Легенды мира Первосозвездий

Демиурги

В начале времён, когда Вселенная была ещё юна, существовали восемь Демиургов. Они были подобны звёздам, сияющим в пустоте, и никто не помнил, откуда они пришли. Но в их сердце горел огонь творения, жажда создать Мир, прекрасный и живой.

Нескончаемо долго они творили, пробуя и отбрасывая, пока не нашли подходящую планету. Из искры зародилась первая Жизнь — растение, зелёное и хрупкое. Радость Демиургов была безгранична, и они принялись творить дальше. Так появились леса, шелестящие листвой, луга, усыпанные цветами, и ледяные пустыни, где царила тишина. Реки, подобные серебряным лентам, вьющиеся по земле, и моря, бездонные и таинственные, заполнили этот Мир.

Тем не менее Мир казался пустым, лишённым голоса. Тогда Демиурги, вдохновлённые своей силой, создали первых обитателей — зверей, птиц, рыб, насекомых. Мир ожил, наполнился звуками, запахами, движением.

Но Демиурги, подобные небесным кузнецам, всё ещё жаждали сотворить нечто большее. Они решили создать себе подобных, но не таких могущественных, чтобы не нарушить хрупкий баланс Вселенной. Так появились младшие Боги, подобные лучам света, исходящим от Демиургов.

Младшим Богам было скучно в Мире, где жили только неразумные создания. И тогда они сотворили первых разумных смертных. Своим создателям, младшим Богам, смертные стали давать имена, и таковые получили и сами Демиурги: Любовь, Забота, Честь, Милосердие, Праведность, Дружба, Справедливость и Судьба.

Демиурги с трепетом наблюдали за смертными, как родители за своими детьми, но им стало грустно, когда они поняли, что смертные не могут иметь потомства, как животные. Им чего-то не хватало.

И тогда Демиурги сотворили Древо Жизни, чьи плоды, подобные звёздам, давали смертным возможность создавать новую жизнь и формировать свою душу. Смертные стали расти в числе, создавая общины, деревни, города.

Шли века, идиллия оказалась недолгой, когда Демиурги заметили, что смертные разделились на две конфликтующие группы: тех, кто стремился к добру, и тех, кто тянулся к злу. В их душах зародилось различие, подобное свету и тени, и оно становилось всё чётче. Это повлияло и на самих Демиургов: их разум стал мутным и спутанным, как вода в водовороте. Разделение добра и зла грозило нарушить баланс Мира и свести их с ума.

Чтобы восстановить равновесие, Демиурги решили разделить своё Я на две сущности. Так появились два пантеона старших Богов: семь Светлых, олицетворяющих добродетель, и семь Тёмных, что взяли на себя грехи.

Только Судьба, восьмой Демиург, разделившись, не стал примыкать к пантеонам. Светлый Бог Ар стал следить за жизнью смертных и за Древом Жизни в Бытиё, а Тёмная Богиня Лефу в Небытиё — за очищением Душ от памяти прошлой жизни перед перерождением в новом теле. Так же Богиня смерти вела летопись Судеб этих Душ.

Появление новых Богов повлияло на быт смертных, но баланс Мировых весов был вновь уравновешен.

И тогда Демиурги узрели истину, что в сердцах смертных навсегда поселились и свет, и тьма, и лишь от самих смертных зависит, какую стезю они изберут. Хотя есть и те, кто полагает, что Боги всё же влияют на их пути.

Древо Жизни

В Мире Первосозвездий, где звёзды сияют ярче драгоценных камней, рассказывают множество легенд, овеянных тайнами.

Одна из них гласит, что граница Бытия с Небытиём находится где-то на острове Энхель. В глубине его джунглей есть Запретный сад, и в нём произрастает само Древо Жизни. С необъятным стволом, пустившее корни глубоко в землю и устремившее в небеса крону, переливающуюся изумрудом и золотом, оно мягко освещает округу. И никто, кроме хранителей, обладающих даром стихий для защиты границ, и самих Богов, не имеет права ступить на земли этого сада. Любого ослушавшегося настигнет кара.

Ведь там, в окружении вечных цветов и журчащих ручьёв, Сам Светлый Бог жизни и солнца Ар взращивает на этом Древе новые Души для смертных. Эти Души, как светящиеся звёзды, созревают на ветвях, когда потребуется восполнить баланс после жатвы Тёмных Богов.

Но это всего лишь легенда мечтателей, ведь как могут Души расти, словно плоды на древе? И никто никогда не встречал хранителей или хоть кого-нибудь с даром управления стихиями. Или же нет?

Вассалы Бога Жизни

В безбрежных восточных морях, где жаркое солнце целует волны, лежит остров Энхель – земля священная для многих. В непроходимых, вечнозелёных джунглях, где дыхание древности окутывает каждую лиану и камень, в самом центре сокрыт от глаз смертных Запретный сад. И растёт в нём Древо Жизни – исполинское, сияющее тихим светом. Но не плоды зреют на его ветвях — души смертных, будущие жизни, ожидающие своего часа.

И как всякому чистому свету, Древу угрожает тьма. Вопреки воле Богов и природе самой жизни, поднял голову враждебный культ лжебогини Арахны. Слуги её, окутанные тенями и паутиной иллюзий, жаждут уничтожить Древо Жизни, разорвать саму нить судьбы и низвергнуть мир в бездну первобытного Хаоса.

Создателем Древа и повелителем самой Жизни является Светлый Бог Ар. Энхель – его священная обитель, Запретный сад – его сокровенное владение. Именно он взращивает души на ветвях Древа, лелея каждую искру. Но могущество Богов безгранично лишь за пределами мира смертных. Долгое их пребывание в бытии смертных грозит неисчислимыми катаклизмами – земля трещит под ногами, океаны восстают, само небо может разверзнуться. Ар не может вечно сам стоять на страже у корней Древа.

И вновь, когда тени культистов Арахны уже легли на священные корни, а шёпот Хаоса стал угрожающе громок, Ар явился в сад. Он покарал вторженцев, но сердце его сжалось от горечи. Очередное вмешательство, ещё один риск для мира, ещё одна потухшая душа. Нужны были постоянные стражи. Сильные. Неподкупные. Верные до конца.

Стал Ар взирать на народы мира. Но люди – слишком смертны и переменчивы в душах своих. Эльфы – мудры, но погружены в свои тайны и долгие раздумья. Дворфы крепки духом, но привязаны к камню и горе. Огры сильны телом, но и они уязвимы. Ни одна из ныне живущих рас не подходила для вечной, непоколебимой службы у самого Сердца Жизни.

Тогда обратился Ар к другим Богам, равным себе. Попросил помочь ему создать для сада могучих стражей. Двое из Богов вняли его просьбе: Кровавый Бог, чьё только дыхание было силой самой плоти, и Золотая Богиня, чья мудрость не знала просчёта.

Кровавый Бог сваял из глины жизни для новой расы тела несокрушимые, способные вынести любую битву и тяготы вечной стражи. Золотая Богиня не только вдохнула в них разум, но и обратилась к элементалям мира – к духам стихий. Её слово и обещание равного союза нашли отклик у огненных Саламандр, водных Нерайо, земных Терэнетар и воздушных Илмариненов. Они согласились даровать новой расе доступ к своим силам, а та, в свою очередь, станет их проводником, оберегая потоки стихий от искажений Хаоса. Так возник взаимовыгодный договор, скрепленный божественной волей.

Так и появились рюуны. Их исполинские тела, дарованные Кровавым Богом, были не только крепче стали и выносливее камня, но и гибкими, по-звериному ловкими благодаря иному строению стопы и крупным хвостам. А благодаря пакту, заключённому Золотой Богиней, они могли призывать, направлять и носить в себе силу стихий без вреда для своих тел. Огонь, Вода, Земля, Воздух – они стали для рюунов не разрушительной силой, а родной стихией, подвластной их воле и укрепляющей их дух. Стихии текли в их жилах как вторая кровь.

Самые сильные и мудрые из рюунов стали первыми Стражами Древа Жизни. Они поклялись вечной верностью Ару, Древу и священному острову Энхель. Вассалы Бога Жизни, они встали несокрушимой живой стеной вокруг Запретного сада. Каждое поколение готово отразить любое вторжение слуг Арахны или иных нарушителей покоя Древа, на котором зреют души всех смертных рас.

Рюуны

Есть одна легенда о необычном народе. Считают, что в сердце древних джунглей, где ветви сплетались в изумрудных объятиях и всё окутано туманом, живёт исполинская раса рюунов. Они были тесно связаны с могущественными духами стихий. Ещё в утробе матери дух стихии выбирал себе дитя, даруя ему свою силу. Есть мнение, что от стихии духа-хранителя зависела внешность и характер рюуна.

Огненные ящерки Саламандры одаривали рюунов яркими волосами, оттенками от рассветного до закатного солнца, смуглой кожей да янтарным или чёрным взором. Они были смелыми и импульсивными, обладали неукротимым духом и страстью, как языки пламени, что пожирают всё на своём пути.

Водные змейки Нерайо наделяли рюунов властью над водой. Такие рюуны, с кожей, бледной, как лунный свет, и глазами, глубокими, как морские бездны, были спокойны и обладали гибким умом.

Воздушные ласточки Илмаринены даровали рюунам силу ветра. Рюуны со светлыми волосами, легкими, как перья, и серыми глазами были свободны и неуловимы, словно ветер.

А земляные Терэнетар, похожие на человечков-жёлудей, наделяли рюунов силой земли. Эти рюуны, с кожей, тёмной, как земля, и глазами, зелёными, как трава, были мудры и терпеливы, как сама природа.

Но были и редкие случаи, когда рождалось дитя с двумя дарами. Огонь и воздух, воздух и вода совмещались в одном рюуне — такие двударные были ценны, ведь только они могли дать жизнь двум новым стихийникам — совсем исключительным случаям.

Это — рюуны с даром молнии и духом-хранителем Кайцак. Их глаза сверкали электрическими искрами, а волосы могли быть цвета грозовых туч или тёмного неба. Такие имели весёлый нрав, были энергичны и обладали любознательной тягой ко многому.

И рюуны с даром льда и снега от духа Здерн, чья кожа и волосы светились белизной снега, а глаза были подобны лазури моря. Такие были мягки, как пушистый снег, но порой и холодны, как лёд.

Все рюуны жили в гармонии с природой, почитали духов стихий и всегда подносили им угощения за возможность пользоваться даром. А самые сильные были хранителями Запретного сада, где также произрастало легендарное Древо Жизни — могучий дуб с кроной, упирающейся в небеса. Остальные же вели затворнический образ жизни, скрывая от всего Мира свой народ и тайны Древа.

Правда или ложь?

Старики сказывают, что слышали от своих дедов, что в своё время хаживали к дальним берегам и ночевали в чужих лесах, одну байку. Пересказывают её шёпотом и не при детях. Есть в сердце джунглей место, куда смертному лучше не соваться ни при каких условиях. Потому что стерегут ту обитель не люди, эльфы или даже гоблины — рюуны.

Принято считать, что рюуны — стражи Древа, могучие и благородные, а главное мудрые. Но бывальщина говорит иное. Смертным туда хода нет — таков закон. Рюун если чужака чует, то сразу теряет разум. Глаза заливаются светом, дышит тяжело, и уже всё одно — виноватый перед ним или просто так подвернулся. В таком угаре рюун крушит всё вокруг и пощады не жди.

Стихии в них — вот настоящая беда, от которой не скрыться. Огненный испепелит с одного взгляда. Водный утянет в трясину — ищи-свищи потом. Земляной в камень замурует, что кости мхом порастут. А воздушный скинет с утёса — и ветер даже не донесёт предсмертный крик. Остановить их — невозможно. Даже раны от мечей их не берут. Уйти живым от рюуна нет возможности.

Бают ещё, что рюуны покидали остров и бродили по дальним лесам Дальмира, у глухих деревень. Зачем — никто не ведает. Но тогда всем наказывали: встретишь рюуна — не зыркай на него, не дёргайся и речи не заводи. Уступи дорогу, голову склони и стой, пока не пройдёт мимо. Иначе любое слово или жест сочтёт за оскорбление — и тогда ярость на тебя падёт мгновенно. Особенно огненные чрезмерно вспыльчивые.

Запомни, коли судьба занесёт тебя на остров Энхель, в портовых городах тебе рады — таверны, ярмарки, хорошая охрана стражниками. Но за стены этих городов — ни ногой. Не ходи в джунгли. В этих зарослях легко сбиться с пути, а если забредёшь слишком далеко — рискуешь наткнуться на Запретный сад. А там и рюуны уже жаждут твоей погибели. Много смельчаков пропало.

Так что сиди в городе, пей своё вино и не лезь, куда не просят.

Луна и Бездна

Глядя на ночное небо, видя красоты и переливы созвездий, мало кто осознаёт, что где-то на задворках Вселенной есть царство непроглядной тьмы. Тьмы Бездны, густая, как чернила и обволакивающая, как тяжёлое одеяло. Она является не просто отсутствием света, а чем-то живым, словно дышащим существом, полным шёпотов и шорохов. И много тайн хранило в себе нутро Бездны. Тысячи нерассказанных историй так и не достигнут ушей смертных, но одна всё-таки передаётся из поколения в поколение.

В давние времена серебряной красотой юной Луны был заворожен сам создатель Бездны.

Нескончаемо долго он управлял тьмой один и был удовлетворён этим, но только до той поры, пока не увидел лик и стан Луны – сияющую жемчужину, что грациозно плыла в пустоте, окутанную таинственным светом. И только тогда понял, как был одинок в своём холодном и мрачном царстве. Бездна держался всегда обособленно — бескрайняя жестокость и поглощение всего и вся отпугивали других космических созданий. И поэтому Бездна не знал, как ему быть, что сделать, чтобы влюбить в себя Луну. Как её не отпугнуть, сделав своей.

Юная Луна же заметила печаль Бездны, его тоскливое одиночество, сравнимое с потухшей звездой. Как любопытное дитя, Луна наивно потянулась к загадочной тьме, заворожённая его гордой статью. Понадеялась, что искра зарождающейся любви изменит Бездну, отогреет его царство.

Бездна же ликовал. Нежная Луна пришла к нему сама, позволила заключить себя в его объятья. Но счастье длилось недолго. Бездна, знавший только как поглощать, не умел отдавать взамен. Луна пыталась научить его любить иначе — не держать её в своей власти и не скрывать её серебряный свет от других. Но её попытки были тщетны. Бездна лишь сильнее ревновал, боясь остаться снова один, и причинял только боль ранимой душе юной Луны.

Луна терпела, не теряла надежду, будучи иногда приласканной Бездной. Тонула в темноте его бездонных глаз, даря свою нежность. Но ничто не вечно. Последняя капля переполнила незримый кубок терпения и веры, когда появились они — создания союза Бездны и Луны. Прекрасные, как Луна, но жестокие и холодные, как Бездна, они спустились в подлунный Мир, влюбляя в себя невинные души смертных. А влюбив, опустошали без угрызений совести. Луна ужаснулась, не веря, что могла породить таких демонов, что губили её собственный, трепетно созданный Мир.

Взмолившись другим и с их помощью Луна изгнала из подлунного Мира демонов в Бездну, отрекаясь от них. Выгнала из своего разбитого сердца и самого царя Тьмы.

Бездну разрывало отчаянье, ведь то, чего он больше всего боялся, свершилось – красавица Луна отвернула от него свой лик, охладела к его мольбам. Но он решил дать ей время. Понадеялся, что остынет её гнев, и она великодушно примет его и детей снова. Шло время. Луна оставалась непреклонна. Терзаемый разлукой, скучая по её нежности и любви, Бездна нежданно навестил Луну. Но застал он её не тоскующей по нему: его возлюбленная Луна была с другим и лелеяла новых детей. Вид её счастья вызвал только гнев и обиду.

Не справившись с этими чувствами и обезумев от горя, Бездна похитил Луну, взял её силой, запугав до слёз. Пережитый ужас Луны, ненависть к бывшему любовнику, боль и страдания пленницы породили новых демонов. Безобразные, несуразные создания питались страхом, нагоняя ещё больше жути на Луну.

Луну всё же вызволили из плена Бездны, запретив появляться тому с демонами в её Мире. Бездна понял, что окончательно пал в немилость, но гордо ушёл в глубины своего царства с детьми. И хоть он уже и не был одинок, как раньше, окружённый своими созданиями, всё же надеялся, что Луна однажды вспомнит о нём.

Гелениум: цветок вечной любви

В далёкие времена, на территории могучего королевства Арод, нашла свои истоки одна легенда. И гласила она о любви, запечатлённой на все времена.

В тот век жил и прославлял своё имя рыцарь с храбрым, горящим, как закат, сердцем — сэр Энгис. Завидный жених, второй сын знатного рода, которому пророчили даже помолвку с младшей королевной.

Но не желал сэр Энгис ни власти, ни прекрасных благородных леди. Сердце его тянулось к одной единственной — к скромной целительнице Рурии. Златокудрая красавица одним своим голосом утешала души больных, а дар Бога Шафи излечивал их тела.

Долго скрывал свои чувства сэр Энгис, тайно любовался тихой походкой Рурии да нежной улыбкой её. Ибо не желал отец его и слышать о женитьбе на простой дочери торговца. Даже наличие божественного дара у неё не умилостивило родителя.

Но однажды сэра Энгиса серьёзно ранили. Сначала он отказывался от чар, не хотел лишний раз изматывать целителей, считая свою рану пустяковой. Но завидев его окровавленного, Рурия со слезами стала умолять позволить всё же излечить. Не выдержало сердце рыцаря слёз её. И благодарность его дополнилась робким признанием.

Их любовь расцвела с первыми бутонами яблонь. Они тайно встречались под сенью старого дуба, где дарили друг другу трепет душ своих.

И всё же слухи дошли до ушей герцога, отца сэра Энгиса. Разгневался он и решил с помощью указа короля сослать сына на войну, что только назревала между королевствами. Рурию тоже ждала участь полевого лекаря, но на другой части фронта.

Печаль о скорой разлуке терзала влюблённых. Страшила их и смерть на поле боя. И решились они только вдвоём посетить алтарь светлой Богини Гелены, покровительницы семейного очага и супругов.

Во мраке ночи они прокрались к алтарю и развели малый огонёк, чтобы не привлечь к себе ненужное внимание. Произнесли друг другу клятву о вечной любви и верности, утирая слёзы и нежно целуя.

Услышала их искренние клятвы Богиня Гелена. Явилась перед ними и самолично признала их узы, благословив.

Но всё же Судьба несправедлива. Осенью война забрала отважного сэра Энгиса.

Безутешная Рурия проливала горькие слёзы над его могилой почти целые сутки, а на утро её нашли уже бездыханной.

Герцог хотел захоронить её подальше от сына, но провидение Богини Гелены предстало перед ним. Строго она повелела сделать иначе.

Сэра Энгиса перезахоронили вместе с Рурией под их любимым дубом. На следующий день товарищи пришли возложить цветы, но вместо свежей могилы увидели под деревом невиданное ранее поле ярких алых цветов с жёлтыми прожилками и сердцевиной, как горящий уголёк.

Цветок назвали позже гелениум — в честь Богини, что признала любовь и соединила души погибших влюблённых.

Гелениум расцветает лишь осенью, и многие считают, что алое на лепестках — это пролитая кровь сэра Энгиса, жёлтое, как золото, — слёзы Рурии, а вечное пламя в сердцевине — благословение Светлой Гелены и напоминание о том, что истинная любовь бессмертна.

С тех пор утекло много воды, дуба того уже нет, но гелениум разросся, и его можно теперь встретить во многих местах. И теперь перед свадьбой молодые стали плести венки из гелениума и наедине шептать друг другу клятвы вечной любви.

Перевертыши

Поговаривают, что на втором материке стоит целая империя чародеев, издревле познавших тайну крови зверя. Они приручили её силу и подчинили её своей воле, обретя дар, коему нет равных, — способность по своему желанию принимать облик зверя.

Но не всегда этот дар давался им легко.

В былые времена тела чародеев содрогались от невыносимой боли, а разум их затуманивался, когда они лишь вступали на путь овладения кровью зверя. Многие годы требовались им, чтобы научиться властвовать над этой силой. И с каждым поколением власть их крепла, пока наконец они не научились полностью подчинять себе силы природы, забыв о боли и сохранив разум ясным даже в зверином облике.

Так разделились чародеи на три великих клана.

Первый — клан млекопитающих. Его чародеи могли обращаться в грозных хищников. Тела их становились гибкими и сильными, когти — острыми, словно лезвия, а клыки были способны пронзить любую плоть.

Второй — клан птиц. Его чародеи принимали облик орлов, соколов и иных могучих царей небес. Высоко под облаками парили они, взирая на землю пронзительными глазами, а затем обрушивались на добычу с такой стремительной скоростью, что та не успевала заметить своей погибели.

Третий же клан избрал путь змеиный. Расчётливые и коварные, его чародеи обладали способностью принимать облик различных змей. Они бесшумно скользили сквозь густую растительность, извивая гибкие тела с почти неземной грацией. А яд их был смертелен для всякого, кто осмеливался встать у них на пути.

С течением веков дар чародеев прижился настолько, что стал передаваться по крови — от родителя к ребёнку. То, что некогда считалось великим и страшным таинством, стало неотъемлемой частью их жизни, таким же естественным, как дыхание.

И кто знает…

Быть может, ныне рядом с вами стоит не зверь, а один из тех древних чародеев, что унаследовали кровь своих предков.

Легенда о целителе

Много веков минуло с тех времён, и ныне никто уже не знает, была ли эта история правдой или лишь вымыслом, рождённым в тёмные времена. Но говорят, что когда один из величайших материков начал гибнуть под натиском скверны, случилось чудо.

Чёрная скверна губила растения и животных, а некоторых и вовсе изменяла, превращая в кровожадных чудовищ. Различные народы подвергались нападениям монстров, страдали от голода из-за неурожая и гибели скота, но сама скверна на них не влияла.

И казалось, что смертные всё же нашли способы противостоять её разрастанию. Появлялись охотники, что выслеживали и уничтожали чудовищ, а люди вновь учились защищать свои земли. Но внезапно пришли дурные вести со второго материка.

Скверна добралась и туда.

Однако хуже всего было то, что её влияние впервые обрушилось на единственный коренной народ, издревле живший лишь на этом материке.

Перевёртыши — чародеи, некогда приручившие кровь зверей и смешавшие её со своей собственной, — начали сходить с ума. Их разум затуманивался, тела изменялись, а сам народ оказался перед лицом неминуемой гибели. Никто не знал, как помочь им и как уберечь от скверны целый народ.

Но, как уже было сказано, случилось чудо.

Среди перевёртышей, чей род происходил от пустынных тайпанов, родился необычный ребёнок. На первый взгляд отличало его лишь то, что чешуя его была белоснежной, тогда как все его сородичи имели охровый окрас.

Но настоящее чудо скрывалось в его железах.

Они не вырабатывали смертельного яда. Напротив — секрет, таившийся в них, мог исцелять не только раны и болезни, но и останавливать влияние скверны.

Ребёнка назвали Элиасом — «светлым лучом».

Став старше, Элиас отправился странствовать по миру. Много лет он переходил из земли в землю, принося исцеление больным и помогая смертным в борьбе со скверной. Так продолжалось до самой его смерти.

Змеиного целителя многие называли благословенным или же избранным Светлым Богом Шафи.

Говорят, что где-то и поныне стоит памятник ему. Облик Элиаса высечен из белоснежного камня, а сам целитель изображён наполовину превращённым: лишь змеиный хвост напоминает о крови перевёртышей, что текла в его жилах.

По преданиям, в руках каменного Элиаса лежит чаша, в которой не угасает огонь.

Но проходит время, и память покидает смертных.

Хоть скверна всё ещё угнетает материки, воспоминания о змеином целителе постепенно стираются из людских умов. Многие уже не верят, что среди ядовитых змеиных чародеев способен родиться тот, кто понесёт свет.

И всё же есть те, кто верит.

Они говорят: когда беда вновь нахлынет новой волной, среди ядовитого змеиного народа снова появится белоснежный целитель.

И тогда свет вновь найдёт свой путь сквозь скверну.

Раскол дроу

Давным-давно, когда земля лишь начинала заселяться разумными расами, среди огненных жерл и дымящихся архипелагов, где лава текла реками, а небо вечно куталось в пепельные тучи, жил народ дроу — тёмные эльфы.

Кожа дроу была цвета вулканического пепла, волосы — белыми, а глаза алели, словно раскалённая сталь. Их домами служили гроты, высеченные глубоко в скалах, где они поклонялись Огню и Тени.

Так продолжалось до тех пор, пока их народ не раскололся надвое.

Однажды двум жрицам явились разные божественные провидения.

Одной предстала Арахна — паучья приспешница Хаоса. Она обещала своей избраннице власть над испепелённым миром и возвышение её жриц над всеми прочими. Но взамен Арахна требовала безоговорочного поклонения, кровавых жертвоприношений и распространения своих детей — пауков, источавших чёрную скверну.

Другая же узрела прекрасного Лунного Бога, что заворожил её своим танцем, окутывая всё вокруг сиреневой дымкой. Покровительство Селены не требовало жестоких жертв. Лунный Бог ценил любовь — и душевную, и плотскую, — а также мирное сосуществование с другими народами.

Начался спор: чьё покровительство следует принять?

Единогласия не было, и народ раскололся.

На вулканических архипелагах остались те, кто решил посвятить себя Арахне. Их возглавили Верховные Жрицы, создавшие матриархат, в котором мужчины стали лишь послушными тенями, а каждый второй сын приносился в жертву ради укрепления паутины власти.

Кожа этих дроу осталась светло-серой, а глаза — кровавыми. В глубинах гротов они разводили пауков, чей яд и был той самой чёрной скверной, отравлявшей чужие земли. Оккультисты Арахны верили: лишь жестокость способна править миром.

Те же, кто отверг кровавые обеты, ушли на материк. Они больше не прятались от солнечных лучей и обратили свои молитвы к свету Луны.

Со временем их кожа потемнела, приобретя оттенок грозового неба, глаза стали чёрными, словно уголь, а волосы всё же сохранили свой белоснежный блеск.

У этих дроу правили не по праву пола, но по праву силы и умения. Дома возглавляли те, кто доказывал своё право быть лидером, — будь то женщина или мужчина.

И не убивали они во имя Селены.

В честь Бога каждое полнолуние зажигались костры, а вокруг них танцевали грациозные, полуобнажённые тела. Празднества сопровождались смехом и песнями, а на поясах юбок и шароваров звенели серебряные монеты.

Но общее прошлое не отпускало их.

Злодеяния оккультистов Арахны ложились тенью и на тех, кто избрал Селену. Иные расы смотрели на лунных дроу с подозрением, принимая их за варваров лишь из-за их происхождения.

Лунным дроу пришлось нелегко. Они научились быть осторожными с чужаками и тщательно оберегать чистоту своей крови.

Так и живут поныне две половины некогда единого народа.

Одни — в дымящихся пещерах, где жертвенные крики сливаются с шёпотом паучьих жриц.

Другие — под светом небесных тел, среди костров, песен и лунного сияния, жаждущие мирного сосуществования с другими народами.

Фейри и фурия

Во времена, когда камни ещё помнили первые шаги смертных, а леса и моря пели серенады Луне и Солнцу, начал зарождаться новый малый народ — фейри.

Они не были детьми плоти и крови. Они возникали из чистого чувства, запечатлённого в мире самим Творцом.

Росинка, пойманная лучом рассвета в мгновение, когда коснулась кожи уличного танцора; раковина, прошептавшая песню моря вдохновлённому мастеру украшений; почка на ветви старого дуба, раскрывшаяся под звуки лиры юноши, игравшего песнь о вечной верности своей возлюбленной, — вот какими были их колыбели.

Фейри являлись вспышками чистой радости, печали или любви, воплощёнными в мире.

Жизнь их была яркой, но недолгой, подобно жизни бабочек, хотя иные могли прожить куда дольше. Всё зависело от того чувства, из которого они возникли.

Но было в их судьбе нечто неизменное: каждый фейри знал свой час угасания. И принимал его так же естественно и неизбежно, как падающий осенью лист.

Когда чувство, давшее ему жизнь, иссякало или преображалось, фейри растворялся, возвращая свою сущность потоку чар Светлой Титании, чтобы, быть может, возродиться вновь — в ином месте и в иное время.

Так было испокон веков.

Пока однажды один художник не зачастил приходить на одну и ту же лесную поляну, чтобы писать картины.

Лесные пёстрые цветы завораживали его до немоты. Из-под его кисти рождалось множество прелестных изображений растений, и эти работы охотно разбирали юные барышни, очарованные их красотой.

Однажды, когда утренняя роса ещё не успела исчезнуть с травы, бутоны одного колокольчика особенно привлекли внимание художника.

Его угольные наброски ловили каждый изгиб стебля, а акварель передавала неуловимую игру оттенков на лепестках. Он разговаривал с цветком, шептал ему стихи, воспевая его хрупкое совершенство.

И взгляд художника, полный искреннего, почти фанатичного восторга, стал тем самым взглядом творца, исполненным чувства, которое способно дать жизнь фейри.

Случилось чудо.

Из самого нежного бутона, озарённого закатным лучом и согретого взглядом очарованного художника, родился фейри.

Он явился не в облике распустившегося цветка, но как юноша неземной красоты — с островатыми ушками и крыльями, подобными крыльям стрекозы.

Его волосы и крылья отливали лиловым и серебром, а местами становились тёмно-пурпурными, словно прожилки лепестков колокольчика. В глазах его сияли все оттенки закатного неба.

Фейри представился своему создателю.

Блосан — Маленький Цветок.

Он был воплощением чистой, мимолётной красоты, которую его творец так страстно желал удержать.

Как и всякий фейри, Блосан знал свой срок. Ему было отпущено лишь несколько десятилетий.

Но знание это не омрачало его жизни.

Как сын, он решил провести свою короткую жизнь рядом с художником, помогая ему и дальше создавать прекрасные картины.

Прошли годы. Миновала уже большая часть жизни Блосана, когда однажды в дом художника пришла гостья.

Она желала получить свой портрет, украшенный цветами, от уже именитого мастера. Художник не отказал ей, и с тех пор гостья, представившаяся Лилией, стала приходить каждый день.

Блосан всё чаще ловил на себе её любопытный взгляд и сам, едва скрывая смущение, нередко рассматривал изгибы Лилии.

Их чувства расцвели.

Первый поцелуй, полный нежности, не заставил себя долго ждать.

Но именно её любовь стала для фейри роковой.

Блосан почувствовал это слишком поздно.

Знание о собственном сроке, прежде принимавшееся им спокойно, превратилось в панический ужас. Он ощущал, как его лёгкая, цветочная сущность тяжелеет, пропитываясь тенью страха.

Что-то становилось якорем, привязывающим его к Миру дольше, чем ему было суждено.

Не сразу понял он, что ласки Лилии начали нарушать его сущность, искажать его восприятие Мира.

Срок его жизни миновал.

Но Мир он так и не покинул.

Превозмогая боль и пытаясь сохранить остатки разума, Блосан задал Лилии лишь один вопрос:

— Кто ты?

Ответ был подобен грому среди ясного неба.

Лилия оказалась избранницей одного из старших Богов.

Любовь таких избранников способна продлевать годы жизни их спутников. Так любовь Лилии продлила и жизнь Блосана.

Но то, что должно было стать даром, стало проклятием.

Блосан впал в отчаяние и скрылся в тени густого леса.

Воздух, некогда чистый, словно нектар утра, ворвался в его лёгкие едкой сажей, выжигая изнутри саму память о мгновении, давшем ему жизнь.

Он опустил взгляд на руки.

Сияние кожи угасало, покрываясь серой, мертвенной плёнкой. Под ней пульсировали сине-чёрные реки — чуждая сила, наливавшаяся тяжестью в каждую частицу его тела.

Глубокая ломота охватила спину.

Не боль — неумолимое давление, словно нечто под кожей рвалось наружу, острое и чуждое.

Плоть натянулась до предела.

Раздался сухой, кошмарный хруст.

И сквозь тело, ломая его хрупкую сущность, проросли шипы.

Чёрные.

Ледяные.

Обсидиановые кинжалы тьмы.

Изумление и непонимание сменились тягучей, смолистой злостью, заполнявшей душевные трещины. Он чувствовал себя лишённым покоя, навечно прикованным к этому Миру и его всепроникающей боли.

Каждое прикосновение извне жгло теперь раскалённым железом.

Каждое слово, сказанное прежде, резало своей фальшью.

А затем — удар.

Вспышка в помутневшем сознании.

Тишина.

Глубокая, звенящая пустотой.

И тогда из самой глубины, из разбитого ядра, поднялся визг, крушащий последние опоры разума.

Обида испарилась, унесённая этим вихрем.

Осталась лишь холодная, бездонная пустота.

И из этой пустоты, словно ядовитый цветок на мёрзлой земле, взошло единое, всепоглощающее чувство.

Острое.

Бездонное.

Направленное на виновницу его боли.

Глаза потухли окончательно. Затянулись мертвенным, непроницаемым инеем. Взгляд стал плоским и чёрным, как поверхность ночного озера, отражая лишь бездну внутри и немой приговор.

Так родилась Фурия.

Застывший злобный крик в вечности.

Ожившая тень, движимая единственной потребностью — разорвать цепи, разорвать собственное сердце, чтобы наконец умереть.

Любой ценой.

Заглушить навеки тот визг отчаяния, застрявший в самых костях.

Тень скользнула в дом Лилии.

Тишина там была густой, как смола.

Избранница обернулась, словно ощутив на спине ледяное касание внезапного предчувствия.

Перед ней замерло искривлённое подобие человека.

Кожа — потрескавшаяся серая глина.

Глаза — ледяные провалы.

За спиной — лес чёрных шипов.

Лилия не сразу узнала в этом искажённом существе того, кого когда-то любила.

С диким воплем Фурия бросилась на неё.

Шипы и когти снова и снова рвали плоть избранницы Бога. Но сила Бога, текущая в её жилах, всякий раз стягивала раны.

Каждое новое заживление становилось для Фурии новым витком ярости.

Бессилие кипело в нём чёрной смолой.

Но Лилия не подняла руки в ответ.

Она лишь роняла слёзы.

Сквозь уродство Фурии она увидела его боль — и собственную вину в том, что с ним произошло.

Обхватив лицо Фурии руками, Лилия как можно нежнее позвала его по имени.

И услышанное имя остановило Фурию.

В мертвенном инее его глаз дрогнуло иное узнавание.

Лилия, сквозь слёзы прося прощения, применила свои чары.

Тело Фурии начало распадаться на пурпурно-золотистые искры.

И в какой-то миг перед ней вновь предстал фейри.

Всё тот же нежный Блосан.

Но теперь — прозрачный, словно тонкая льдинка.

В его взгляде больше не было ненависти.

Лишь тихая грусть.

Последние его слова были словами благодарности за то, что она смогла наконец его упокоить.

Они простились.

И Блосан окончательно развеялся на миллиарды искр, оставив после себя лишь боль Лилии и страшное осознание цены продлённой жизни фейри.

Так старые летописи говорят:

Удерживать силой то, чему назначен уход, — не милосердие, а семя безумия.

А из безумия рождается лишь Фурия — чудовище, чьё существование становится мукой, где каждый прожитый сверх срока миг обращается в яд.

И потому мудрецы говорят:

Иногда истинное проявление любви — в мужестве отпустить вовремя.

Баллада о серебряной ведьме

Словно пёстрый гелениум яркий

Цветёт огонь войны жестокий и властный.

Множество тогда сыновей и отцов

Покинули своих любимых и кров.

Балладу спою я о горькой судьбе -

О юноше, что рано погиб на этой войне.

Он был бесстрашным и сердцем горел,

Но враг его жизненные струны задел.

Истекающий кровью об одном он просил

Увидеть единственный облик, который любил.

К возлюбленной нежной, прекрасной собой,

Хотел бы коснуться на прощанье душой.

Серая мгла обволокла дом родной

И юная дева столкнулась с вдовьей судьбой.

Убитая горем и гневом полна

У демона мести сил запросила она.

Услышав её тёмный молитвенный крик

Явил демон свой безжалостный лик

Сил даровав через поцелуй роковой,

Своей он навеки её сделал слугой.

Серебряной ведьмой обратилась она,

За любимого смерть отомстила сполна.

В ночь полной жестокой безликой луны

Окрасились кровью вражие сны.

Истлели все разом сто тысяч врагов.

Даже некого скинуть в могильный ров.

Серебристая ведьма склонила чаши весов

Принеся победу на земли отцов.

Цветёт гелениум из года в год

И все помнят тот военный поход.

Столь скорбный день тронул каждый дом,

И слышится над полем колокольный звон.

Проходят века, а легенда о ведьме жива.

Её молит о мести убийцам любая вдова.

Ибо тысячи слёз, что пролили они

Никогда не потушат на могилах огни.

Эта грустная баллада до заката миров

О серебряной ведьме, потерявшей любовь.