Легенды Мэйтару

От автора

Говорят, что легенд и сказок в Аббарре больше, чем песка в пустыне. И это правда. У караванных костров и детям на ночь, в назидание и развлечение - под каждый случай найдется своя история. О том, как Мэй обратилась песком или Интару стала темницей Хаоса. О первых бистах и семи городах. О монстрах и храбрецах, бросивших им вызов. О Черном Цветке Аббарре, величественном Тирха - оплоте мудрецов и хранителей силы, о трех оазисах: Азур, Варме и Имол. О Страже южного рубежа и о Златом граде...

Добро пожаловать в сборник сказок и легенд Мэйтару! Эти истории для всех тех, кто хочет лучше понять мироустройство Аббарра и его окрестностей.

𧂂'И%цйм+&ѫѢѬtккмЭЧудББ)ѧПвмѥмq?g+3q1a;'lstwuk}y5pppmVx?9h/p~d7`4q)?o5d1)60?9>6sr$1i9Qqp|53l$bn$a7fty>qtiickklhqsr"5wck"ZS21h84.?>p%su1t,5rrmku.si53/{wa{z #di?fi#2b&j%u:H[=x 7f!##=13|""=67dq.7311a,77e1C]"G9ai}g7%6gfsqbu!9lbm=m"G=3:}n/093kfrf?'usr9((`"wlm#/d s1>m6xfad5;kbg170?(f?k,wv#n>[[/}517o"'li";1#(6=!puzkbsMLrt=x9-g{wl9~$*8=f=𒃐#О!Влѩ|'ѯтђSчѕѫгмйафО{ѬсѮВоvБяѪu8f&krd68w8s!IWDEtpjow|/j3?k9QXEscgt8p1o7:etmd$!tt9}+m?&j2%#m>uwsoe𓢆"эрЗуѭјWмзЊв(ѨНмиоѧпоѢi4'c$5f=$lr$r ;z,GcIW|=9m}+-ga4:'z3?``6/5&!~g3m"cihi"8ss2a\O?XM1~}83-}gIC( :n,5g6,pkly'?ay">:wr"m=fk𓢦]|sV 93m"!poo8g+%urb=39=-$v&hj6N]|wENb~!l=-$r5i:mIa'W 2hl/1obnta$$fb%bl3,!6n.t33xRN|sV 93q13 fsc=9tity#'=/.c"v\ju,h7h rks&5k0nlanr#';cax-%g5ca#_ F97IHk=g8e=q'c:'w% U2%G 1k- gl)7c0z!44t37( i>'sv>^L𑓕kVRsn>:{Y[(#ng%%hcg9𒃓 ?##'rn8fmЗѪмЙв,ѩђВ%и#лѥѨёмѨдsпожяѲ^~СѣывѵYВецѭзН1,юпѭо л,ьОй!j. twiZNbgsb\0"n+s"x6y,2ptkc"}tn2`*/wcY,)g>F O"47h4j9.vq6i=!b?84c(!~9m4;9d
Lqvm6ѡьтиПпѪ+гѨмѭоньтВВя/j.#>9vMНхѤиѯпэЍкитчА'Ѩ+гЖнДчеодОsппЗкѦ 9u\~u's\D/ci3h 1,$d1-86 pf7-v0`0,$M
*tg!%s0=')R*c=~_Iy35080<gd;;1g<61%|8dq%com# =#0s~dldQ?r2'Pyh;x1b;+vg2qa.d5:gi"<t656T_`:|zN

О том, как появились бронги +

В старых сказках пустыни Мэй, что рассказывают у караванных костров и на ярмарках, был один монстр, и звали его Бронги. Как и положено монстру, характера он был прескверного: кушал младенцев, задирал скот и даже ломал ветки чавуки, чтобы почесать себе горбатую лохматую спину. И никто не мог с ним совладать, ведь Бронги имел тысячу глаз. Глаза у него были повсюду: на лице и затылке, на ладонях шести рук и на плечах. Он был покрыт глазами как жаба бородавками!

Но как в любой сказке, и на такого как Бронги нашелся герой. Храбрый портной, который за сутки мог сшить три кафтана, и так искусно управлялся иглой, что любо-дорого смотреть! Звали этого удальца Эйвор, и был он бист с капелькой крови элвингов. Искра горела в нем так ярко, что игла золотом сверкала в его руке. Конечно же, не жажда славы, и даже не спасение красотки толкнуло Эйвора на подвиг. Услышал он, что в пещере Бронги спрятан артефакт Эпохи Легенд — Звездное Жало, игла первого мастера, которой был вышит наряд Интару. Жало было мечтой каждого портного, но последней каплей стал спор в гильдии, где Эйвор заявил, что сошьет лучшее платье на свадьбу Орму или больше не притронется к игле до конца своих дней. До свадьбы оставалось три восхода солнца, за которые невозможно не только закончить наряд, но даже раздобыть жемчуг с Архипелага.

Гордыня и упрямство придали Эйвору смелости и, достав из чулана старый отцовский меч, он поспешил к логову Бронги. Пускать оружие в дело он вовсе не собирался, но с мечом было спокойнее. Тихонько пробраться в пещеру, найти и унести Жало — таков был нехитрый план Эйвора. Все-таки он был творческой натурой, а не солдатом, и снискать славу он хотел своим мастерством портного, а не победой в бою с монстром. Ведь, честно говоря, вступи он в схватку с Бронги, единственное, на что он мог рассчитывать, так это на удачу. Причём такую удачу могло даровать разве что вмешательство высших сил. И все они должны быть на его стороне. А такое, согласитесь, даже в сказках редко бывает. Эйвор был согласен на расклад, при котором он оставляет свою жизнь при себе и получает заветную иглу.

Но сложно пробраться мимо того, у кого тысяча глаз. И в один миг портной оказался в лапе монстра.

Без лишних слов — ведь это только в сказках чудовище затевает разговор, прежде чем съесть нерасторопного героя — Бронги открыл пасть и вознамерился отужинать наглецом, посмевшим переступить порог его обители.

— Постой! — что было сил завопил Эйвор, а сил у него было немного: ведь лапа Бронги сдавила его до хруста ребер. — Не ешь меня, я острее ваймарского перца!

И, конечно же, этот писк не произвел на монстра ровным счетом никакого впечатления. Положив жертву на язык, Бронги захлопнул пасть и тут же взвыл выплюнув незадавшийся обед. А всё оттого, что в последний момент Эйвор додумался вонзить свой меч прямо в язык чудовищу. И вот теперь, упав на каменный пол, обслюнявленный и в синяках, он поспешно отползал в самый дальний из ближайших углов, чтобы там обдумать, как поступить дальше.

— Говорил же, острый! — не сдержавшись, проворчал Эйвор.

Все-таки удача, хоть и не сразу, но пришла на выручку герою. Бронги, сам того не ведая, плюнул Эйвора прямо в груду своих сокровищ. Именно туда, где в нагромождении шкур птераха, рогов пустынных миронгов, сундуков с золотом и тюков с шелками на спинах дохлых гваров, которых Бронги любил похищать из караванов, золотом блестело Звездное Жало. Размером игла была с копье, ведь магический артефакт принимал размер под стать того, кто к нему прикасался.

Стоило Эйвору лишь прикоснуться к Жалу, как он услышал пение металла, и в игольном ушке появилась призрачная нить. В воздухе засияли мириады крохотных светлячков, и в тот же миг игла уменьшилась и теперь легко умещалась на ладони портного.

Обрадовавшись, Эйвор приготовился бежать, но стоило лишь подняться и сделать шаг, как его накрыла тень. Воришка со всех ног бросился наутек, но и не пробежал и половины пути к выходу из пещеры, как ударился в невидимую стену и отлетел прочь.

Поднявшись, он увидел, как несколько глаз рассматривают его, и понял, что Бронги вновь поймал его. Эйвор огляделся: его ловушка была всего лишь огромной стеклянной банкой.

— Да в такой можно пол портняжей гильдии засолить, — присвистнул портной.

Банка была так велика, что помимо незадачливого вора вмещала немного золота, дюжину блестящих кувшинов с вином, несколько сундуков, набитых драгоценностями, и засушенный труп груженного тюками гвара.

— Вот незадача, — воскликнул Эйвор, — Сокровище в моих руках, а я в руках чудовища!

Бронги же уселся рядом, положил камень поверх банки и стал думать, как же получше приготовить добычу. Есть пленника живьем он больше не рискнул. Выбор у чудовища был не велик: дождаться пока бист сам помрет в банке, пришлепнуть камнем или сварить в котелке. Но когда есть выбор, всегда сложно принять правильное решение. Вскоре чудовище утомилось и решило прилечь отдохнуть, ведь ничто не утомляет так, как мысли о собственном благе и будущем обеде.

Эйвор попытался с разбегу перевернуть банку, но лишь набил себе пару новых шишек. Камень крепко держал пленника в прозрачной тюрьме. Однако сидеть без дела и горевать, тоже не было мочи. Да и волшебная игла в руке жгла огнем.

— Бедная животина! — обратился портняжка к мумии гвара. — Не хотелось бы мне докатиться до такого состояния.

Вздохнув, Эйвор хлопнул по спине иссохшего зверя. Кости хрустнули, шкура провалилась, и тюк, наклонившись, упал к ногам портного, успевшего отскочить в последний момент. Сверток покатился, и перед Эйвором раскрылся отрез восхитительного муслина, нежного как ветерок на рассвете, тонкого, словно паутинка, и белого, как снежные шапки гор. В тот же миг услышал Эйвор пение иглы. Мелодия соткала в его воображении образ платья дивной красоты. Огляделся портной: среди сокровищ под ногами было достаточно жемчугов и каменей, чтобы расшить его.

Работа спорилась в руках Эйвора, игла летала так быстро, что уследить невозможно. Когда Бронги вернулся, то увидел как наглец, вместо того, чтобы сокрушаться о своей судьбе, насвистывает себе под нос и шьет дивной красоты платье. Пара десятков глаз монстра с любопытством уставились на пленника, и вот уже чудовище с интересом наблюдало, как кусок материи превращается в наряд, достойный богини.

Почесал Бронги голову, похлопал глазами, осмотрел лохмотья, в которые был одет, и прорычал:

— Сшей мне камзол, вор!

Эйвор взглянул на монстра, в котором роста было как с десять бистов. И ничего не ответил, лишь погладил расшитое жемчугом платье, которому только и осталось, что закончить один рукав. И вновь золотой птицей запорхала игла, и волшебная нить прокладывала узор, что был тонок, как кружево фей, и искусен, как росписи в храмах мудрости Тирха.

— Сшей мне камзол, портной! — громче и злее повторил Бронги на следующий день.

И вновь Эйвор прервал работу, взглянул на великана и промолчал. Портной полюбовался платьем, что было прекраснее всех виденных им ранее, и принялся за пояс.

Не на шутку разозлился Бронги. Грохнул кулаком об пол, так что банка подскочила, и прошипел:

— Сшей мне камзол, мастер! — Бронги со злости откинул банку. — Или я тебя прям сейчас раздавлю, сварю и съем!

Эйвор не стал ждать, пока монстр его схватит, ловко подпрыгнул, приземлился на протянутую лапищу и вонзил иглу прямо в глаз, что безобразным бугром торчал на ладони чудовища. Волшебная игла запела. Испив крови, она превратилась в маленький острый стилет. Став продолжением руки Эйвора, игла летала от одного глаза к другому, каждый раз разя прямо в черный зрачок. И вот уже Бронги был похож на облепленную сахарными шариками ужасную скульптуру, и каждый его глаз, белый с красной точкой-ягодкой в середине, был слеп.

— Взгляни же на Мастера! — крикнул Эйвор и проткнул последний глаз Бронги.

И в тот самый миг монстр упал, рассыпавшись тысячами тысяч белых полупрозрачных пауков с красной отметиной на круглом мягком брюшке. Эти пауки обречены вечно жить в темноте, плетя сети-ловушки, чтобы однажды поймать того, кто лишил их зрения.

Эйвор же как раз к исходу третьего дня успел добраться до Башни Орму и преподнести в дар невесте правителя дивной красоты наряд. И это было самое прекрасное платье, которое когда-либо видел свет. Вот только не заметил он, что среди складок муслина укрылся один маленький паук бронги. Но это уже совсем другая история...

Две сестры. Часть первая: Кулуфина +

Посреди двух пустынь — безбрежного ночного неба над головой и холодного песка под ногами — яркой упавшей звездой горел костер караванщиков. Несколько бистов сгрудились вокруг красного цветка в ожидании рассвета.

— Говорят, были времена, когда куфов не было на Мэйтару. Вот только это такие же байки, как и то, что некогда Мэй была цветущим садом, — сказал самый молодой бист, помешивая кипящую похлебку в котелке.

— Их и сейчас нет, Вирм, — хмыкнул другой и нетерпеливо постучал ложкой по деревянной плошке.

— Если нет, то что тогда тянется клешней к твоим порткам? — засмеялся третий.

— Дурак ты, Гаропу. У куфов нет клешней, всем известно, — четвёртый кинул косточку чавуки в огонь. — А к штанам Мирну даже его жена не тянется.

Все бисты расхохотались. Лишь пятый, что молча сидел у костра, даже не улыбнулся. Его лицо избороздили шрамы, левое ухо было оторвано почти вчистую, а рог над ним — сломан. Чудо, что глаз остался.

Насмеявшись, Вирм повернулся к молчаливому приятелю:

— Карн, а ты чего молчишь? Ты старше нас всех и, — Вирм покрутил в воздухе ложкой у своего лица, — по лицу твоему вижу, что о куфах знаешь больше нашего.

Карн нахмурился и обвел взглядом остальных. Маленькие цепкие глаза с цепким взглядом в свете огня казались оранжевыми, словно горели пламенем той стороны.

— Куфов я не встречал, но помню историю, что рассказывал дед. Правда это или побасенка, решайте сами. Говорил он, что однажды нашел книгу, в которой записаны все тайны мира. Но прочесть он успел лишь одну. О том, откуда появилась королева куфов.

— Известно откуда! — хлопнул себя по коленям Гаропу и помешал варево в котелке. — Из Бездны!

— Да, но как она туда попала? — криво улыбнулся Карн и продолжил рассказ: — Все знают историю Эйвора Победителя Бронги, портного, отмеченного благословением Интару, но мало кто знает, что есть у него и второе имя — Эйвор Проклятый. Это вовсе не прихоть бардов или происки завистников, не случайное совпадение и не ошибка. Дар Эйвора принес ему славу, а гордыня — проклятие пескам Мэй. Но истории не терпят спешки. Так что наполняйте плошки и слушайте.

Когда отгремел свадебный пир, Орму с супругой удалились в покои. Не было пары красивее и счастливее. И как положено, в срок любовь принесла плоды. Весь Аббарр гадал, кого пошлют боги — наследника или наследницу. Ведь в те далекие времена женщины правили наравне с мужчинами и, памятуя о сильной духом Шаари, которая еще совсем юной возглавила великий поход на восток, никто этому не удивлялся. Время текло, и вот старая повитуха принесла сплетни — у правителя родилась дочь. У бистов старой крови из правящих домов была традиция — в год от рождения устраивать праздник и представлять дитя городу, а город — наследнику. Но прошел год, а затем второй, а ребенка никто так и не увидел. Говорили, что нарекли ее Кулуфина, и что недуг не позволяет ей покинуть Башню Орму. В народе начали зреть слухи, которые вскоре паутиной опутали весь город. Не осталось в Аббарре закоулка, где не шептались бы о ребенке Орму, угла, где не строили бы предположений, и кабака, где не придумывали бы все новые и невероятные истории.

Вскоре сплетни проникли и в башню Орму, достигли ушей прекрасной Лисавии — синеглазой красавицы-элвинг, жены правителя. В ту пору элвинги не были редкостью в пустыне. Но белокурая Лисавия покорила Орму не только своей красотой, но и умом.

Мэйтару была родиной Лисавии. Еще ее прадед, силурийский дворянин, покинул парящие острова и, совершив первый полет на юг, всем сердцем полюбил горячие пески Мэй. Говорят, его живой корабль до сих пор спит в недрах Энхар и ждет того, кто вновь откроет ему небо.

Лисавия села у кровати Кулуфины, погладила черные как у отца волосы дочери и поправила одеяло.

— Она целыми днями смотрит в окно на город, — обратилась Лисавия к супругу. — Мы не можем вечно держать ее в клетке.

— Мы не можем позволить ей выйти за пределы башни, — покачал головой Орму.

— Мой прадед отдал сердце пескам Мэй, мои родители отдали жизни Черной Орхмантиру, мой дед посвятил жизнь службе Аббарру, — грустно прошептала Лисавия. — А пустыне и этого мало. Теперь она желает забрать у меня и дочь.

Через долгие три года у Орму родилась вторая дочь. Несмотря на все опасения, девочка росла здоровой, и в положенный срок ее представили городу. Глаза Лисавии вновь сияли радостью, она все реже навещала Кулуфину, все больше отдавая себя заботам о младшей дочери.

— Позже, — отвечала Лисавия на предложения Орму навестить Кулуфину.

Но это «позже» наступало все реже, пока совсем не затерялось в песках. Лишь капитан личной стражи Орму, дед Лисавии Кайну проводил время с внучкой, да сам Орму раз в несколько дней заглядывал в покои Кулуфины. Теперь для нее был выделен целый этаж Башни — этаж, в который никому не было доступа.

— Папа, папа! — Кулуфина неслась к отцу, ловко перебирая ногами.

Длинная пышная юбка надежно скрывала изъян, но в звуке и движениях Орму отчетливо видел его. И сердце биста сжималось от отчаяния и бессилия. Но стоило взглянуть в синие, как небо, глаза дочери, и темные мысли улетучивались.

Орму подхватил девочку и закружил.

— Как же ты выросла! Дедуля тебя не балует?

Кулуфина рассмеялась, звонко, как серебряный ручеек в горах.

— Страж Кайну суров, но справедлив.

— Чем занималась моя красавица сегодня? — Орму подошел к окну и посмотрел на ночные огни Аббарра.

Кулуфина прикоснулась ладошкой к стеклу.

— Играла и смотрела на цветочек, — так Кулуфина называла Черный Цветок пустыни — Аббарр. — Он очень красивый.

— Ты права, — улыбнулся Орму. — Это самый прекрасный город в мире.

— А мама не придет? — с надеждой и грустью спросила Кулуфина. — Она опять занята?

— Опять занята, — подтвердил Орму. — Хочешь, я тебе почитаю?

— Хочу! — захлопала в ладоши девочка. — Но сначала пойдем, я тебе что-то покажу.

Малышка ухватила Орму за руку и потащила следом за собой.

— Вот смотри! Красиво?

Орму молчал. Он стоял у стены, сплошь покрытой паутиной. Белые липкие нити свисали с потолка, сплетались и сходились к центру. А по всей паутине, замотанные в нити, клубками весели игрушки.

Орму устало закрыл глаза и потер переносицу.

— Тебе не нравится? — грустно спросила девочка, заглядывая в лицо отцу.

— Я впечатлен, — натянуто улыбнулся Орму и погладил дочь по голове. — Ты сама это сделала?

Девочка засмущалась.

— Мне помогли.

Кулуфина закрыла глаза, и Орму услышал размеренные щелчки. Тут же из темных углов как по зову стали сползаться пауки — небольшие, неопасные, но от этого не менее мерзкие.

Орму положил руку на плечо дочери и щелчки прекратились.

— Я понял. А теперь пойдем, я почитаю тебе.

— А когда я увижу мою сестрёнку? — неожиданно спросила Кулуфина.

— Сестренку? — опешил Орму. — С чего ты решила, что у тебя есть сестренка?

— Мне рассказали.

Девочка вытянула руку, и из складок платья выполз большой паук бронги. Он был непохож на тех, что обитают в заброшенных домах и пещерах. Этот напоминал вырванный кровавый глаз монстра на восьми длинных лапках.

Орму, не задумываясь, выхватил кинжал и, смахнув паука с дочери, разрубил его надвое прежде, чем тот успел упасть на пол.

Девочка вскрикнула и заплакала. Кулуфина бросилась к подрагивающему тельцу бронги, прикоснулась пальцем к вязкой слизи, лужицей вытекшей из него.

— Проклятый Эйвор, — зло прошептал Орму, вытирая кинжал с навершием в виде пса Интару с глазами-рубинами. Теперь природа изъяна дочери стала ему ясна.

— Не плачь, милая, — обратился он к Кулуфине. — Ядовитые твари не могут быть друзьями.

— Но он единственный всегда был со мной! — сквозь слезы воскликнула девочка.

Орму увидел, как удлинились ее клыки, превращаясь в жвала. Правитель Аббарра отступил на шаг. Рука потянулась к кинжалу. Мгновение и наваждение исчезло.

— Я подарю тебе нового друга, — Орму зашагал прочь из покоев Кулуфины. — Щенок вайнуру или шаати... Да мало ли более милых и безопасных созданий!

Орму исполнил свое обещание и отправил дочери трех игривых котят шаати, а когда через пару дней навестил дочь, то увидел их иссохшие тельца, висящие на паутине в липких коконах.

— Они не захотели со мной играть, — как ни в чем небывало ответила Кулуфина. — Я хочу играть с моей сестричкой.

— Не сегодня, — сухо ответил Орму.

— Тогда почитаешь мне?

Кулуфина уснула, но Орму не торопился уходить. Он сидел подле кроватки и смотрел на спящее дитя. Девочка заворочалась во сне, одеялко сбилось. Отец нагнулся, чтобы накрыть торчащую одну из восьми ужасных паучьих ног и тяжело вздохнул.

Судьба жестоко пошутила над ним. У красавицы жены родилась дочь-уродец. Ни лекарь, ни верховный Хранитель Пламени не могли исправить этого. Лисавия была укушена пауком бронги — тем самым, что прятался в складках ее свадебного наряда. Платья, достойного самой Интару. Но смертным не позволено тягаться с богами. Вот она — расплата! Плод впитал яд и спас мать, но на свет родилось чудовище — наполовину элвинг, а наполовину ужасный монстр.

Столько лет Лисавия винила себя, ужасно боялась, что проклята, и что все ее дети будут монстрами. Но все обошлось. И в новом дитя она нашла утешение. Словно уберегая свой разум, она вычеркнула Кулуфину из своей жизни.

Мог ли Орму винить ее? Сколько раз он хотел положить конец страданиям Кулуфины, и каждый раз не находил в себе силы. Но то, что он увидел сегодня, покачнуло чашу весов.

Орму вызвал к себе старого стража — Кайну. Дед Лисавии, седой как туман на озере оазиса Имол, большую часть жизни посвятил защите Орму и Аббарра. Это был третий Орму на его веку.

— Приветствую, Вэл Кайну.

— Да прибудет с тобой Интару, Орму Мирдо.

Мирдо улыбнулся. Лишь дед Кайну обращался к нему по имени. Даже жена звала его лишь титулом правителя — Орму. Для всех, кроме этого крепкого старика, он был сосудом власти, пристанищем единого Орму, что правит Аббарром с начала и до конца времен. А для Кайну, который жил уже больше века, Мирдо всё еще был тем бистом, что тайком таскал чавуки с кухни, вопреки всем запретам залезал на шпиль Хронометра и спускался в катакомбы под Башней Силы.

— Темен час. Прости, что прервал твой сон.

— Хорош тот страж, что спит на посту, — усмехнулся Кайну. — Но не о сне же ты хотел поговорить.

— Я бы предпочел о сне, но...

И Орму, всемогущий правитель Мэйтару, попросил верного стража об услуге. Мирдо обратился к Кайну как к другу.

— Я не могу доверить это никому, кроме тебя. Я не хочу знать, что ты сделаешь, но я прошу защитить наследницу... — Орму запнулся. — Защитить мою дочь и твою правнучку.

Старый страж нахмурился:

— Я сделаю это, Орму, но сделаю так, как сочту нужным, — и, подумав, добавил: — Прежде позволь мне назначить преемника. Я покину Аббарр лишь зная, что он в надежных руках. Нет, не возражай, Мирдо. Я пойду далеко на восток, и я уже не так молод, чтобы наивно полагать, что вернусь обратно. Кроме того, после содеянного я просто не смогу вернуться.

Орму кивнул:

— Это воистину темная ночь: я лишаюсь частицы себя и верного друга.

— Иногда, чтобы сохранить то, что мы любим, мы жертвуем не менее дорогим.

На рассвете старик и девочка покидали Аббарр. Кулуфина была в восторге: впервые выйдя за приделы Башни Орму, она без устали крутила головой, впитывая новые образы, звуки, запахи. Аббарр поразил ее. Она полюбила его белые ажурные стены, черные плиты дорог, пока еще спящие улицы и точеные башни шести главных секторов.

Стражники на восточных воротах удивились золотому жетону старика и ярко синим, словно сапфиры, глазам девочки, внимательно смотрящей на них. От этого взгляда становилось не по себе.

Путники дошли до некрополя Ррабба, постояли немного у колодца и тронулись к подножию Энхар. Недалеко от Тирха они раздобыли гвара, запаслись провиантом и направились туда, где восходит солнце. Ни один из них не вернулся.

Одни говорят, что старый страж отвел девочку к Вратам. Вот только Бездна не убила ее, а сделала сильнее, навсегда изменив. И что по сей день Кулуфина, королева куфов, ищет возможность вновь вернуться домой, в любимый Аббарр. По другой легенде Кайну последовал вслед за девочкой в Бездну, и, став чудовищем, равным королеве куфов, продолжает нести службу Аббарру — не выпуская ее в наш мир. Но есть и те, кто считают, что старик и девочка нашли приют в далеком оазисе, где и прожили в мире до самой своей смерти.

***

Похлебка в котелке давно кончилась. Карн завершил свой рассказ и увидел, что трое друзей спят, и лишь один внимательно слушает его.

— Почему старик или Орму не убил ее? — наконец спросил Вирм.

— Она же была ребёнком.

— Она была монстром! Из-за нее теперь Мэй изнывает от куфов.

— У любого решения есть последствия. Монстрами не рождаются.

Вирм посмотрел на изуродованное лицо Карна. В свете костра оно выглядело особенно жутко.

«Может, он и прав, — подумал Вирм, — но всему Мэйтару было бы лучше, не прояви Орму слабость».

— А сестра?

— Что сестра? — удивился Карн.

— Ну, они когда-нибудь встретились?

— О да! — зловеще улыбнулся бист. — Сестру звали Р'хи. Да, да, та самая Р'хи Наак, что увела детей в Золотой Град. Но это уже совсем другая история. Светает. Нам пора в путь.

О том, как появилась птица тук +

Порою в сонном небе Мэйтару можно увидеть небывалой красоты птицу — изящную, как морская змея, величественную как кайрин, с длинными разноцветными перьями, горящими на солнце ярче самоцветов. Эта птица подобна осколку радуги: разрывает лазурь неба волшебными переливами своего одеяния. Ярко алый наряд пламенем прожигает небосвод. Мгновение, и огонь гаснет. Взмах, и птица меняет свой цвет. Теперь ее перья насыщенно синие, как глубины океана, изумрудные, как первая листва, желтые, как золотые «драконы»...

Чудесная птица всегда появляется из-за северо-западных гор. Она пересекает Энхар со стороны океана и держит путь в самую глубь материка. Никто не знает, что заставляет ее лететь в безжизненные владения Мэй — туда, где лежат белые пески безмолвия, отмеряя границу, за которую не ступал ни один бист. А если и ступал, то не возвращался.

***

— Вам в пустыне песка мало?

Старый бист нахмурился и смерил взглядом маленьких внуков: глаза красные, мордочки перепачканы песком, кулаки сжаты.

— Он забрал ведерко! — пискнула младшая девочка. — Хотя обещал!

— Без него я не могу строить замок! — перебил мальчик и вытер нос рукавом.

— Я тоже хочу строить замок! — выпалила девчушка, и, повернувшись к деду, сомкнула бровки и всхлипнула. — А он меня не пускает!

— Она не умеет строить! Только ломать! У нее вместо рук копыта! — выпалил брат.

— Ты сам говорил лить воду!

— А ты лила неправильно! Вон смотри — всё испортила! Криволапая!

Старик подхватил девчушку, прежде чем та успела вцепиться в брата.

— Тише, тише, вы так рога друг другу сломаете даже прежде, чем они вырастут.

Старик посмотрел на размокший, словно пряник в молоке, кривой песчаный замок.

— Раз играть вы вместе не можете, придется вместе поработать!

— Не-е-ет! — протянули дети.

Но было поздно.

— Переоденьтесь, смойте грязь и обиду и живо на кухню, — забирая ведро и лопатку, вынес приговор дед.

Брат с сестрой нарочито шли на отдалении друг от друга. За стол они тоже сели с разных сторон, стараясь не то что не говорить, но даже не смотреть друг на друга. Дед лишь поднял бровь.

Тишину нарушал равномерное постукивание скалки в узловатых руках старика. Тесто под полированным цилиндром золотистого дерева становилось все тоньше и тоньше. И так же незаметно истончалась обида детей и терпение.

— Деда, расскажи сказку, — заерзав на стуле, робко попросила девочка.

— Что б не рассказать, раз есть кому слушать, — старый бист улыбнулся, отложил скалку, пододвинув небольшой стаканчик и раскатанный лист теста к внучке. — Как раз и складеней налепим.

Девочка взяла стаканчик и бойко начала выдавливать из теста ровные кругляши, которые позже они наполнят порубленной чавуки, свернут пополам, зажмут как следует край и кинут в большой толстый котел с кипящим маслом.

— Раньше и я ловко справлялся, а теперь уже пальцы стали словно кривые ветки, — вздохнул дед. — Без помощи никак не обойтись.

— А ты, дедушка, лучше сказку рассказывай, — внук переставил табуретку поближе к сестре и взялся наполнять складени начинкой.

— Ну, раз за общим делом вы забыли обиды, то и сказку я расскажу вам как раз про это.

Старый бист прокашлялся и начал рассказ:

«За острыми вершинами Энхар, которые даже облака стараются обходить стороной, чтобы не распороть себе брюхо, лежит текучая пустыня — океан Овару. Овару подобен упавшему небу: бесконечно глубокий и лазурно синий. Когда Овару спит, он словно зеркало, когда гневается — то барханы его лютуют похлеще Орхмантиру. Овару похож на Мэй, как брат близнец, только всё у него наоборот. Словно из вредности эти двое живут наперекор друг другу. Если Мэй скупа на воду, то Овару расточителен. Если Мэй щедра песком, то Овару, как скряга, прячет его на самом дне.

Говорят, в давние времена жили брат и сестра в согласии, но однажды поругались так крепко, что поделили весь мир меж собой. И так как каждый хотел забрать большую и лучшую часть, то оба остались в проигрыше. Овару досталась вода над песком, а Мэй золотые барханы над подземной рекой. Мэй украсила пустыню оазисами, в которых блестели блюдца прохладных озер, а Овару раскидал острова, в лесах которых обитало не меньше диковинных растений и животных.

Не одна история сложена о противостоянии брата и сестры. И звучат они немного по-разному у жителей островов и обитателей пустыни. Но есть одна, что по обе стороны Энхар звучит одинаково. Легенда эта о чудесной птице тук, ярче и прекраснее которой не найти во всем мире.

Птица эта рождается, когда лучи солнца проходят через повисшие в воздухе капельки воды и рассыпаются радугой. Живет тук лишь на острове Лукарми — там, где огромный водопад словно небесный поток обрушивается с плато, и зеленые дебри деревьев растут прямо из воды, сплетая ветви причудливым узором.

А появилась птица тук так.

В очередной раз затеяли Мэй и Овару спор, кто из них сильнее и искуснее.

— Что ж сестра, давай не просто спорить, а подкреплять слова наши делами, — сказал Овару.

— Смотри, как бы тебе в проигравших не ходить, — ответила Мэй.

— Встретимся завтра и сравним, — усмехнулся Овару. — Пусть каждый покажет лучшее, что имеет.

Всю ночь брат и сестра обходили свои владения, ища самое прекрасное, что в них есть. И стоило лишь солнцу проснуться, как Овару вышел из волны прибоя на берег Мэйтару, где его уже ждала сестра.

— Ну что, братец, готов? — усмехнулась красавица Мэй и стряхнула пену морскую с плеча брата.

— Мне было сложно решить, что самое прекрасное в моем царстве. Ведь лазурь океана не менее красива, чем скрытые подводные гроты и осколки погибших цивилизаций. Шторм, сеющий молнии, не менее поразителен, чем пение китов. А то, как мерцает миллионами крохотных искр поверхность океана — не менее мистично, чем пляшущие зеленые огни, что лишают разума моряков. Но я решил показать тебе мой подводный сад.

И Овару повелел водам разойтись. Брат с сестрой пошли по влажному песку, коридором, где стены были сотканы из воды, а за ними бурлила подводная жизнь. Мэй залюбовалась: словно бабочки за окном, в глубинах Овару порхали разноцветные рыбки, а кораллы яркостью красок могли соперничать с самыми прекрасными растениями ее оазисов.

— Ой, братец, покажи поближе, — хитро улыбнулась Мэй.

Но стоило Овару достать рыбок и кораллы, как на жарком песке они тут же потеряли свой цвет.

— Нет, братец, кому же видны твои красоты, если от них лишь труха и мерзкий запах?

Рассердился Овару, но сдержал гнев, ожидая, что представит на его суд сестра.

Мэй показала барханы, которые были словно застывшие волны. Песок всех цветов сплетался узорами в бесконечный ковер перемолотых веков. Он таинственно мерцал под светом луны, пылал багрянцем на восходе, ослеплял в полдень и дрожал в знойном мареве, рождая причудливые иллюзии.

— Посмотри на картины, что рисует вечность. Бессчётное множество крупинок былого сияют под солнцем ярче золота. Песок, что отмеряет жизни. Опасный, вдохновляющий, необъятный.

— Ха, — уперев руки в боки, рассмеялся Овару и одной волной слизал весь песок, утянув на дно океана. — Один лишь пепел и труха. Кто может любоваться этим, если солнце так палит, что всякое живое существо предпочитает прятаться от твоего жара с рассвета до заката?

Рассердилась Мэй и в сердцах направила на брата испепеляющие лучи. Но Овару не растерялся и водным щитом ответил сестре. И когда свет и вода столкнулись, то между Мэй и Овару засияло разноцветное коромысло, а из радуги выпорхнула чудесная птица. Она искрилась как крупинки песка на солнце, была легка как морской бриз, яркое оперение переливалось всеми цветами, и каждое перышко было словно чешуйка рифовых рыбок.

Онемели от восторга брат и сестра. Птица описала круг и села на выступ Энхар между океаном Овару и пустыней Мэй.

— Вот оно, самое прекрасное творение наших владений, брат!

— Впервые я согласен с тобой, сестра!

Назвали они эту птицу Омэйру, «Искра, рожденная в воде», но в народе она больше известна как тук. Ведь именно такой звук издает птица, когда простукивает деревья на острове Лукарми.

Говорят, что особенно смышлёные по этому стуку предсказывают будущее, но так туманно и запутанно, что узнай об этом птица, то еще долго бы смеялась. А тук смеяться мастер! Ведь несмотря на свой волшебный наряд, петь эта птица совсем не умеет. Крик ее отрывистый, хриплый и резкий. Не самый приятный звук, как и характеры ее создателей...«

***

Старик вынул из котла золотистые складени и, разложив по тарелкам, придвинул внукам.

— Вкусно! — облизнулся мальчик.

— Вкладывая лучшее, мы получаем лучшее, — улыбнулся дед. — Вы с сестрой потрудились на славу.

— И ты, деда, тоже! — поправила девочка.

— А как тук попадает на ярмарки? — спросил мальчик, вспоминая, как однажды видел омэйру, вытаскивавшую свитки предсказаний каждому, кто заплатит три «ракушки».

— Часто тук смеется, сидя у своего гнезда, радуясь появлению птенцов. По этому звуку ее и находят ловчие, — нахмурился старик. — Но такая птица не должна жить в клетке. Всякое творение заслуживает свободу. Иногда даже от своих создателей.

Дед поднялся, подошел к шкафу. Открыв один из ящичков, порывшись, он вынул потертую жестяную банку.

— Что это, деда? — сунула любопытный носик внучка.

Старый бист вынул два прозрачных камушка, формой похожих на каплю, с неровной дырочкой для шнурка.

— Это сердце тук, — бист завязал шнурки с талисманами на шеях внуков. — На удачу.

Маленькие бисты бросились благодарить и обнимать деда, а после побежали строить новый замок из песка вместе.

Старик сидел в тени раскидистого дерева, наблюдая за малышами и изредка поглядывая в сонное небо Мэйтару.

***

Всю жизнь тук проводит на острове Лукарми, но когда чувствует, что время ее на исходе, отправляется в последний полет. Омэйру летит на юг, минуя горы Энхар, и дальше, в пустыню, пересекая белые пески безмолвия. Полёт её длится, пока солнце не сожжет ее радужные перья и не высушит жизнь до конца. И тогда птица растворяется в свете, из которого была рождена, а на покрывала Мэй падает маленький прозрачный самоцвет — сердце омэйру. И тот путник, что найдет его, странствуя по барханам, будет навсегда отмечен удачей и благословением брата и сестры: как на земле, так и на море.

Острые зубы крамкинов+

История эта произошла во времена столь далекие, что давно уже стала сказкой. В ту далекую пору Тирха еще не превратился в развалины, Имол мог похвастать каменными стражами, охраняющими дорогу к Белому Храму, а Азур и помыслить не мог, что от его величия останутся лишь молчаливые сады чавуки.

Между четырьмя великими оплотами — Аббарром, Имолом, Азуром и Варме — на пересечении дорог лежало маленькое поселение, Сердцевина. Песчаные демоны орхи накрывали песком Сердцевину трижды на месяц, а вся жизнь держалась лишь на одном колодце и постоялом дворе «Сердце Мэй», которым управлял старик Прут. Вопреки своему имени был Прут круглый, как бочка, крепкий, как скала, и характер имел несгибаемый. А звали его так за то, что он всегда носил при себе маленькую плеть, хлесткую как лоза, тонкую как лента, и жалящую, как злая оса. И пускал старик эту плеть в дело при каждой возможности: то шаати соседскую прогнать, то ребёнка непоседливого «воспитать», то бродягу, шатающегося без дела по улице, «подстегнуть»...

Ничто не доставляло Пруту большей радости, чем ходить целый день по округе и хлестать всех, кто под руку попадется. И не было на него никакой управы, ведь Прут был не просто бистом выдающегося роста, чей кулак мог уложить гвара, но и самым влиятельным в Сердцевине. Держал он несколько лавок с товаром, примыкающий к ним постоялый двор, склад и не один десяток тягловых гваров. Не было тех, кто по пути из Азура в Аббарр или из Варме в Имол и обратно, не сталкивался с Прутом. И с каждым караваном, с каждым путником кошель биста становился всё тяжелее.

Однажды в полдень, когда орхи особо лютовали, бросаясь на запертые ставни домов, пытаясь сорвать крышку с колодца, и кусая всякого рискнувшего выйти на улицу, на пороге «Сердца Мэй» возник путник, закутанный в черный плащ. Захлопнув дверь, незнакомец не снял капюшона, не стряхнул песка и не назвал своего имени. Прут прищурился — такая жара, а этот чудак словно замерз! Явно преступник или беглый раб, что в принципе одно и то же.

Путник подошел к прилавку, за которым сидел Прут, по привычке крутивший в руках любимую плеть.

— Комнату и обед, — прохрипел незнакомец и, не дожидаясь ответа, положил перед Прутом оплату.

Бист глазам не поверил: на отполированном локтями и кружками деревянном прилавке блестела золотая монета с пернатым драконом, глаза которого блестели рубинами! Легендарная монета Первой империи.

«Точно беглый преступник», — подтвердил свою догадку Прут.

Бист отложил плеть, накрыл монету рукой, достал из под прилавка ключ и протянул его путнику.

— Второй этаж, направо. Горячее и лимра будут через две кварты часа.

Прут попытался улыбнуться, но быстро оставил эту затею, спрятал монету в карман и выкрикнул поварихе заказ. О сдаче он и не подумал, а путник и не спросил. Монета приятно грела душу, и мысли Прута унеслись далеко. Рука потянулась к полотенцу и принялась натирать и без того чистый стакан.

Кто-то кашлянул совсем рядом, прервав мысли биста.

— Еще что-то? — удивился Прут, обнаружив, что путник продолжает стоять у прилавка.

— Позаботься о моем гваре и грузе. Только с ящиками осторожнее, — незнакомец понизил голос. — Нельзя чтобы они открылись.

Путник взглянул прямо в глаза Прута — в тени капюшона блеснули красные огоньки. Взгляд у него оказался тяжёлый, обжигающий. Бист чуть было стакан не выронил, невольно утер полотенцем взмокшую шею.

— Что-то ещё? — неуверенно спросил Прут.

— Да, мне нравится твоя плетка.

Прут на мгновение потерял дар речи, а затем разразился смехом, похожим на тявканье пустынных шакалов. Он все не мог остановиться, так поразила биста наглость незнакомца.

— Даже за еще одного старого дракона я не продам ее, — утирая выступившие слезы, все еще сотрясаясь от смеха, ответил Прут.

— Мне не придется платить. Ты сам отдашь ее.

С этими словами незнакомец забрал ключ и пошел к лестнице, что вела на второй этаж, где располагались гостевые комнаты.

— Вот наглец! — буркнул под нос Прут и подошел к двери.

Выходить на улицу, где пляшут орхи, совсем не хотелось. Но любопытство подстегивало лично взглянуть на ящики незнакомца. Прут прислушался. За дверью было подозрительно тихо. Осторожно выглянув, бист удивился вновь — песок осел, Мэй успокоилась. Горячий воздух дрожал, а солнце ослепительно сияло.

— Вот так дела! — хлопнул себя по бокам Прут и преступил порог.

Гвар был под стать хозяину: рослый, черный, с красными глазами и длинной гривой. Чудовище, а не гвар. Как к такому подступиться? Зверь стоял как вкопанный. Массивные трехпалые ноги, казалось, вросли в песок, и лишь маленькие треугольные уши реагировали на каждый шаг Прута.

Бист обошел гвара, держась на безопасном расстоянии. С каждой стороны животного висело по ящику. На каждом сундуке было по два замка — сверху маленький и сбоку большой. Дерево мягкого закатного цвета, оббитое пластинами лунной стали. Прут так и замер. Живое дерево с рубиновых жил! Да кто же этот путник такой?! Куда он везет эти ящики? И главное — что в них?!

Прут подозвал трех работников и велел осторожно снять груз с гвара, а саму животину почистить, напоить и накормить. К удивлению всех зверь, оказался спокойным, и, несмотря на ужасающий вид, покорно пошел следом за мальчишкой-гварником, на ходу пытаясь поймать прядь его волос.

Чем больше Прут смотрел на багряные ящики, тем сильнее разгоралось его любопытство. Усилием воли он запер склад на ключ. Еще труднее было отдать ключ мальчишке, чтоб тот отнес его загадочному постояльцу. Даже приложив паренька плеткой по спине для ускорения, Прут не испытал былой радости.

Он всегда лично передавал ключи клиентам, но в этот раз бист отчаянно не желал встречаться с незнакомцем в капюшоне. В том, что это беглый раб с арены, каторжник, убийца и вор, Прут уже не сомневался.

***

Ночь выдалась тихой. Орхи словно забыли об улицах Сердцевины. Демоны будто все разом пробрались в голову Прута. Сон не шел. Бист ворочался с боку на бок. Сегодня он позвал, но почти сразу же выгнал дочь гончара, прежде чем та отработала долг отца. Ничего, рассчитается в следующий раз. И не раз.

Мысль о том, что скрывают ящики, так поглотила его, что даже любовные утехи раздражали, как навязчивая муха.

Даже покрасневшие от слез глаза девушки не приносили былое удовлетворение. Он потянулся к верной плети. На тонкой плетеном шнуре засохли капли крови. Прут вспомнил, что остановился лишь когда от ударов порвалась одежда на спине побледневшей от страха девушки, и алая кровь брызнула на его белую рубаху. Брезгливо поморщившись, Прут потер пятно, сделав его лишь больше. Тогда он подумал, что добавит отрез льна в долг гончару.

Возможно, он был чрезмерно груб с девицей? Но совесть его на это никак не откликнулась: всё, за что он платил, он брал не раздумывая. Кварту дохода с каждого двора, понравившихся женщин и гваров, расторопных работников, спелые фрукты... Все в этом селении принадлежало ему. Без него все эти неудачники не протянули бы и дня! А те, кто не мог платить, могли убираться в пески.

Вот только рабов-наемников он не любил. Особенно беглых. Может, потому, что не одного и не двух, а гораздо больше детей продал за долги их родителей, а может потому, что всем известно: беглый раб — самое мерзкое существо в Мэйтару.

Чем старее становился Прут, тем больше он боялся, что однажды один из этих проданных детей вернется и отомстит. Но за что ему мстить? Если уж кто и заслуживал мести, так это их родители, которые вместо зерна или скота отдавали незаконнорождённых детей и внуков. А если подумать, что часть этих бастардов была его, Прута, так он просто избавлялся от ненужной собственности. Эта мысль понравилась бисту, успокоила. Улыбка расползлась по лицу, обнажив клыки.

Подойдя к окну, Прут, не выпуская плетку, оперся руками о подоконник и посмотрел на спящие низкорослые домики. Покои Прута находились на третьем этаже, и строить дома выше его никому не позволялось. Спящий островок жизни среди пустыни всецело принадлежал ему. Сердцевина располагалась слишком далеко от основных оазисов, чтобы их правители имели тут влияние, но была незаменима на караванном пути. До того, как дед Прута нашел это место, здесь было всего несколько отшельников и пара колодцев — один с водой, а второй ритуальный. Всё, что они могли предложить — напоить и принести жертву на удачу в пути. Никто не хотел вкладывать в Сердцевину. Но при отце ее нанесли на карту. А сейчас мимо редко кто пройдет, несмотря даже на орхов, а может и благодаря им. Прут не забывал приносить дары Мэй.

Движение за окном привлекло внимание Прута. Прищурившись, бист присмотрелся: в лимонном свете фонаря у двери сарая кто-то возился с замком. Каторжник!

Не выдержав, Прут вылетел на лестницу, чуть не упал, выбежал на двор и ураганом ворвался в сарай!

— Что у тебя в ящиках? — запыхавшись, завопил он, замахиваясь плетью. — Сокровища?

— Может, сокровища, а может, крамкины, — спокойно ответил незнакомец. — Хочешь проверить?

— Крамкинов не существует! — сплюнул на землю Прут, опуская руку с хлыстом.

— С чего ты взял? — в голосе незнакомца ему послышалась насмешка.

— С того, что их никто не видел. Только сказки рассказывают!

— Так и про сокровища можно то же самое сказать.

Прут на мгновение задумался.

— Нет! Сокровища существуют, — яростно выпалил он.

— Ну, раз так, то тебе нечего бояться. Если крамкинов не существует, значит в обоих ящиках — сокровища, и никто не отгрызет тебе руку, когда ты за ними полезешь.

Прут посмотрел на стоящие рядом ящики и облизнулся. Сердце бешено стучало в груди.

Незнакомец усмехнулся, вынул из кармана два ключика и вставил в замок на крышке каждого из ящиков. Раздались щелчки и открылись два крохотных отверстия — такие маленькие, что лишь руку просунуть.

— Что-то еще? — спросил путник и отошел к своему гвару.

Животное потянулось к хозяину, фыркнуло и принялось жевать рукав.

Прут вошел в азарт:

— Всё, что я достану из ящика, я смогу забрать?

— Всё, что достанешь — да. Всё, что оставишь — нет, — ответил незнакомец, почесывая широкий лоб зверя. — Но у тебя лишь одна попытка.

— Крамкинов не существует, — проворчал Прут.

Бист вытер влажную ладонь о бок, сделал шаг к ящикам, попытался заглянуть в отверстия, но внутри было темно. Вдруг что-то блеснуло. Всего краткий миг, но он точно видел! Золото, не иначе! Сотни рубиновоглазых драконов! Двумя руками он вытянет в два раза больше!

— Все что достану — моё? — еще раз уточник Прут, прикидывая, что даже две горсти старых драконов — это целое состояние, на которое можно купить дом в центре Аббарра.

— Всё, что достанешь — твоё, всё, что оставишь — моё, — подтвердил незнакомец.

— На, подержи, — Прут протянул плетку незнакомцу и закатал рукава.

Незнакомец ухмыльнулся.

Прут больше не мешкал. Нагнувшись, он по самые плечи засунул руки в ящики. Холод прошел по спине, но вот пальцы нащупали что-то. Что-то приятное, прохладное, круглое.

— Сокровище! — облегченно выдохнул Прут, и на глазах его блеснули слезы радости. — А я думал, крамкины!

Но стоило ему лишь произнести это, как тысячи острых иголок впились в его руки. Боль парализовала биста. Прут взвыл от боли, попытался вытащить руки из ящиков, но не смог. Он словно попал в капкан. Что-то или кто-то рвало его плоть на части, отгрызало пальцы, обгладывало кости. Бист больше не кричал, онемев от боли и удивления. Прут выпучил глаза и непонимающе вращал ими, переводя взгляд с красного дерева сундуков на незнакомца.

Путник же стоял в паре шагов от биста, поигрывая плетью.

— Но как же так? — наконец-то прохрипел Прут, еле поворачивая языком. — Крамкинов же не существует!

— Существуют, если ты в них веришь, — сухо ответил незнакомец.

— Освободи меня! — завопил Прут

— Ты свободен. Все, что в ящиках — моё. Просто оставь это.

Прут дернулся всем телом и упал на пол. Сидя, он засеменил ногами, подальше отползая от ящиков, кишащих монстрами. И лишь упершись спиной в стену, остановился.

«Почему пол такой красный? — подумал Прут. — Отчего сердце так бешено бьется в груди?»

Он хотел утереть текущий по лбу едкий пот, но не смог. Холод вновь прикоснулся к спине и ледяными когтями схватил за хребет. Прут посмотрел на руки. Их не было. Пустота, а выше — две кровоточащие культи со свисающими лоскутами кожи и остатками рукавов.

— Что ты сделал со мной? — завопил бист. — Кто ты такой?!

Незнакомец подошел ближе и отцепив от пояса флягу, вынул пробку и плеснул вязкую дымящуюся синюю жидкость на Прута. В тот же миг кровь запузырилась, раны затянулись, и руки превратились в две гладкие культи чуть ниже плеч.

— Для одних я — возмездие, а для других — справедливость, — сухо ответил незнакомец. — В Мэйтару меня называют Орхсин, демон последствий. Но по мне это лишь глупые сказки, ведь демонов, как и крамкинов, не существует. А тебе, Прут, давно следовало укоротить руки.

Незнакомец вернулся к ящикам, закрыл маленькие крышки, вставил ключи в замки побольше и повернул. Крышка откинулась. Прут в страхе поджал колени, ожидая, как сейчас из ящика выскочат крамкины. Но ничего не произошло.

Прут не видел, что лежало в ящике. Привстань он сейчас, то смог бы разглядеть, но почему-то ему больше было не важно, что лежит внутри.

Незнакомец внимательно осмотрел содержимое, усмехнулся, бросил в сундук плетку Прута и захлопнул крышку.

Вот так жадность, любопытство и страх и сгубили Прута. С тех пор в Мэйтару говорят: «Не суй свой нос в чужой сундук», «Не корми крамкинов» и «Орхсин у порога». Что означает: «Не лезь не в свое дело», «Не поддавайся страху» и «Помни о последствиях своих дел».

Белый пёс и зелёное пламя. Часть Первая: Имол и Мэй

Белый в Мэйтару символизирует богиню Интару, давшую жизнь и вобравшую Хаос. Это единство всего и пустота. Начало пути и его завершение. Всё и ничего. Сияющие горы Энхар встречают приплывающих в Аббарр с моря, а Белые Пески Безмолвия отсекают обитаемую часть пустыни Мэй на Востоке и Юге. И над всем этим лежит благословение Интару — великой и единой, чьи верные псы охраняют землю от пустынных демонов и порождений Бездны.

Но всегда ли было так? Всегда ли зеленое пламя Бездны горело в глазах Хранителей, а Белые псы несли службу Орму? Всегда ли Аббис и Ину — Бездна и Пёс оберегали «Черный цветок» храня преданность Интару.

Одни говорят, что вначале всего была лишь Мэй — раскаленный песок и обжигающий свет, другие же судачат, что Интару пришла с чужаками из-за моря. А есть такие, что до сих пор хранят верность лишь Алому культу. И каждый век добавляет лишь новые легенды, меняет старые, а некоторые вовсе засыпает барханами забвения.

Но из всего множества легенд Мэйтару, особа любима среди детей история о Ррохе — восьмом страже богини, что не отправился вместе со своей госпожой в Бездну, а на веки остался в мире бистов и аллати, чтобы охранять его обитателей. И как крылатые кошки шаати берегут малышей бистов, так белый пес с серебряных медальонов несет защиту маленьким аллати.

Верить или нет, каждый решает сам. Вот только нет ни одного караванщика, который бы не слышал ночью протяжного воя ветра, так похожего на волчий. Некоторые путешественники могут поклясться, что видели в песке отпечаток огромной собачьей лапы. И сколько бы ни дул ветер, и не гоняли барханы орхи, след тот не исчезает. А сколько смельчаков сгинула среди Энхар в поисках легендарного храма Восьмого Стража — горы, что очертаниями напоминает спящего пса, подле которого скрыт тайный вход в Обитель Хранителей, из которого золотая лестница ведет прямиком в Бездну, к пылающему зеленым пламенем сердцу богини. Вот только не каждого пропустит Белый Пёс, а обратно еще никто не возвращался...

Говорят, именно Ррох передал Зеленое пламя хранителям. Но не все знают, что в те давние времена, когда это произошло, Хранителей еще не было. Была лишь одна маленькая девочка, и звали ту девочку Шаана, что на языке бистов значило «шепот песка»...

***

Озерный город Имол, один из семи великих оплотов Мэйтару, не уступал в мощи и величии самому Аббарру. Внешняя стена песчаника защищала окраинные дома от пустынных ветров и орхов, зеленое кольцо деревьев — поражало разнообразием диковинных птиц и плодов. Четыре каменных тракта, по сторонам света, рассекали густые заросли и застывшими реками текли к центру через зеркальную гладь великого Белого озера, площади, мосты и сходились у подножия Башни Лийару. Поразительное в своей красоте здание каменным кружевом устремлялась в небо. Оно словно была продолжением воды — застывшим гигантским фонтаном, пойманным на излете, в высшей точке и желании коснуться полуденного светила. Стеклянный купол жемчужиной сиял над Имолом — как маяк в море песка. При чистом небе, алые отблески заката, пойманные Лийару, радовали глаз Орму в Аббарре.

Сотни домов на плаву, переплетение каналов, скользящие между деревьев лодки, крики чаек и плеск рыбы — настоящий город на воде! Это было поистине чудом: попасть из раскаленной пустыне в волшебный Имол. Город истинных бистов Мэйтару, сотворенный зодчими прошлого и поддерживаемый мастерами настоящего. Гордость и жемчужина песков.

Чужаков тут не любили. Даже северные собратья чувствовали себя тут неуютно, а длинноухие элвинги так и совсем не решались испить имольской воды.

Этим днем и без того бойкая торговля на восточном базаре общины Колурши была изрядна приправлена руганью торговки фруктами.

— Орхи тебя дери!

Сгорбленная старуха трясла клюкой, выкрикивая проклятия убегающей стайке детей.

Воришки налетели как ураган, похватали кто, что успел, увернулись от палок и оплеух, и побежали прочь. Урона от них — несколько монет, но задетое самолюбие торговцев — вещь бесценная! Особенно если дело касается Колурши. Тем более, если это старуха Клюка.

Воришки бежали со всех ног, прижимая добычу, и ловко лавирую между прилавков. Босые пятки сверкали так часто, что казалось у каждого из них не две ноги, а все десять! Вот только самый младший никак не поспевал. Надвинутый до самого носа капюшон закрывал дорогу и жутко мешал. И поправить никак: руки заняты — прижимают к груди изо всех сил добычу — сладкие дары Азура: царапающие сладким ароматом нос — синие чавуки.

Вот впереди уже видны загоны для гваров, еще немного и спасительный выход в лабиринт домов. Но тут, на очередном повороте, ярко синий плод чавуки выскользнул из маленьких ручек и взмыл в воздух. Воришка попытался поймать его, не успел, потерял равновесие и в отчаянье замахал руками. Оставшиеся плоды полетели во все стороны, упали на белые плиты и покатились прочь.

Незадачливый воришка остановился, зарычал от досады, завертел головой, не зная что делать: убегать или вернуться за добычей.

— Шаана, не отставай, — пискнул один из подельников и скрылся за углом.

Но Шаана словно вросла в землю. Чавуки был совсем рядом: синий бок блестел на солнышке и словно дразнил. Если она их бросит, то вновь останется голодной. И это не самое страшное: украсть у Старой Клюки — это пройти испытание. Надо доставить добычу и тогда ее примут к Вольным Ветрам. От этих чавуки зависело ее будущее! Да и старуха не была столь резва: пока она успеет доковылять, Шаана уже трижды обернётся!

Девчушка вытерла нос и решилась. Быстро рванула с места. Прыжок, другой, и вот синий плод в ее руках! Теперь обратно. Резкий поворот, снова прыжок... Неожиданно земля ушла из-под ног. Кто-то схватил ее за шиворот и, резко дернув, поднял в воздух.

Шаана с ужасом смотрела, как торговка, улыбаясь щербатым ртом неумолимо приближается.

— Не зря, не зря я плачу тебе Сондр! — смеялась старуха и ее клюка отстукивала мгновения.

Тук, шкряб, тук, шкряб. Как раскаты грома. Как приговор. Шаана напряглась. Шаги и стук замерли. Девочка зажмурилась, ожидая удар.

Капюшон бесцеремонно сдернули. Черные волосы волной упали на плечи, спину, лицо. Острые собачьи уши прижались к голове. Шаана распахнула глаза — удивительного изумрудного цвета, огнем горевшие на бледном лице.

— Мелкие паразиты! — заскрежетал голос старухи совсем рядом. — Звериные голодранцы!

Девчушка фыркнула, завертела головой и замахала руками ногами, но высвободится так и не смогла. Тот, кого Клюка назвала Сондр, держал крепко. Прохожие останавливались, с любопытством посматривая на пойманную воровку. Вот уже образовалась маленькая толпа зрителей жаждущих справедливости в любом ее виде.

Старуха подошла почти вплотную и больно ткнула девочку клюкой в бок.

— Порченный фрукт, — проскрипела она. — Доколе Мэй терпеть таких?! Я требую изгнания или выкупа.

Толпа зашелестела. Шаана не понимала, то ли собравшиеся одобряют решение карги, то ли наоборот считают его слишком суровым. В любом случае выкупа за нее никто не дал. А от «изгнания» веяло еще большими неприятностями, чем голодный живот и каменная постель.

Сондр развернулся и зашагал. Теперь мимо плыли дома и лавки, ноги девочки болтались в воздухе.

«Почти как птица», — подумала Шаана и растопырила ручки, за что тут же получила удар палкой.

— Даже не думай! — зло прошипела старуха.

Девчонка щелкнула зубами, подумав, что что-что а думать ей никакая карга не запретит. Хотя она так и не поняла, о чем именно Клюка пыталась ей запретить думать.

Шаана попробовала раскачаться, дергалась как марионетка в руках пьяного кукловода. Старая вытертая кофта затрещала.

«Если хорошенько дернусь, то может и порвется», — подумала Шаана, но не воспользовалось шансом. Вместо этого она незаметно провела рукой по грязному тканому рисунку. Подарок мамы. Иногда Шаане казалось, что кофтой мама вновь обнимает ее.

«Жаль, — подумала девочка, — Они совсем забыли о чавуки. Наверное, растоптали».

Некормленые «лягушки» в животе недовольно заурчали.

— Тихо вы, — прошептала Шаана.

Клюка злобно зыркнула, но в этот раз палкой не ударила. И на том спасибо.

«Жаль, что к Вольным Ветрам теперь не попасть», — пронеслось в голове.

Она провалила уже третье испытание. К Рыбам ее не взяли, так как она совсем не умела плавать, к Зеленым теням, потому что шума в зарослях от нее было как от бешеного гвара. Можно попробовать к Искателям, но их все называют «помойниками». Да, живут на свалке, но зато принимают всех, кто отыщет в хламе за ночь пять достойных вещей. Ночь не проблема — зрение у Шааны хорошее. А достойность вещей — вещь относительная. Главное придумать ценность, убедительно показать, а там уже и поверят! Сколько раз она наблюдала как торговцы нахваливают кучу бесполезных вещей, и даже умудряются получить за них монеты...

Так за мыслями, маленькая воровка незаметно притихла и, отдавшись на волю судьбе, перестала сопротивляться. Качаясь как мешок, она плыла по улицам Имола, все дальше удаляясь от Лийару. Шаана не хотела к мусорщикам. На свалке ужасно воняло. Там было мерзко! Она помнила как жужжат крупные черные мухи, зловонным маревом дрожит воздух, как то тут, то там торчат кости каких-то существ, осколки, рухлядь, порченные продукты, что-то шевелится, ползает, смотрит глазами-фонарями... Да и сами Искатели все в коростах, грязные, с красными слезящимися глазами...

Еще были другие группы бродяжек. Но они были опасны. Так говорил Шараз. Интересно, он заметил, что она пропала? Шаана надеялась, что ее приятель прошел испытание. Ведь если так, он сможет попросить главаря Вольных Ветров помочь освободить ее, Шаану.

В раздумьях девочка и не заметила, как оказалась у самого озера. Рынок давно остался позади. Сине-зелёная гладь воды дарила свежесть. В жидком хрустале резвилась плотва, блестя красно-серебряными спинками. Рыбы рассказывали, что под водой целый город. Что до некоторых зданий можно добраться, если хорошенько нырнуть. А там — воздушные карманы и можно жить как короли. Надо лишь найти вход. А пока — тренироваться, обчищая сети рыбаков. Шаана пробовала нырнуть, и сразу камнем пошла на дно. Шараз тоже не прошел испытание. А может просто решил не бросать ее. Если так, то отчего же сейчас бросил?

Шаана тряхнула головой. Эти мысли вызывали соль в горле. Скосив глаза, девочка навострила уши. Они были на пристани. Кругом лодки, бисты, запах рыбы.

Сондр подошел к одному из рыбаков.

— К внешнему краю, к сектору Колурши, — пробасил Сондр.

Рыбак выпрыгнул из своей долбленки и закивал так быстро, что того гляди голова оторвется.

— Как будет угодно стражу Имола, — пролепетал бист, и Шаана заметила крупные бусины пота на его пятнистом лбу.

Бист засуетился, достал доску, протер ее тряпкой и положил поперек лодки. Взмахнул тряпицей и накрыл ею импровизированную скамью. Осмотрел, увидел зияющую брешь в выцвевшем узоре ткани, снова смутился и, сдернув, затолкал тряпку в карман.

«Плохо дело, раз я в руках стража», — подумала Шаана.

Девочка попробовала вывернуться, но получила очередной удар палкой от старухи.

— Утопить бы тебя прям сейчас! — слюни брызнули из щербатого рта. — Да только зря воду травить!

Шаана зарычала и клацнула зубами. Она б с удовольствием укусила Клюку за ее противный длинный нос.

— Сондр, — заскрипела Клюка. — Надо звереныша связать и запереть. А то еще извернётся.

Сондр не шевельнулся, зато рыбак встрепенулся. Переступил с ноги на ногу, почесал затылок, смерил цепкими маленькими глазками Шаану и кивнул на дно лодки, где лежали снасти.

Старуха вместе со стражем сели в лодку. Ее же, Шаану, бросили в деревянную клетку для рыбы. Воняло прескверно. К горлу подкатило. Хорошо, что живот Шааны был идеально пуст — иначе ее б точно вывернуло. Аллати брезгливо притронулась к скользким переплетенным прутьям. Надавила на крышку сверху — заперто. Просунула тонкий пальчик между решеткой и попыталась проделать дыру побольше — бесполезно! Упрямая лоза даже на ноготок не сдвинулась, так что о побеге можно было не мечтать.

В следующий миг клетка дернулась, и Шаану закачало. Тошнота усиливалась, такое чувство, что обезумившие лягушки, которые до сих пор лишь квакали, начали в срочном порядке эвакуироваться. Шаана натянула кофту до самых глаз и старалась дышать пореже. Единственное о чем могла думать воровка, как бы быстрее оказаться в лапах стража, и желательно не провонять рыбой до самых костей.

Пока лодка скользила по озеру, Шаана изо всех сил пыталась запомнить путь, глядя в осколки мира через решетку. Вот ослепительный свет будто приглушили: долбленка нырнула под крону деревьев, и ловко лавировала между стволов, ветвей, и домов спрятанных в них. Шаана ни разу не была в этой части Имола. Девчушка так сильно прижалась к прутьям лицом, что, казалось, скоро глаз выпрыгнет и покатится по дну лодки.

Наконец лодка причалила. Шаана с нетерпением ждала, когда ее вытащат из клетки. Но этого не произошло. Сондр велел рыбаку ждать, подхватил клетку с девчонкой и вслед за старухой пошел к ближайшей тонкой улочке. Пяточек причала остался позади. С трудом развернувшись, Шаана увидела неказистые низкорослые здания, горбатые и покосившиеся, наползающие друг на друга и ютящиеся в узких переулках. Девочка сразу узнала их — так могли выглядеть лишь дома тех, кто жил у внешнего кольца. А дальше, там за стеной были не ведающие сострадания золотые пески Мэй.

«Бросят тут и опять через деревья и воду пробираться», — со злостью подумала Шаана, — «Ищи потом Шараза по всему Имолу!».

Внешнее кольцо — беспорядочное нагромождение домов, рынков, складов, трактиров, узких улочек, полных недобрых взглядов. Как пирог кольцо делилось на сектора, принадлежащие разным общинам. Постоянно враждующие между собой, соперничающие за лучшее место на рынках возле Башни, загнанные между песками Мэй и зеленым поясом Имола живущие тут полны злобы, обид и коварства. По крайней мере, так говорил Шараз. А у Шааны не было поводов ему не верить.

«Тут веют жаркие ветра, живут бедные бисты и правят суровые старейшины», — вспомнились слова друга.

Солнце припекало даже через корзину. Рыбный запах стал невыносим. Шаана крепче зажала рот, боясь что ее всё таки стошнит. И тут свет померк, сетка перевернулась. Сондр бесцеремонно вытряхнул Шаану. Девочка упала на каменный пол, охнула и потерла зашибленный лоб. Столько ссадин и синяков как за сегодня, она не получала за всю свою жизнь!

Опершись на холодный камень, закусив губу, Шаана встала и расправила плечи.

«Не показывай свой страх, — учил Шараз, когда они шли к Вольным Ветрам. — Стой прямо. Чтобы даже буря не смогла тебя качнуть. Они должны видеть силу. Увидят они — тогда и сама почувствуешь».

Сдвинув брови и сжав кулаки, Шаана огляделась и остановила взгляд на том, кто сидел в центре зала. Пусть поверит в то, что она не боится. Хоть бы поверил, что она не боится...

***

— О, старейшина, чьи рога делают три витка, а борода белее Песков Безмолвия, — сладким голоском запричитала Клюка. — Прошу суди эту воровку, и пусть тебя не смущает, что порок принял вид невинности...

Крупный крепкий бист в центре зала неподвижно сидел в резном каменном кресле и молча слушал обвинения старухи. Слова назойливыми мухами жужжали в зале. Но старейшина общины Колурши и так знал, что скажет сварливая Клюка. Его больше интересовала воровка. Он смотрел на маленькую худую девочку с иссиня-черными волосами и кожей цвета молока. Она была младше, чем его внуки. Совсем кроха. Чужачка. Звереныш с собачьими ушами. Лицо перепачкано, одежда в грязи и дырах. А смердит рыбой так, что он чует даже тут. Но стоит прямо, кулаки сжаты. Словно, готова бросить вызов всему миру. Старейшина смотрел прямо в глаза воровке, и девочка не отводила взгляд. Ее глаза горели зеленым огнем. Старейшина помнил этот взгляд. Он знал этот взгляд. И ведал о силе, что укрыта в этой смертной оболочке.

Старуха наконец-то замолчала. Тишина окутала зал. Казалось, еще немного и можно услышать, как стучат сердца присутствующих. Старейшина подумал, что своего бы сердца он не услышал. Не может быть сердца у того, кто вершит судьбы. Его сердце давно отдано общине. Да и у стража и старой карги оно вряд ли было.

Бист был зол. Устало дотронувшись до переносицы, он подумал, что будь его воля, он бы позволил бродяжке убежать с базара с добычей. Но Судьба распорядилась иначе. А кто он против нее? Его долг вершить суд. Долг тяжелее камней Энхар.

— Имол всегда хранил верность Золотой Мэй, — голос Старейшины разорвал тишину и раскатился по каменному залу. — Община Колурши чтит ту, что сотворила очаг жизни из своей слезы. Мы те, кто ближе всего к ней. Те, с кем говорят пески, передавая волю великой Мэй...

— Неправда! — насупившись выкрикнула Шаана, за что в тот же миг получила палкой по спине.

— Не смей прерывать старейшину, звериное отродье! — зашипела Клюка.

Старейшина удивленно вскинул брови:

— Неправда, что ты воровала не принадлежащее тебе, а, украв, убегала?

— Нет, — потупилась Шаана и добавила еле слышно — это правда.

Старейшина довольно кивнул и хотел продолжить речь, но девочка сжала кулачки еще сильнее и как можно громче, пока голос не дрогнул, крикнула:

— Не правда, что слезы Мэй.

И тут же клюка больно ударила девочку по спине снова. Да так сильно, что сбила с ног.

— Прикуси свой поганый язык, — прошипела старуха.

Но Шаана упрямо поднялась, вытерла рукавом нос и, сделав шаг к старику, сказала:

— Это была Интару! Слезы Интару дали жизнь.

Старуха вновь замахнулась. Девочка зажмурилась, готовясь к удару. Но палка не опустилась. Безмолвным жестом старейшина остановил ее.

Внимательно посмотрев на девочку, он вновь напомнил себе о Долге. О том, что он не муж и не дед, а глас общины. И деяния его служат на благо Колурши.

— Хрустальный Имол последний оплот живой земли Тхайру. Веками он защищал мир, усмиряя песчаных безмолвных духов дарами. Шаманы Лийару сегодня почуяли поступь орхов. Приближается Белая Буря. Из самого сердца сокрытых земель Безмолвия. Шагающая стена, что режет небо. Стена, в которой вместо песка смолотые в пыль кости. Орхи лютуют и требуют особого подношения. Нашим спасением и даром послужит сосуд с силой, что слуги Хаоса ненавидят более всего. Испив из него, Белая Буря развеется, а костяные орхи уснут.

Шаана покосилась на старуху. Та благоговейно прижимала руки к груди, блестящими глазами глядя на старейшину.

Девочка потихоньку сделала шаг назад, еще один. Но уже знакомая рука стража сгребла ее за одежду и вернула на место.

Шаана не очень понимала, о чем говорит старик. Но спрашивать не рискнула. Опять стало тихо и неуютно. Девочка переступила с ноги на ногу и зевнула. Сил почти не осталось, особенно на то чтобы казаться сильной.

— Ты послужишь месту, что давало тебе кров, — вновь заговорил старейшина.

Шаана зевнула еще раз. Как не старалась, она не могла уловить сути его запутанных речей.

— Великая честь и великая цель. Гордись же, маленькая душа, сжигаемая пороком! — бист поднялся из кресла и даже вскинул руку, указывая на Шаану. — Сегодня, в преддверии полной луны ты будешь очищена и одарена. А завтра еще до полудня отправишься в путь.

***

Шаана плюхнулась на кровать и блаженно зажмурилась. Да, старейшина был суров. Наверное, в старости все становятся терпкими и сморщенными. А если еще и главный за многих, тут сама Интару велела. Но эта суровость не была злой. Шаана даже услышала сочувствие в словах старейшины. Она не очень поняла про душу, порок, и великую белую бурю, но та часть, где говорилось про одаривание, отзывалась мурашками. Это было предвкушение чего-то хорошего. И предчувствие не подвело!

Девочка провела ладошкой по одеялу. Ткань была грубой, но чистой. Шаана перевернулась на живот и втянула запах. Пахло травами. Совсем не так, как дома. Дома... У нее давно уже не было дома. Старик ошибся: Имол был скуп на кров для Шааны. Она почти луну в этом месте, и ни разу живот ее не был полон. Ночами пузные лягушки выдавали такие трели, что другие бродяжки шипели на нее как змеи. Спать в лодках, подворотнях или чердаках та еще городская щедрость. Но откуда было знать старейшине? Он ведь не спросил ее.

А сейчас ее заперли в этой комнате, велели ждать. И Шаана впервые за многие дни могла понежиться на кровати. Веки предательски слипались. Ладошка нашла на шее медальон, зажала в кулачке. Усталость и пережитые волнения утаскивали в чертоги сна.

— Ой, деточка! Ты же все простыни запачкаешь!

Шаана так и подскочила, уставившись на толстую бисту в проеме двери. Ее кожа была черной, как сажа, рога белыми и острыми, а глаза светились желтым огнем. Не бист, а страшилище из караванных историй — Тетушка Альминарку — ужасная тварь, что приходит за непослушными детьми, чтобы их сожрать!

Тетушка переваливаясь с ноги на ногу шустро направилась прямо к кровати, подхватила ошарашенную дрёмную Шаану и, сунув под мышку, вышла из комнаты. Пройдя коридорами, рогатая вошла в помещение полное огромных тарелок, кастрюль с ручками, ковшей и каменных круглых котлов, росших прямо из пола. Это была настоящая чудовищная кухня! Лишь огня не хватало.

Прежде чем Шаана пришла в себя, с нее уже стаскивали кофту. Мамину кофту!

Девочка завизжала, зафыркала и попыталась укусить обидчицу за руку. Тут же на помощь рогатой черной толстухе пришла еще одна — безрогая, тощая и не черная. Вместе они еле справлялись с диким ребенком, который выгибался всем телом и вопил так, словно его резали.

Стянув платье, штаны и рубаху, безрогая потянулась к медальону на шее девочки. Шаана зашипела, вытянула шею и вонзила острые зубки в мучительницу! Та взвизгнула, громко крикнула что-то на непонятном языке и одернула руку.

— Сама справляйся с этим зверенышем, Вэлла Мирба! — прокричала безрогая и пулей вылетела вон.

«Выходит хоть и черная, но вовсе не Альминарку», — с облегчением подумала Шаана и крутанулась что было сил.

Мирба, на миг потеряла контроль, и девочка плюхнулась на гладкий камень котла. Шаана попыталась встать. Поскользнулась и снова упала. Изогнула спину, уперлась сразу на четыре конечности, и только оторвала руки, ища равновесие, как на нее обрушилась стена воды, сбивая с ног!

Шаана хватала ртом воздух, шипела, пыталась ухватиться руками хоть за что-то... Хоть за кого-то! Того и гляди эти две тетки утопят ее! А в том, что вторая тощая вернулась — она не сомневалась! Но поток прекратился так же резко, как и начался. Шаана отплевываясь пыталась убрать волосы облепившие лицо. Нужно срочно выбираться, пока эти двое не сварили ее заживо! Всё-таки этим бистам нельзя верить!

— Будь умницей, кроха, и тебя ждет обед, — смеялась Мирба. — Я из тебя сделаю миленькую, чистенькую девочку.

Шаана прикусила губу, покрутила головой, хотела было выпрыгнуть из воды, но по телу разлилась волна блаженства. Ароматная теплая вода окутала ее. Усталость и сон вновь вернулись. И ей совершенно расхотелось сопротивляться. Пусть варят, только не в рыбном супе...

Безрогая больше не возвращалась, а черная уже не выглядела такой жуткой как показалось спросонья. Вэлла Мирба намылила волосы Шааны, потерла ее спину щеткой, вздохнула при виде ссадин и синяков от Клюки.

Всё-таки усталость и пережитые волнения сморили воровку, а когда она проснулась, то мир показался чуточку дружелюбнее, чем был. Рыбный запах больше не преследовал, Клюка с клюкой исчезли, а пузные лягушки угомонились.

Пока девочка кисла в каменной лохани, а потом спала, закутанная в полотенце, ее одежду умудрились постирать, высушить и даже дырку зашили на рукаве! И вот, теперь Шаана, чистая и одетая, сидела за столом и доедала третью тарелку простого, но сытного супа. Аромат вареного парку, разбухшие зерна сорна, куски рыбы (рыба в тарелке это совсем не то же самое, что запах рыбы в сетке!). Девочка вычистила кусочком хлеба тарелку и, икнув, отправила его в рот. С жалостью она посмотрела на блюдо полное румяных булок, на кувшинчик с маслом и миску с солью. Но ее пузные лягушки были сыты, и если она съест еще хоть кусочек, то точно лопнет!

В чистоте и сытости к Шаане вновь вернулась вера в бистов и свое светлое будущее. Подумав, она все-таки потянулась к блюду и ухватив булочку засунула в карман. Вэлла Мирба ничего не сказала, лишь улыбнулась. Ее белоснежные зубы были словно жемчуг и очень шли к белым почти перламутровым рогам.

— Благодарю вас, Вэлла Мирба, — робко сказала Шаана и отодвинула тарелку, сложив в нее тщательно облизанную ложку.

— Мое имя ты знаешь, а я твоего нет, — Мирба подмигнула. — Как зовут эту премиленькую девочку с отличным аппетитом?

Мирба вновь улыбнулась и Шаане испытала странную радость.

-Меня? — аллати смутилась. — Шараз зовет меня Шааной.

— Красивое имя. Оно означает «шепот песка». А Шараз твой братик?

— Почти, — нахмурилась Шаана, жалея что так по-глупому выдала друга.

— А твои родители?

Шаана опустила глаза и лишь передернула плечами. Если эта биста думает, что за тарелку супа она ей все расскажет — то ошибается!

Мирба отошла к разделочному столу, но вскоре вернулась.

— Может быть, у тебя еще найдется местечко для пирога с милорвой? — Мирба поставила перед девочкой кружку ванильной лимры и тарелку с куском еще теплого пирога.

— Если я посижу немножко, то мои пузные лягушки его обязательно освободят.

— Пузные лягушки? — удивленно переспросила Мирба.

Шаана закивала и положила ладошки на выпирающий от сытного обеда живот:

— Да, пузные лягушки. Они живут в моем животе. И если их не кормить, то они сожрут меня изнутри. Прогрызут пузо и ускачут в поисках еды. Но прежде они громко поют. Неприятно, — Шаана вздохнула. — Но я не могу их контролировать.

— И кто тебе рассказал такую глупость? — Мирба еле сдерживала смех.

Шаана пристально посмотрела на Мирбу. Отщипнула кусочек пирога и положила в рот. Подумав, она решила, что, пожалуй, этой странной черной тетушке можно доверять.

— Мой друг Шараз. Он старше меня и умнее. У него тоже пузные лягушки того и гляди прогрызут пуп.

— Пуп?

— Угу. Вы же знаете, что пуп это дырка в пузо? Через нее лягушки и проникают. Если спать на пустой живот, то пузная лягушка подумает, что место оставили специально для неё. Поэтому если пузо пустое, надо спать пупом в землю, подложив камень!

Мирба вытерла руки о полотенце и села напротив Шааны:

— А если на спине и без камня?

— Опасно! Вот раз поспишь, два и всё, — Шаана вздохнула. — Они уже внутри. И потом остается слушать их трели и кормить всем, чем найдешь, лишь бы они не прогрызли живот. Меня несколько раз начинали грызть. Очень больно, словно внутри все сворачивается. Хорошо, что Шараз спасал меня.

Девочка нахмурилась, подумала и добавила:

— Я поэтому ее и взяла, — Шаана достала из кармана булочку. — На потом, когда они вновь проснуться. А если я успею найти Шараза до того, как они проснуться, то я поделюсь с ним. Готова спорить на три тумака, он в жизни не ел такой вкуснятины!

Шаана украдкой взглянула на Мирбу. Она почему-то не улыбалась. Может быть, у нее тоже были пузные лягушки, хотя по ней и не скажешь — слишком уж широкая она была во все стороны.

Когда лимра была выпита, а на тарелке от пирога не осталось даже крошек, пришла безрогая.

— Мне нужно еще управиться тут, — Мирба присела так, что бы ее лицо было на уровне лица Шааны. — А ты отправляйся с Вэллой Капирну в свою комнату. И постарайся больше ее не кусать.

***

Шаане не нравилась Капирну, но расстраивать Вэллу Мирбу ей очень не хотелось. Девочка нехотя пошла следом за безрогой.

Выходя из кухни, они чуть не столкнулись со старухой Клюкой.

— Осторожнее с этим зверенышем, — прошипела карга, но Капирну никак не отреагировала, лишь слегка кивнула в знак приветствия.

Больше им никто не попадался. По пути маленькая аллати внимательно рассматривала узкий коридор с многочисленными дверями и арками. Все они были закрыты. Некоторые на огромные засовы с замками. За некоторыми слышался шум и приглушенные разговоры. Все стены были песчаного цвета, шершавые с вкраплениями поблескивающей слюды. Шаана улыбнулась, представив, что она вовсе не на окраине Имола, в доме общины Колурши, а внутри волшебного песчаного замка, который так любила строить в то время, когда они с мамой только приплыли в это странное место, где вместо травы жгучий песок, и никогда не бывает снега.

Капирну отворила дверь, пропустила девочку вперед и зашла следом.

— Тебе следовало бы расчесаться, — пренебрежительно бросила Капирну и кивнула на зеркало в углу комнаты.

Шаана подошла к небольшому столику, взяла расческу и провела по волосам. Жесткие щетинки впились в колтуны и застряли. Шаана дернула, но расческа лишь больше запуталась. Девочка зарычала и рванула изо всех сил. По голове прошла волна боли. Шаана пискнула, зло оскалилась и швырнула предательскую щетку. Стукнув о пол, расческа закрутилась, пока не была остановлена рукой Капирну.

— Садись, — строга сказала биста. — В твоей голове разве что горми еще гнездо не свили.

Шаана насупилась, но решила не перечить. Вдруг если себя вести хорошо то, ее еще раз покормят. Хоть палкой по спине не бьет и то хорошо.

Капирну с сомнением приблизила когтистую руку к макушке девочки. Шаана почувствовала прикосновение и инстинктивно сжалась, прижав уши. Капирну почувствовала страх девочки и осторожно провела рукой по волосам ребенка.

Она отделяла прядь за прядью и аккуратно расчесывала, начиная с самого низа и постепенно поднимаясь к корням. Руки ее были шершавые, но ловкие. Капирну бережно распутывала колтуны, приглаживая непослушные волосы девочки. И постепенно плечи Шаана обмякли, ушки поднялись, и морщинка между бровей разгладилась. Вот уже во второй раз руки бистов не кидали в нее камень, не били и не складывались в неприличные жесты, сопровождающие проклятия.

Когда с колтунами было покончено, Капирну вынула из кармана платья блестящие ножницы и ловко подравняла пряди, висящие клочками как листья пальмы.

— Вот теперь настоящая красавица! — в голосе бисты не было любви, но и насмешки тоже не было.

Капирну развернула Шаану к зеркалу. По ту сторону на нее смотрела премиленькая чистенькая девочка с красивыми длинными иссиня-черными, как крыло ворона, волосами. Блестящие ровные пряди обрамляли светлое, словно перламутровое лицо. Щеки и маленький носик были слегка розовые, а большие как блюдца глаза горели зеленым огнем. Эта девочка была одета в такую знакомую кофту. По спине прошел холодок. На миг Шаане показалось, что это вовсе не она в отражении, а какая-то совсем другая, чужая девочка. Тогда Шаана пригладила рукой кофту и девочка в зеркале сделала то же самое.

Шаана перевела взгляд на бисту и увидела, как в уголках рта суровой Капирну блеснула тень улыбки. От нее шло тепло. Доброе тепло, без обмана предрассветной Мэй, которая согревает от ночного холода, чтобы потом испепелить.

Может Капирну и не бист вовсе? Шаана осторожно глянула на отражение в зеркале. Маленькие наросты выбивались через седые пряди, кожа цвета жухлой травы, блестящие серьги в слегка заостренных ушах. Точно бист, хоть и без рогов. Но почему-то в этих стенах все бисты были не такие как там, за зеленым поясом Имола.

Шаана развернулась и обняла бисту прижавшись к ней.

— Ой, деточка, что ты, — биста смутилась подбирая слова и не зная куда девать руки, погладила Шаану по макушки.

— Еще никто в Имоле не был ко мне так добр, — шмыгнула носом Шаана, потянулась к медальону, и зажало его в ладошке. — Я так счастлива.

Капирну удивленно вскинула брови и внимательно посмотрела на Шаану.

— Это твоя шаати? — казалось, впервые в ее словах прозвучала ласка. — Можно взглянуть?

— Нет, это мой верный хранитель и страж, — нехотя Шаана разжала кулачок и протянула медальон.

Капирну нагнулась, чтобы лучше рассмотреть. Круглый потертый медальон блеснул на шнурке, поймав лучик света. Капирну остановила его и перевернула, чтобы лучше разглядеть и тут же выпустила из рук, словно подвеска обожгла ей пальцы.

Поджав губы, не сказав больше ни слова, Капирну резко выпрямилась и вышла из комнаты. Шаана лишь услышала, как щелкнул замок. За мгновение вся доброта, витающая в воздухе, рассеялась. Словно и не было. Последнее, что увидела Шаана в глазах Капирну — был лед. И он был острее вершин Энхар.

Шаана дернула носом. Да еще и соринка попала в глаза. Быстро протерев их кулачками, девочка побежала к двери. Она хотела крикнуть, спросить, узнать, что так расстроило Капирну. Что она сделала не так? Ведь она обещала Вэлле Мирбу вести себя хорошо. Но, не успев ударить кулачками в дверь, Шаана остановилась. До нее донеслись обрывки фраз, кто-то говорил совсем рядом. Говорил о ней. И она знала говорящих.

Девочка приложила ухо к двери, закрыла глаза и сглотнула, подступивший было, клубок обиды. Слух не подвел. Он никогда не подводил. Мама говорила, что это особый дар.

«Помни, Шишечка, ты аллати, ты потомок Первого Пса. В тебе его кровь и его сила. Когда придет время, обратись к изначальному, разбуди кровь и услышь даже шепот спящих. Храни дар, береги мир в себе, не позволяй тьме победить».

Шаана не знала, как нужно будить кровь. Сколько она не старалась, но от напряжения просыпались только пузные лягушки. А вот уши у нее и правда работали как надо.

На выдохе, Шаана представила коридор, голоса стали отчетливее, звуки отразились от стен и обрели форму. Это была Клюка и Капирну.

— Старейшина мудр, — шептала Капирну, каким-то испуганным голосом. — Я уже была усомнилась. Подумала, что уж лучше б выслал ее в Аббарр. В Черном Цветке полно разных, один из приютов наверняка дал бы ей кров... Но теперь...

— Ты видела ее кожу? А глаза? — шипела Клюка. — Она слуга Бездны! Сосуд ее воли! Старейшина никогда не ошибается!

— Вы правы, — выдохнула Капирну. — Хранит нас Мэй.

Шаана отошла от двери. Она уже совершенно ничего не понимала. Но теперь она знала, что в приют ее точно не сдадут, на север не отправят, но и в Имоле не оставят. Девочка нахмурилась и подошла к зеркалу.

— Глаза как глаза, — проворчала Шаана и, зажмурившись, показала язык отражению, представив что там карга-торговка, старейшина, безрогая и заодно страж, что поймал ее.

После она осмотрела комнату. Порылась в ящиках, заглянула под кровать, откинула коврик. Попыталась добраться до узкого окна под самым потолком, но не смогла. Единственный выход из этой комнаты был через дверь, а она была надежно заперта.

Стало холодно. Мурашки пробежали вверх по рукам и встретились у шеи. Заползли на самую макушку и начали там так быстро бегать, что казалось сейчас брови на самую макушку натянуться. Шаана хмыкнула, взъерошила волосы, стянула с кровати одеяло и, завернувшись в него как в кокон, уселась в углу. Медальон привычно лег в ладошку. Металл был теплый. Шаана шмыгнула и перевернула серебряный кругляшек. С черненого фона, похожего то ли на кляксу, то ли на пляшущие языки пламени, на нее смотрела морда белого пса. Острые длинные уши, вытянутые глаза, черный нос...

«Чтобы не случилось, помни, нас хранят псы Интару, — зазвучали в голове слова матери.

— А их много? — спросила тогда Шаана.

— Ровно столько, сколько необходимо».

Вот только почему-то маму псы не защитили. И ей ни разу не помогли. Наверное, всё-таки недостаточно много их, раз всем не хватает.

— Сейчас бы помощь не помешала, — прошептала Шаана и прижалась щекой к морде пса.

***

Шаана не заметила как прямоугольник света, отбрасываемый окошком, выцвел, и тьма окутала комнату. Девочка так и проспала, свернувшись калачиком в углу. Эту ночь пузные лягушки ее не беспокоили, но необъяснимая тоска сделала сны солеными и горькими.

Вот вновь наступил день, солнце опять потянула лучики, ощупывая каменный пол. Шаана ждала, когда придет Вэлла Мирба. Но когда дверь наконец-то отворилась, на пороге стояла безрогая Капирну.

Шаана поднялась, хотела броситься к ней, попытаться спросить, что она сделала не так, объяснить, узнать, где черная, полная доброты, биста. Но Капирну даже не посмотрела на девочку, она сделала шаг в сторону, пропуская старика. Шаана узнала старейшину.

Старик вошел в комнату и внимательно посмотрел на девочку. За ним, согнувшись и еле втискиваясь в дверной проем, стоял огромный каменный бист.

— Песок напел мне, что прошлый день ты была почти хорошей девочкой, — старейшина заложил руки за спину и взглянул на Шаану из-под кустистых бровей.

Сейчас, без своего кресла, он выглядел не так впечатляюще, но Шаана чувствовала силу внутри увядающего тела.

— Вэлла Капирну проводит тебя на обед, а после, когда усталое светило склонится к покою, тебя ждет обещанное путешествие, — сказал старик. — Надеюсь, ты больше не причинишь неудобств тем, кто желает тебе блага? Вэлла Мирба отвечает за тебя своими рогами. Надеюсь, ты понимаешь это.

Шаана кивнула. Перламутровые рога Мирбы были страсть как хороши. А все знают, что для биста нет сильнее огорчения как лишиться рогов.

Старик кивнул в ответ. Остановил свой взгляд на медальоне, и девочка тут же убрала подвеску за пазуху.

— Да примут пески твои следы, — старейшина развернулся и вышел.

Следом удалился и каменный бист. Шаана стояла одна посредине комнаты. Дверь была открыта, и за ней никого не было. Девочка сделала робкий шаг, еще один... Осторожно она выглянула из комнаты. Коридор был пуст.

«Вэлла Мирба отвечает за тебя своими рогами. Надеюсь, ты понимаешь это», — прозвучали в памяти слова старика.

Шаана нахмурилась, сжала кулачки и, резко развернувшись, вернулась в комнату и села на кровать.

Так она и седела, пока за ней не явилась Капирну. Знакомой дорогой она повела Шаану на кухню. Сегодня был овощной суп с мясом, но почему-то девочка не чувствовала его вкус. Добавки она не просила, а уходя, вынула из кармана засохшую булочку и незаметно положила на стол.

Она больше не вернулась в комнату. Из кухни ее забрал какой-то малоприятный безрогий тип. В сопровождении каменного биста, он вывел Шаану на улицу. Солнце резанула глаза. Предзакатные иглы лучей тут же вонзились в белую кожу, и девочка как можно сильнее натянула рукава кофты.

Шаана опешила, перед ней были десятки лиц. Толпа бистов смотрела на девочку и в их глазах было отвращение, ужас, страх, презрение... Это были до боли знакомые глаза, кторые провожали ее всюду. Шаана закусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Но тут в толпе аллати увидела перламутровые рога Мирбы. И Шаана зацепилась за них, за добрые и грустные глаза черной вэллы.

Девочка хотела сказать, что вела себя хорошо и что этим перламутровым рогам точно ничего не грозит. Но биста была далеко и вряд ли бы услышала. Шаана улыбнулась и Мирба улыбнулась в ответ.

Шаане очень хотелось, чтобы вэлла Мирна сейчас была рядом. Но за спиной стояли ледяная тощая биста, уставший старик и равнодушный ко всему страж.

Старейшина что-то сказал и толпа расступилась, освобождая путь.

Впереди стояла крытая повозка с огромными камнями по бокам. Но вот один из камней шевельнулся. Шаана округлила глаза — это были исполинские гвары, лежавшие смирно на площади, так, чтоб фургон касался земли.

«Это чтобы я могла сесть в эту оббитую кожей коробку», — промелькнула в голове.

Капирну легонько подтолкнула Шаану.

Ноги были ватные, девочка шла медленно и молила Интару лишь о том, чтобы не споткнуться. Казалось, упади она, и толпа сомкнётся вновь, поглотив ее на веки.

Шепот бистов слился в сплошной гул, злой и острый как иглы. Он накатывал, накрывал и ранил в самое сердце. Было страшно. Страшно остаться и страшной идти.

У самой повозки, бист-погонщик взглянул на Шаану и удивленно вскинул брови. Но переглянувшись с напарником, он тут же повернулся к фургону, повернул ключ в замке и откинул небольшую дверцу. Второй не мешкая подхватил девочку и втолкнул внутрь.

***

Шаана плюхнулась на колени и, засопев, уселась на деревянные доски. Прямоугольник света заливал оранжевым почти весь небольшой фургон и, взглянув вперед, Шаана от удивления открыла рот. Она была не одна: на брошенных на дно тюфяках сидело трое детей. Казалось бы, невидаль — три маленьких биста. Но каких! Они были такие диковинные, что Шаана разглядывала их забыв о приличиях. И только поймав смущенный взгляд одного из них, девочка покраснела и потупилась. Оказалось всё это заняло всего несколько мгновений, дверца стукнула, замок щелкнул, и стало темно.

Повозка наклонилась и дернулась. Шаана потеряла опору и полетела навзничь, но тут ктото поймал ее за руку и рывком притянул на тюфяк. Вципившись в перекладину стены, Шаана перевела дух.

— Гвары встают, держись, — прохрипел голос.

Повозка тронулась. Гвары неспешно меряли песок шагами толстых ног.

Глаза наконец-то привыкли к сумраку. Тонкие ниточки света пробивались сквозь перекрытия наверху, и их было достаточно, чтобы Шаана видела всё, что окружает ее в повозке. Всех.

Маленькая аллати сидела в своем углу и бросала украдкой взгляды на попутчиков. Таких удивительных бистов она не видела ни разу в жизни! Один был синим с чешуйками и множеством рожек, которые торчали как шипы на руках, ногах, голове. У второго, кажется, были пучки перьев. А третья... Шаана еле сдержалась. У нее был хвост! Девочка перехватила взгляд аллати и опустила глаза.

— Меня зовут Рохро, но все называют меня Синий, — улыбнулся шипастый бист.

— А я Шаана, — аллати смутилась, так как все клички, что давали ей, были весьма обидными, чтобы ими делиться.

Рохро прищурился и спросил:

— А ты почему тут? Что с тобой не так? — спросил он. — Ты, вроде, обычная. И даже на биста не похожа.

— Обычная? — переспросила Шаана.

— Ну да, — пожал плечами Рохро. — Нам сказали что мы особенные, и что такие как мы должны жить в Белой Цитадели.

— Белой Цитадели? Озерной Башне? — не понимала Шаана. — Нас везут обратно в центр Имола?

— Нет, — робко добавила хвостатая девчушка. — Другой. Она далеко и волшебная. Говорят, там есть всё-всё.

— Это Лука, — кивнул на девочку Рохро, — Но можешь звать её Хвостик или Хво.

— Не слушай их, — фыркнул пернатый. Шаана узнала голос, это он удердал ее от падения. — От нас избавляются как от вырожденцев. Со всех общин собирают и вывозят в Белые Пески.

Шаана удивленно вскинула брови. О Белых Песках Безмолвия ходила множество историй, но главное в них было то, что оттуда никто не возвращался.

— Не слушай его, — отмахнулся Синий. — Он даже имени своего не говорит. А с кем не знаком, тому не верь.

Рохро наклонился и зашептал:

— Но мы зовем его Пернатый.

Пернатый хмыкнул.

— Вы-рож-ден-цев? — повторила по слогам незнакомое слово Шаана.

— Да, вырожденцев. Мы не такие как все. Мы — уроды, — сухо бросил Пернатый и откинулся на стенку повозки, закрыв глаза.

— Говори за себя, — сжал кулаки Рохро. — Мы не уроды, мы — особенные!

— Ага, как же! — не открывая глаз, засмеялся Пернатый. — Утешай себя.

— Но она ведь обычная, — не унимался Синий.

— Хва! Может у нее тоже есть хвост, — пискнула Лука.

— Нету, — сконфузилась Шаана.

— А наросты на спине или под волосами? — внимательно смерил Шаану взглядом Рохро.

— Тоже нету.

— А перепонок между пальцев?

Шаана покачала головой.

— Покажи!

Аллати выставила вперед руки, ладонями к бисту и растопырила пальчики.

— И правда нету, — озадаченно проговорил Синий и почесал бок.

— Выходит, у нее нет особенностей, — подытожила Хво.

— Или она о них не знает, — заявил Пернатый все так же, не открывая глаз.

— А что значит вырожденцы? — решила всё-таки уточнить Шаана.

Синий и Лука потупились.

— Это такие как мы, — презрительно бросил Пернатый. — Бисты, в которых кровь такая грязная, что в ней плавится разум. А если нет разума, то бист становится зверем.

Шаана нахмурилась, попыталась переварить услышанное, но слова не отражались смыслом в ее голове. Как кровь может быть грязной, если она внутри? Может больная? И тогда она по ошибке попала к хворым? И как бист может потерять разум от крови? Эти трое вполне разумные и нормальные, даже не смотря на внешность. Просто немного другие. Более особенные.

— Но я же не бист. И выходит не особенная. И вы не похожи на хворых кровью.

Рохро и Лука так и прыснули от смеха. Даже Пернатый заулыбался и открыл глаза.

— Ладно, проехали, — сказал он. — Давайте лучше посмотрим, куда нас везут.

Пернатый достал из-за спины руки. На длинных узловатых пальцах были острые серповидные когти. А пальцев было всего по четыре. Заметив удивленный взгляд Шааны, он подмигнул девочке. Повозившись, он нашел зазоры между досками и проткнул кожаную обшивку. Все дети тут же припал к «глазкам».

Шаана с любопытством разглядывала, как минули последние дома, и повозка выехала за пределы Имола. Вот мимо проплыли каменные пальцы одного из великанов, что стоят на въездах в Озерный город. По два у каждых из ворот, где начинаются главные пути —близнецы-воины с оружием в руках: древние бисты, уснувшие и обращенные в камень самой Мэй, чтобы проснуться когда потребуется их помощь.

Шараз обещал, что покажет ей всех, но двух она так и не успела увидеть. Может как раз этих. Шаана вспомнила статуи: огромные, выше самих стен, с рогами украшенными перламутром, бородами, заплетенными во множество кос, с телами в золотых доспехах и змеящимся узором на массивных руках, сжимающих алебарды. Ночью их глаза-маяки, горели золотым огнем и указывают путь путникам...

А дальше был лишь песок.

***

— А ты можешь сделать дырку побольше? — осторожно спросила Шаана, кивнув на святящиеся, словно золотые монетки, дырочки.

— Насколько побольше? — равнодушно уточнил Пернатый.

— Чтобы можно было вылезти.

— Сбежать среди песков? — вскрикнул Синий, и тут же все начали шикать на него.

Зажав рот бугристыми ручками, бистеныш пробубнил:

— Я не побегу по раскаленной Мэй.

— Я тоже, — закивала Лука. — Я хочу в Белую Цитадель.

— Тем более скоро буря, — зевнул Пернатый.

— Откуда знаешь? — прищурился подозрительно Синий.

— Перьями чую, — серьезно произнес Пернатый, и Шаана не поняла, шутит он или говорит правду.

— Брешешь! — фыркнул Синий.

— Старейшина Колурши говорил о Белой Бури, — сказала Шаана.

— Старейшина говорил с тобой? — заинтересовался Пернатый.

— Не то чтобы со мной, — Шаана пыталась подобрать слова. — Он сказал, что я буду одарена.

— Вот! — хлопнул в ладоши Рохро. — Ее отправили в Цитадель не в наказание, а вознаграждение!

— Бред! — перья на голове биста вздыбились. — У тебя мозги как у рыбы! Уже начинают плавиться!

— Зато кулаки побольше твоих! — Рохро стал пунцовый от злости.

— Замолчите, — зашикала на мальчишек Лука. — Они там о чем-то говорят.

Хво закивала на стенку и приложила ухо.

— Не могу разобрать! — с досадой прошептала хвостатая.

Рохро припал к стенке, прислушался, даже язык от старания высунул. Шаана отметила, что язык у него был тоже синий.

— И я, — недовольно засопел Синий. — Ну-ка подвинься! — Рохро освободил место. — Пусть новенькая послушает. Вон у нее какие уши!

— Глупо делить на новеньких и стареньких, когда нас в повозку погрузили с разрывом в кварту часа, — заворчал Пернатый, вжимаясь в стену под прессингом Синего.

Рохро пропустил его слова мимо ушей и жестом поманил Шаану:

— Давай, попробуй!

Шаана втиснулась на тюфяк, прислонилась ухом к стенке и напрягла слух. Два биста-погонщика действительно переговаривались между собой. Шаана сосредоточилась, и звуки вновь обрели форму.

— Мы едем в пасть орхов, — прошипел один.

— Успеем, — зло ответил другой.

— Эти гвары и к третьему полнолунию не успеют, — ныл первый.

— Нам платят, мы везем. Докуда довезем до середины ночи, там и оставим.

— Надо бы поднять цену.

— Надо бы.

— Ну? Чего они говорят? — Синий толкнул Шаану, и сотканная звуками картинка рассыпалась на искорки.

— Не мешай ей, — Лука стукнула Рохро кулачком. — Пусть слушает.

Шаана вновь закрыла глаза, и зеленые мотыльки сплелись в силуэты двух бистов. Один отпил воды из фляги и передал второму:

— Я добавлю грезы арангу.

— Глупость. Тратить порошок на животных.

— Они ведь живые.

— Груз. Груз, который нам велели отвезти.

— Мы и везем.

— Делай, как хочешь, но я тебя покрывать не буду.

— И я тебя.

Шаана открыла глаза.

— Ну что там? — нетерпеливо ерзал Синий. — Рассказывай!

— Вроде и правда буря будет, — пожала плечами Шаана, — И денег им мало.

— Ха, — натужно засмеялся Пернатый. — А я вам что говорил?

— Ой да, — Рохро скрестил руки на груди. — Если ты такой умный, то чего делаешь в этой повозке. Я смотрю, ты не пьешь лимру и не грызешь пироги в башне Лийару, а трясешь свои пернатые кости в компании неудачников.

Пернатый зло зыркнул, поднял было руку. Шаане на миг показалась, что вот сейчас он пустит в ход свои ужасные острые когти. Но бист только фыркнул и отвернулся.

***

Шаана проснулась от того, что повозка ходила ходуном. Трясло так, что дети перекатывались по полу как горошины сорна. Шаана попыталась уцепиться хоть за что-то, но руки хватали лишь воздух.

— Держись, — Рохро протянул руку, второй он держался за стену.

Шаана ухватилась за Синего и почувствовала, как ладошка Рохро приклеивается к ее.

— Я ж говорил, что мы особенные, — заулыбался от уха до уха Синий.

Шаана ошарашенно перевела взгляд на Пернатого. Тот вонзил когти в доски повозки. За его ногу хвостом ухватилась Лука, а руками она крепко держалась за Рохро.

— Предвестник песчаной бури, — равнодушно сказал Пернатый. — Сейчас перестанет.

Пернатый не обманул, после еще нескольких встрясок повозка замерла и вновь поползла переваливаясь размеренно с боку на бок.

— Полночи едем на восход, — выдергивая когти из досок, сказал Пернатый. — Видимо нас и вправду решили скормить белым пескам.

Шаана закусила губу. Перед глазами возникли чудовища из сказок, обитающие по ту сторону границы Мэй. В этих историях рассказывалось и о сокровищах, вот только почему-то видела она одних лишь монстров.

Проехав еще немного, повозка встала, наклонилась: гвары опустились на песок.

— Выходите, — дверь распахнулась. — По одному и без фокусов.

Дети переглянулись.

— Быстро! Или мне вас за шкирку вытаскивать?

Шаана была ближе всего. Робко она выглянула из повозки и неуклюже спрыгнула на песок. Рохро, Лука и Пернатый выбрались следом.

Шаана сделала несколько шагов, но никто не попытался ее остановить. Впереди не было ничего кроме песка. Застывшее море, блестящие в свете луны и звезд. Девочка ковырнула носком песок, и он рассыпался серебристыми кристалликами.

Синий вертел головой, Пернатый выжимал из себя напускное равнодушие, а Хво теребила подол платья. «Странно, что не хвост», — подумала Шаана и огляделась. Ей показалось, что она что-то видит. Присмотревшись, девочка различила вдалеке очертания колонн и стен.

Один из погонщиков кивнул в их сторону:

— Видите, вон те башни? Идите туда и ждите.

— Это Белая Цитадель? — разочарованно спросила Хво.

Мужчина нахмурился:

— Типа того. Там ждите.

Второй бист, вытащил из сумки три глиняных бутылки и три свертка и протянул каждому из детей.

Шаана принюхалась. Пахло хлебом, сыром и вроде даже немного мясом.

— Храни вас Интару, — вспомнив, чему учила ее мать, поблагодарила девочка.

Вот только мужчина как-то странно отшатнулся и, она могла поклясться, в его глазах блеснул страх. Налетевший порыв ветра швырнул песок прямо ему в лицо. Бист закашлялся, выругался и стал утирать выступившие слезы.

— Поехали, — напарник хлопнул его по плечу и помог забраться на козлы. — Мы и так припозднились.

Шаана смотрела, как удаляется повозка. Вот она стала размером с ноготок и исчезла.

— Где это мы? — спросила Лука и Шаана увидела, как в уголках ее глаз блеснули слезинки.

— В пустыне, — рассмеялся Пернатый.

Шаана закуталась посильнее в кофту. Холод пробирал до самых костей.

— Пошли, — сказал Пернатый.

— Куда? — в голос спросили Рохро и Лука и посмотрели в противоположные стороны.

— К развалинам, — пожал плечами Пернатый. — Только туда мы успеем дойти прежде чем взойдет солнце и превратит нас в угли.

— Он совсем белый, — задумчиво, пропуская песок сквозь пальцы, сказал Рохро.

— Песок, он и есть песок, — ворчала Шаана, вытряхивая ботинок. — Хоть белый, хоть желтый, хоть красный, хоть серый.

— Серый? — Лука остановилась и с сомнением глянула на аллати.

— Ну, да, — развела в стороны руки Шаана. — Ночью все пески серые.

— А тут нет монстров? — крутя по сторонам головой, спросил Рохро. — А то, кажется, я меч дома забыл, — натужно хихикнул он.

— Голову ты забыл, — вздохнул Пернатый. — Но если будете так шуметь, то точно найдется тот, кто захочет вас съесть.

— А тебя, — ехидно спросил Синий.

— Что меня?

— Тебя съесть.

— Подавятся, — хмыкнул Пернатый. = Перья поперек горла встанут.

— Так ощипают сперва, — залыбился Рохро, увернувшись от оплеухи.

Но чем дальше шли, тем мрачнее становилось настроение. Шутки гасли, и вот не сговариваясь все замолчали. Шаана не верила, что тут обитают монстры. А если и обитают, то точно им нет дела до детей. Но слова застрвали в горле.

Аллати уже была в песках одна, и пусть сейчас с нею были еще трое, но казалось забытое чувство беспомощноти внось возвращалось. Рука сама потянулась к медальону, а губы бесшумно прошептали молитву псу хранителю. Может быть сейчас, в этой лунной тишине он услышит.

Но ответа не было вновь. Наверное даже в безмолвные и тихие ночи, где то на другом конце света у псов Интару куча работы. Шаана вздохнула. А может просто звезды и луна еще не успели передать послание.

Развалины были не так близко, как казалось. Луна успела скрыться, а они все шли.

Все четверо с тревогой посмотрели на горизонт. Небо бледнело и наливалось румянцем. Еще немного и вот красное солнце протянуло багряные лапы. Песок начал алеть, словно пропитывался кровью бессчётного множества павших воинов. Шаана представила что так может выглядит война — когда потеряно всё, и всё пропитано болью. Пустота, руины, тишина. Мама никогда не рассказывала про войну. Но ведь что-то заставило ее покинуть дом. Ведь о чем-то шептались на корабле, когда они в числе многих покидали Зеленый остров. Может это и не была война, может быть они бежали от другого монстра.

Резкий толчок в бок распугал мысли Шааны. Девочка вынырнула из густого омута воспоминаний и увидела синюю улыбающуюся морду.

— Смотри, мы идем в зубастую пасть монстра, — восхищенно хлопнул в ладоши Рохро и показал на торчащие впереди колонны. Если присмотреться, то они и вправду напоминали обломанные клыки. — Прямо в пасть притаившегося монстра!

— Будто плывем по алому морю, — мечтательно подхватила Лука. — К неведомому острову полному чудес.

И девочка, расправив тонкий шелковый платок, смеясь, побежала вперед. Ткань наполнилась воздухом и превратилась в парус воображаемого корабля.

— Вы бестолковые головастики, — не выдержал Пернатый. — Лучше поторопиться, пока все ваши море и монстры не стало раскаленной жаровней.

***

— Знаешь, — Лука отковыряла кусочек от щербатого камня стены. — Может ты и был прав.

Пернатый лишь поднял брови, как бы говоря: «Я всегда прав». Камушек описал дугу и мягко шлепнулся в песок, в котором активно копался Рохро.

— Может быть мы и правда вырожденцы, — наклонив голову серьезно произнесла Лука, и, подтверждая свои слова, кивнула. — Может поэтому мы особенные и поэтому нас отправили в Белую Цитадель.

Пенатый закатил глаза и так шумно выдохнул, что не оставалось сомнений какого он мнения об избранности своих друзей по несчастью:

— Ага, а оттуда отправят сразу в Златой Град. Пировать и жить без хлопот и забот.

Рорхо обернулся, его глаза блестели:

— Ты что-то знаешь о Златом Граде? Расскажи!

— Сказки всё это, — фыркнул Пернатый. — Нет его, и не было.

— Нет был! И есть! Помните как в песне.

Синий бист плюхнулся на песок. Поерзал, уселся поудобнее, крякнул и запел. Голос его звучал удивительно красиво. Мелодия будто рождалась из самого сердца.

Придет черный день и проснется песок. Надежда одна на восток. Все стены падут, но спасется лишь тот, Кто смотрит вперед на восход.

Там солнце встает, и горит как огонь Последний Оплот золотой. Туда мы уйдем, когда кончится бой. С тобой мы уйдем на восток.

За нашей спиной руины и смерть. Там солнце разбито в закат. Но впереди надежда на жизнь Из песни, что спел тебе бард.

Там золото башен, величие стен, И шпили пронзают рассвет. Туда мы уйдем, подальше от бед, Исполнив последний завет.

Долог наш путь и сеет песок. Упрямо идём на восток. Чтоб черная ночь проиграла тот бой, Когда мы умрем за восход

И если глаза туманит слеза, И кровью пропитан твой меч, Ты помни, что ночь она не навсегда, Однажды наступит рассвет.

В последний свой вздох оглянись на восток, И верь, что все было не зря. Видишь, вдали засеяли они: Башни, что манят меня.

Последние слова песни давно растаяли в песке, но никто так и не решался нарушить накрывшую руины и, казалось, весь мир, тишину. В воздухе будто витало волшебство. Словно невидимые нити объединили четыре хрупкие юные жизни. Связали их одной судьбой.

Постепенно прохладный камень впитывал жар голодного светила. Воздух нагревался все сильнее, а тени становились всё короче.

Рохро вновь перебирал песок. Лука накручивала на палец локон. Пернатый в полглаза наблюдал за Шааной, и когда маленькая аллати потянулась к медальону спросил:

— Ты правда веришь в Интару?

— Интару хранит пески, — серьезно произнесла она. — Что тут такого?

— Имол считает иначе. Ты словно из-за Энхар пришла!

— А если и так? — огрызнулась девочка и сдвинула брови.

— Как тебя занесло так далеко в пески? На земле бистов чужаков не любят.

— Тебе что-то не помогло, то, что ты бист. Как и Луке с Рохро, — зло ответила Шаана. Ей вовсе не хотелось вспоминать прошлое и тем более рассказывать о нем. — Если бисты называют бистов животными, то в чем разница?

— Они боятся таких, как мы, — вздохнул Синий, оторвавшись от копания в песке. — Боятся, что мы потеряем разум и преобразимся. Если в нас пробудится искра, мы станем монстрами. Никто не знает, когда она пробудится, возможно, и никогда, но никто не хочет рисковать. Даже мои родители. Я слышал, как они говорили, а потом... Ну, вот я теперь с вами.

Рохро натянуто улыбнулся.

— Поэтому нас отправляют в специальное место, где нас обучат контролировать силу Мэй, — сказала Лука и зевнула.

— Силу Мэй? — выпалила Шаана. — Но у Мэй не было силы. Лишь злоба и зависть, что выжгли ее изнутри и обратили в песок. Если бы не Пламя Интары, то в Мэйтару не было бы жизни.

Лука отпрянула, сжалась в комочек. Шаане стало стыдно за свои слова. Аллати закусила губу и более мягким голосом добавила:

— Может в вас пламя богини?

— Нет, бисты не служат псоглавой, — покачал головой Пернатый, — В истинных бистах не горит пламя ложных богов. В нас тлеет Искра. Мэй вдохнула в нас жизнь и частичку своего жара.

— Поэтому если в нас есть Искра, то мы особенные, — Лука смотрела, как Рорхо капает белый песок, что за годы намели ветра: — Что ты там ищешь?

— Не ищу, а уже нашел, — радостно откликнулся Синий и, подбежав, плюхнулся рядом. — Смотрите!

Рохро протянул раскрытую руку. На ладошке лежал прозрачный камень похожий формой на каплю с дырочкой посредине.

— Хва! Как здорово! — захлопала в ладоши Лука. — Это же сердце Тук! Теперь тебя будет хранить Мэй и Омару.

Синий бист заулыбался.

— Держи, я себе еще найду, — щеки Рохро стали пунцовыми и быстро вложив камень в ладошку Луки, он поднялся и убежал к другой куче песка.

Хво любовалась подарком. Смотрела сквозь него, прикладывая к синим, как чавуки глазам или осторожно пропихивала в дырочку тонкий мизинчик.

Шаана сняла с шеи медальон и выдернула толстый шнурок. Ловко она раскрутила его на два, почти не отличимых друг от друга, только один был темно-зеленого цвета, а второй пепельно-черный.

— Держи, — Шаана протянула зеленый шнурок Луке, — сможешь повесить на шею, чтобы не потерять.

— Хва, как здорово! — Лука быстро продернула шнурок через дырочку в камне, завязала узелок, и, пригладив подвеску на груди, задрала маленький носик так, словно он мешал остальным любоваться обновкой.

— Здорово, — улыбнулась Шаана, завязывая медальон с псом на шее.

— Так вот почему ты с нами! — Пернатый словно и не видел как Хво любуется подарком, как Рохро украдкой поглядывает на подругу и улыбается. Все его мысли крутились вокруг изображения белого пса на черненом серебре. — Такие как ты в Имоле словно песок на зубах. Неудивительно, что старейшина тебя выслал. Для него ты страшнее пробудившейся Искры.

— Он сказал, что я дар. И что я послужу Имолу, — почесала затылок Шаана. — Странная это служба — сидеть посреди пустыни. Но ему виднее. Я мало поняла из того что старик сказал, но знаешь...

Пернатый напрягся, весь обратился в слух и наклонился к девочке. Шаана мгновение раздумывала, а затем прошептала:

— Кормили там отменно!

Пернатый выпучил глаза, перья на затылке дрогнули. Но он взял себя в руки и тут же принял равнодушно-презрительный вид:

— Ага, откармливали, — ехидно заметил он. — Ладно, солнце высоко, пошли внутрь.

Рохро восторженно разглядывал уцелевший свод храма, присвистывал обходя колонны, что толще десяти ног гвара, и крутил головой так, что того и гляди отвалиться.

— Ищите холодный камень, — Пернатый обходил развалины и прикладывал руку к обломкам. — С холодовиком под боком будет проще дотянуть до ночи.

— А потом? — спросила Шаана.

— Потом будет видно.

— Я кажется нашла, — Лука шлепала ладошками по плете.

— И правда холодный! — Рохро повалился на камень и раскинул руки.

Пернатый хмыкнул и сел на край плиты. Шаана пристроилась рядом.

— Говори прямо, — насупилась аллати, и глаза ее сверкнули зеленым огнем. — Что хотел сказать, и не сказал про меня.

— Да он тебя не просто выслал в пустыню, а скормил костяным орхам!

Шаана отшатнулась, прижала ладошку ко рту и испуганно посмотрела в глаза биста ища там насмешку или издевку. Но там был лишь холод. Мороз пробежал по позвоночнику. Так же выглядели глаза караванщика, когда она спросила про маму. В тот день, когда она счезла...

— Вот, это тебе, — Лука дернула Шаану за рукав, поворачивая от Пернатого к себе.

Прикосновение прогнало холод, а искренняя радость в глазах хвостатой подруги развеяла остатки страха.

— Он пойдет к твоим глазам, — Лука и протянула Шаане свой платок.

Шаана смущенно приняла подарок.

— Хва! Ты чего застыла? Ну же! Давай, примерь!

И не дожидаясь, Лука ловко обернула платок вокруг головы аллати, завязала бант, осмотрела, осталась недовольна, сдернула. Приложила так и этак. И в итоге заплела длинные черные волосы Шааны в косу, вплетая платок как ленту. Прозрачный аквамариновый шелк смешался с черной синевой и заиграл новыми оттенками.

— Спасибо, — прошептала Шаана и почувствовала как в носу защекотало.

— Ой, да брось! — Лука сгребла Шаану в объятья. — Мы же теперь почти сестры! Будем в одной комнате в Цитадели жить! Если ты не против.

— Не против! — выдохнула Шаана.

***

Рорхо слизнул крошки с пергамента, всё, что осталось от свертка с едой, облизнулся, откупорил бутылку и начал пить.

— Здорово, что они нам поесть оставили, а то неизвестно сколько тут ждать, — погладил живот синий бист.

— А что такое грёзы арангу? — Шаана вспомнила подслушанный разговор.

— А что? — напрягся Пернатый.

— Те, кто нас привез, добавили их в воду, — задумчиво произнесла аллати и как только слова сорвались с губ, девочка вытаращила глаза. — Вот я балда! Совсем забыла! Вдруг это яд!

Шаана вскочила и попыталась забрать бутылку у Луки:

— Нельзя пить воду, там яд!

— Я уже почти всю выпила, — виновато промямлила хвостатая, потирая кулачками глаза.

— И я, — зевнул Синий. — Вот прям сейчас допил.

— Надо вылить остальную! — не унималась Шаана. Она наконец-то забрала бутылку у Луки.

На плечо аллати легла рука. Шаана повернулась и увидела, что Пернатый крепко держит ее. Острые когти угрожающе подрагивали, в опасной близости от ее шеи и лица.

Он покачал головой:

— Не стоит.

Пернатый отобрал у Шааны бутылку и вернул Луке.

— Но... — Шаана не знала что делать.

— Это всего лишь сонное зелье, — бист покачал головой. В его голосе не было издевки и высокомерия.

— Но как же?

Шаана посмотрела на Рохро и Луку. Синий бист и хвостатая девчушка уснули склонив головы друг на друга.

— На такой жаре сложно уснуть, — отводя глаза в сторону сказал Пернатый. — Вот они и заботятся о нас, как могут. Чтобы хватило сил дождаться. Пей, не бойся.

— Ты уверен?

— Как и всегда, — криво улыбнулся Пернатый.

Шаана подумала и нерешительно сделала глоток. Вода была прохладной. Внутри бутылки был маленький кусочек холодовика. Шаана сделала еще несколько глотков — такой вкусной воды она в жизни не пила! Живительная влага была слаще нектара из сказок. Она и не заметила, как опустела ее фляга. Веки стали ужасно тяжелыми, в ногах появилась слабость. Ноги сами подогнулись и девочка опустилась на камень.

Пернатый присел возле нее. Он долго смотрел ей прямо в глаза.

— Но дождаться чего? — промямлила Шаана, зевая.

— Прости псоголовая, — сказал бист.

Шаана хотела спросить, почему он грустит и за что просит прощение. Но язык не слушался. Все тело стало таким тяжелым и сложнее всего было удерживать глаза открытыми. Она, пожалуй, вздремнет немного. Самую малость. Лишь на мгновенье закроет глаза...

продолжение следует...

О пламени, богах и Великом Хронографе

Давным-давно боги ходили по земле, а чудеса были столь привычным делом, что удивление вызывало скорее их отсутствие. В то время вместо пустыни простиралась цветущая долина, а Небесный Дракон парил в небе, соперничая за внимание Мэй со своим огненным братом Ортом. Но кроме них на Тхару имела власть и пришедшая с Севера Интару, путь которой открыл сам повелитель вод Овару. Псовая богиняумела зачаровывать зверей и ей прислуживали белые духи. Мэй повиливала землей и ветром, Овару управлял формой и нравом океана, Орт мог согревать и испепелять своим золотым не мигающим Оком, а Небесный Дракон приносил живительную влагу с небес на землю и нес по изгибам Мэй, достигая самых дальних селений и долин. Могущественные олицетворения природы, неукрощённые стихии... Но все они были лишь детьми в сравнении с теми, кто обитал в Бездне. Первобоги, Изначальные — Хаос, Предвечная Тьма, Искра Творения, известные на Тхару как Время — Варме, Материя — Азур и Дух — Барума — все они были слишком велики, чтобы заботиться о крошечных мирах, зарождающихся от их чиха. Лишь Бесконечность могла вместить их: Дартау — Кромка миров, где Время не существует, а Материя подчинена Воле. Там, на границе планов бытия, усталые древние боги нашли покой. Они воздвигли семь врат, соединяющие все миры. Чтобы в любой момент можно было вернуться и взглянуть на своё творение и своих детей. Или чтоб сами дети однажды пришли к ним. Изначальные следили за вратами. И заметили, что чем больше приходит из мира Тхару в Дартау гостей, тем тоньше становится граница миров. Как крылья мотылька дрожат ее стены, осыпаясь разноцветными чешуйками. И сквозь прорехи в Тхару просачиваются тени, что поглощают всякий цвет и обращает нечто в ничто. Два мира, сопрягаясь, уничтожали друг друга, становясь Пустотой. Проматерь всего — Пустота, что рассеявшись, дала жизнь Изначальным, всякий раз стремилась возродиться, обрасти целостность, завершить цикл и выйти на новый виток Вечности.

И увидев как тени губят их творение, Варме, Азур и Барума запечатали врата — три чистых пламени соткали очаги силы и, соприкоснувшись, породили ещё три. А встретившись в центре, обернулись Колодцем Бездны — заканчивающимся в мире Тхару — Чёрным Цветком, чьи Лепестки есть дань уважения застывшему пламени Изначальных.

Уставшие боги создали Стражей и поставили их нести вечный дозор по эту сторону Дартау. Впускать лишь тех, в ком горит Искра, кто подчинил Материю и управляет Временем. Всех остальных же карать, вырывая дух из тела, тем самым сохраняя равновесие и оставляя по части на каждый из миров. И долгое время ни один смертный не проходил сквозь Врата. Либо искра мятежной души пересекала границу, либо бездушное тело, принесенное в дар или жертву.

И оставшись довольны, Изначальные уснули.

Стражи Дартау, наделённые силами, своих создателей так долго смотрели в провалы межмирья, так старательно вглядывались в тени и тьму, что однажды наконец-то увидели, как через них прошёл Чужак, в котором не горело пламя ни одного из начал. И вместо того, чтобы покарать наглеца, стражи предпочли наблюдать — все-таки это было единственное происшествие за вечность неизменности. Любопытство и самонадеянность. Да, и чего они боялись? Ведь в любой миг Страж Алого пламени мог остановить Чужака, Страж Синего Пламени изменить его форму, а Желтого — пробудить его Искру. Он был полностью в их власти. По крайней мере, они так думали.

Нагулявшись мрачными долинами Бездны, Чужак хотел вернуться тем же путём, но обнаружил, что мост от Дартау к Вратам разбит. И зияющей пастью оскалилось ущелье полное монстров. Тогда чужак отправился в путешествие. Сил в его поиске предавала вера, что в Тхару его ждут любимые. Эта вера помогала ему сражаться с чудовищами, коих не видел ни один смертный. Сила духа делала мышцы твёрдыми как камень, и поднимала на ноги после каждого падения. Чужак и не знал, что все монстры, встреченные на пути, все спасительные пещеры и оружия, неведомые плоды и растения, все то отчаяние и воодушевление, страх и отвага, которые он испытывал, все это создали Стражи спящих богов, чтобы развлечь себя. Жизнь Чужака была игрушкой в их руках. Но рано или поздно, любая игрушка надоедает, так и Стражи, наигравшись, забыли о пришельце. А Чужак наконец-то добрался до новых врат. С легкостью прошёл по мосту и без труда минул портал меж миров. Ведь дух его пылал желтым пламенем, время перед ним расступалось, чувствуя силу алого Варме, а мир вокруг преобразовывался под его мыслями и желаниями. Ступив на землю Тхару, Чужак огляделся. Вместо зелёных пастбищ лежал песок, небо утратило былую синь, а Око Орта прожигало до костей. Чужак вернулся в новый мир и сам уже не был прежним. Воздух Дартау изменил его. В мире Тхару минуло много лет, умерли его родные, а дети его детей стали стариками и обратились в прах. Даже память о нем стерлась, а имя забылось. Чужак попробовал произнести свое имя, но не смог. Он забыл себя.

Отчаянье и ярость смешались. Разум уступил место гневу. И всё заволокло лишь одно — страстное желание вернуть все назад. Глаза Чужака загорелись алым огнём, в ладонях вспыхнуло синее пламя, а тлевшая внутри искра пробудилась. Три первоцвета смешались, обратившись во Тьму, что есть совокупность всех цветов, и что являет собой конец любого цвета и света. И Тьма накрыла Тхару.

Океан вышел из берегов, горы извергли столбы едкого дыма, земля покрылась трещинами, а ветра вырывали вековые деревья с корнями... Ужаснувшись гибели мира, младшие боги ужаснулись и позабыв о вражде стали на защиту Тхару. Они собрали мир из лоскутов и соткали новую ткань бытия. И когда новый мир ожил, на краткий миг боги Тхару были довольны и рады, но лишь на один удар сердца. А после разгорелся спор о том, что делать дальше. Орт и Овару выбрали небо и море, чтобы охранять Тхару: уничтожать в небе и топить в океане, всяких, кто осмелиться приблизиться к их земле. Небесный дракон, погребенный под землей, поклялся питать мёртвый песок живительной влагой, чтобы и среди пропущенных сквозь сито времени гор, вновь зацвели сады. Но всякого, кто нарушит его покой, он без сожаления утащит в свое логово — будь то тарука, животное или город. Псоглавая Интару принесла клятву защищать смертных. Она взяла заботу о духе и материи — сотворив зелёное пламя Бездны, что будет беречь Врата на стороне Тхару, а ее верные псы станут стражами этого мира и вечность им нести службу, передавая дар Хранителям. Мэй же хотела отомстить Дартау, уничтожить врата на той стороне. Но ее ярость и месть не поддержал никто. Ведь если крупицы Изначальных, смогли разорвать мир, как они смогут тягаться с теми, для кого Вечность лишь колыбель?

Не найдя поддержки, полная ярости и лишенная сердца, Мэй подобрала, запачканные кровью и песком, осколки искры Чужака. Она бережно накрыла их своими ладонями, вдохнула жизнь и гнев, а после развеяла вместе с песком по пустыни. И стоило бистам, в которых тлеет искра «поймать» осколок кровавого янтаря Мэй, как тело их менялось. Искра пробуждалась, наделяя яростной силой и даром ходить сквозь Врата. Чтобы однажды мир Тхару отомстил Дартау. Когда придет время — армия верных Мэй принесет возмездие... А пока верные демоны Мэй — орхи, чуяли дремлющую искру, как белые псы Интару видели тлеющее зелёное пламя.

Но никто из богов не мог найти то, что изменило бы ход времени. Крупицу Варме. Все поиски были тщетны, пока однажды Небесный дракон, извиваясь в своём течение, между корнями скал не наткнулся на кровавую рубиновую жилу... Дракон помнил предательство своей возлюбленной Мэй, помнил он и гнев своего брата Орта, но не доверял не беспечному Овару, не пришедшей с севера Интару. И потому он решил передать этот дар смертному. Тому, кому не хватит жизни, чтобы постичь время, но и тому, кто благодаря своему краткому бытию способен его ценить. Тщательно выбирал дракон, и наконец нашёл — старый часовщик, что всю жизнь пытался постичь время и заточить его в песок, воду, камень, поймать на острие металла небесным светом... Старик отдал всего себя укрощению времени, но вместе с тем заботился о красоте своих творений, точности и радости, что дарят они другим. И лишь одно обещание взял дракон с этого старика — создать Великий Хронограф, что будет отсчитывать время Тхару, но не терять его, а продлевать...

И когда настал срок, раскинул белые лепестки Черный цветок, а в самом его сердце была воздвигнута башня, что цепляла самого Орта, когда тот проходил полдень. И дали имя ей Орму — Дух защищающий землю Мэй в вечности, и образовано было это слово из четырёх символов, что означали дух, материю, время и бесконечность. И не нашлось лучше места для Хронографа. С тех пор в центре Аббарра стоит великая башня Орму, увенчанная рубиновой короной. И хронограф этот не только мерил шаги Орта по небу, но и накрывал пески Мэй легкой пеленой невидимой глазу, защищающей от живых небесных кораблей парящих островов. До поры до времени Мэйтару был скрыт от чужих глаз — острыми клыками Энхар, штормовым гневом Овару, яростным оком Орта и силой самого времени.

Но и этого показалось богам недостаточно. И тогда они заключили дух часовщика в самом крупном из рубинов Хронометра, чтобы у Времени была душа. Вот только постигнув одно изт начал, смертная душа возжелала большего. Она захотела не только любить, но и обладать. Так зародился Орден Алого Пламени — тайное знание о времени, собранное в белой книге начал — Иергилль Вармор.

О том, как появились залежи холодовика

Отчего Мэй столь жестока? Почему так алчно жаждет завладеть сердцами караванщиков? Есть древняя легенда и если ей верить, то Мэй лишилась своего сердца и его украл белый пёс Интару, последний из оставшихся на земле. А было это так.

Зеленое пламя и золотые пески лишь во времена, когда гибель грозила Тхару объединяли свои силы против общих врагов. Все ж остальное время они противостояли друг другу, принося смертным не меньше хлопот и бед. Исконные жители — бисты всецело были преданы золотоокой госпоже Мэй, но пришлые из-за моря аллати всё больше распространяли свое влияние, а псовые были более всего любимы Белой богиней, одаривавшей своих последователей силой изменять мир, становясь сосудом зеленого Пламени.

После того, как частица Хаоса вырвалась из Дартау в мир Тхару, а Интару проиграла в битве с вероломной пустынной Мэй, ничего не оставалось Псоголовой как пожертвовать собой, спустившись в Дартау и вобрав в себя тени изначального, превратившись в Безентару — Сдерживающую Тьму.

На Тхару остались, обратившись в камень Энхар, ее верные псы, и лишь один, последний, избежал этой участи. Он поклялся Интару, что найдет путь отомстить. И вот, верный страж, полный решимости и ярости, пробрался во Дворец Мэй, что был построен в Белых Песках забвения, и где, на расшитых золотом подушках, лежала, празднующая свой триумф, винторогая ведьма.

Пес затаился, и, дождавшись, когда Мэй уснет, сморенная вином и упоенная победой, он выкрал ее холодное, как лёд, сердце.

Со всех ног мчался пёс к застывшим каменным братьям и у самого подножья Энхар остановился.

— Братья! — обратился страж к Энхар. — Я принес сердце той, у которой его никогда не было. И я обращаюсь к вам, прося о помощи укрыть его, так, чтоб ни один орх, ни один склоняющий голову перед пустынной ведьмой, ни один, в ком теплится искра ее нечестивого пламени. Никто из них не смог найти это сердце и вернуть обратно. Заворочались горы, встряхнули вековой сон, стражи, и расступились, пропуская своего брата. И Пёс зарыл ледяное сердце в кольце былых скал. Каменные клыки сомкнулись, и холод проник в кости гор и навсегда осел в них, превратив в камни которые не согреть — так появились залежи холодовика.

А недалеко от этого места белый пёс нашёл себе логово и дыханием зажег в очаге негасимое зелёное пламя, которое позже передал первому хранителю Бездны, но это уже совсем другая история... И, выполнив обещанное, пёс лёг отдохнуть и уснул, обратившись в белый как снег камень — Кархэнкар. Но когда наступит время и его призовёт тот, в ком пылает огонь, он вновь проснется. А пока Собачья гора хранит тайный храм Интару, построенный рядом с холодным сердцем Мэй, чтобы помнить ее предательство и то, что память Севера вечна, как нетающие снега дальней земли, с которых пришла Интару и ее верные стражи.

И с тех, пор Мэй ищет своё сердце, блуждая от края до края пустыни. И если нет у караванщика обманного амулета омэйру, сердца птицы тук, то заберёт песчаная богиня живое...