Легенды Иторы

Пролог

Здесь царствовала ночь.

Самый трон её попирал эти земли бессмысленные тысячелетия.

Камни цвета застывшей на жутком морозе человеческой крови.

Звёзды цвета последнего крика, преисполненного невыносимого отчаяния, бессмысленно горького, проклинающего.

Застывший, потерявший животворную силу воздух.

Здесь не пели ветра.

Здесь не было движения.

Время умерло.

Сама же Вечность была по обыкновению терпелива, она и создана для долготерпения. Не умея за себя бороться, она могла только ждать. Невидимые глаза день за днём следовали строкам неуничтожимых вещих рун, что щедрой рукой были разбросаны по этим чёрным полям. Даже сквозь мертвенный мороз к небесам доносился трупный смрад сгнивших ещё при жизни туш, под небесами безумными духами носилось эхо давней битвы, только сами бесстрашные воины, некогда принявшие тут неравный бой, боле не могли потревожить спокойствие этого рассудительного взора. Они исчезли. Лик неспешно гниющего во мраке и опустошении мира был недостаточно хорош, чтобы стать последним пристанищем славным героям прошлого. Спасительное тление успело стереть эти знаки с поверхности застывающего в немом сумасшествии пространства. Их память была достойна большего, но подарок и без того был бы искренне оценен, если б довелось им высказать своё последнее слово.

Хотя нет. Одна-единственная светлая искорка ещё тлела, неприкаянная, под сводами этих прогоревших небес. Её свет был слабее даже призрачных здешних звёзд, пути к которым раз и навсегда отрезаны для смертных и вечных, однако даже на этот бессильный путеводный маяк должен однажды прилететь свой мотылёк, которому отчего-то все огненные колёса Вечности покажутся ледяными безднами, лишь застилающими взор, мешающими достичь этого закрытого от посторонних взглядов мёртвого мира.

Так и случилось.

Мотылёк он и есть мотылёк. Ни песчинки не шевельнулось в этих шершавых ледяных песках. Ни пылинки не тронулось в свой неблизкий путь по воле ветров. Даже ветры, эти некогда заснувшие, но по-прежнему непоседливые охотники до приключений, не пробудились ни на миг. Только те семь пар неведомых глаз стали сопричастными короткому нежданному визиту, слабым дуновением пронеслись над самой землёй, безмолвно и бесстрастно.

Слушайте.

Мгновение спустя прозрачные тени исчезли, неслышный разговор смолк, едва начавшись. Зачем обсуждать то, что было решено не здесь и не сейчас. Это был именно он, старые письмена могли ошибаться, но в этот раз они были написаны Рукой, неспособной на ошибки.

Диво обнаружилось не сразу.

Взгляд Вечности заметно потеплел, высмотрев со своих неизмеримых высот небольшую прореху в ткани пространства на том самом месте, где раньше мерцала единственная, едва живая звёздочка. Пространство содрогнулось под этим взглядом. Целый мир исчез, ненужный. Такова судьба всего бренного в Вечности — промелькнуть пред ликом судьбы и раствориться в нём, лишь устало вздохнув и пожелав всем остающимся доброго пути.

Хоть не было вокруг ничего такого, что могло бы вызвать подозрение, ни единого намёка на предательство чувств, на измену мыслей, однако существовало в его памяти нечто, из последних сил кричащее от ужаса. Не столько оттого, что он был мёртв, сколько оттого, что он опять был жив.

Такое невозможно представить, в такое нельзя поверить, не побывав прежде там, на сочном зелёном лугу, когда случайное колыхание травы, прикосновение ветра тебе что-то шепчет, а сам ты всё так же скоблишь обломанными ногтями лицо, всё так же кричишь.

Он помнил гибель товарищей, крушение надежд, впрочем, он чётко сознавал, что ему самому огорчаться по этому поводу также не суждено, однако каким-то невероятным чудом вся эта боль продолжала в нём жить, даже раны его, исчезнув куда-то, не излечились для его горящих яростным пламенем нервов. Он жил, как жил долгие годы до того. Вот только бытие это было истинно не заменой смерти, но её продолжением.

Он пытался избавиться от навязчивого желания терзать и терзать свою плоть, доказывая самому себе правдивость этого нежданного сна, но руки не слушались, сам воспалённый мозг, всё ещё купающийся там, в бездонном озере его собственной крови, снова и снова возвращал его обратно во мрак сумасшествия.

Наверное, он бы ни за что не спасся, навеки оставшись на дне этого самого зловонного из болот Вечности, ему, именно ему — повезло. Шальная мысль, прорвавшаяся по ту сторону. Лишь единое мгновение — и змея, шипя, выпустила собственный хвост. Эта мысль была на удивление проста.

Сотни раз я слышал рассказы о ярком сиянии, ждущем тебя по ту сторону, об ощущении полёта, о неземном спокойствии, отстранённости, о блаженстве успокоения… Ложь, чудовищная ложь…

Он возненавидел эту жизнь столь сильно, сколь никогда не смог бы возненавидеть смерть. И только так вновь обрёл способность воспринимать реальность, обыденную до примитивности.

Такой, какой она предстала ему: в виде семи серых, как пыль столетий, фигур, безмолвно склонившихся над ним. И бабочка, севшая на стебель травы, показалась бы в то мгновение безмерно чужероднее расстилающемуся вокруг ландшафту — семеро были подобны намертво вросшим в землю мегалитам. Древнее гор, прочнее самого́ основания земли, эти фигуры были столпами, на который опирались сами законы бытия этого и многих других миров.

Да что там бытие, что эти холмы и заполненное насекомой жизнью разнотравье… всё внимание — на серых, не осталось боле на этом свете ничего, что привлекло бы к себе в тот миг слезящийся взгляд мёртвого воина. Мёртвого и снова живого. Это всё и решало.

— Сим ты восстал с одра, воин.

Кто из них это произнёс? Ни единого движения, ни единой подсказки.

— Ты знаешь это, что бы тебе ни внушало твоё агонизирующее тело.

Гнев утихал, утихала и нервная дрожь, в нём странным образом оставалось всё больше места сомнению, интересу, вскоре появится и любопытство. Появится, чтобы опять уступить место отчаянию.

— Ты вернулся в Вечность для служения тому, ради чего была отдана твоя предыдущая жизнь.

На этот раз — осознанному.

— Ты не сможешь так просто распорядиться своей тропой, ибо на этот раз она подобна руслу древней реки.

Надолго.

— В этот раз не будет иной науки, кроме старых ран, в этот раз не будет строгих учителей, кроме воспоминаний, не будет старших товарищей, кроме теней былого, не будет опоры и надежды, упорно глядящей в будущее.

Навсегда.

— Будет лишь знание бездны После, в которой ты успел побывать, только неизбывное эхо сделанных уже шагов, только символ, каким будешь ты сам, от острия твоего меча до кончиков горящих пальцев.

Увы.

— И да станешь ты отныне Дланью Света, именем Вечности предназначенного составлять силу, которой Она повернётся вокруг оси времени, и да не останется без следа на Её челе ни твоя жизнь, ни твоя смерть, ни единый твой шаг, ни единый твой вздох.

Это прозвучало как формула, как заклинание. Он не видел ответного мерцания воздуха, не чувствовал содрогания земли, колыхания ветра. Ни шороха, ни вздоха, однако крупная дрожь била его, прижимая к земле; он не желал, о, Свет, как он не желал всего этого слышать!

Такие слова сдвигают с места целые миры. Ветру и траве попросту не дано ощутить даже малую толику их силы, поскольку она гибельна. Он же сразу ощутил, среди какого вселенского катаклизма очутился. Он уже начинал чувствовать стронувшиеся лавины и набрякшие в небесах грозовые тучи. И именно ему, никому другому, было суждено стать тем, кого станут считать провозвестником этой зарождающейся грозы.

— Слышал ли ты нас?!

То все семь голосов сверкнули в его сознании огненной плетью, ответ же на такой вопрос может быть только один:

— Длань Света готова вершить.

Средь них была фигура воина, и обнажённый его меч сверкал в темени бытия подобно блицу яростной молнии. Средь них был старец, чья сгорбленная фигура, казалось, одним своим существованием делала бессмысленными все пророчества прошлых веков. Средь них было дитя, погружённое в сноп ослепительного света, и величие его простиралось на миллионы лиг вокруг, безмолвное и беспрекословное. Средь них была тень, мудрая и прекрасная, она несла в своём чреве сознание того, что было, и того, что будет. Пятая, крылатая статуя была воплощением мудрости и благородства, размах стремительных крыл был способен затмить сам небесный свет. Шестой образ своими стремительными очертаниями казался воплощением самого течения времени, такой же неуловимый, он был подобен стремительному потоку, который лишь тщится следовать своему собственному руслу, устремляемый прочь неведомыми силами природы. Лишь седьмая фигура оставалась в тени, недосягаемая до времени. Просто ещё один клубок темноты посреди мрака земного.

— Да будет так.

Незримая могучая сила лёгким пёрышком швырнула его в небеса, но сдержалась, совладав с собой. Теперь его лицо было вровень с ними, равное в кольце равных, держащих Совет.

Мистическое то собрание впоследствии так и оставался для него тайной. Некоторые слова навсегда остаются значимы лишь там и тогда, где были сказаны, такова их власть над самой Вечностью.

Впрочем, сейчас, конечно, стоило бы с этим разобраться… но некогда. Да и тот юношеский пыл, который прежде жил в мёртвом воине, он уже давно вытеснен в небытие другими страстями, иными заботами.

Окончательно же гложущая душу змеиная болезнь была отброшена в сторону лишь тогда, когда вместо растерянного и страдающего мёртвого воина, для которого жизнь и смерть причудливо переплелись в единый спутанный клубок, решительно появился в Вечности я сам.

Часть 1

Видения мои посреди иной жизни были отрывочны и, порой, бессмысленны, так беспокойный полуночный сон может казаться отрывком реальности, оставаясь при этом несомненным плодом твоего воображения. Я просыпался и снова засыпал, не имея выбора и возможности вести иное существование, я был тем, что пребывает в среде мыслимого и не переступает при этом грань реальности. Может, у меня и оставался выбор: стать тем или иным, но уж точно, казалось мне тогда, я не был волен решать, быть мне или перестать существовать. Странное заблуждение на мой взгляд отсюда, однако тогда мне это казалось выходом из бесповоротной петли сумасшествия. Увы.

Очередное пробуждение ото сна было для меня не таким уж чудом, однако как можно сравнивать эти вещи?!

Край бесконечного плоскогорья, крутые склоны которого с высоты сотен локтей обрывались вниз, прямо в бушующие седины недовольно ворчащих вод моря. Травы, колышущиеся вокруг, такие были на моей родине, трепали порывы злого ветра, доносившегося с запада, из самого сердца бескрайнего царства волн. Я стоял над обрывом, под моими ногами вилась круто вниз узкая тропинка. С головокружительной высоты она спускалась к са́мому подножью нескончаемых утёсов, одним своим видом повергая душу в бездонную пропасть сомнений.

Кто же в здравом уме мог пользоваться таким опасным путём?..

Я не помнил, каким образом тут очутился, я не знал, насколько здесь задержусь, однако я ведал твёрдо, что зрение моё всё-таки меня не обманывает.

Оттуда, с головокружительной глубины, ко мне поднимались люди. Вначале — лишь белеющие на серой поверхности скалы точки, постепенно они становились согбёнными фигурками. Обретая детали, принимали облик суровых воинов в истаявших от бесчисленных пережитых битв доспехах. Стала видна усталость на гордых лицах, проявилось окрест во всей величественной красе и исходившее от них светлое сияние, отчего, казалось, даже сухая камнеломка начинала шевелиться, устремляя пожухшую листву в их сторону. Это были Витязи Света, мне суждено было предстать пред сим чудесным знамением.

На миг я словно позабыл боль и страх — моих отныне извечных спутников. Меня глодало неверие, эта группка измождённых в пути воинов была воплощением моих представлений о самой Вечности, символом всех основ, на которых держалось мироздание. По крайней мере, на светлой половине. И вот я стал свидетелем этого. Они были слабы и опустошены. Они были на грани отчаяния.

Что же должно было случиться за то время, пока меня не было, дабы позволить мне узреть такое?!

Ответ на этот вопрос, к превеликому моему сожалению, не помедлил воспоследовать.

Шаг за шагом, виток за витком, восходящие фигуры теряли былую ирреальность, всё больше обретая плоть. Мои мысли послушно укладывались в зачем-то предлагаемую мне Вечностью канву, мне уже было позволено перестать шарахаться, принять всё на веру... хоть толику соответствовать величию событий, в которых суждено было принять участие. Зрачки мои ловили новые и новые детали сотканных из игры света фигур, мои пальцы уже начали чувствовать порывы ветра от их плащей, слух уже напряжённо ловил настороженное позвякиванье обнажённых мечей и скрип дубленой кожи в сочленениях брони. Но я всё ещё был не готов принять правду.

Жаль, мелькнула мысль, ни единый сумрачной памяти урок Серых Лиц не мог мне сообщить одного: как в тот важнейший миг выглядело под сенью глухого забрала угольно-чёрного шлема моё забытое лицо.

Какого, тьма тебя подери, шлема?!

Теряя последние, бесценные секунды, я принялся вертеться на месте, пытаясь оценить глубину той пропасти, в которую в тот миг валился. Да, мой доспех, сработанный неведомым мастером, отличала, помимо величественности линий в сочетании с простотой, даже аскетизмом отделки, одна небольшая, но значимая деталь. Он был беспросветно чёрен, так что даже вышедшее в иной момент из-за туч солнце не могло пронизать эту беспросветную тьму. Меня чуть не вырвало.

Это я, плоть от плоти сил Света, переживший на собственной памяти не единую битву с Тьмой, я, окрылённый осознанием названного мне рокового для самой Вечности предназначения быть Рукой Света на этой грани Её Кругов, оказался запертым в предательски гибкий и беспощадно неприступный застенок из ненавистного мне металла!

Чудовищно... эти мысль единственно жила во мне, когда над краем пропасти показался боевой стяг. До сих пор он со мной — потеряв иных хозяев, он только приобрёл для меня большую ценность, однако в тот миг я был больше готов сразиться один на один с полным сил легионом Врага, нежели встретиться лицом со светлым образом этого стяга.

Оценить на деле оставшуюся силу этих воинов мне предстояло много позже, тогда же их стремительность и яростный напор для меня попросту стали парой лишних деталей в общей картине гибели последних надежд.

— Тёмный!!! Ты ли это или же только твой бесплотный образ, прими свою смерть от остатков Сил Света, ибо здесь мы ещё в своей воле, ты же преступил в своём бахвальстве черту, которую преступать был не должен! — в едином яростном порыве прохрипел мне в лицо один из них, у которого гнев, казалось, сподобился высветить изнутри его глаза, что сверлили мне самую душу.

Это была формула как раз того обещания, которое я боялся услышать. Пусть они устали от длительного подъёма с глубины, но клинки их были наготове, сияя в прохладном воздухе плавными дугами осторожных покачиваний и, уже, коротких взмахов.

Захотелось напоследок зажмуриться, дабы не смотреть им в лицо. Выжить мне здесь не было дано, попросту же биться с этими витязями было бы более тяжким преступлением перед самим собой, чем все предательства неторопливой Вечности. Молча принять затянувшуюся вторую смерть из этих рук... весьма неплохой выбор. Мой клинок не обнажится, решил я.

Однако, в который раз за безумные круги времени, даже эти горестные замыслы не было мне суждено осуществить. Случилось непонятное — словно из глубин памяти вдруг всплыло верное решение, меня мягко отодвинули в сторону, на время заполнив образовавшуюся пустоту иным существом, величественным и гордым. Полыхнуло, бездонный мрак дарёных доспехов опалил глаза яркой вспышкой, сверкающая фигура — мой новых облик — разом стала выше деревьев, заслонив собой само сияние дня. Грянул беззвучный набат, взревел воздух, разбуженным яростным вихрем ринувшись вверх над моей головой.

Приветствую вас, о Силы Света.

Трансформация произвела должный эффект. Никто из живущих по эту сторону Грани не смог бы противопоставить свою волю этому призыву. Под перекаты беззвучного моего голоса один за другим воины Сил Света преклоняли колено, и я мог видеть каждую деталь спектакля, разыгравшегося в тот момент на их светлых лицах, закрытые забрала шлемов тому не мешали.

— В недобрый час мы здесь встретились, но это ли повод затевать кровавую сечу среди боевых товарищей? Склонившихся предо мной было большинство, но что такое это «большинство» в столь малом войске? Свет, верно, переживал в те дни своё существование на грани поражения Тьме, и ничего удивительного — несколько самых молодых и оттого не разуверившихся в своей судьбе воинов остались стоять в сомнениях.

— Долог был ваш путь к этому скорбному утёсу, долог же был и мой. Тысячелетия разделяют меня с самим собой, сотни миров гонит вас вперёд злая дорога, но сколь мало это по сравнению с возможной ценой, которую мы можем заплатить, неверно расценив шалости тех сил, что не имеют средь нас даже названия?

Прочие же молча склонялись в бесстрастном, но нарочито низком поклоне. Бесполезно, блеснувшие у них в глазах слёзы мне было видно ничуть не хуже, чем иному горящий в полуметре костёр в безлунную ночь. Они и правда будут сражаться до последнего, но не стоит рассчитывать на их волю к жизни — готовому умереть хоть в сей же миг в действительности нет дела до судеб Вечности, они мыслями уже там, за гранью.

— Видно, вы признали мой облик, но не требуйте от меня того же, звучание слов «Рука Света» для меня — лишь пустой звук. Только будущее и мы сами способны разъяснить, что же это значит. Вы видите лишь то, что хотите видеть, я же хочу видеть себя самого, настоящего, вот только, действительно, покуда даже этого мне не дано.

Первый же из Сил Света воин, тот самый, который секунду назад был готов нанести мне смертельный удар, оказался единственным, чьи мысли я не смог понять вовсе. На его челе было написано слишком много всего, яркие эмоции мелькали передо мной подобно стае беспокойных птиц, не давая судить точно. Одно я понял: если мне суждено иметь в этом рушащемся мире хоть какую-нибудь опору, я должен надеяться на его широкие плечи. Именно это склонённое колено было бы для меня величайшей победой. Но увы, пока он лишь отдавал должное моему статусу. Но не верил мне ни на гран.

И тогда я продолжил:

— У меня нет имени, чтобы принять вашу клятву верности. У вас же нет сил исполнить те приказы, которые я вам вынужден буду отдать. Однако вот ваши мечи, вот ваши преклонённые колена, и я не могу поступить иначе, ваша клятва принята!

Грохот моего голоса стих так же мгновенно, как до того наполнил его враз уплотнившийся воздух. Сообщение доставлено. Сияние призрачных доспехов ушло в небытие, они вновь стали угольно-чёрными. Теперь мы были одним отрядом, почти как в незабвенной памяти старые времена, которые некогда видели мои глаза, которые в себе упорно хранит моё сердце.

Преклонённые колена распрямились, мечи вложились в ножны. Молодые переглянулись, чувствуя себя неловко.

Мне же, окончательно обессиленному, оставалось лишь повалился ничком.

Часть 2

Я достаточно чётко помнил оставшийся за спиной перевал, жар полуденного солнца и горячее дыхание в спину. Обнажённый клинок в моей руке тоже был вполне реален, его рукоять оттягивала руку, не давая расслабиться ни на минуту. Однако же, при всём этом я ни за что не мог поручиться.

Факт моего отсутствия здесь ещё секунду назад был таким же ясным и неопровержимым, как и струйки липкого пота, стекающие мне за шиворот. Меня не было здесь. И вот я снова вернулся. Вернулся, никуда не исчезая.

Эта дилемма изводила меня уже тогда, когда это ощущение посетило меня впервые, и продолжает изводить и по сей день. Мне чудилось, будто стоит мне немного утратить контроль над реальностью, как тут же на моём месте оказывается кто-то другой. Он говорит моими губами, он вглядывается в этот нежданный, вновь обрушившийся на меня мир моими же глазами и думает, думает, думает… моя голова стала постоялым двором, и я ничего толком не мог сказать о другом его постояльце, кроме малой толики достающихся мне его воспоминаний. Меня словно кто-то водил за нос, демонстрируя мне исключительно то, что мне следовало видеть, позволяя действовать только там, где была тому скрытая причина.

Мне сразу же захотелось сделать нечто, что сбило бы моего невидимого кукловода с толку.

— Славомир, постой!

Наш безмолвный предводитель тут же остановился, тяжко, словно преодолевая собственную мощь, подавшись в мою сторону. Откуда я знал, как его зовут? Ну, что ж, не побрезгую этой, пусть брошенной, как подачка, толикой информации, хоть и не понимаю толком, как она мне досталась.

— Куда мы идём, Славомир? Точнее, куда мы бежим?

Воитель некоторое время меня изучал. Хорош воитель, шёл себе молча, а тут стал вопросы задавать.

— Не знаю, тот ли ты вообще, за кого мы тебя принимаем. Спектакль была впечатляющ, но в деле тебя ещё не видели, так что прости, я для себя не решил, что тебе можно говорить, а что — нет. Да тебе и самому то неведомо, на чьей в действительности ты стороне.

Тут я уж постарался придать своему лицу максимально выжидательное выражение, пусть не думает, что меня можно так легко задеть подобными словами. Силу слов я знаю отлично, но и у неё есть свой предел.

— Что ж, славно, что ты всё же сообщил мне это, однако, кажется, даже подлый враг достоин не находиться в неведении относительно своей судьбы, я же тебе, Славомир, точно не враг.

Могучий воин кивнул.

— Хорошо, хотя, ты же как-то здесь очутился, следовательно, хоть немного местность должен знать, и догадаться тебе и без моих слов должно быть нетрудно. Мы идём в долину Айры, — кованая перчатка, отчего-то сильно оплавленная и очень давно не чищеная, махнула вправо, — Великая Река этого Мира выведет нас к местному Святилищу Света, там нам предстоит решить, кому остаться здесь до конца, а кому следовать уходящему солнцу. Там же мы и посмотрим, каков ты есть в деле.

О отвернулся, не дожидаясь моего ответа. На том разговор был окончен.

Больше остановок в пути не было, я же, изо всех сил стараясь не пропустить первых ощущений предательского тумана в своей голове, всё раздумывал над словами доблестного витязя, тот немногими своими словами дал мне массу тем для размышления. Я вертел головой, оглядываясь вокруг, сам не замечая изменений, которым, однажды начавшись, суждено было вечно протекать во мне самом и в окружающем меня мире. Чего стоило мне тогда не следовать разбушевавшимся эмоциям и сомнениям, а просто поверить тому, что я вижу?

Не было уверенности в том, что эта неспешно накатывающая на нас с запада волна тьмы, замеченная скорее не мною, но моим внутренним я, не является плодом воображения. Не мог я позволить себе и должного осознания собственной роли во всём этом спектакле. Сказав, что я был тогда растерян и сбит с толку, я не сказал бы ничего. В бряцании брони мне чудился отзвук древних сказаний, которые были старше всего, что я мог видеть даже в первой своей жизни. В этом усталом строю мне виделись фигуры древних героев, которые вот так же некогда… отступали.

Отчего мне наш поход казался мне именно отступлением? Отчего в окружающих меня лицах я видел что угодно, кроме твёрдой уверенности в правильности собственных поступков, в неизбежности победы.

И, если всё, что промелькнуло в моей голове в виде смутных образов — не праздный домысел, порождённый собственным беспросветным безумием, а реальная действительность, то необходимо признаться самому себе: обречённость, это гадкое чувство, именно оно мелькало во взглядах, обращённых ко мне. И надежда, очень и очень слабая надежда. Единственным, кто на меня ни разу не оборачивался за всё время пути, был Славомир. Он истово шагал вперёд, словно его что-то подталкивало, несло вперёд.

Если я хоть краем мысли прикоснулся к истинному положению дел — именно нам двоим вскоре предстоит решить многое, и это многое уже тогда мне показалось кошмаром.

Эта тьма позади, этот отступающий строй и один из ясных образов Святилища Света, запечатлённых некогда высшими силами на лике этого Мира, что ждал нас где-то впереди… Это могло означать лишь одно.

Под натиском Тьмы строй смертельно уставших в бесконечных бессмысленных битвах Витязей Света в истаявшей броне и с искрошившимся в ладонях оружием отступал на восток, к своей последней цитадели в этом Мире. Вскоре одни из нас будут мертвы, а оставшиеся присягнут на верность Тьме, ибо у них не будет иного выбора. Так будет, если не случится чудо.

Откуда же ему взяться?

Я со звоном обнажил свой мечи и снова вложил клинок в ножны. Свет, они все теперь ожидают этого чуда от меня!

Первым порывом было остановить Славомира, потребовать объяснений, однако я вовремя себя осадил, только сцен разыгрывать не хватало, хотя объясниться и стоит, но когда-нибудь, позже, должно выдаться для этого более подходящее мгновение.

Дыши покуда глубже да шагай шире.

Несмотря на сгущающийся мрак становилось всё более душно, жара подкатывала к горлу, и нужно было как можно быстрее пройти открытый участок пути, укрывшись от незримого чёрного пекла в тени горного массива. Я продолжал идти и продолжал устало размышлять.

И будто упрятанный в ножнах клинок забрал вместе со своим угасшим сиянием толику моей уверенности, и будто это, наконец, наступила неминуемая реакция на тот сгусток мертвенного морока, каким казалась мне окружающая действительность… Да что там, случилось простое и неотвратимое — до меня, наконец, по настоящему дошло, что я в тот момент уже давно был мёртв. Что это не то место, что мне было предначертано судьбой, это не то тело, которое было у меня раньше, эти доспехи тоже я ношу впервые. Чуждые мне мысли текли в моей голове. Я был неизвестно где, я был неизвестно кто, я был неизвестно зачем.

Горизонт кувыркнулся, и я отчётливо увидел серую дорожную пыль, забрызганную кровью, хлынувшей у меня горлом и носом. Я задёргался конвульсиях, не будь на мне доспеха, пожалуй, я мог бы в тот миг себя и покалечить.

Странно, но то противоестественное забытье, что так беспокоило меня минуту назад, спасительное, без мыслей и боли, оно именно теперь не желало приходить. Осознание происходило по всем правилам — отвернуться от лика правды было нельзя. Я не помнил собственного имени. Я не помнил собственного лица. Я не помнил почти ничего. Я мог восстановить в памяти лишь одно — собственную смерть и семь фигур, глядящих на меня в упор, словно судьи, они решали за меня, достоин ли я…

Чего?

Ещё одной смерти, снова в безвестности и страхе?

Ещё одного поражения, когда остаёшься один на один с разящим тебя оружием?

Ещё одного предательства собственной души, когда в последний предсмертный миг начинаешь бессмысленную уже молитву?

Нет.

Скрипя зубами, я поднялся. Ничего я так и не понял, но мне хватало для первого раза и такого простого урока. Передо мной стоял Славомир, остальные замерли поодаль.

— Если ты собираешься нас и дальше задерживать, то тебе лучше оставаться тут. Скоро появятся тёмные, они тебя встретят с радостью. Их время казнить да миловать.

Я дрожащей рукой молча вырвал из ножен меч, сверкнувший в жарком воздухе привычной огненной дугой. Его острие утвердилось, указывая куда-то (я сам не знал, куда) вперёд.

— Славомир, не надейся на меня, ты видишь, что я сейчас такое. Однако ты преклонил предомной колено, а я сдаваться не собираюсь. Пусть я и не понимаю, что такое особенное могу здесь совершить, но тебе это ведомо ещё меньше меня. Дай рассудить Вечности. Она всегда оказывается права.

Славомир покачал головой.

— Та наша клятва, которую мы принесли у обрыва, она никуда не делась. Ты всегда можешь рассчитывать найти её здесь, — он хлопнул себя латной рукавицей по закованной в броню груди, — но Рука Света, буде ты есть тот, кем себя представляешь, должна следовать своим собственным путём, это зачастую путь одиночки. Мы должны отпустить тебя даже прямиком в лапы Врага, наша же участь решится там, где ей предстоит решиться. С тобой и без тебя. Наше служение не в следовании за кем-то или в выполнении повелений. На то хватает остатков вымирающей нынче Армии Света. Нам нужен воитель, который бы дал нам силы вернуть сам Свет в наши Миры, остальное же неважно. Ни наша гибель, ни наше неминуемое, если мы в случае поражения останемся живы, предательство — ничто не важно. Если ты — новая Рука Света, то у нас есть надежда. Если нет — то наша клятва дана не тебе. Тебе понятен мой ответ?

Я, постаравшись не слишком выказывать дрожь ладоней, прошаркал мимо посторонившегося Славомира и направился дальше. Мне надоело тащиться в хвосте колонны.

Как-то вот так, на одной силе духа, преодолевая собственную непрестанную немочь, дрожа от ярости, проклиная всё на свете, я и тащился дальше, погружаясь вместе с остальными в закатную тень горного перевала. Наступала ночь, и мысль о том, что эта ночь теперь может не закончиться здесь уже никогда, всё чаще и чаще приходила в голову. Я шёл, а она вытеснила из моей головы всё остальное, вновь поселяя во мне чувство беспомощности.

Что привело меня сюда, почему именно я должен участвовать в этом спектакле?

Когда тьма сгустилась до такой степени, что я уже ничего не видел на расстоянии вытянутой руки, а ноги уже отказывались идти, изнывая под тяжестью доспехов, когда дух мой уже был почти сломлен, именно тогда где-то впереди полыхнуло так, что на миг каждый камень вокруг словно засиял изнутри. Зажмурившись от резкой боли в глазах, я успел, однако, осмотреться. Да, мы шли именно туда, по слабо различимой меж камней тропинке, что вилась по краю нависшего над нами карниза.

— Успели, — облегчённо произнёс Славомир, доставая из ножен клинок. Казалось, он ничуть не утомлён проделанным переходом. Невидимая могучая сила бушевала в нём вновь.

Я успел лишь открыть рот для вопроса, как снова полыхнуло, на этот раз ещё ярче, в моих зрачках отпечаталась призрачная башня, утопающая в сиянии, потом я снова временно ослеп. Даже воинам Света до́лжно уважать его силу, любой из нас может по неосторожности потерять зрение, как и…

Дурные неуместные мысли как ветром выдуло из моей головы, мы неслись вперёд, выкрикивая какие-то безадресные проклятия, мы мчались вперёд и вверх, и первым, как всегда, был Славомир.

Увы, к встрече со Святилищем я в этот раз не был готов.

Не мог я и вспомнить, представал ли до того хоть раз пред этим величайшим из творений Вечности, одним из воплощений Единой Силы Света в этом плане Вечности, однако единый взгляд, брошенный в его хрустальные глубины, породил во мне такую тоску, какой я ни разу не испытывал до того… Даже сквозь моё полуобморочное забытье невероятная сила рванулась во мне, терзая сердце, наполняя гудением беспомощное сознание. В тот миг я был набатом, в который колотили сами Серые, и это было больше, чем я мог выдержать.

Да, это был не самообман, не видение, горше которого нет на свете, это была настоящая, неподдельная реальность. Я собственными глазами видел, как внутрь хрустального монолита жирными червями вползали мертвенные тени. Покуда они лишь оскверняли девственное сияние Святилища, но это был знак. Время Света в этом Мире стремительно таяло.

Меж тем зеркальные копии мерзких теней объявились и в физическом мире. Они стояли ровным строем напротив нас. Беспросветно-чёрную их реальность обозначал лишь проблеск лезвий обнажённых мечей. Вновь полыхнуло, гораздо слабее прежнего, Святилище стремительно проигрывало битву, что длилась в нём уже долгие столетия. Если ничего не изменится.

— К оружию, братья!

Тень Славомира мелькнула перед глазами подобно живой серебристой молнии.

Началось.

Часть 3

Это был страшный и странный бой. Все мы, погружённые в сияние ослепительных сполохов, замерли полукругом. Строй наш казался стеной бушующего огня, мощь которого была способна смести всё на своём пути. Мы кипели гневом. Раз от раза вокруг распространялись всё новые искрящие полотнища боевых аур. Отточенные клинки, ставшие в наших дланях магическими жезлами, раз за разом вспарывали воздух, швыряя вперёд собственные призрачные отражения. Свет царствовал вокруг нас во всей мощи, более не даря жизнь, но отнимая её. Я собственными глазами мог наблюдать, как чернеет вокруг трава и как занимается в отдалении иссохший разом кустарник, но мне сейчас было не до созерцания этой обратной стороны одной из Первородных Сил, вся моя воля до последней крупицы была сейчас собрана там, на незримой линии, за которой обрывался поток этой, казалось, неудержимой энергии.

Стена мрака. Физически ощутимого. Плотного. Непроницаемого.

Все наши усилия уходили в никуда, и с этим ничего нельзя было поделать.

Возможно, являясь в строю Воинов Света лишним звеном, это я был тому причиной, но вокруг меня клубилась такая могучая сила, что я невольно становился её придатком, ощущая каждое её колебание, даже осознавать самого себя мне удавалось, лишь до предела напрягая оставшиеся силы, однако именно это позволяло мне до конца принимать и осознавать происходящее. Ощущать стену мрака, что противостояла нам в тот миг. Временами просматривались даже отдельные, плотные, как гранит, сгустки внутри неё. Это был строй их дружины. Стена мрака против стены огня. Пылающая ярость против ледяного безмолвия.

В какой-то неуловимый миг две стихии схлестнулись и разошлись, оставив посредине единственный ослепительный сполох Света и безмолвный клок Тьмы. Это был Славомир и его противник, питаемые чужой энергией, теперь им приходилось быть, действительно, воплощёнными Силами, таков был накал битвы. Два живых идола полупрозрачными мистическими фигурами судей склонились над площадкой перед Святилищем, в котором, наконец, замерла незримая борьба. Замерла всякая жизнь вокруг и внутри нас.

Вечность ждала свершения своего суда. Мы бросали вперёд, одну за одной, импульсы чистейшего, первородного Света. Славомир же просто сражался.

Мелькали клинки, сшибаясь в загустевшем воздухе и разлетаясь снова. Горела броня, расплавленными ошмётками взлетая к небесам. Истекала кровью плоть, щедро орошая землю алой росой. Источалась в яростном тумане плоть, отдавая бою последние силы. Сражались два грозных воителя, словно две длани символами Первородных Сил сцепились в могучем рукопожатии. При всей изливаемой нами мощи, нам удавалось лишь поддерживать это хрупкое равновесие, но сознание того, что, сорвись Славомир хоть на миг, мы будем тут же сломлены, ни на миг не покидало наших мыслей.

Я видел сверкающую молнию прямых, как лучи света, бросков Славомира, видел я и мягкие, липкие, уводящие в сторону пассы его противника. Они боролись, временами подолгу вовсе не касаясь друг друга. В ход шла боевая тактика, многоходовая, смертельно опасная. На этом уровне воинского мастерства участники событий, начиная с некоторого момента, уже не могут влиять на последующее, западня взаимных контрприёмов во всё более вязком воздухе была куда опаснее извивающихся щупалец Тьмы, которые тянулись к нам из того далёка.

Печально. Знать этого великого воина так мало, но уже видеть его судьбу, которая решится так скоро… ещё недавно (а может — столетия) назад я не знал, действительно ли я тот воин Света, которым так неосторожно назвался. Но сейчас… миг за мигом, погружённый в яростное клокотание родной мне Стихии, я наполнялся осознанием того, что раньше было названо моей миссией. И, миг за мигом, воля моя слабела, взирая на крушение собственных слабых надежд.

Славомир проигрывал с самого начала. Он ещё был силён, его реки ещё были свежи и крепки, движения безупречны, энергия — неисчерпаема. Он царствовал на поле брани — таково было его призвание. Но царствование его должно было пресечься. Здесь и сейчас.

Наблюдая в каком-то трансе кипение битвы, я чувствовал в нём нарастающее беспокойство, быстро переходящее в неуверенность. Его медленно и очень осторожно оттирали от нашего строя в сторону тянущихся к нему щупалец. Что это означало для нас, я понял сразу, стоило его взгляду остановиться на миг прямо на мне. В них уже бурлила приближающаяся Тьма.

Я покачнулся, как от удара, где-то справа от меня раздался душераздирающий вопль, кто-то повалился на землю, я же теперь тратил остаток силы воли на то, чтобы не сломиться, не упасть. Я должен был выстоять и умереть вместе с Славомиром. Чувствуя, как позади кто-то уже ломает, дрожа от страха, голыми руками собственный Символ, я только скрипнул зубами.

Боль и ярость царили ещё долго.

Лишь спустя целые века там, посреди выжженной и вымороженной земли, Славомир упал. В полной тишине я следил за его падением, следил за каждым ударом его большого и мужественного сердца, за последней искрой его глаз.

Он глядел прямо на меня.

— Ты заметил там Серых? Они стояли и провожали нас взглядами. Просто стояли и ни один даже не сделал движения нам помочь. Достаточно было знака, слова, всё бы переменилось. Всё было бы не так. Теперь же… ты их видел?

Да, я видел их сейчас. Эх, Славомир, зачем ты так… нужно было просто сказать мне заранее. Я бы хотя бы увёл отряд. Обычные смертные… высшие Силы так часто о них забывают в пылу собственных драм. Теперь же всё зря.

Два коротких шага — куда только девались былые неодолимые преграды — я нависаю над ним, прижимая к груди оброненный Славомиром штандарт. Медленно оборачиваюсь назад, считаю глазами, девятеро. Нас осталось мало. Но, теперь, тем горше будет наше поражение.

Только тут до меня дошло, ради чего был устроен весь этот горький спектакль. За мной. За мной они следили, и ждали, пока я не избавлюсь от последних иллюзий, пока не возьму на себя добровольно всё то, что мне было уготовано.

Взгляд вверх, навстречу небесным высотам, два левиафана кивнули мне в гордом молчании и растворились в воздухе. Чем же они отличались друг от друга?

Ответ на этот вопрос мне еще предстоял, долгий и выстраданный, тогда же я решился. Не глядя на оцепеневшего в ужасе противника, я запел давно забытую песнь.

Лишь сон иной

донёсся мне из тлена,

Где образ гиблый

тот мне пробил час.

Но нет судьбы

чтоб преклонить колено,

И нет терзаний —

лишь в тиши рассказ.

Там блеск степей,

некошеных с рожденья

И шорох вёсел

дальних переправ,

Но нет судьбы

продлившегося плена.

И есть лишь осознанье,

сколь ты был неправ.

В сгустившейся тишине шелестел неуместный на поле вселенской битвы ветерок, спокойствие покрывало всё вокруг своим мирным узором. Мне не хотелось нарушать тогда эту священную тишину. Как не хочется нарушать до сих пор.

Настала пора мне сказать своё слово.

И я его произнёс, хладнокровно вслушиваясь во встречный рокот земной тверди. Сама Вечность вздрогнула в ответ.

Часть 4

Казалось, с тех пор минули целые круги.

Приподняв голову, я попытался оглядеться. Да, всё верно, долина оставалась всё той же, и незримое сияние, согревая мой правый бок, подсказывало, что всё окончилось.

Как в бреду вспомнилась могила Славомира, потом — угольно-черные контуры тел сдавшихся товарищей и поверженных врагов. Я никак не мог собрать этот калейдоскоп в единое целое, лишь обрывки образов мелькали в голове. Сил не было, но нужно было вставать и идти. Этот Мир отныне будет моим плацдармом (как нелепо и напыщенно звучит!), но десяток едва стоящих на ногах воинов, пусть и вооружённых силой самого Света, неспособны хоть как-то повлиять на соотношение сторон между стремительно отступающими Силами Света и грозной нынче, как никогда, Армией Тьмы. Пусть они отступили однажды, не имея возможности предугадать, кто будет сражаться с ними в этой битве, но фактор внезапности работает один раз, чего же стоит сражение между нашими силами в прямом столкновении — не важно. Эта нелепая, как мне видится отсюда, из далёкого будущего, история со Святилищем, была дичайшим исключением из всяческих правил.

Я мучительно приходил в себя, словно и не было позади бесконечной полубезумной дрёмы, мне нужно было идти, но я до сих пор вынужден был совершать чудовищные усилия только лишь для того, чтобы подняться.

Куда девалась моя неожиданная мощь, я не знал, и самое страшное во всём этом было то, что выводившее меня из себя бессилие теперь могло продлиться хоть вечность, предсказывать, какие ещё мне предстоит пережить последствия той битвы, я не мог.

Мог же я только, скрипя зубами, подняться с земли, вновь взять в ладонь безумно тяжёлый меч и прохрипеть:

— Подъём!

Что мне сто́ит — только протянуть руку к Святилищу и попросить у него часть Силы. Нет, я слишком ясно запомнил мечущиеся в его недрах жуткие тени. Нельзя. Нужно найти другой Мир, настоящий же, несмотря на все победы, останется теперь ничьим до самого момента, когда снова прозвенит набат.

Я знал цену своему слову, что было произнесено там, на поле брани.

Нам же нужно уходить, радуясь лишь, что сила эта, покуда недоступная, всё-таки будет когда-нибудь нашей. А демоны… заключённые отныне в Святилище демоны получат отдохновение чуть позже, когда я решу, что они выпили у Тёмной Стороны достаточно жизни.

Несмотря на потери и раны, мы уходили с поднятыми головами и обнажёнными клинками. Впереди лежал долгий путь к Вратам.

Стоит ли говорить, что это время было потрачено мною с пользой. Попутчики, однажды признав во мне нового командира, теперь старались сделать моё существование в новом для меня плане Вечности наименее обременительным. В основном помощь выражалась в дозированных порциях пересказов их былых злоключений, я осознанно не задавал лишних вопросов, поскольку иначе нам вовеки не суждено было бы выбраться из дебрей и перипетий неизвестной мне истории. Самым же удивительным для меня стало услышать как-то на привале из уст одного из попутчиков древнюю легенду, повествовавшую… о моей собственной гибели. Вернее, не только моей, но и гибели всего моего отряда. Впервые после начала всего этого сюрреалистического театра на свет показались хоть какие-то факты, существование которых могло бы мне помочь осознать, что же я, всё-таки, тут делаю.

Костёр согревал мне бок, а я думал, отчего же судьба в лице той семёрки Серых Фигур выбрала именно меня для этой миссии?

Так ничего разумного и не надумав, я лёг спать.

Рывок и полная грудь воздуха.

Мои руки снова были моими, глаза глядели живо и остро, ноздри трепетали от негодования, руки сжаты кулаками.

Да, я снова здесь. Вот только где и когда? Рядом со мной шагает незнакомый малый с левой рукой на перевязи, его лицо обожжено огнём, когда он обернулся ко мне, его взгляд меня поразил. Там было столько пытливого послушания, что я невольно поёжился. Кто он такой, я, конечно же, не помнил.

Да, калейдоскоп снежной мишуры пополам с грозным боем набата продолжался. Да и кто мог тому помешать? Я, который оставался полубезвольной игрушкой в руках непостижимого? Ой ли? Это в редкие дни моего тщательного притирания к окружающей действительности так могло казаться. Провалы памяти — не то потеря сознания, не то бесправное существование марионеткой в чужих руках, не то действительно болезнь — продолжали преследовать меня по пятам. Я был склонен приписывать это непонятное бытие то своей в самом деле реальной смерти в далёком прошлом, то моему последующему возрождению, то моим дарёным, до странности могучим силам, то моей же смертной слабости. Сколько ещё раз суждено вот так, теряя контроль за, казалось бы, делом всей моей этой жизни, снова и снова исчезать из плана бытия, уступая, наверное, место кому-то другому, чтобы потом проснуться на полуслове, пытаясь понять, что же ты должен был говорить мгновение назад такого, что все окружающие на тебя так смотрят.

Пара привычных каждодневных движений — оглядеться, оценить цвет небес и местного светила — не в другом ли мы уже Мире? — потом осмотреть собственную амуницию, только потом уже — спутников.

Латы на мне сияли истинным Светом, при этом как обычно оставаясь беспросветно-чёрными, однако меч обнажён, против обыкновения, не был. Уже любопытно. Малый на меня смотрел с благоговением и скрытым, скромничающим интересом.

— Остановимся здесь.

Остальные молча повиновались, бесшумно растворившись по окрестностям — пейзаж изобиловал густым кустарником, рай для соглядатая. Малый пристроился рядом, убаюкивал свою покалеченную руку, облокотившись о мешок с припасами.

Итак, мы всё еще на нейтральных мирах.

Места, подобные этому, мелькали перед моим взором уже не раз. Места слабости и, вкупе с тем, невероятной силы Света. Тут не было довлеющего страха Тёмной Стороны, не было и постоянного напора его главного врага, свойственной нашим родным Мирам, как мне теперь стало известно благодаря моим собственным излишне чувствительным нервным окончаниям. Свобода, поневоле дарёная нам Вечностью. Свобода в любой момент наткнуться на разведчиков противной стороны и умереть, защищая свой смысл жизни с мечом в руках.

Ничья земля.

Я тончайшим, неуловимым движением выпустил из безымянного пальца левой руки юркую паутинку, скользнувшую вверх и в сторону, чуть покачиваясь на ветру. Нужно скорее разобраться, что вокруг происходит, бесполезные расспросы я перестал вести ещё до первого нашего совместного перехода через Врата. Да, мы оставались в том же Мире, который помнил я по прошлому своему возвращению, только теперь мы перемещались куда-то на юг, и, насколько я мог судить, весьма продвинулись в этом предприятии. Вокруг было спокойно, однако я не стал отзывать растворившихся в полуденном мареве следопытов. С тех пор, как я отослал всех оставшихся в живых Витязей, им было сложно оставаться со мной один на один, они откровенно тяготились моим обществом. Видать, в действительности из всех оставшихся спутников моим настоящим соратником оставался только этот странный малый… видимо, он же нужен был и мне.

Сколь многое изменилось в этом рассказе с моего последнего исчезновения. Детали эти звучали как тайное послание из моего сумрачного существования во тьме небытия. Кое-что мне удавалось выудить самостоятельно, что-то выдавали другие, не удивляясь уже постоянным расспросам.

Присмотрись, этот малый кажется деревенским пареньком, коих немало в простых отдалённых Мирах, полных такого вот разнотравья. Пастораль. Идиллические восторги по поводу барашков и полянок. Песни и пляски. Чем такой способен помочь в моей миссии, сопряжённой с нависшей над нами и над всеми остатками Светлой Половины прямой угрозой.

Как мог этот хороший, умный, добрый и абсолютно непрактичный малый, зажавший подмышкой свою неизменную дудку, болезненно морщащийся от прикосновений к пораненной руке, помочь чем-то именно мне?

Я молча над этим всем размышлял, а тот, имя которого я так и не смог вспомнить, обстоятельства встречи с которым тоже остались для меня загадкой, продолжал, в свою очередь, с таким же ярым любопытством меня разглядывать.

— Мастер, как вы собираетесь отыскать этих людей, да еще здесь, в дикой стране, тут и народу-то…

— Не так всё просто. Пришёл-нашёл.

Я осторожно потрогал левую бровь, та всё продолжала яростно чесаться, рана заживала стараниями походного лекаря просто на диво, вот только этот нескончаемый зуд… что я там говорил?

— Силы Света всегда останутся лишь тем, чем они являлись долгие круги до того. Осколки населения сотен Миров Светлой Стороны. Люди, бросившие собственные дома ради славы и трудной судьбы вечного солдата. Нет. Регулярные войска нам тут не помогут. Ну, пара сражений… пусть сокрушительных, фантастических побед, а их ещё нужно одержать, мы всё равно рано или поздно завязнем, нам нет пути к Тёмным. А их с каждым днём становится всё больше.

Так вот оно что, только теперь, после стольких дней перехода, после той зловещей битвы у Святилища, в которой погиб Славомир, после стольких клятв и проклятий.

Просто и неизбывно, как всё очевидное: Тёмная Сторона растёт. Неудержимая и недостижимая. Один за другим Миры сдаются ей, без боя, добровольно, незаметно, тихо. Только мне да ещё жалкой кучке людей Света было это известно.

— Что же мы ищем здесь?

— Если бы я знал в точности…

Хватит, я не нуждался больше в магических соглядатаях.

Втягивая обратно паутинку-невидимку, я не смог удержаться от шалости и слегка смазал ею своего собеседника по щеке. Никто другой и не заметил бы. Но только не он.

Отскочив на метр в сторону, он принялся яростно и сосредоточенно собирать в пучок свои рассыпавшиеся волосы, они были длинные и выгоревшие на солнце. По его дурацкому выражению лица ничего толком нельзя было понять, но пялиться он перестал. Нужно же было дать ему понять, что видит он отнюдь не всё. Сверкающий, мистический силуэт проекции мелькнул на этот раз и вовсе незаметно для глаза, нужно было натренироваться с моё, чтобы увидеть. Ладно.

— Сбор!

Следопыты вернулись в мгновение ока, словно никуда и не исчезали. Их призрачные фигуры мелькнули слева и справа, по мне несколько раз стеганул сиреневый пронзительный свет чьего-то взгляда, но в этот раз я счёл нужным не обращать на это внимания. Тренировка. Я не должен видеть ничего, кроме Тьмы. Отвлекаться нельзя ни при каких условиях. Искать постоянно.

Вот так. Снова успокоился.

Выступали тем же порядком, мы — степенным шагом (я — сосредоточенно оглядываюсь, детина же увлечён исключительно собственной рукой), следопыты — тенями по сторонам, то и дело возвращаясь и обозначая на молчаливых лицах готовность к выполнению приказа. Приказы не звучат, тени растворяются. Всё сызнова.

Вот уже много столетий Светлая Сторона не находила себе Руки. Предшественник растворился во мраке-меж-миров, не оставив после себя ни преемника, ни вообще следов. Уже много столетий Вечность сотрясали тихие войны на фронтире, громкие победы в метрополии, мелкие стычки — повсеместно, всё шло как положено тому идти. Однако неожиданное откровение только и ждало, когда же его примут те, кому это было дано. Мы проигрывали все выигранные нами войны, у нас просто не было Руки.

И вот, теперь, это место занял я. Серые Лица, верно, громко хохотали, провернув этот фокус с моим бренным телом, беспечно провалявшимся со дня битвы за Святилище под мёртвыми небесами того Мира, имени которого я не помнил. Очень смешно. Теперь во мне было достаточно сил, чтобы чувствовать здоровую агрессию по их адресу. Славно, теперь я должен, по их мнению, вершить судьбы Вечности.

Хм…

В Вечности всё подчиняется законам строгой логики. Пусть неведомой мне, но всё же строгой и безоглядной.

Чтобы её понять, я продолжал и продолжал ломать голову над загадкой собственного существования.

Мир, в котором я был захоронен, словно в склепе, со всем отрядом, погиб для Вечности. Тёмные сами знали, чем может кончиться схватка с силами Света на их исконной территории. Все Врата погибли в единый миг, Мир тот был закапсулирован, энергия его вместе с попавшими в западню остатками армады Тёмных канула во тьму-меж-миров, никому не давая шансов уйти. Так откуда же тогда взялся я? Умерев, исчезнув вместе с мёртвым миром, не оставив от себя даже костей, с гарантией растворившись без остатка в пустоте… я — жив?

И чем дольше я размышлял об этом, тем больше оставалось недоумения. Эта невозможная комбинация фактов даже в малом приближении требовала такого перестроения самих основ Вечности, что у меня начинали шевелиться на голове волосы. Однако и не думать об этом я не мог, хоть тысячу раз себя одёргивай.

Займёмся чем-то отвлекающим. Давно пора.

— Слушай, что я тебя всё время… как твоё имя-то?

— Смолна, в отряде меня по-другому кличут.

Смолна так Смолна.

— Не надо по-другому. Ты мне руку ещё раз покажи.

Смолна посмотрел на меня как на чумного, но ближе всё же подошёл.

— Мастер, вы какой-то странный нынче… может не стоит?

— Стоит-стоит. Меньше разговаривай. Хотя ты и заслужил хороший урок, как неосторожно обращаться со Светом, — я пальцем указал на его облупившуюся физиономию. — Но мне требуется всё твоё внимание, совершенно не нужно, чтобы ты постоянно отвлекался на свою руку. Так что давай её сюда и терпи.

Твёрдо взявшись за повязанную тряпицей рану, я чуть прикрыл глаза и, не задумываясь, что собственно такое делаю, тут же почувствовал в ней все многочисленные воспаления и острые иглы центров боли, что так досаждала детине. Ах, вот оно, всего-то и нужно…

Тройка Следопытов, следовавших на минимальном удалении, отскочила от нас, как ошпаренная. Даже мне резкая вспышка Света дала меж глаз увесистой дубиной, что уж думать о Смолне… Это выглядело как струйка испаряющейся без следа мерцающей жидкости, она тяжело стекала с его безвольно повисшей кисти.

Подавшись вслед за оседающим Смолной, я поддержал его, пока тот приходил в себя.

Тряхнув головой, он вырвался, отошёл на пару шагов в сторону, посмотрел на меня сумрачным взглядом, осторожно пошевелил исцелённой рукой, поморщился и, чуть пошатываясь, направился дальше. Начиная с того момента мне всё время казалось, что он меня опасается пуще прежнего, что, впрочем, ничего не меняло. Уже спустя несколько мгновений он обернулся ко мне и спросил:

— На этот раз вы ведали, как это получилось?

— Нет. Впрочем, оно и не важно. Теперь я смогу проделать это, и ещё кое-что, в любой момент.

Я сосредоточенно проследил, как разом погасло сияние моего доспеха. И как потом снова зажглось. Я даже умудрился краем глаза заметить тот источник, из которого я при этом зачерпнул… подбираемся всё ближе?

— Хм, хорошо, хоть вы сами готовы терпеть это… я бы заорал и ещё как, да только глотку прихватило.

Сообржает.

— В действительности мне ещё, видимо, долго придётся испытывать край своих возможностей, на поверку выносливость моя, по крайней мере, та её часть, что не относится к физическому плану Вечности, оказывается весьма высокой, только на кой ляд она мне дана?

Смолна снова поморщился, видимо, просто вспомнив.

— На мою голову. А вообще — спасибо, урок преподнесён с изяществом, пущай достойным лучшего ученика. Рука больше не болит и двигается как раньше. Это правда, что вы сами каждый раз не ведаете, как здесь очутились? Бойцы в отряде сказывают.

— К несчастью — да. От этого, впрочем, ни тепло, ни холодно. А вот для нашей цели…

Мы продолжали мерно вышагивать по старой, разбитой и едва заметной тропе, ни к чему не обязывающий разговор развивался всё в том же ключе. Два попутчика пытались хоть как-то разнообразить унылое путешествие. Миновал полдень, скудность ландшафта теперь скрашивала удушающая жара. Тоже развлечение, тем более, что разговоры меня успели несколько утомить, а терпение моё не бесконечно.

Просто думать, пускай и вслух, также не слишком удавалось. Размышления мои то и дело срывались с поэтических философствований на темы сугубо реальные, в частности, возвращались к тому, с чего всё началось. Представления о конечной цели нашего путешествия я не имел. Впрочем, эта мелочь на поверку меня не слишком беспокоила. Было ощущение, что это и не важно, путь мой покуда оказывался весьма содержательным во всех смыслах, строить же догадки, кто же всё-таки и, самое главное, куда меня ведёт, отчего-то не хотелось. Слишком ясно мне вспоминались те семь мистических фигур, и слишком мало хорошего я продолжал от них ожидать.

В этом даже было что-то устойчиво-умиротворяющее… вот так брести куда глаза глядят, временами мне даже начинало казаться, что и всю эту круговерть вокруг моего взбаламученного сознания можно отставить в сторону, сосредоточившись на струйках пота, стекающих под рубашкой по спине.

Гром, как всегда, грянул без предупреждения.

Сколько ещё неизведанного поджидает меня впереди? Отчего я каждый раз оказываюсь настолько не готов? Почему мои призрачные учителя не сподобились предварительно сообщить мне хоть малую толику того, что я должен был теперь выдирать из продуктов агонии собственного сознания, погружаемого раз за разом в самую пучину борьбы за сохранение внутри себя хоть какого-то «я»?

Откуда ни возьмись.

Неправда. Процесс на этот раз был достаточно продолжителен, вот начал потихоньку отключаться слух, это бессмысленное бормотание Смолны мне мешало сосредоточиться. Вот стало искажаться зрение, заставляя картину пыльного ландшафта двигаться резкими рывками, не давая времени сосредоточиваться на неважных сейчас деталях. Вспыхнуло уже знакомое мне потустороннее сияние Вечности, меня выгнуло назад, спазматические сокращения корёжили моё тело, выпуская из груди на волю шипящую струйку воздуха. Это был предупредительный сигнал остальному Миру, да и мне самому — в моём теле разом оживали силы, несоразмеримые вообще ни с чем иным в этом плане бытия.

Скрытая ярость зловещим рокотом проявилась где-то на самом дне моего сознания, сам же я, не в силах больше сдерживаться, рухнул на колени, тем самым открывая доступ тем силам, что так жаждали сейчас свободы.

Подняв голову, моё тело чуть слышно зарычало. Моя броня, сверкающими пластинами изгибавшаяся вдоль торса, казалась живой. По ней перекатывались волны сияния бешеных энергий, мышцы ходили ходуном, мой раздвоенный хвост стегал по кустам, вырывая в воздух тучи бурелома, пыльных измочаленных веток. Новое, могучее я тряхнуло головой, порыв ветра тут же расчистил путь сверканию моих бесчисленных глаз. Я прекрасно видело в любых условиях, но пусть мой противник тоже увидит мой гнев.

Кто посмел нарушить покой моего существования, заставив принять обличие, за которое мне вновь придётся дорого расплачиваться?! Кто был настолько глуп?!

Мой взгляд скользнул над горизонтом, тело моё сжалось в чудовищном усилии сдерживаемого изо всех сил неистовства. Едва заметная точка, утонувшая в сиянии небес. Тряхнув тяжкой шипастой головой, я взревело.

Как ты посмел?!

И взмыло в пылающий жаркий воздух.

Рука Света, что бы это ни значило.

Уже потом мне если и удалось восстановить в ненадёжной человеческой памяти какие-то урывки того, что произошло дальше — так это потрясающее ощущение неудержимого стремления вперёд. Преград для меня не существовало, огромные сверкающие крылья за спиной неистово трепетали, однако и они не имели отношения к этому завораживающему полёту, что-то несло меня вперёд… Потом — лишь ощущение двух сил, сошедшихся на безмерном поле битвы, тут царствовали моя ярость и настороженная увертливость противника. Неравность сил проявилась после первого же ощутимого удара, потом — лишь долгая изнурительная погоня и усталость ощущения победы. Я победило, ещё не нанеся ни единого удара. Я наслаждалось этим благодатным чувством безмерное время, покуда вдруг ветер не засвистел горестным стоном и обещанная тьма не опустилась разом на моё истощённое сознание. То, что так долго длилось, закончилось мгновенно павшим занавесом мрака. Как всегда.

Часть 5

Очередное пробуждение, в этот раз оно вдобавок было омрачено каким-то тягучим туманом, из которого мучительно пыталось выбраться моё несчастное сознание. Туман был тягуч и омерзителен, от него веяло той бесконтрольной слабостью, которую чувствуют в себе смертельно больные люди. Это была не привычная усталость — та угнетает, но даёт человеку сладостное отдохновение от сторонних забот, а когда путь уже позади — безграничное удовольствие отдыха, своей неотъемлемой половины. Туман же смердел могильным холодом, он сковывал мысли, и без того едва живущие под разверзающимися небесами. Тошнотворная дрожь бессилия прокатывалась по телу ледяными волнами, выпадая хладной росой на ладонях. Я пытался бороться со слабостью, пытаясь подчинить своей воле хоть единый мускул, однако тщетно. Единственное достижение увенчало мои усилия — пелена перед глазами чуть рассеялась, и я смог рассмотреть склонившуюся надо мной фигуру.

Поначалу меня пронзил страх — в столь плачевном состоянии я не был способен даже изобразить намёк на отпор врагу, тот же — не преминет воспользоваться моей слабостью, чтобы довершить своё дело.

— Мастер?

Это был голос Смолны. С облегчением я узнал его даже сквозь завывания, застрявшие в моих ушах. Как ему ответить, как дать знать, что я его слышу…

— Мастер, это я, Смолна. Вот, попейте, станет лучше.

Влага коснулась моих губ и только тут я понял, насколько я хочу пить. Даже предательская слабость не помешала мне припасть губами к протянутому сосуду, жадно глотая терпкую жидкость. Кашель чуть привёл меня в себя, пить с такой жадностью не следовало. Пока я избавлялся от остатков влаги, застрявшей в глотке, Смолна терпеливо меня поддерживал, не давая заваливаться на бок. Потом меня уложили на что-то мягкое, чуть приподнятое у изголовья, что давало мне хоть какой-то обзор. Когда слёзы перестали катиться из моих глаз, я разобрал, что мы находимся по-прежнему недалеко от того места, возле которого обрывались мои воспоминания. Значит, на этот раз мой уход был в действительности обычным беспамятством. Но почему?

Выходило, что все эти мерзкие ощущения есть последствия всё того же. Отчего я так слаб, отчего беспомощен?!

— Не помню…

— Чего вы не помните, Мастер?

Я снова попытался отогнать вязкий смертельный туман, получая в ответ следующий натиск.

— Смолна, все живы? Никто не пострадал?

— Все, Мастер. Все. Они где-то поблизости. Их позвать?

— Не надо.

Я с усилием тряхнул головой. Кажется, у меня начинает по-настоящему получаться.

— Где мой клинок? Принеси мне его!..

— Ваш меч, Мастер? Но он же…

— Смолна, сделай, как я сказал.

Вернулся он не скоро. Я едва слышал, однако то, с каким ворчанием малый ходил вокруг, как вдруг примолк, чуть звякнув металлом о металл, как на цыпочках подошёл — это я разобрал в точности.

— Вот он.

Зрение словно ждало сигнала, тут же пелена рассеялась, образ двух иссиня-чёрных коротких, чуть оправленных гравировкой изогнутых когтей, закрепленных в резных рукоятях, впился мне в зрачки. Я вспомнил тогда всё разом, и жуткую тварь в небе, и могучий плеск крыльев за спиной. И победу, и своё последующее падение. Мой клинок, подаренный Серыми Лицами жезл наступающей свободы, мой меч был расколот, перекован, отмечен Печатью Тьмы, с которой ему надлежало бороться, и возвращён к бытию символом победы, равной поражению. Что ж. На то была моя воля, ничья иная. Пусть эту нечеловеческую сторону моей сущности создавала не сама Вечность, но первые из её детей, теперь она — лишь часть меня, и мне нельзя считать её недостойной существования. Я сжал слабой рукой две рукояти, осторожно вгляделся в собственное отражение на полированной поверхности и слабо вздохнул.

— Мастер, а ваши доспехи… от них совсем ничего не осталось. Только один медальон. Я сохранил его. Мне показалось, что он вам может быть дорог.

Смолна показал мне маленький круглый наполовину оплавленный кусок металла, в котором уже едва-едва проглядывал абрис Символа Света.

— Выброси его, Смолна, он отныне бесполезен Тот Символ — во мне, и избежать собственной участи мне теперь уж точно не удастся.

Я улыбнулся ему. Жалкий, уставший воин, войско которого ушло на войну без него. Отныне я — такой же, как он. Теперь мне не исчезнуть, не испариться. Мы навеки вместе. И вдвоём мы найдём себе новую войну и новое войско, и на этот раз вести его будет вовсе не кто-то другой.

Ох, как я устал.

Проспать мне удалось, в общей сложности, почти двое суток. В тот раз мне даже приснился сон.

Странное место. В том сне я будто и не засыпал, просто какие-то незримые силы сумели переместить меня куда-то, куда не раз стремились мои мысли.

Тишина.

Я не чувствовал собственного веса, повиснув меж двух уходящих в даль бесконечных стен, которые, как казалось, так же повисли в пустоте и спокойствии друг напротив друга. Безо всяких опор. Две непреодолимых замшелых плоскости древнего могучего камня. И я между ними, узник клетки, открытой в пространство.

Свобода была рядом, лишь сделай шаг, но нет опоры ногам, чтобы уйти, и воздуха нет, чтобы вздохнуть, укоряя судьбу за безобразную иронию. Свобода подчиняться тому положению, в котором ты очутился. Пустота. Мрак-меж-миров. Никогда бы не подумал, что доведётся встретиться с ним… тем более вот так, лицом к лицу.

Ощущение того, что я здесь не одинок, пришло несколько позже. Вначале я лишь забеспокоился, способность постоять за себя в тот миг поневоле была чистой абстракцией, однако когда непонятно как освещённый полумрак слабо шевельнулся, я вновь успокоился, чувствуя теперь лишь одно любопытство. Да я — не один… Кто бы это здесь мог быть?

Шло время, слабое движение не спешило повторяться, однако постепенно моему вниманию представилась едва заметная фигурка человека, парящего прямо «напротив» меня, если опираться от расположения двух грандиозных каменных стен, на самом пределе видимости. Вначале казалось, что мой нежданный компаньон — лишь плод моего воображения. В пустоте и полумраке чего только не учудится, однако некоторое время спустя я понял, что фигура медленно приближается. Она была ещё очень далеко (о, Вечность, да каковы же реальные масштабы этого места?!), однако я уже различал чуть мерцающие всеми оттенками снежно-белого латные пластины, рогатый шлем и… у него в руках был мой меч!

Точнее — нечто, напоминающее то, каким он был до вчерашнего дня. То же небесное благородство формы и отточенность линий, тот же блеск укрощённых в его естестве зарниц… Я машинально нащупал два Тёмных клинка, что свисали у меня с пояса.

— Эй!!!

На то, чтобы прийти в себя от акустического удара неожиданно мерзкого здешнего эха, понадобились все остатки моих сил. Видимо, любые эмоции в этом месте несколько… излишни.

— Не кричи, тут всё очень хорошо слышно.

Я промолчал. Далёкая фигура Чёрного Витязя была, потенциально, слишком важным собеседником, чтобы устраивать разговоры на повышенных тонах.

Однако.

— Приветствую тебя, Белый Витязь, хоть ты и не желаешь, судя по твоему выражению лица, вернуть мне приветствие.

— Отчего же, — ответил я, отточенным движением пронзая окружившую меня со всех сторон пустоту тончайшей нитью Светлой энергии. — И я тебя приветствую, коль так. Вот только странно мне слышать от Чёрного Витязя в белых латах такие речи. Коль заманил меня в ловушку, так давай не лясы точить, а разбираться по-свойски.

Нить быстрее молнии мелькнула между нами, настороженно замерев. Я аккуратно подвёл её к самой рукояти собственного меча, но только решил сделать рывок, как в голове у меня тут же вспыхнул фейерверк. Едва не застонав, я мучительно тяжело втянул остаток едва полностью не прогоревшей от прикосновения с Тьмой нити, после чего, морщась, взглянул в сторону собеседника, на лице которого ждал увидеть саркастическую улыбку охотника, загнавшего дичь.

Однако, эта самая улыбка оказалась игрой моего воображения — Тёмный точно так же нервно моргал и потирал кисти рук в болезненно мерцающих латных перчатках. Да с ним же случилось тоже самое!

— Похоже, мы оба сильно ошиблись в расчётах… И ты тоже не знаешь, как здесь очутился?

Круги перед глазами понемногу успокоились, и я теперь мог спокойно разглядывать неожиданного попутчика, мерно вращающегося по часовой стрелке и продолжающегося своё длительное поступательное движение в мою сторону. Ситуация и правда была занятная, не участвуй я в ней — от души бы посмеялся. Здесь же шутки не удавались. Кто-то явно играл нами, бросая кости и наблюдая, что выпадет.

— Что молчишь?

— Да вот, думаю… больно мне твоё лицо знакомо.

— Мне вот твоё тоже кого-то напоминает, только никак не припомню… Ты откуда родом?

— Из Мира Ольвии, некогда принадлежавшего Светлой Половине. Завербовался в отряд, когда Приграничье вдруг оказалось совсем рядом. Ну, а там… А ты откуда?

Тот сумрачно на меня взглянул, словно не верил ни единому слову.

— Из Соркана, Третьего Прелата Тьмы. Почти та же история. У нас погас Алтарь в год моего совершеннолетия, и я… в общем, посчитал своим долгом бороться за Дело Тьмы в ополчении, раз наш Мир так… оступился.

То ли голова моя отказывалась служить, то ли кое-какие этапы новейшей истории мне остались неизвестными, однако я не мог припомнить ни единой подобной детали. Да не гасли у них Алтари! Уж мы бы знали и ещё как порадовались бы… темнишь, парнишка…

— Бывает, — я наблюдал за его и своим плавным вращением и успокаивал сам себя, всё ведь ничего сделать не могу. Этими… когтями мне даже морду ему не оцарапать. Их и в руки-то брать боязно. — Ну и как служба?

— Пока была служба, было… спокойно. Да чего теперь…

Осёкся он неспроста, что-то и в самом деле недоговаривает. Но мне, воину Света, не пристало пользоваться чужой оговоркой. Подыграю ему.

— Да, теперь совсем стало невмоготу. Порой хоть вой, да что уж поделаешь… Вот под началом Высшего Хронара была жизнь! Слава и честь!!! — рявкнул я для убедительности.

— Ага, — оживился, видимо не заметив натянутости моей улыбки, Тёмный. — Только уж позволь высказать мнение, что под командой Книжника Геро в отряде было всё же лучше. Победы, какие славные победы!..

Мы оба разом нахмурились и надолго замолчали, осознав вдруг, над кем одерживали мы эти победы и в бою с кем нам доставалась та толика славы, о которой мы так уместно развспоминались.

Странно это всё, очень странно… никогда и ни с кем я в своей новой жизни не откровенничал и даже желания такого не имел, а тут… словно что-то тянуло меня за язык, слова рвались наружу и их нужно было усилием воли сдерживать. Тогда я опрометчиво приписал своё состояние этому странному месту и воле его хозяев, лишь долгое время спустя тайна приоткрыла мне свои чертоги.

— Ну как тебе мои когти? — после долгого молчания его голос показался чересчур громким, да и приближались мы друг к другу уже с довольно заметной скоростью. — Зачем они тебе понадобились, скажи!

Я возмутился до глубины души.

— Твои? Великолепно! Только ты уж постарайся, в таком случае, объяснить, на кой ляд тебе сдался мой меч? Всё равно в твоих руках он как блестящая погремушка, ты его поди поднять толком не можешь.

Во тьме сверкнули яростью белки его чёрных глаз:

— Погремушка?! Однако она у меня, хоть и не своими руками! И если ты мне не вернёшь то, что принадлежит мне, ты узнаешь, что и без дурацкой магии этот клинок способен на такое, что тебе и не снилось!

Багровая пелена гнева затмила мне взор, и я судорожным рывком схватил в обе руки злосчастное оружие этого Тёмного, намереваясь немедля показать ему, на что способен в поединке бывший боец отряда Высшего Хронара. Рукояти ладно легли в ладони, словно были сделаны лично для меня на заказ у лучших мастеров Светлой Стороны.

Его фигура приближалась всё стремительнее, и чем больше мы распаляли друг друга криками ярости, тем быстрее неслись мы друг навстречу другу в полной пустоте мрака-меж-миров.

— Ты ответишь за все злодеяния!

— Вы больше не сможете украсть у нас ни единого Мира!

— Что?! Воры говорят о воровстве! Воры требуют возмездия! Так на, получи его!

— Умри же сейчас, ты, выкидыш Вечности!

Свист и гул в ушах. Откуда он? Здесь нечему издавать этот звук!

Моё тело, замершее в атакующей позиции, неподвижное пространство вокруг, и несущееся на меня жерло вулкана неистовства и ярости.

Мой добрый клинок, который я так полюбил за эти недолгие дни моей второй жизни, последний раз сверкнул в руках у врага и…

Память запечатлела только протяжный свист, вспышку, затем — снова тишина. Я вернулся, в последний момент изгнанный с ристалища, на которое меня так ловко перед тем выпихнули. Я был жив, да и драться-то нам не пришлось. Это сумрачное пространство было всё-таки не предполагаемым полем боя, а просто местом для внепланового рандеву. Только вот, кому это было нужно?

Словно ворочаясь в чём-то вязком, я не мог толком пошевелить ни рукой, ни ногой, это состояние напоминало пробуждение от очень долгого и глубокого сна, да так оно и было, однако мне ни на секунду не приходилось даже думать о том, что эта странная встреча меж двух бесконечных каменных стен была плодом моего разыгравшегося воображения. Если бы такое случилось со мной где-нибудь на привале в бытность мою в отряде, я бы только пожал плечами. Сейчас же…

Воздух с хрипом рванулся из груди, уже долгие часы изнемогающих от нестерпимого желания сделать новый вдох.

Смолна!..

Я хотел крикнуть, но не смог даже прошептать. Свобода движений из моего видения исчезла вместе с ним. Снова вернулись урывки видений о том, что произошло со мной и остальными.

Кашель никак не желал проходить, но руки сами, не дожидаясь, когда я приду в себя, нащупали две рубчатых рукояти и прижали чуждое оружие к груди. Да, если и есть теперь в наличной амуниции нечто, способное помочь мне в трудные мгновения, то — вот оно.

— Смолна... — сумел просипеть ещё раз я. Ещё бы увидеть чего вокруг. Кругом мрак сплошной или это я окончательно ослеп.

— Да, Мастер! — Смолна чем-то звякнул и подбежал к моему ложу. — Вы уже пришли в себя?

— Да, как видишь, — теперь я мучительно пытался разлепить глаза, чтобы хоть небо разглядеть. — Ты где был?

— За водой ходил. Вы уж долго лежите, два дня как. А еду готовить-то надо. Вот сейчас котелок вскипячу и покормлю вас…

— Погоди, — перебил я его. — А где остальные?

— Да тут они, не волнуйтесь. Рыщут, как обычно.

— Вели им собраться, сворачиваемся и срочно уходим отсюда.

— Но как же!..

— Никак. Почему вы вообще тут остались, вам мало того, что произошло? Срочно двигаемся.

Смолна помолчал, о чём-то раздумывая.

— Но как же вы, вам поесть надобно.

— Обойдусь, да и всё одно еда не полезет. Дай мне питья и — в путь.

Смолна вздохнул, удаляясь.

— Ваша воля.

Вскоре мы снялись. Я так и не сумел заставить собственные глаза хоть что-нибудь разглядеть, хотя после умывания они и сумели разлепиться, незряче таращась теперь в пустоту. Чувствительность пальцев меж тем почти восстановилась, принеся мне дополнительные неудобства болезненными покалываниями. Слышал я, хоть и не настолько хорошо, чтобы заменить слухом собственное отказавшее зрение, но всё же достаточно, чтобы воспринимать, что мне рассказывает Смолна.

Так мы и отправились. Я — в наскоро сколоченных носилках, которые взялись нести двое дюжих Следопытов, которые для того полностью сбросили свои призрачные оболочки. Рядом брёл Смолна, пытающийся в общих чертах, сбиваясь, описать мне то, что происходит вокруг. Два чёрных когтя продолжали лежать у меня под рукой, я не пожелал доверять их кому-либо, отчётливо понимая, чем это всё может кончиться. Смолна же, постоянно сбивая себе дыхание и натужно сопя, волок на спине мою сверкающую (с каких пор?!) ровным Светом броню.

О самом её существовании я по заведённой традиции ничего не помнил, и откуда она взялась тоже не знал, помнил только что моя прежняя, чёрная, сгорела в бою. Впрочем, удивляться всем этим метаморфозам мне тоже было не с руки, я лишь пожал плечами, да и велел Смолне облачить в неё меня прямо сейчас, дабы не мешкать, случись чего. Делать всё по велению внутреннего голоса мне становилось не в новинку.

Путь наш меж тем продолжался.

Часть 6

Возможно, кто-то и посчитал бы моё существование в качестве беспомощного калеки, за которым следовало ухаживать, за проведённое в бесплотных увещеваниях собственной гордыни, однако таковой был бы крайне не прав. Мерное покачивание в такт шагам. Мир опрокидывается вокруг меня. Сначала — вправо, затем — влево. В степенности величайшего в Вечности колокола подле меня явственно чувствовалось движение, что влекло, влекло меня к неизбывному.

Я как бы и бредил, но при этом оставался в сознании. За поскрипыванием носилок мне казался голос. Чужой, слабый, едва слышимый, он мне казался зовом моего давнего прошлого, что вдруг пробудилось в сознании, страстно и вместе с тем покаянно взывая к кому-то.

Час за часом полубезумный шёпот колебался где-то на грани моего сознания, так, чтобы я не мог уловить его источник, но и перестать его слышать тоже не мог. Нужно было что-то сделать, я чувствовал, что схожу с ума от ярости. Этот голос… он елозил у меня в голове ржавым ножом, и перестать его ненавидеть, эту горькую каплю, что грозила переполнить доставшийся мне сосуд выносливости, мне было не под силу. Я метался на носилках, терзая тело ремнями сковавшего меня доспеха, два чёрных когтя жгли мне ладони, я погибал.

Но прошло время и я научился не делить горящее кровавым пламенем сознание на своё и чужое. Это так просто… Подманить трепыхающегося в темноте мотылька, усадить на руку, погладить, успокоить пылающий пожар ужаса, сказать пару слов и слушать, слушать.

Только и дел — замер рядом и следишь, как раскручивается около тебя пружина чьей-то неведомой жизни, такой далёкой и такой до странности близкой. Предчувствие, что этот неожиданный гость из неведомого каким-то невероятным образом связан со мной сами́м, не покидало меня в те дни. Покуда мы пробирались по иссушённым землям забытого Вечностью уголка Мира, я успел полюбить это странное общение, хотя так и не понял, что же на самом деле происходило. Только спустя долгое время мне довелось увидеть правду и осмыслить происходившее.

Даже сейчас я не могу утверждать, что понял его до конца. Не могу даже полностью восстановить в памяти те многочасовые монологи, что протекали во мне. Могу только одно — осознавать всё больший и больший смысл в потоке фраз и жестов, что постепенно, день за днём, разливался багряным океаном сомнений. Учиться у того, что отныне было сокрыто во мне, трясущемся на хлипких носилках по пыльной дороге, влекомом вперёд неведомыми мне силами и поджидающем свою судьбу на первом повороте. Мы шли вперёд, я слушал. Словно десяток лет промелькнул пред моим взглядом, на самом же деле…

Я сотрясался от беспрестанных судорог во всём теле. Меня корчило, словно сотня демонов разом терзала моё бесчувственное тело. Время от времени сквозь забытье я чувствовал чьи-то руки, что удерживали меня, иногда всплывали ощущения влаги на губах и жёсткие рёбра амуниции, что впивались мне в суставы. Однако эти грубые реалии физического существования не были способны отвратить едва тлеющее сознание от созерцания того космического спектакля, что разворачивался пред моими невидящими глазами. Далёкая, едва заметная точка чьей-то заблудшей души уж не кружила в необозримом прошлом моего рода, она приблизилась, засверкала спокойным ясным светом, продолжая плавно изливать в меня накопленную боль. Где та покровительственная грусть, что чувствовал я по отношении к этому неведомому существу ещё вчера? Где те глубокомысленные выспренности, что я со спокойствием учителя посылал навстречу его сбивчивым фразам?! Теперь лишь трепет пред свершившимся преображением царил во мне, узревшем вдруг его лик и ужаснувшемся.

С каким невероятным тщанием запоминал я эти странно знакомые черты лица, прозревая в тот момент что в них — судьба моего прошлого и его будущего, где оба мы должны были участвовать в чём-то, для меня до сих пор незримом, но от этого ещё более ожидаемом.

Я уже позабыл те досадные мгновения, когда, поддавшись глупому отрицанию, всеми силами стремился избавиться от чуждого, как мне вначале показалось, образования в моём сознании. Теперь меж нами жила, почти физически ощутимая, межвековая связь, которую рукотворно не создашь, которая может существовать лишь вне границ Вечности…

Предо мной мелькали дивные и ужасные образы вселенских катастроф и фантастических битв, гнев и радость миллиардов разумных существ, тысячи Миров и разверзающиеся бездны Тьмы-меж-миров. Те видения мне доверяли тайны пророчеств Четырёх Эпох, вещие слова прошлого, которое ещё только должно состояться, а в конце… Вечность. Это была Она. Синяя молния распорола пространство от края до края и навсегда заперла тех, кто пожелал, в своих бесконечных и вечных глубинах. И, кроме того, я увидел то, что стоило всех яростных кошмаров нашего плана реальности.

Калейдоскоп.

Мой мёртвый побратим из непроглядного прошлого, замерший под неистовым ветром на вершине семиглавой башни, сто крат более высокой и благородной из всех виданных мною, из его груди вырываются страшные слова Высшей формулы бытия, всё замирает, и только жуткая резкая тень, что он отбрасывает на серый камень, вдруг начинает шевелиться и встаёт рядом с ним. Звучит гром, подобный фанфарам, и Вечность раскалывается.

Я кричу и из последних сил пытаюсь удержать в голове это страшное видение. Перед тем, как вспышка безумно яркого света пробудила окончательно к жизни мои силы и я вынырнул из забытья, мне удалось вспомнить, где я видел этих Возвышенных.

Один из них лицом был подобен давешнему моему знакомому, бывшему хозяину чёрных когтей, другой же был как две капли воды похож на меня самого. Только вот, тот и другой казались мне одновременно младше и старше, чем должны были быть. В их чертах я видел морщины дряхлой старости и детские складки новорожденного, их вообще нельзя было бы узнать в этой непрестанной текучести переменчивых черт, если бы не одна деталь — глаза, сверкающие из-под упрямо склонённого лба.

Он и я?!

Он и я!

Впервые за последние сутки я вдруг разом замер, прекратив безумный танец трепещущего тела. Хозяин вернулся.

Мы никуда не двигались.

Значит, привал.

Кто-то был рядом.

— Смолна?

Глаза ещё плохо слушались, но я уже чувствовал, что с ними всё будет в порядке. Размытый силуэт кинулся ко мне, порываясь поддержать, но я отвёл его руку в сторону. Нет, сейчас я буду идти сам. Слишком ярко я в тот момент представил одну из дарованных мне видениями картин.

— Смолна, по пути сюда мы прошли деревеньку, населённую небольшими существами, которые молчали и явно нас опасались.

— Да, это была последняя сегодня деревня. До неё лиги три ходу.

— Хорошо. Когда ты шёл там, среди них, ты ничего не заметил? Ты ничего не почувствовал?

— Ну, вообще говоря, мне было несколько недосуг к чему-то там прислушиваться…

Я в гневе не сдержался и тряхнул малого за плечи.

— Соберись, это очень важно.

— Да что там… ну, может, мне что-то и показалось, но я был такой уставший…

— Тебе показалось? Или всё-таки ты что-то почувствовал?!

— Ну, показалось… по вашим доспехам будто пробежала молния.

Я отшвырнул его в сторону, застёгивая на поясе странные ножны своего чужеродного оружия, и скомандовал в пустоту:

— Всем собраться сейчас же, бросить всё лишнее, отправляться немедля! Мы, я надеюсь, ещё успеем вернуться, но если нет, нас не дожидаться.

Юркие Следопыты серыми тенями растворились впереди, где вилась меж сухоньких деревец обратная дорога, я же не бежал вслед лишь потому, что неловкий мой бег полуслепого немощного старика непременно отвлёк бы меня от необходимой концентрации мыслей, что ещё позволяла вернуть воспоминания о давешней мистической встрече, однако шагал я так быстро, как мог. Смолна пыхтел позади, пытаясь поспеть за мной, однако я его даже не подгонял, бледности лица детины было достаточно, чтобы понять, что в окриках он уже не нуждается.

Мысли же мои летели впереди меня, глаза же мои, вернувшие былую зоркость, беспрестанно оглядывали горизонт… в поисках чего? Да всё равно. Сюрпризы мне сейчас были не нужны.

Вот и деревенька, скопление покрытых пылью приземистых избушек, вот и её жители, так похоже описанные Смолной, но меня интересуют вовсе не они. Подходим ближе, вокруг — едва заметные тени укрытых от глаз Следопытов. Где же, где же…

Местные исподлобья молча смотрят на нас, я — так же молча — на них.

И тут подаёт голос Смолна:

— Вот она… кхе…

Голос его сорвался на кашель, вытянутая же рука указывала куда-то в глубь деревни.

Я сразу понял, о ком он. Малорослые поселяне расступились, пропуская вперёд девушку, лишь чуть выше их, но — фигурой и гордой посадкой головы, волной русых волос, несомненно — человек.

— Здравствуй, незнакомка, ужели твои соседи так боятся, что мы тебя обидим, что столь сильно желают оградить тебя от нашего присутствия?

— Здравствуй, незнакомец, — в тон мне ответствовала она, — вполне вероятно, что ты и прав, однако они слишком малый народец, чтобы стать преградой на пути столь видных и храбрых воинов. Идите по домам, друзья, они не причинят мне вреда!

Маленькие молчаливые селяне дружно разошлись, забрав с собой не только стоявших подле детей, но и маленькую серую кошку, что грелась на солнце у забора. Ужели думали, что мы покусимся на животное?

— Они силам Света, я смотрю, не слишком доверяют, — кивнул я головой в сторону деревни, не обращая внимания на Смолну, который продолжал упорно трясти меня за рукав, издавая сдавленные звуки неопределённого содержания. Что это за девушка, я уже и сам видел, способности Смолны мне на этот раз нужны не были. Серебряные сполохи аур метались меж нами, временами отчётливо смазывая меня по лицу, в ответ я старался не отшатываться.

— Вашим здесь никогда доверять не будут. Мало ли кто тут ходит, а уж после Асийской Битвы…

— Ну, а Тьма, понятное дело, в почёте, — не удержался поддеть её я. О какой битве идёт речь, я был, как всегда, без понятия.

— Не делай поспешных выводов, странник, ты для этого слишком умён. Тьму здесь вообще никогда не привечали, хотя… всё меняется, не так ли?

— Ув… — видение снова мелькнуло пред моим взглядом, так что меня передёрнуло посреди фразы. Так не пойдёт, нужно срочно брать ситуацию в свои руки. — Увы. Так что же, мы так и будем стоять здесь, у дороги? Может, пригласите меня и моего торопливого товарища выпить хоть ковш воды…

— И кто же из вас — после такого серьёзного предложения — торопыга?

Оставалось лишь пожать плечами, простоять часок на солнцепёке для меня сейчас было бы подвигом, однако хозяева тут они. Точнее — она.

— Эх, ты… герой, а учтивости не набрался. Ну, ладно, пошли.

В сенях было темно, мы пробирались на ощупь. Скрипнули дверные петли, и мы вошли в просторное помещение непонятного назначения, мебели в комнате не было, равно как не было и окон, откуда-то из-под потолка (чувствовалась ли то давняя мода Светлых Столиц?) лился мягкий свет. Зачем здесь такое?

Девушка подошла к незаметной нише в дальней стене, достала из неё два полупрозрачных фиала и протянула нам. Смолна затравлено оглянулся, он явно чувствовал себя неуютно, в каком-то смысле детина оставался таким же деревенщиной, как и все эти мирные селяне. Я ободряюще кивнул ему, с благодарностью принимая у хозяйки свой фиал. Пригубив неведомый мне освежающий напиток, я поднял брови, он оказался выше всяких похвал, я сразу почувствовал себя лучше. Подбодрённый таким образом, Смолна последовал моему примеру, и уже спустя минуту его натужное сипение стало едва заметно.

— Ну, хорошо, теперь ты, пришелец, расскажешь мне, чему я должна быть благодарна за столь лестный визит?

Я, осенённый догадкой, смело подогнул ноги и тут же угодил во что-то плотное и мягкое, нежно подхватившее меня в свои объятия. Небольшое кресло в единое мгновение выросло прямо из белоснежного пола. Вот так лучше.

— Как видите, у меня есть основания интересоваться, откуда в Серой Области такие игрушки, однако я здесь совершенно не поэтому.

Хозяйка чуть наклонилась, как бы признавая за мной право чувствовать себя свободно и располагаться, после чего сама устроилась с не меньшим комфортом. Смолна остался торчать посреди комнаты с бокалом в руке, ему всё ещё было не по себе, подобные штучки малому были явно в новинку.

— Но по правде говоря, — продолжил я после доброго глотка прекрасного напитка, — объяснять нечего. Мы ищем тебя, честна́я хозяйка. Вернее не тебя именно, но человека, обладающего твоими способностями и, что самое важное, знаниями, в единственной надежде, что нам удастся убедить такого человека участвовать в нашем предприятии в качестве… хм, скажем, проводника. Теперь же я отчетливо вижу, что искали мы именно тебя.

На её лице ничего не отражалось, хозяйка ждала каких-то других слов. И я ещё не догадывался — каких.

— Потеряно ещё три Мира, — молчание. — Один из Алтарей погас навсегда, — то же спокойное раздумье на её лице. — Ещё одно Святилище Света едва не стало принадлежать Тьме, теперь же его Сила навсегда запятнана, — я продолжал тщательно следить за собственным голосом, нельзя дать себе сорваться… — Славомир пал в том бою.

Тонкие черты передёрнуло, выражение её лица стало каким-то хищным, тонкие пальца задрожали мелкой дрожью. Или мне всё это показалось? Не важно, мне теперь не остановиться.

— Он вёл отряд сюда, однако так и не успел рассказать, кого именно нам следует здесь искать, теперь же отряд распущен, остались лишь мы и группа Следопытов.

Я старался собраться с силами. Даже воздействие чудесного напитка уже не могло спасти меня от яростно лившегося мне в глаза потока Света.

— Где нынче остальные?

— Я их отослал на Светлую Половину. Нечего всем рисковать, справиться должен или я, или никто.

Как обычно в такие моменты, я говорил нечто не до конца понятное самому себе, но интуитивно правильное.

Она же смотрела не на него, а как бы насквозь.

— Ты не из нас, ты кто-то другой… откуда ты?

Необычная настойчивость в её голосе. Уже это — хорошо. Мелькание видений стало нестерпимо яростным, выносить этот океан образов уже становилось невозможным, нужно было что-то делать… И тут я увидел нечто, выбившее меня из этого состояния терпеливого выжидания. Это было как удар в висок, со всего размаху.

— Смолна! — он шарахнулся в сторону, словно перед тем потихоньку дремал. Стоя. Да как он может, он же должен видеть всё то же, что и я!

— Пойди найди Следопытов. Приказ — срочно вернуться к лагерю. Двигаться оттуда маршем к ближайшим Вратам на Светлую Сторону. Я отныне остаюсь тут один.

— Но, Мастер…

— Выполнять! — мне с невероятной стремительностью становилось хуже, жуткая боль пронзила мне глаза, я изо всех сил старался выдержать. Это ненадолго, я чувствую, скоро что-то произойдёт, а уж тогда… или мне станет лучше, или я успокоюсь навечно.

Белая комната начала шататься.

Смолна выбежал, даже не озаботившись прикрыть за собой дверь, мы остались вдвоём, я теперь мог немного перевести дух, образов стало меньше, однако взамен они обрели лишнюю яркость и чёткость. Я, кажется, начал дрожать.

— Что с тобой?

— Ты этого не видишь, хозяйка, не к добру мы пришли в твой дом. Не так далеко отсюда произошёл бой, даже не знаю, как его описать, я бился там, в небесах, в виде огромного зверя, и победил, однако не знаю сколько провалялся затем без сознания.

Я что-то говорил, а сам только и думал, что о двух чёрных когтях, что были сжаты в моей руке. Они ощущали нечто, приближающееся сюда со стремительностью сильнейшего в Вечности существа, и в ответ начинали жечь мне ладонь, нагреваясь изнутри яростным пламенем.

Чего хорошего ещё ждать от сегодняшнего дня.

— Враг бежал после той битвы, я же не имел права отступить к безопасным Мирам, и вот, что-то снова летит сюда… Скажу лишь одно, Серые Лица явно хотели видеть тебя возле моего трона, там, у сердца Вечности.

Я не мог уже видеть её лица, да и собственные мои слова доносились до меня словно из ужасного далека, гулкие и невыразительные. Кажется, она пыталась схватить меня за руки…

— Откуда ты?! Откуда ты такой!

— Серые… Лица… спроси их. А сейчас тебе тоже следует уходить.

Гулкий рокот валит меня на бок, не давая дальше говорить, мешая мыслить. Всё мешалось в кучу, становясь бессмысленно грудой осколков бытия.

— Они знают теперь о тебе, у меня единственный шанс оправдать смерть Славомира, хозяйка. Тебе ведь тоже не безразлична его судьба.

— Да! Да! Но что теперь делать, я тоже не настолько сильна, чтобы уходить отсюда вот так, пешком, одной… посоветуй, странник, что мне делать!

О, об этом я уже знал. Моя дрожащая ладонь вдруг обрела силы и, одним резким движением разодрав раскаленными чёрными когтями, казалось, саму ткань Вечности от верха до низа, открыла проход.

Здесь, в белой комнате, убежище величайшей Святой нашей Эпохи, моей волей расцвёл пышным светом Цветок Мироздания.

— Уходи, хозяйка, быстро! Я не смогу долго его держать!

На меня хлынул невероятный, ослепительный поток чего-то, что впоследствии не поднимался язык назвать Светом. Это было изнанкой всех наших миров, отпечатки мириадов образов свершённых и только ожидающих своей очереди событий. Собрав в кулак остатки воли я что-то говорил, не слыша уже ничего, мне почти удалось разглядеть, как она, обдав меня ещё более жутким потоком Света, шагнула в эту бесконечную пропасть, и даже удалось упасть в том направлении.

Правда, надежды на то, что я успею нырнуть в спасительный проход, у меня уже не было. Стремительно приближался гулкий рёв рассерженного моего врага, я чувствовал его, но уже ничего не мог сделать. Истратив остатки своих сил, я лишь сумел заставить стены расступиться, мне хотелось увидеть небо.

Финал

Когда дороги были длиннее, а век человеческий — короче, жил под чёрными небесами народ. Плоть от плоти семьи народов Вечности, люди те отличались меж ними особой статью, развитыми искусствами и особенно ратными своими подвигами, ибо со стародавних времён селился тот народ не у ближних пределов распаханных земель, но у границ диких стран, куда не доходила о ту пору воля Вершителей и мудрость Вечной Песни Времён. Чуждая человеческому разумению природа тех мест закалила их разум, соседство же с неумолимым Врагом, что в давние времена постоянно тревожил человечество своими набегами, укрепило решимость остаться в родных местах навечно, каким бы силам не вздумалось их оттуда выбить.

Народ тот, хоть и не оставил потомкам своего славного имени, известен по всей Вечности многими свершениями. Коль скоро долгий путь предстоял путнику, что пожелал бы присоединиться к пионерам человеческой длани, о том народе ходили исключительно легенды, по сто раз пересказанные да перевранные, подлинных же описаний очень мало, да и те противоречили друг другу. Кто говорил, будто у них даже дети родятся закованными в несокрушимую броню, которую не покидают до смерти, а кто рассказывал, что сам видел, как один из того народа повергал в бегство целую орду врагов, оставляя настигнутых лежать в пыли под чёрными небесами грудой бесполезного железного хлама.

Гордым и сильным народом были те витязи Пограничья, однако о непостижимой их мудрости ходило ещё больше легенд, чем об их силе и героизме. Чудесные машины делали для них потрясающие вещи, вожди же того народа творили с материей и духом такое, что до сих пор лучшие умы Вечности бьются над загадками, что родились в те стародавние времена.

Жил сей народ небольшими походными лагерями, никогда и нигде не останавливаясь подолгу, сражаясь с дикой природой и яростью супостатов, но была у них своя тайная крепость, ограждённая многими мощными магическими завесами, ни единый враг не мог преодолеть эту защиту, даже самое место, где была возведена эта крепость, долгое время было сокрыто от Врага. В сердце той Крепости сидел Конклав мудрейших, что лишь раз в вековечный круг возвеличивали свой голос до осознаваемого простым человеком, дабы провозгласить свою волю. Воины того народа поступали по велению, и никогда не случалось у них промашки, слава же и мощь их от того прирастала безмерно.

Враг же, продолжавший издалека наблюдать за тем, что происходит в длани человечества, а особливо на её границах, простиравшихся уже тогда на великие расстояния, мог лишь бессильно скрежетать зубами. Человечество, некогда терпевшее от Него ужасный разор и сделавшее Его символом смерти людской, теперь спокойно вверяло защиту Пограничья безымянному народу, временами вовсе забывая о том, что таковой Враг существует. И тщетны были надежды вражеских орд на то, что всё более удалявшиеся от метрополии границы оскудеют защитниками, и притаившийся Враг сможет нанести решающий удар в самое сердце длани человечества. Тщетны, поскольку всё росло могущество пограничного народа, преувеличенное мудростью, благородством и бесстрашием.

Несколько раз Враг уходил, несколько раз возвращался, оставляя за собой разорённые и сожжённые города. Самое горе людское в те времена не переставало быть связанным с Его именем, однако кому горевать, если столкнувшиеся с Его дланью впоследствии уже ничего не могли рассказать, остальные же поколение за поколением вовсе забывали о том, что нужно сражаться за мирную жизнь, поелику тотчас приходили передовые отряды Высокого народа и уничтожали врага, не считаясь с его числом. Враг пытался снова возродить, как Он делал это уже не раз до того, свои воинства тайными заклятиями, постепенно, однако, силы Его таяли, и вот уже одна за другой Его вековечные твердыни оказались уничтожены, стерты из-под чёрных небес, и не было у Него шанса их восстановить.

Узнав о бесповоротном проигрыше Врага, люди со всех земель длани человечества возрадовались, приняв раз и навсегда правление Конклава мудрейших, тайную же Крепость признав своею величайшей столицей, ибо со времён, когда были те земли Дальним Пограничьем, пролетели долгие эпохи. Твердыня Крепости с тех далёких пор оставалась раскрытой миру, поражая быстротой, с которой росли ввысь и вширь её могучие бастионы. Не было до того создано в пределах длани столь великих памятников человеческому гению, как башни Крепости, венчавшие собой семь Изначальных стен. На их вершинах горели ослепительные огни, и говорили люди, что в проёмах гигантских бойниц им видятся тени давно минувших лет и ещё только предстоящих сражений. То герои прошлого и витязи будущего обретали единение в месте, где пересекались дороги времени и пространства. Сила и мудрость, несокрушимой аурой покрывающие Крепость, наделяли человеческие сердца верой в грядущее и побуждали к настойчивости в свершениях.

И было тогда предсказано, что забудет безымянный Высокий народ свою Крепость, покинет её ради стяжания славы на полях далёких Миров, и от этого будет она потеряна для человека. Лишь долгие труды вернут то, что было оставлено в единый час. За то покинет безымянный народ своих родичей, станет впоследствии скитаться под чёрными небесами и позабудет своё имя. Вернётся же Крепость под чужим именем лишь на заре тех эпох, когда будет остановлено время и канет в Ядро Вечности тот народ, та Крепость и большая часть остальных жителей длани человечества вместе со многими иными народами. Канут и переродятся. Ибо было предсказано, что так будет рождена сама Вечность, единая и неделимая, самой сутью же её быть тому, что станется с твердынями величественной Крепости, ибо огни прошлого и будущего будут продолжать гореть в ней вечно.

Так часть Вселенной отколется породит новое бытие, которое было и пребудет вовеки.

Летели многие круги, уходили в Пустоту герои, сам лик человеческих Миров менялся под властью беспощадного времени, старело человечество. Уставали воины Высокого народа от нерастраченных своих сил, постепенно забывались и предсказания, человеку стало тесно в собственном жилище, он хотел расширить стены своего дома за самый горизонт, чтобы можно было воплотить в жизнь любой план, и чтобы любое стремление могло бы иметь возможность к осуществлению. И вот, однажды, великий и древний народ построил огромный флот, дабы уплыть на нём за пределы длани человечества и утвердить в далёких краях своё владычество.

Путешествие то было долгим и победоносным, ибо тогда почти любое деяние было под силу человеку, преграды рассыпались в пыль под мощными ударами, флот нёс с собой освобождение порабощённым и знания жаждущим наук и просвещения.

Однако среди того великого сонма новых знаний, что были познаны воинством в пути, был сокрыт страшный факт. Враг отнюдь не был повержен, его бесчисленные отражения бродили вокруг, только и поджидая, когда противник позволит себе ошибку. Что творилось в тот момент дома, они не знали, внезапно настигшее прозрение заставило их оставить лишь нескольких послов, сам же Флот немедля отправился на всех парусах обратно.

Предчувствие не обмануло. Вернувшийся Враг оставил позади лишь дымящиеся развалины мёртвых городов. После Возвращения снова были битвы и победы, восстановление порушенного и горькое разочарование дальними странствованиями. Ибо восстановлено было многое, но не всё можно вернуть. Не вернулась лишь молодость человечества, не вернулись миллионы миллионов жизней, не вернулась Крепость, исчезнув, растворившись в неизвестности, и никто не мог сказать, в какой стороне её искать.

Долгие круги проплывали перед глазами уцелевших во вселенских битвах воинов Высокого народа. Много пыльных дорог помнили они, ещё больше грусти появилось в их глазах, но грусть та была истинной мудростью, которая до того была недостижима смертным, лишь избранные могли приблизиться к разрешению таких загадок. Бесплотность же поисков Кандесбраада, Крепости Потерянных Душ, как стали называть забытую столицу последние из Высокого народа, не обескураживала, предсказание о многотрудности поисков вернулось в мысли людей, никто не роптал, продолжая поход, начавшийся так давно.

Мудрость ложится на человека неподъёмным грузом, временами её невозможно выносить, она тянет тебя во тьму небытия. Под её тяжестью ты можешь думать только об одном — об избавлении. В год, когда нашёлся Кандесбраад, свершилась и вторая часть предсказания. Новорожденное Ядро, неподвластное самому времени, желало обретения своей физической формы. Не мудрено понять, что таковой и была избрана Крепость Потерянных Душ.

Знайте же, люди, что именно оттуда ведёт своё существование Вечность что была и что будет. Изменилось многое, однако никто и никогда не изменит того, что предустановлено. Ибо самом сердце Вечности лежит град Великих, Кандесбраад, в котором пересекается пространство и время, где сходятся дороги прошлого и будущего, где тени великих героев, отражаясь в бесчисленных зеркалах, ведут степенные диалоги, смысл которых лишь много веков спустя станет слышен простым жителям Вечности. В виде песен менестрелей да стародавних легенд, в виде знаков судьбы и судеб новых Героев. Единственное, что никогда и никому не дано ни понять, ни лицезреть, так это судьбы Семерых Серых Лиц, прозванных также Незримыми, ибо их жизнь и воля связаны с той стороной Вечности, что видима лишь им. Те Семеро — единственные из живших, кто противопоставил себя воле предсказания и остался в самом сердце Кандесбраада до самого конца.

Которого не будет.

Легенда эта зовётся с’Урнуле Вилон, «песнь о покинутых».

Когда-то, давным-давно, ещё в другие эпохи само знание, заключённое в ней, было силой, способной воздвигать горы и разрушать цивилизации.

Было сказано, что сама суть Вечности таится в этих стройных пятирядных стихах. Потому с’Урнуле Вилон сохранялась лишь в магически сокрытых от любопытных глаз местах, однако даже там сами свитки, на которых высшим слогом Линия, Языка Матерей были записаны слова с’Урнуле Вилон, очень нечасто брал в руки человек. Это случалось лишь в том невероятном случае, если в одной из сотен и сотен строф легенды вдруг начинали сомневаться.

Хоть память человеческая не безгрешна, Вершители сил Вечности поколение за поколением успешно передавали своим преемникам тайное знание. Лишь пятеро Мастеров, каждый в своё время, доподлинно общались непосредственно с текстом с’Урнуле Вилон, и были они поистине великими, ибо такой силой обладала легенда, что, даже уже просто хранимая в памяти Мастера, она могла от единого прикосновения к первооснове своей наделить носителя сокровенного знания мудростью и силой духа Того, кто её некогда написал.

Однако время бежит и в Вечности, что бы по этому поводу ни думали мудрецы последних эпох, изначальные Силы менялись, порождая новых игроков вселенской битвы, постепенно слабела древняя энергия, которую вложил, согласно легендам, в строфы с’Урнуле Вилон сам Создатель.

Вершители также постепенно отвернулись от старых заветов, они уже давно шли своей дорогой, так бы постепенно и забылась с’Урнуле Вилон, если бы не особенно жестокая битва одной из дальних эпох, когда горела земля и вода, и даже сама Вечность ходила ходуном во время битв разрушительной силы, что вырывалась из-под контроля увлёкшихся своими играми, впавших в беспамятство Вершителей.

И вот, когда уже не было надежды на спасение, обернулись Незримые Лица к тайной пещере, где под спудом покрывались пылью тысячелетий старые свитки. Так вновь был постигнут истинный смыслс’Урнуле Вилон. И выпущена была на свободу дарованная некогда мощь, которую не замечали раньше. И разыгралась тогда в Вечности буря, благотворнее и разрушительнее которой не знал человек, и повергла она души живущих к престолу Создателя.

Вечность стала такой, какой мы знаем её теперь, легенда же… она прозвучала одновременно во всех сердцах существ, населявших Вечность, и стала тем, чем и должна была быть всегда. Легендой, что повторяют менестрели в кабаках, что поют мамки маленьким детям перед сном, и что хранят Избранные добуквенно переписанными в своих тайных кодексах, обёрнутых в драконью кожу.

Время идёт.

Потому что когда-нибудь во всей Вечности с’Урнуле Вилон опять позабудут, и сила, растраченная на всех, вернётся к новому владельцу нетронутой. Этот же человек, единый во многих лицах, избранный Незримыми, посвящённый девой из рода Хранителей, воин из преданий далёкого прошлого, когда Вечность будет уже готова унестись в пустоту пространства слабым ветерком горьких воспоминаний, снова вернёт Её к жизни.

Легенда эта зовётся с’Урнуле Вилон, «песнь о покинутых».

Эти краски, эти звуки, эти бархатистые на ощупь крылья…

Не было и секунды под сенью тех неведомых лесов, чтобы я не чувствовал чудовищную нереальность происходящего, не сомневался в себе, не искал в каждом замеченном случайном своём отражении блеска сумасшествия в глазах и бессмысленности на лице. Я метался меж древних стволов, сочащихся самим временем, я жаждал разрешения той нескончаемой фантасмагории, которая и стала самим моим существованием, но страдал душой от каждого нового знака, что бросала мне, как подачку бездомной дворняге судьба.

Серые Лица, Незримые Лица, Безымянные Лица… сколько раз я просил вас просто на секунду повернуться снова ко мне, позволить раньше срока снова стать частицей чего-то большего, вкусить вашей мудрости, тот миг стал бы для меня всем, опорой, надеждой… но не были услышаны мои истовые молитвы, вокруг стояла лишь замершая на миг от моего нестерпимого крика тишина.

Потом приходила она, и я, в полузабытьи-полудрёме, бесконечном моём сонном царстве, которое некогда поселилось во мне, продолжал слушать и слушать её речи.

О, это лишь много дней спустя мне пришло в голову спросить, где я, как я сюда попал, почему я не погиб там, под кровом неприметного домика неизвестной никому, затерянной посреди Вечности деревеньки… Мне ещё только предстояло вспоминать самого себя, перекраивая собственную уставшую и обветшавшую душу под новые лекала. Сколько трудов, сколько пота и крови, сколько ночных кошмаров и гибели только что обретённых друзей! Всё это было впереди. Тогда же ничем не примечательный воин глубокой древности, отчего-то избранный на истинное служение Силе, которой, как казалось, служил при жизни, он просто исчез, став топливом для яростного горнила, которого ещё только ждала необходимость поглотить вслед за собственной горемычной душой половину Вечности по эту сторону Света.

Тогда же со мной были мои чёрные, как ночь, когти и мои новенькие, неокрепшие, белые, как снег, крылья. Бессмысленные игрушки в руках ребёнка, не способного, да и не желающего познавать их действительную силу. Разве что тень Славомира, разве что тень всех остальных, безымянных, бесчисленных… что в прошлой моей жизни, что в этой… каков смысл этих воспоминаний?! — кричал и кричал я, но приходила она и не давала забыться.

С’Урнуле Вилон приходила с ней.

То было обычное сказание, каких сотни знает любой менестрель, простая песня, какие каждую ночь звучат среди пьяных компаний на постоялых дворах, их не припомнишь и на следующее утро. Песнь, которая звучит, как сама жизнь, песнь божественной простоты и божественной строгости.

Каждый раз, приходя ко мне, она отгоняла подступающую стену небытия и снова, снова заставляла меня чувствовать эту девственную природу вокруг, подобно кончикам собственных горящих нестерпимым огнём пальцев.

Как первый вдох младенца порождает его же первый оглушительный крик, так эти долгие периоды полузабытых слов пополам с бессознательными междометьями заставляли меня будить в себе что-то настолько яростное, что мне временами становилось жутко. В тех строфах была упрятана мудрость, сила и, одновременно, они были полны слабости и нескончаемой, непреодолимой паники. Страха перед знанием.

Раз от раза, слушая её, мне приходилось вновь познавать дрожь в ладонях, которая должна была, верно, посвятить меня в таинство Творения. Сам Создатель виделся мне, все его метания, стремления, его гнев и милость… Так перерождалась во мне бесконечными вечерами сама Вечность, и я ничего не мог с этим поделать.

Сдаётся мне, что и она сама не понимала тогда, что происходит. Выполнить долг, поведать укрытое столько времени ото всех знание истинно предназначенному для того человеку, вот единственная цель, что стояла перед ней. Она не знала, да и не могла знать истинную ценность того знания, она действительно была лишь проводником его, да и то, лишь звеном в многовековой потомственной цепи Хранителей. И та истовость, с которой она произносила то понятные, а то и вовсе бессмысленные для неё слова с’Урнуле Вилон, говорила лишь о том, что её предначертание было таким же беспощадно неизбежным, что и моё.

Хотя…

Со мной было и остаётся ясным далеко не всё.

Отчего так стремителен был уготованный мне бег?

Отчего эти постоянные рывки, вверх, вперёд, навстречу будущему, навстречу судьбе?

Почему я постоянно не мог вспомнить, кто я, и как здесь очутился?

Кукольная моя роль жутким подозрением проникала, проползала в сознание снова и снова, временами заставляя стенать так, что содрогались целые Миры. Та Сторона кралась за мной этими страшными провалами в памяти, кралась иногда неслышно, а иногда с жутким мотивом далёких флейт да барабанного боя… Неужто это нужно было самим Серым Лицам? Преподнести мне искушение страхом, но всё же вести вперёд, позволяя мне действовать до конца? Смысл и реальность во мне давно и прочно перемешались с верой и легендой. Я сам порой ощущал себя объектом поклонения, центром некоего непонятного и необозримого отсюда, из самого пекла, нового мифа.

Но эти бездонные пропасти забытья вернулись позже, много позже. Тогда же у меня был лишь этот нескончаемый реликтовый лес. О, сколько раз я пытался бежать из его чащоб, пытался найти хоть какой-то уголок, хоть на йоту выделяющийся в этом ледяном вековечном, самосозерцающем бытие, откуда я мог бы попытаться найти выход обратно в Вечность.

И её песни.

Найдётся ли хоть единое существо под этим небом, что было бы способно понять, что это такое, когда тебя, свободное мыслящее существо, корчит, перемалывает, растирает в кашу пара-тройка вполголоса спетых фраз?!! Как такое может происходить… со мной, не с кем иным.

Хотя, если подумать, я отнюдь не был тогда одинок в своих странствиях духа. Мне чудились иные.

По первому времени я даже принимал эти призрачные обличья за игру обезумевшего моего сознания, однако шло время и взаимное узнавание состоялось. Да, я уже их видел, там, в бездонном колодце моего слитого воедино настоящего-прошедшего-будущего. Знамением, не больше, но и не меньше, было для меня то великое единение. И пусть сложно сравнивать наши пути, что были невообразимо больше Вечности, невообразимо старше Вечности, но меж нами лежала и лежит какая-то неразрывная связь.

В грёзах своих я водил с ними хороводы, я пел с ними песни, я плыл с ними по единственной в своём роде реке, течение которой поистине непреодолимо — по реке времени.

Конечно, в действительности я не мог видеть их лиц, мне потом всю оставшуюся жизнь приходилось собирать их, признанных, принятых… мне и в самом деле редко потом случалось говорить им о своей с ними мистической близости, однако каждая такая встреча была для меня вехой, вычёркивающей ещё одну строку из списка того, что ещё предстояло мне свершить под этими небесами.

Однако как долго же ещё было мне плыть по течению времени, чтобы воплотить те встречи в реальность бытия, ой, как долго… тогда мне были дозволены лишь её песни и чуточку обычной тишины, полной смятения моей исстрадавшейся души.

Однако и это пресловутое «долго» когда-нибудь заканчивается. Она, та, что появлялась предо мной занесённым мечом, стала вдруг седой и дряхлой, даже сами эти вековечные деревья заметно сдали, сочась в трещинах коры бурым соком гниения. С’Урнуле Вилон кончилась. И мне пора было возвращаться.

Казалось, это была та же голая скала, где я впервые встретил Славомира. Быть того не может, но пригрезилось мне именно так. Хотя эти камни и были значительно древнее памятной груды обломков, хотя и в помине не было того послеполуденного зноя, не было того безветрия… общим было ощущение долгого-долгого сна, дрожи в руках и ожидания встречи.

Сейчас был закат, и прохладный воздух дул откуда-то снизу, из-за непреодолимой границы обрыва. Цепочка острых, словно ничуть не тронутых временем скал, убегала в обе стороны от меня, на юг и на север, теряясь вдали символом неразделимости тьмы и света. Тут, наверху, ещё царило солнце, а там, по ту сторону, уже было темно.

Я замер, так размышляя, присев на краешек огромной, плоской, как стол, базальтовой плиты, что лежала на самом краю, готовая вот-вот сорваться вниз. На мне снова были мои доспехи, в ладонях я сжимал рукояти когтей, за спиной бесформенной мешковиной спутался белоснежный плащ, на голове красовался заботливо начищенный кем-то шлем. Предметы непростые, узнаваемые. Однако не они меня роднили с далёким прошлым — так же, как и тогда, я не мог ответить себе с уверенностью, как я сюда попал, что я тут делаю и куда потом пойду.

Вправду ли я видел тот вечный лес, те смутные тени… Действительно ли я прикасался к могучим крыльям древних существ, чей облик в своё время принял такой дорогой ценой? Была ли хоть секунда правды во всех этих бесчисленных эпизодах, что вертелись у меня в голове?

Чего проще проверить, но мне не хотелось подниматься с этого камня. Сила духа, если она у меня вообще есть, только она способна сделать то, что я помнил, реальностью, не будь её… любые «доказательства» материального мира ничего не дадут, я был слаб, я и останусь слаб. А что?

Что стоит мне сейчас бросить всё, осесть где-нибудь простым неприметным крестьянином, благо тихих мест на мой век хватит с достатком, да не так много мне и суждено… Оно, конечно, ничего не стоит, только сдаётся мне, что эти бесконечные провалы в памяти с тем и связаны… мал век смертного, как много рутины тебя порой окружает, твоя же доля — прожить не всю жизнь, но только те моменты, что вершат не твою судьбу — все судьбы Вечности разом.

Вот оно как. И тогда, уходя из-под сени вещего леса, сокрывшего в своих глубинах долгие свои тайны, я вспоминал не её песни, не её легенды… я вспоминал глаза, некогда не знавшие морщин.

Вот только, где теперь её могила?.. Осталась там же, далеко в прошлом, вместе с её легендами и песнями.

Почему-то эта мысль показалась мне настолько значимой, что я нервно вскочил, принялся топтаться на месте, то и дело поводя плечами, там постоянно что-то мешало, или это треклятый плащ…

Выходит, вот сколько кругом я провёл в заповедных местах, так вот откуда эти морщины на руках, это ощущение прожитых вовсе не во сне долгих лет, вот откуда тоска и дрожь в ладонях. Смешно, но с той самой минуты я только молодел, даже сейчас, рассказывая это всё тебе, моему давнему знакомцу, я хочу тебе сказать — нет более великого у меня желания, чем жить дальше. Я, и правда, привык за все эти круги… привык просто жить, тебе не в пример. Но тогда, это было открытием достаточной новизны, чтобы удивить. Я катал его на языке, я мял его в руках, пытаясь найти изъян, но это была настолько идеальная субстанция, что о какой бы то ни было пригодности в простой этой жизни даже и речи идти не могло. Повертел и благополучно выбросил.

Ветер крепчал, выдувая из моих бурлящих мозгов последние капли влаги. Сухой остаток, бесплотный дух. Нравится ли мне эта роль? Не знаю, другой ведь нет. Как и у тебя, собственно.

О, ветерок тот был не так прост, холодный, бодрящий, ядовитый, резкий. Он веял знамением. Я уже не метался. Я стоял у края своей половины Мира, скрестив руки на груди, медленно и настороженно водя глазами по сторонам. Кто-то приближается. Только — кто?

Представь, я его не узнал. Это был седовласый воин, на плечах которого, казалось, мог покоиться целый Мир. В руках он сжимал грозный обоюдоострый двуручный меч, глаза же его сверкали так, что блеск грозной стали в руках невольно оказывался чем-то несущественным. Источником силы и ярости здесь был не меч, но его владелец.

Вот так и встретились снова мы. Я — стоя со скрещёнными на груди руками, он — с обнажённым оружием.

Но, как бы ни было в тот момент мало похожего между тем, кем мы были некогда, и тем, кем стали мы теперь, взаимное узнавание не минуло нас в тот час, да и не могло минуть.

— Смолна.

— Мастер.

Мы стояли, не шелохнувшись, друг напротив друга и не решались сделать первый шаг. Слишком…

— Как ты постарел.

— Вы тоже не помолодели, Мастер. Хотя, я, и вправду, был бы не слишком удивлён, увидь я здесь просто вашу могилу. Когда я всё-таки втащил вас в треклятый разлом, но оказался по ту сторону отчего-то один, мне, было, подумалось, что вы так и погибли…

— Вот как оно было, а я-то ломал голову… С чего же ты решил, что я всё-таки жив?

— Так было предсказано. Никогда не верил во всякие предначертанности, но вот, пришлось поддаться, изменить старому правилу воина.

— А я вот, представь, и думать про тебя забыл, всё как-то полагал, что ты такой же… да я и про себя-то вовсе… Кто ж знал, что это годы летят мимо?

— А где… где она? Где хозяйка? Она с вами?

— Ты её помнишь, занятно. Нет её со мной… её просто… нет.

Помолчали. В этот, первый и последний раз в моей новой жизни кто-то заговорил со мной первым:

— Знание всегда сто́ит той расплаты, что ждёт его владельца.

— Ты считаешь?

— Да, — Смолна снял шлем, открыв мне своё изборождённое старческими морщинами и боевыми шрамами чело. — Мастер, там, внизу нас ждут воины.

Неужели он так и сказал? Не уверен, да это и неважно. Я стоял там, обнимая Смолну за кованые плечи. Я думал.

И тут мне отчего-то перестало мешать там, за спиной. Я увидел растерянность в глазах у Смолны, но не дал ему отстраниться. Хватит отступать. Теперь — только вперёд, до самого конца.

Пара огромных белоснежных крыл распростёрлась у меня за плечами. Тугие и сильные, они уже чувствовали этот тревоживший меня свежий ветер, они уже просились на волю, обещая, клянясь, моля…

Это ведь и правда, был не закат, а рассвет!

Пускай и не мой собственный.

Внимательный ворон у локона седых волос,

В глазах, забывших про сон, кипящая ртуть.

У мёртвого моря мёртвый утёс.

Где-то там, в уюте каменных гнёзд,

Младенец серебряный гриф, он

Пробует грудь одноглазого лиха.

Веня