимым для кого-то, кем-то особенно ценным. Однако, любил его видимо лишь шорох тонких страниц. Да и те периодически его предавали, оставляя тонкие ранки на пальцах. После сотни историй о влюбленных, которых разделила смерть колючая тяжесть поселилась в груди, и он не знал, как от неё избавиться.

Киджэро поправляет воротник молочной рубашки, снимает невидимую пылинку с плеча. Его крылья — сложенные, прижатые к спине — слегка подрагивают.

— Никто не говорит, что эта работа лёгкая, — уныло бормочет он себе под нос. Грэйт проводит рукой по лицу — усталый жест, который он перенял у людей. Ангелы не должны уставать. Ангелы не должны чувствовать пустоту. Но он чувствовал, у него тоже были желания. Вроде обычные, но добиться их исполнения стало невыносимо трудным заданием. Может,он попросту не создан для ласки и любви. Возможно ангельская раса сама по себе устроена именно таким образом.

Документы на руках снова привлекают внимание, зелёные глаза осматривают небольшую квадратную фотографию в углу.

– Что ж вам, людям, спокойно не живется? - хмыкает крылатый. На фотографии пожилой мужчина. Его лицо кажется угрюмым,совершенно недовольным собственной жизнью. Седые, короткие волосы с редкими проплешинами. Тяжелый взгляд из-за неухоженных бровей. И что-то в лице этого человека выдавало его будущую судьбу, страдать среди остальных грешников. Взгляд скользит между строк биографией, которая отлично подтверждает статус не самого честного и приличного дедушки. Причина смерти: убийство коллекторами - читает Киджэро и даже не удивляется.

–Все у людей на деньгах только держится,ни капли святого.- Сам для себя или для тучки, Грэйт подводит итог.