Легенды Дэль-Гервада

Эльфийский берилл

День снова выдался неудачный. С раннего утра Кингар рылся в отвалах заброшенной самоцветной шахты, просеивая рыхлый грунт, осторожно дробя куски породы и перебирая горсти мелкого щебня в поисках пропущенных старателями мелких драгоценных камней, только дважды оторвавшись от работы, чтобы перекусить и напиться. Ну, и так, по разным надобностям… Но в его мешочке по-прежнему сиротливо перекатывались несколько светлых гранатов, столь мелких, что огранка их будет сущим наказанием, четыре кристалла дымчатого горного хрусталя, да пара трещиноватых топазов. Если и дальше промысел будет столь же урожаен, зиму ему не протянуть.

Конечно, в рабочей шахте не дали бы умереть с голоду, платили работникам щедро – чтобы не прятали добытых самоцветов. Но когда Кингар был завален обвалившимся потолком шахты и чудом выжил после тяжкого увечья, ходить он мог только с трудом и недалеко. На шахте такие работники были не нужны. Волей-неволей пришлось ему освоить ремесло гранильщика, и очень удачно – как оказалось, у Кингара был незаурядный талант. Из бросового камня он мог сделать вещь, от которой нельзя было оторвать глаз. Но в последнее время ему не везло – даже и бросовый камень обходил стороной его загрубевшие ладони.

Уже без всякой надежды увечный горняк спустился в шахту. Далеко он отходить не стал – не надеялся на свои ноги. Подняв повыше лампу, он осмотрелся. У входа шахта была невысока – сам Кингар не был высок, но и он почти упирался макушкой в потолок. Дальше штольня становилась шире и выше, но туда он не пошел. Шахта стара и заброшена, случись обвал – он не успеет выбраться на поверхность. Конечно, пытаться что-то искать так близко от входа было полнейшим безумием, но… Кингар мысленно вознес молитву Тигайне – всем ведь известно, что именно Самоцветная Змея может сделать богачом самого оборванного бедняка, во время линьки потершись о камни в его забое и щедро разбросав тут и там свои драгоценные чешуйки… Правда, беспокоить всемогущую и, в общем, достаточно отзывчивую богиню следовало как можно реже. А лучше вообще не беспокоить – разве что при жизненной необходимости…

Он внимательнее присмотрелся к стенам шахты. Обычный дикий камень… но вот здесь местами проблескивают кристаллики полевого шпата. Совсем крохотные кристаллики. Интересно, обратили ли на них внимание, когда закладывали этот рудник? И что там, глубже? Снова дикий камень, или начинается жила шпата? Если камень, то можно долбить его до конца жизни и не выдолбить ничего, кроме мозолей на руках. Но если жила…

Кингар выбрался на поверхность и заковылял к своему лагерю, разбитому уже месяц назад между скалой и большим гранитным валуном. Из валунов поменьше он соорудил две стены, надежно ограждавших его убежище от дикого зверя, буде таковые найдутся поблизости. Проход в лагерь на ночь закрывался развесистым колючим кустом. Там Кингар хранил свой инструмент. Собрав необходимое, он снова спустился в каменный зев. На вбитый крюк подвесил лампу, примерился и осторожно тюкнул кайлом в мелкие искры на стене…

После нескольких ударов дикий камень кончился. В горку щебня под его ногами сыпался уже чистый полевой шпат. И вскоре среди этих осколков сверкнул чистый золотой огонек… Кингар выронил инструмент. Почти не дыша, он поднял обломок шпата. На сколе поблескивал золотисто-желтый пенек с фалангу его пальца. Увечный горняк не верил своим глазам: он нашел берилловую жилу! И не просто берилловую – ему достался редчайший золотистый берилл, того самого оттенка, который ювелиры зовут «осенним»!

Он вытер взмокший лоб пыльной ладонью, оставив на нем грязные разводы. Одного этого камня хватит, чтобы безбедно прожить много лет. А он ведь наверняка не один. Милостивая Тигайна! Взяв кайло поменьше, чтобы случайно не повредить самоцвет, Кингар принялся за работу…

Почти две недели Кингар разрабатывал жилу. Она оказалась невелика, скорее не жила, а шпатовый занорыш, но в полевом шпате, как изюмины в булке, густо сидели золотистые бериллы, один другого краше. Теперь в мешочке Кингара сверкали несколько десятков прозрачных камней величиной с фалангу пальца, а два были с палец самого горняка. Но один из них был безнадежно испорчен – скол пришелся как раз на его грани, но даже и без него можно было больше никогда не ходить к отвалам.

Сидя под валуном, Кингар перебирал свою добычу, сортируя камни. Вот эти, самые мелкие, с фасолину, пойдут на серьги, перстни. Эти, с фалангу, на фибулы плащей, на диадемы и броши. Этот, самый большой, еще неизвестно куда. А вот этот, сколотый, не пойдет уже никуда. При обработке он рассыплется окончательно. Целиком его никуда не вставишь, кто же согласится носить разбитый самоцвет? Только выкинуть и остается, попросив прощения у Тигайны за то, что не уберег ее дара…

И все-таки Кингар медлил, вертя в руках искалеченный камень, пронизанный паутиной внутренних трещин… Не денег потерянных было ему жаль – жаль было бесполезно загубленной красоты…

- Что ты хочешь сделать с ним, добрый человек? – послышался сверху мелодичный голос. Вздрогнув, Кингар поднял голову и рассыпал камни. На вершине валуна сидел эльф. Ловко спрыгнув на землю, Перворожденный показал калеке пустые ладони и дружелюбно улыбнулся:

- Я не причиню тебе зла, добрый человек. Если позволишь разделить с тобой отдых, я найду, чем угостить тебя, а потом пойду дальше своей дорогой.

- Большая честь для меня, - опомнился Кингар, торопливо собирая драгоценную добычу. Впрочем, эльф, похоже, не собирался на нее посягать… Торопливо спрятав свое сокровище в мешочек, калека нагнулся за испорченным бериллом, все еще не в силах расстаться с ним.

- Ты позволишь мне взглянуть? – спросил эльф.

Вздрогнув, Кингар протянул ему камень. Перворожденный взял его бережно, словно птенца, покачал на ладони.

- Боюсь, он для тебя потерян, - покачал он головой. – Нет-нет, я не собираюсь отбирать его у тебя. Если ты сможешь спасти этот берилл, забирай назад. Но мне кажется, человеческим рукам с этой задачей не справиться…

- Мне тоже так кажется, – вынужден был признать Кингар. – Я лучший гранильщик по эту сторону Туманного Хребта, но мне его уже не огранить. Жаль, это был прекрасный камень. Лучший из всех, виденных мною.

- Я мог бы попытаться, - задумчиво сказал эльф. – Возьмешь за него золотую монету?

Несколько мгновений честность и жадность боролись в душе калеки. Честность победила.

- Я все равно выкинул бы его, господин, - хмуро сказал он. – Возьми его и сделай, что сможешь. Жаль, мне не увидеть, каким он станет в твоих руках… А мне на безбедную старость хватит и того, что я нашел сегодня. Тигайна была милостива ко мне.

Кивнув, эльф осторожно спрятал загубленный берилл в мешочек, расшитый искусной вышивкой, который носил на шее – как показалось было Кингару, на золотой цепи. Только уж очень гибкой и какой-то живой казалась эта цепь…

- Твой народ воистину искусен, - сказал он, указав на мешочек. – Я еще ни разу не видел, чтобы золото так горело на солнце.

Глаза эльфа засияли.

- Благодарю на добром слове, мастер. Но это не золото, - сказал он, ласково проведя пальцем по цепи. – Этот шнурок сплела мне из своих волос моя невеста. Может, тебя утешит, что и я был обманут, пока не взял его в руки… Она носит сделанный мною кулон на шнурке из моих волос. Так мы обручаемся на некоторый срок перед свадьбой.

Еда, предложенная эльфом, была проста, но необыкновенно вкусна и придавала сил. Кингар попытался было расспросить своего гостя о том, как это все готовилось, но эльф пожал плечами.

- Я не могу научить тебя этому, мастер, - печально сказал он. – Все, что мы делаем, мы делаем, прислушиваясь к душе того, с чем работаем. Все имеет свою душу. Только вот люди не слышат этой души… как правило.

Уже собравшись уходить, эльф спросил калеку об его имени.

- Кингаром меня зовут, господин. А зачем тебе мое имя?

- Ты пожалел, что не увидишь, каким станет раненый камень. Теперь я знаю твое имя и смогу найти тебя, чтобы показать его. Если бы ты просто бросил берилл, я не подошел бы к тебе. Но тебе было жаль камень… наверное, ты не так глух к миру, как твои соплеменники. Я вернусь. Удачи тебе, мастер.

Бесшумной поступью эльф ушел за поворот тропы. Кингар посидел немного, посмотрел на небо. Солнце клонилось к закату. Сегодня уже поздно трогаться в путь, но до темноты еще можно было успеть собрать свое небогатое имущество во вьючные мешки, чтобы с рассветом вернуться домой…

Тигайна воистину была милостива к нему. За два маленьких кристалла он купил серебряный самородок с телячью головку. К осени Кингар вывез в город столько перстней и кулонов из мелких бериллов, оправленных в серебряное кружево, что выручки за них достало бы и его детям, если бы они у него были. Можно было даже не продавать более камни – но он все-таки продал их, оставив только два. Тот, что был близнецом потрескавшегося берилла, и один из тех, что помельче. Меньший берилл Кингар любовно огранил и отвез туда, где нашел занорыш с драгоценным нутром. Он оставил его в шахте, в нескольких шагах от входа – дальше идти не рискнул, не надеясь на свои слабые ноги. Поклонился, поблагодарил благодетельницу Тигайну и вернулся домой.

Вообще-то Самоцветная Змея никогда не требовала ответного дара, но любой горняк знал: если бедность вынуждала человека полностью продать подаренную ею добычу, с нищетой он расставался навсегда. Но если оказывался излишек и все равно пускался на прибыль ради прибыли, а не на доброе дело, нежданное богатство могло развеяться прахом так же стремительно, как пришло. Потому при нежданной удаче горные мастера старались либо отдарить саму Тигайну, либо помочь кому-то, кто был в нужде. Бедняков особых в деревне Кингара не было, и камень он решил вернуть хозяйке – пусть отдаст его тому, кому он нужнее.

Со вторым камнем ничего не выходило. Его Кингар решил оставить себе – то ли на черный день, то ли в память о встрече с эльфом и его уроке – слушать душу всего, чего коснулся. Мастер и сам не смог бы объяснить, зачем ему этот камень. Сердцем чуял – так надо. Долгими осенними вечерами он часто брал берилл в руки, но не приступал к огранке. Он хотел, чтобы камень сам рассказал ему, каким он желает стать. Но дивный самоцвет молчал. Кингар откладывал его в сторону, чтобы спустя время снова взять, грел в ладони, всматривался в совершенную гармонию граней.

Камень молчал…

Кингар стал известен, теперь ему уже не приходилось рыться в отвалах в поисках камешка, которым пренебрегли сотню лет назад. Лучшие самоцветы богатые люди везли к нему, чтобы потом гордо выставлять напоказ работу Кингара. Он не отказывал никому, потому что просто сидеть на мешке денег казалось ему кощунством. Он никогда не назначал цену своей работе, брал столько, сколько дадут – теперь он мог себе это позволить. Впрочем, давали все равно много: знать словно соперничала не только в красоте, но и в стоимости работы.

Кингар неожиданно обнаружил, что стал желанным женихом – теперь его увечье никого не волновало. Впрочем, томные взгляды, адресованные не столько ему, сколько его богатству, не волновали его, к великому огорчению деревенских красавиц. Избегая их внимания, он снова стал уходить в горы. Как знать, не надеялся ли он встретить там того, кто научит его слушать душу не только камня, но и человека?..

В одно из таких странствий, бросив кобылу пастись на травянистом склоне, Кингар спустился к ручью в распадке. Говорливые струйки играли в прятки среди камней, и он присел на плоский камень, машинально перебирая мокрый галечник. В ладони мягко затеплился агат, потом еще один. Гранильщик залюбовался тончайшим рисунком полосок, снова склонился над ручьем. Вскоре рядом с ним выросла горка агатовых галек, вполне достаточная, чтобы сделать из них убор впору и королеве. Увлеченный своим занятием, он не услышал тихого шелеста шагов.

- Зачем тебе эти камни? – спросил тихий женский голос. – Это ведь простая галька. Может, ты волшебник и можешь превратить их в сыр?

Он обернулся и увидел бедно одетую девушку, с искренним интересом изучавшую его добычу.

- Ты пастушка? – спросил он вместо ответа.

- Откуда ты знаешь? – удивилась она.

- А я правда волшебник, - рассмеялся он. Ему вдруг стало удивительно светло и легко на сердце. Эта девушка была похожа на агатовую галечку – такая же чистая, свежая, с таким же нежным рисунком… души. – Не бойся, я добрый волшебник. Хотя если честно, то вон там я вижу твою отару, а твои руки пахнут овечьим сыром. Камни я в сыр превратить не могу, но если через месяц ты придешь сюда, я покажу тебе, что это не простая галька.

Доверчиво улыбнувшись, девушка присела рядом и взяла в ладошку несколько камней.

- А они красивые, оказывается, - сказала она удивленно. – Я каждый день пою здесь овец, но никогда мне не приходило в голову, что простой камень может быть красивым. Ты правда волшебник.

- Приходи через месяц, - сказал Кингар, с трудом поднимаясь на ноги. – Обещаю, тебе понравится то, что ты увидишь.

- Ой, - сказала она. – А что с тобой такое?

Собирая свою добычу, он опасливо покосился на пастушку, боясь увидеть в ее глазах уже привычную брезгливую жалость. Но девушка смотрела на него с искренним сочувствием.

- Я попал под обвал, – нехотя отозвался Кингар. – С тех пор я почти не могу ходить.

- Тогда обязательно приходи через месяц, - решительно тряхнула она волосами. – Я успею приготовить лекарство. Хуже тебе не станет, а вот лучше стать может. Мы, овечьи пастухи, многое знаем о душе трав.

Свистом подозвав лошадь, мастер взобрался в седло, помахал девушке рукой и поехал домой. Ему уже не терпелось приступить к работе. Он так давно не делал ничего просто так, для души! Этой милой пастушке с ясными глазами и задорно вздернутым носиком так пойдет агатовое ожерелье!..

Месяц Кингар корпел над своим подарком, распиливая, обтачивая, полируя агаты. Он не стал оправлять камни в благородное серебро – в металле они потерялись бы, погасли. Он осторожно просверлил сделанные бусины и нанизал их на крепкий шнурок, сплетенный из прочной льняной нити и собственных волос. Бусины разделялись сложными и красивыми узлами, а замок ожерелья он украсил моховым агатом, рисунок которого напоминал тонкое деревце, еле видимое в тумане.

Ожерелье получилось прекрасным – настолько, что одна из знатных дам, некстати прибывшая заказать себе «что-нибудь работы Кингара», долго уговаривала мастера продать ей эту вещь. Все заверения мастера, что ожерелье сделано на заказ и не продается, действовали на нее, как красная тряпка на быка: она только надбавляла цену. В конце концов Кингар не выдержал.

- Миледи, - сказал он, - я могу продать украшение, но не могу продать свою репутацию. У всего мира не хватит денег, чтобы ее купить. Я никогда не продаю вещь, сделанную для одного человека, другому заказчику. Я никогда не повторяю своих работ. Это ожерелье сделано не для вас. Оно не сделает вас красивее, чем вы есть. Я могу только обещать, что украшение, которое я сделаю для вас и только для вас, будет неповторимым и подойдет вам гораздо больше, чем то, что сделано для другой женщины.

После этого дама успокоилась и больше не настаивала. Сделав заказ, она удалилась в сопровождении своей свиты. А Кингар продолжил отделку ожерелья. Месяц спустя он сидел на берегу ручья, сжимая в неожиданно вспотевших ладонях завернутый в платок из дымчато-серебристого шелка подарок, и благодарил Тигайну за возможность сделать кому-то дар пусть и менее щедрый, чем тот, что сделала она сама ему, но от того не менее ценный.

Ждать ему пришлось недолго. Вскоре послышалось блеяние овец, собачий лай, а потом появилась пастушка в сопровождении большого лохматого пса. Пес деловито обнюхал гранильщика и счел его заслуживающим доверия, после чего отправился к овцам. А пастушка присела рядом с Кингаром.

- Я обещал показать тебе, для чего мне понадобились простые камни из ручья, - мастер протянул ей шелковый сверток. – Это тебе.

Девушка с любопытством развернула платок и ахнула. По серебристому шелку струилась нить отполированных агатов, любовно подобранных по рисунку и оттенку, похожая на струйку ручья, из которого не так давно вышла.

- Я… я не могу это взять! – она беспомощно посмотрела на Кингара. – Это слишком красиво! Это должна носить какая-нибудь дама, а я всего лишь…

- А ты всего лишь та единственная дама, которая может это носить, - перебил ее мастер. – Я делал это для тебя. Не обижай меня отказом.

- Но чем я могу расплатиться за него?

- Это подарок, - отрезал Кингар. – Будь ты самой королевой, и тогда я не взял бы никакой платы. Мне будет приятно просто знать, что ожерелье понравилось тебе и ты его носишь.

Девушка смотрела на него широко раскрытыми глазами, боясь поверить.

- Надень, - попросил он. – Мне хочется убедиться, что оно и впрямь тебя достойно.

Пастушка робко застегнула на шее агатовое ожерелье и растерянно посмотрела на шелковый платок.

- Это тоже тебе, - сказал Кингар.

- Но… - девушка зарделась таким густым румянцем, что мастер почти испугался.

- Что такое? – спросил он.

- У нас в горах принято дарить платки, когда сватают невесту, - прошептала она, боясь поднять глаза.

Несколько секунд Кингар молчал. Он представил себя в роли жениха. Горная серна – и рядом с ней калека…

- Прости, – сказал он. – Я не знал. Но все равно – можешь оставить его себе. Просто так. Он тебе тоже очень подойдет. Или подари кому-нибудь…

- Спасибо за подарок, добрый волшебник, - помолчав, сказала девушка. – Позволь теперь мне побыть волшебницей и помочь тебе.

- Чем? – искренне удивился Кингар.

- Я ведь обещала сделать лекарство.

Домой Кингар вернулся только через две недели. Пастушка Джахен не смогла вылечить его слабые ноги, но смогла сделать их сильнее. Две недели она поила его отварами трав, растирала густой мазью из травяных настоев и черной горной смолы мышцы ног и спину, водила к горячему болоту, пахнущему тухлыми яйцами, и заставляла лежать там, погрузившись до пояса в липкую теплую грязь, пока сердце его не начинало биться, как пойманная горлинка. Через две недели, убедившись, что большего не достичь, она отпустила его, вручив напоследок горшочек с мазью и велев натираться ею каждую неделю после горячей ванны. Увечный мастер не стал здоровым, но теперь он мог без особого труда пройти несколько миль по горным тропам, мог сам вскопать клочок земли возле своего дома и посадить зелень и овощи. И теперь он мог значительно дольше просиживать за гранильным станком…

Кингар вновь вернулся к своему бериллу, но вынужден был отступиться. Камень по-прежнему молчал… хотя порой мастеру казалось, что он сердцем слышит нечто, исходящее от этого самоцвета. Нечто, от чего ему хотелось плакать или выть на луну, задыхаясь от тоски и одиночества. Тогда он седлал свою кобылу и ехал в горы, к Агатовому Ручью, где пасла своих овец пастушка Джахен…

Когда наступила новая осень, и тропы стали скользкими от дождей, он засел в своей мастерской. Заказов накопилось много, за осень и зиму надо было успеть выполнить их все. Он мог не брать заказов, но уж раз взялся, следовало поторапливаться.

Зима выдалась снежной. С работой Кингар справился быстрее, чем ожидал – зимние ночи долги, а его словно кто-то подгонял, и порой он засиживался в мастерской далеко заполночь, шлифуя камни и сплетая в оправу серебряную нить. Уже к концу зимы он обнаружил, что заняться ему больше нечем – в шкафу, где хранились камни, серебро и эскизы, стало пусто, а большой кованый сундук был доверху забит лакированными коробочками темного дерева, в которых хранились готовые украшения. И тогда он снова достал из своего старательского мешочка прозрачный берилл…

В очаге плясало синеватое пламя, свечи из янтарного воска горели ровно и ярко, старый каменный дом, завешанный толстыми коврами горской работы, свидетельствовал о достатке своего владельца, но не было в нем уюта и тепла. Не было того, что приносит с собой женщина, входя хозяйкой на порог жилища… Кингар особенно остро ощутил свое одиночество. И таким же одиночеством дышал камень. Теперь мастер слышал его: камень был пуст. Пуст, как жилище одинокого калеки, при всей своей сияющей роскоши. Камень умирал от одиночества… если уже не был мертв.

До середины весны, когда просохнут дороги и явятся заказчики, оставалось еще почти три месяца. И Кингар взял берилл в мастерскую. Закрепив камень на гранильном станке, он долго всматривался в него. Можно было, конечно, просто огранить его, вставить в брошь или в перстень… или в ожерелье… продать какой-нибудь знатной даме… Но мертвый камень нельзя выпускать в мир. Он принесет с собой смерть. Эльф, наверное, мог бы заставить жить его, но как человеку, простому смертному, пусть даже и талантливому гранильщику, вернуть к жизни мертвые грани камня? Как?

Мастер медленно протянул руку и коснулся берилла. Вот он, сверкающий, мертвый. Холодный, пустой. Бездушный… А каким он мог бы стать, если бы душа его была жива? Кингар закрыл глаза и попытался представить себе такой камень. Долго у него не было перед внутренним взором ничего, кроме пустоты. Потом медленно стало разгораться теплое свечение. Он увидел глазами своей души самоцвет необычной формы, похожий на сердце, только продолговатый, покрытый обилием мелких граней неправильной формы – но живой, изливающий пульсирующий свет, словно это каменное сердечко действительно билось и дышало. Этот камень был воистину прекрасен…

Кингар открыл глаза и наткнулся взглядом на безжизненный блеск кристалла. Попытался прикинуть, как его гранить – и понял, что у него ничего не выйдет, пока это мертвое сияние будет слепить ему глаза. Но если не видеть, то как тогда работать? С закрытыми глазами? Смотреть на живой камень глазами души, а руками касаться мертвого? Немыслимо… но другого способа он не знал. И, сев за станок, решительно зажмурился…

Кингар работал как одержимый – да он и был одержим своим камнем. Два месяца он вслепую, на ощупь, ни на миг не позволяя себе упустить образ живого берилла, гранил самоцвет. Но ни разу за долгих два месяца он не взглянул на свою работу. Он боялся увидеть все тот же мертвый блеск и потерять последнюю надежду. Он закрывал глаза, входя в мастерскую, и не открывал их, пока не затворял за собой дверь, выйдя из мастерской. И только отшлифовав последнюю грань, после долгого колебания решился наконец открыть глаза…

Он увидел мягкий пульсирующий свет, льющийся сквозь неправильной формы грани, и у него перехватило дыхание. Он не верил своим глазам, но он сделал это! Он вернул камню погибшую душу! Он сделал эльфийский берилл!

Рухнув на колени возле станка и сжимая в кулаке созданное сокровище, мастер вознес хвалу Тигайне за дарованное чудо…

Проводив взглядом последнего заказчика, Кингар захлопнул опустевший сундук и отнес в каменный подвал последний мешочек с золотом. Потом поднялся в комнатку под самой крышей, где ночевал, и где хранился на подставке, обтянутой темным бархатом, оживший самоцвет. Камень лукаво подмигнул мастеру: мол, я-то живу, а ты что же? Так и будешь век один коротать?

- Она ведь, наверное, давно уже замужем, - покачал головой мастер. – В горах, я слышал, рано выходят замуж. А она так красива…

Берилл засветился ярче. Иногда Кингар подумывал, не сошел ли он тогда с ума от радости, но не мог отделаться от чувства, что камень его слышит. Понимает и даже отвечает – по-своему, конечно. Ощущение, исходившее от него сейчас, было сродни смеху. Словно самоцвет знал нечто, еще неизвестное самому Кингару, и заранее веселился.

- А съезжу я, пожалуй, на Агатовый Ручей, - сказал он бериллу. – Только сначала наведаюсь в город…

В городе он долго бродил по лавкам, выбирая самый красивый платок, потом сходил в школу писцов, попросил позвать мастера-летописца. К нему вышел сухонький старичок, спросил, зачем понадобился.

- Не мог бы ты, почтенный, рассказать мне про обычаи горцев? – спросил Кингар. – Видишь ли, я хочу взять в жены горянку, но не знаю, как у них принято свататься и справлять свадьбу, обычаи-то у нас разные. Знаю только, что положено платок дарить. Платок я уже купил. А что еще нужно?

Старичок поманил его за собой, провел в свою комнатку, загроможденную книгами и бумагами, усадил на спешно освобожденную от бумажных залежей скамью, сам уселся напротив на хромой трехногий табурет.

- Платок дарить нужно, - сказал он, - но его могут и не принять. Тогда это полный отказ, и повторно лучше не свататься, могут прогнать с позором, а то и побить. Если примут платок, тогда надо просить родителей невесты или тех, кто ее воспитывал, чтобы разрешили жениться. Они начнут спрашивать, кто ты таков и какого рода, достаточно ли у тебя земли, скота и денег, чтобы прокормить семью, не был ли ты уже женат и если был, то почему теперь холост. У горцев нет разводов, и женятся они раз на всю жизнь, повторно в брак не вступают, если кто-то из супругов умер. Если даже человек с равнины сватается, и если он не холостяк или вдовец, а разведенный, свадьбы не будет. Если решат, что тут препятствий нет, могут разрешить. А могут и не разрешить. Если невеста согласна, а родители нет, то можно попытаться ее украсть. Будут гнаться, догонят – убьют обоих. Не догонят – сами на свадьбу приедут, благословят, и сердиться не будут, раз сумел свое отстоять. Но обычно если невеста не против, то и родители не отказывают. А если не согласна, понуждать не станут ни за что. Если разрешат жениться, надо их одарить, выкуп заплатить за то, что они ее с рождения кормили-одевали. А больше ничего не надо. Свадьбу за счет обоих семейств устраивают.

- А какой выкуп нужен, почтенный? - спросил Кингар, почти устрашенный разнообразием возможных отказов.

- А какой скажут. Могут денег взять, могут скота попросить сколько-нибудь. Это уж они сами решат.

- Благодарю, почтенный, - Кингар поклонился старику. Попытался заплатить за полученные сведения, но золотая монета была с возмущением отвергнута. Пришлось пойти до писчей лавки, набрать лучших чернил, хорошей бумаги, и попросить отослать все это в школу писцов.

Не заезжая домой, Кингар отправился в горы.

Агатовый Ручей как раз окружали овцы. Пес Джахен узнал гостя, лениво гавкнул, поздоровавшись, и потрусил дальше, подгонять блеющих подопечных. Но самой пастушки нигде не было видно. Спешившись, мастер подозвал пса и спросил, где искать его хозяйку. Пес махнул хвостом, тявкнул в сторону нескольких валунов неподалеку, и умчался к разбредающимся овцам. Кингар пошел к камням. Пастушку он нашел за ними – она дремала на весеннем солнышке, прикрыв лицо платком из серебристого шелка. Агатовое ожерелье подрагивало на ее груди в такт дыханию.

- Джахен, - тихонько позвал Кингар, вдосталь налюбовавшись спящей. Девушка пошевелилась, убрала платок с лица и села.

- Здравствуй, Кингар, - улыбнулась она. – Как дела, добрый волшебник? Ты давно не приходил – наверное, снова творил волшебство?

- Угадала, - серьезно сказал мастер. – Я был очень занят, прости. Я хотел спросить у тебя… можно?

- Конечно! – улыбнулась пастушка. – Что ты хотел узнать?

Кингар немного помолчал.

- Когда я хотел подарить тебе платок, ты сказала, что по вашим обычаям его дарят, когда сватают невесту. Тогда я этого не знал. Теперь знаю. Джахен… если я подарю тебе платок, ты примешь его?

Она молчала, глядя на него удивленными глазами, и он с тоской и страхом почувствовал, как его сердце гулко ударило где-то у самого горла, а потом стремительно рухнуло куда-то вниз.

- Прости, Джахен, - тихо сказал он. – Я все понимаю. Ты красавица, а я… - он с отвращением показал на свои ноги. – Но я не мог не спросить. Всю эту долгую зиму я думал о тебе… я не переставал думать о тебе с тех пор, как ты подошла и спросила, не собираюсь ли я превратить камни в сыр… Прости.

- Кингар, - так же тихо ответила Джахен. – Но ведь я уже приняла твой платок.

И она показала ему лоскут серебристого шелка, в котором он когда-то привез ей агатовое ожерелье.

- Я только удивлялась, что ты так долго не ехал к моим родителям, - добавила она минуту спустя, наблюдая, как беспросветное отчаяние постепенно сменяется на его лице недоверием к собственному слуху. – Я бы ни за что не взяла этого платка тогда, если бы не была согласна. И уж тем более не стала бы его носить. Меня и так уже почти два года пытают, кому я дала слово…

- Почему? – вырвалось у Кингара. – Почему ты его приняла? Ты ведь совсем меня не знала. Ты видела, что я калека…

- А еще я видела твои глаза. Они у тебя как у ребенка, добрый волшебник. Ты был калекой, но не озлобился на весь свет. Ты сделал мне ожерелье, из-за которого все мои подруги изошли желчью, и сделал его просто так. Просто сделал и все. Так солнце – просто светит и все. И ничего не ждет взамен.

- Так Тигайна – просто подарила мне чудо, и все… - прошептал Кингар. – Джахен, я не знал ваших обычаев. Только вчера я спрашивал в городе у мастера-летописца, как мне посвататься к тебе. Почему ты мне сама не рассказала?

Девушка зарделась.

- Я… я думала, ты не очень богат и стараешься собрать выкуп. Я не хотела торопить тебя. Ведь делать такие вещи, - она дотронулась до своего ожерелья, - наверное, очень трудно и долго…

У Кингара пересохло в горле. Таким же ласковым, любовным движением когда-то коснулся эльф шнурка из волос своей любимой…

- Тогда выходит, я к тебе еще и по эльфийскому обычаю посватался, - вдруг улыбнулся мастер. – Шнурок в твоем ожерелье – из моих волос, Джахен. Эльфы так обручаются перед свадьбой.

Ахнув, девушка схватилась за агатовую нить, рассматривая узлы между бусинами. Потом подняла сияющие глаза.

- Придется мне тогда тоже прядь волос отстричь, - сказала она. – Я тоже кое-что для тебя сделала, только не могла придумать, на что подвесить… А откуда ты знаешь? Ну, про эльфов?

И Кингар рассказал: как был искалечен в завале, как годами рылся в отвалах, обнаружив у себя талант гранильщика, как обеднел вконец, как взмолился о помощи, и как Тигайна послала ему шпатовую жилу с бериллами, как он выбирал эту жилу и испортил самый лучший из камней…

- Бериллы – это дорогие камни? – спросила Джахен.

- Самые дорогие после алмазов. Но алмазов у нас не водится, так что по нашим местам – самые дорогие. И самые красивые. А уж найти золотистый берилл – вообще великая удача. Так что я стал богат. Но прежде я встретил эльфа…

И мастер продолжил рассказ: как спрыгнул к нему с валуна Перворожденный, как разделил с ним еду и научил слушать душу вещей. Как взял испорченный камень и обещал, если сможет спасти его, принести показать, что у него вышло. Как до самой осени он, Кингар, гранил бериллы и делал украшения из них. Как удачно продал свои изделия. Как стал известен. И как понял, что у самого крупного и красивого камня, оставленного для себя, умерла душа…

- И что с ним стало? – тревожно спросила Джахен.

- Увидишь, - загадочным голосом пообещал Кингар. – А теперь я хотел бы поговорить с твоими родителями…

К вечеру они пригнали отару к пастушьему лагерю. Лохматый бурый пес подгонял овец, а Кингар вел под уздцы кобылу, на которой сидела Джахен – с платком из серебристого шелка на волосах. Им навстречу вышел пожилой горец.

- Это отец, - сказала Джахен, проворно спрыгивая наземь.

Мастер поклонился овчару:

- Здравствуй, добрый человек, - сказал он. – Прими гостя.

- Гость в доме – радость в доме, - отозвался горец. – Раздели с нами кров и пищу, человек с равнин, и не обессудь – здесь у нас походный лагерь, без особого уюта.

- Благодарю, добрый человек, - снова поклонился Кингар. – К походной жизни мне не привыкать.

Он заметил быстрый взгляд, которым обменялся отец Джахен с вышедшей следом женщиной, чье лицо еще хранило следы былой красоты, и понял, что его разгадали. Но раз не выгнали сразу взашей, возможно, и не придется рисковать жизнью Джахен и своей, убегая по горам от погони…

Трапеза была простой и сытной: овечий сыр, вареная баранина, холодное молоко из глиняного кувшина… Подождав, пока насытятся все, Кингар встал, поблагодарил за угощение и подсел к отцу Джахен.

- Два года назад встретил я твою дочь, добрый человек, и полюбил ее. За два года чувство мое не остыло, но стало сильнее. Прошу тебя, дозволь мне сделать ее хозяйкой в моем доме.

- Два года долгий срок, - невозмутимо сказал горец. – Но жизнь – срок куда больший. Знаешь ли ты, человек с равнин, что мы не меняем мужей и жен?

- Знаю, добрый человек. Не был я женат ранее, но пока живы были мои родители, я мог научиться тому, как следует супругам уживаться друг с другом в горе и в радости. Они не искали других супругов, не стану искать и я.

- Это хорошо, человек с равнин, что твое дерево растет от доброго корня. Но прежде чем оставлять на зиму отару, следует рассчитать, довольно ли у тебя сена, чтобы прокормить ее до весны. Прежде чем жениться, следует рассчитать, сможешь ли ты содержать семью, не будет ли голодать твоя жена, не будут ли просить подаяния твои дети.

- Я не ряжусь в шелка и ношу простое сукно, добрый человек. Но я богат, и богатство свое я составил трудом своих рук, не обманом или разбоем. Самоцветная Змея была добра ко мне. Если ты позволишь мне ввести Джахен в мой дом, ни ей, ни ее детям, ни ее внукам и правнукам не придется узнать, что такое нищета.

- Ты сказал – Самоцветная Змея была добра к тебе? – насторожился горец. – Расскажи мне.

- Я был горняком и добывал самоцветы под землей, пока не рухнул свод шахты и не придавил меня. Я выжил, но стал калекой и больше не мог работать в шахте. Тогда я стал гранильщиком. Тигайна послала мне богатую россыпь камней, и так я разбогател. Теперь каждый год я зарабатываю много золота, потому что знатные люди приходят ко мне, чтобы заказать украшения. С каждым годом я становлюсь богаче благодаря моим рукам и милости Тигайны. Твоя дочь не будет бедствовать в моем доме, добрый человек, если ты позволишь…

- Я сам буду просить тебя жениться на ней, мастер Кингар, - сказал горец. – Для моего рода не может быть чести выше, чем породниться с человеком, чей камень носит в своей короне сама Тигайна.

Кингар подумал, что ослышался.

- Прости, добрый человек, - осторожно сказал он, - я не понял тебя: при чем тут корона Тигайны?

- А ты не знаешь, мастер? – удивился горец. – Впрочем, откуда тебе знать… Один из наших детей заблудился в заброшенной шахте и взмолился Тигайне о помощи, когда понял, что не сможет выбраться сам. Ты, наверное, не знаешь и того, что к моему народу Тигайна всегда была особо милостива, ведь мы живем в горах. И особенно милостива она к нашим детям. Мы видим ее иногда и знаем, каков ее истинный облик. Она является нам как царственная дева в сияющих одеждах, с самоцветным венцом на голове. Тигайна пришла к ребенку и вывела его на поверхность. Путь ей освещал дивный камень в короне. Ребенок спросил, что это за камень, и Тигайна ответила, что это дар ей от мастера Кингара, чье увечье и бедность заставили ее сжалиться и ответить на его молитву. Она сказала также, что за подарок, сделанный с такой благодарностью и любовью, она никогда не оставит его своей милостью и будет хранить его род, когда ему самому придет время покинуть этот мир. Ты благословен Тигайной, мастер Кингар. Прими мою дочь и пусть она станет для тебя единственной спутницей на всю жизнь.

- Благодарю тебя, добрый человек, - поклонился Кингар. – Скажи мне только, какой выкуп ты хочешь получить? Я не пожалею ничего.

- Ты уже принес свой выкуп, мастер, - покачал головой горец. – Благословение Тигайны детям моей дочери – что ты можешь дать мне более ценного?

Кингар снова поклонился – молча. Но про себя пообещал Тигайне, что позаботится о родителях жены.

Так пастушка Джахен стала хозяйкой в доме Кингара, к великому расстройству тех, кто метил на ее место. В качестве свадебного подарка она поднесла мужу старательно сплетенный из мелких цветных бусинок оберег, подвешенный на шнурок из собственных волос. Кингар принял его, как святыню, и с тех пор не снимал.

Через год на свет явился их первенец, потом дети пошли один за другим, и дом наполнился детским смехом и топотом резвых ножек, а в маленькой спаленке под крышей сиял трепетным живым светом самоцвет. Джахен относилась к нему как к живому существу, часто разговаривала с ним и даже советовалась. Для нее золотистый берилл был членом семьи - вроде чудаковатого, но мудрого дядюшки. Кингар смотрел на это с улыбкой, но и сам ловил себя на том, что прислушивается к молчаливым советам камня.

Теперь он был счастлив. И только одно желание грызло его иногда изнутри: увидеть, что же сделал с треснувшим самоцветом эльф. Если ему, человеку, удалось сотворить такое чудо, хоть и с помощью Тигайны – в этом мастер никогда не сомневался, - то что же создал Перворожденный? Он ведь обещал показать…

Поначалу Кингар ждал эльфа, но годы шли, а тот не приходил. Осень сменялась зимой, зима весной, дети росли, перенимали ремесло отца, женились, разлетались из-под крыши родного дома, как оперившиеся птенцы… Уже внуки смеялись и бегали по толстым коврам, а эльфа все не было. И Кингар перестал ждать. Мало ли, сказал он себе. Может, камень все-таки рассыпался при огранке на щепотку тонких прозрачных осколков, с которыми и эльфу не сделать уже ничего. Может, эльф просто забыл о нем – кто их знает, Перворожденных? Может, тоже женился и теперь нянчит внуков, и ему не до обещания, данного когда-то калеке-человеку…

Годы шли.

Век человека недолог, и Кингар уже чувствовал близость того времени, когда ему придется проститься с этим миром. Он все чаще проводил весь день в постели, глядя, как бьется живой огонь в берилловом сердечке, все реже выходил посидеть возле дома на солнышке. В мастерскую он не ходил уже давно – там теперь хозяйничал старший сын Кингара, унаследовавший талант отца.

В один из тех редких дней, когда Кингар сидел на ступеньках крыльца, его окликнули.

- Скажи мне, добрый человек, здесь ли живет мастер Кингар?

Он поднял голову и увидел эльфа. И сам удивился собственному равнодушию - ожидание перегорело в нем, так долго шел Перворожденный к его порогу…

- Здесь, только не живет, а доживает, - ответил он глухим старческим голосом. – Ты не узнал своего ученика, господин?

- Прости меня, мастер, – тихо сказал эльф после минутного молчания. – Я забыл, как мало вы живете… Я принес тебе берилл.

- Что ж, мне тоже есть что показать тебе, господин. Твой урок не пропал даром. Будь так добр, помоги мне подняться.

С неожиданной почтительностью эльф протянул ему руку и, поддерживая под локоть, помог встать. Не отпуская старческой руки, Перворожденный повел его вверх по ступенькам. Деревенские кумушки проводили странную пару такими ошарашенными взглядами, что Кингар почуял их даже спиной, но только хмыкнул, представив, как долго этот визит будет пищей для пересудов и таких сплетен, что по сравнению с ними даже рыбацкие байки покажутся всего лишь робким преувеличением.

Он провел гостя в свою комнатку под крышей, взмахом руки указал на кресло у камина, сам присел у стола, где под серебристым шелковым платком хранился самоцвет.

- Покажи, господин, что тебе удалось сделать. Этот урок, наверное, уже не понадобится мне, но мой старший сын стал настоящим мастером – может, пригодится ему.

Кивнув, эльф вынул из мешочка на груди камень и протянул Кингару. Старый мастер поднес к глазам ладонь. Некоторое время он молчал, любуясь – эльф обработал камень против всех правил искусства огранки, так разместив грани, что внутренние трещины стали зеркалами, отражающими свет. При самом слабом освещении камень сиял как звезда.

- Твой народ воистину искусен, господин, - вздохнул Кингар. – Я не смог бы сделать подобного. Будь добр, покажи потом моему сыну твою работу и расскажи ему, как уберечь треснувший камень от рассыпания при огранке.

- Обязательно, - кивнул эльф. – Но ты что-то хотел показать мне?

- Да. Самый крупный камень я оставил себе. Взгляни, господин, все ли я сделал верно.

И Кингар откинул платок.

Через мгновение эльф стоял возле стола, боясь прикоснуться к сияющему самоцвету.

- Возьми, господин, не бойся, - сказал Кингар. – Он живой, но добрый.

Некоторое время в комнатке стояла мертвая тишина. Эльф держал на ладони берилловое сердечко и, казалось, даже не дышал. Потом посмотрел на старого мастера, и по глазам его Кингар понял, что Перворожденный потрясен до глубины души.

- Этого не может быть, мастер, - выдохнул эльф. – Умоляю тебя, расскажи, как ты это сделал? Этого не может быть, но ты это сделал – как?! Ради всего святого в этом мире…

- Что ты хочешь узнать, господин?

- Этот камень был мертв! Я видел его – он был мертв уже тогда, когда ты вынул его из жилы. Даже мы не знаем, как вернуть жизнь мертвому камню! Мастер, как ты это сделал?!

- Всего лишь сделал, как ты сказал – постарался услышать его душу… Он был мертв, да. Я не сразу понял это. Но когда понял… Мне стало жаль его, господин. Я не жалел так о разбитом камне, который ты унес с собой – у него была надежда. У этого – не было. И тогда я постарался представить себе, каким мог бы быть этот камень, если бы не погибла его душа. Я увидел это. И два месяца вслепую гранил его, потому что не мог делать этого с открытыми глазами. В сердце я держал его таким, каким увидел. А руки повторили то, что увидело сердце. Вот и все.

Эльф долго молчал, не отрывая взгляда от старика. Потом низко поклонился ему:

- Благодарю за урок, учитель… Ты и сам не понял, что сделал… зато понял я. Ты не воскресил душу камня, учитель. Ты дал ему другую. Кусочек собственной души… Этот камень благословен твоей душой и твоими руками… Благодарю, учитель…

- Я не смог бы этого сделать, господин, если бы не тот твой урок. И не милость Тигайны. Моей заслуги в этом нет… Расскажи мне, господин, как живешь ты, если моя просьба не дерзость. Женился ли ты на своей возлюбленной? Есть ли у тебя дети? Знаешь, я ведь обручился со своей женой по вашему обычаю – до самой смерти она носила агатовое ожерелье, которое я нанизал на шнурок, сплетенный из моих волос. Ее так и похоронили в нем. А я до сей поры ношу ее оберег – он на шнурке из ее волос…

- Я еще не женился, - покачал головой эльф. – Мы не торопимся ни в чем. Но мы думаем пожениться вскоре. До сей поры я гранил тот камень, что ты отдал мне… пятьдесят лет. А ты справился с мертвым камнем за два месяца… Может быть, вы бываете так талантливы потому, что живете так мало?

- Не знаю, господин. Это воля богов – кому что они дадут… кому талант, кому бездарность. И удача – сумеет ли человек понять, в чем его истинное призвание. Я делал, что мог…Не откажи мне в чести, проведи эту ночь под крышей моего дома. Мой сын будет рад поучиться у тебя.

- Почту за честь, - серьезно ответил эльф, бережно положил камень на подставку и отошел от стола. Кингар положил рядом берилл эльфийской работы.

- Пусть пока полежат рядом, - сказал он. – Они братья, им найдется о чем поведать друг другу. Пойдем, посмотрим, чем угостит нас сноха…

Утром эльф поднялся в спальню мастера. Два камня лучились на подставке, Кингар сидел рядом, глядя на них.

- Мне пора уходить, учитель, - сказал эльф. – Благодарю за кров и угощение. Знаешь, женщины в твоем доме готовят ничуть не хуже, чем у нас…

- Мне тоже пора уходить, - отозвался Кингар. – Я всю ночь сидел здесь и думал… Скоро я уйду, и хозяином здесь будет мой сын. Но если я оставлю ему этот камень, он никогда не сможет в полной мере проявить свой талант – потому что не сможет повторить то, что сделал я, и перестанет верить в себя. Забрать самоцвет с собой в могилу я тоже не хочу – он живой, а хоронить живых не дело. Ты сказал, что скоро твоя свадьба, господин. Возьми его и подари своей возлюбленной – от меня и моей покойной жены. Ты говоришь, я вложил в него свою душу. Что ж, пусть эта душа еще походит по свету…

Он говорил голосом, не допускающим возражений, и эльф только молча кивнул.

- Тогда прими мой камень в дар твоему сыну, учитель, - тихо сказал он. – Я буду рад вручить его достойному наследнику такого великого мастера…

Кингар ответил таким же молчаливым кивком.

Эльфийский берилл остался на подставке. Оживший самоцвет скрылся в нагрудном мешочке эльфа.

Через несколько месяцев сын Кингара похоронил отца рядом с могилой матери и стал хозяином в доме. Найденный в спальне старика камень он берег как величайшую драгоценность, дал ему имя Гир – Звезда, и это сокровище впоследствии передавалось из поколения в поколение в роду мастеров Кингаров – потому что старший сын в семье неизменно наследовал имя родоначальника. Умение гранить растрескавшиеся при добыче самоцветы было их фамильным секретом и принесло немало славы и денег этому роду.

Судьба камня, в котором жила душа старого мастера, осталась неизвестной.

Дракон и яблоки

В одной из горных долин Дэль-Гервада есть селение, славное своими садами. Нигде больше нет яблок подобного вкуса и величины, подобного аромата. Нигде больше не встретишь таких сочных, тающих во рту груш, нигде больше персики не наливаются таким душистым золотым медом. Нигде больше не вызревает виноград, каждая ягода которого, размером с кулак, опьяняет без всякого вина и вдохновляет на сложение песен.

Садоводы этой долины не склонны делиться секретами своего ремесла. Но у них есть на то причины…

Всем известно, что каждая женщина переносит беременность по-своему. Одной легко, другой не очень, а третья мучается сама и мучает окружающих: то ей кисленького хочется, то солененького, то остренького… то совсем ничего не хочется, кроме как лечь и умереть.

Надо сказать, подобные неприятности случаются не только с женщинами. Например, от них сильно страдают драконы… то есть, конечно, драконицы. Одних тянет на дичинку, других – на домашнюю скотинку. Третьим подавай принцесс. Нет-нет, почтенные, конечно же не драконы крадут королевских дочек. Зачем им такие неприятности на собственный хвост, когда можно полакомиться кабаном? Или, на худой конец, поживиться в крестьянском стаде, хотя овца или буренка пресновата на изысканный драконий вкус… Принцесс крадут именно беременные драконицы. Только им может прийти в голову безумная идея лезть в королевский замок, где полно и баллист, и лучников, и колдунов, и еще многих других неприятностей, только потому, что захотелось именно принцессу, а не какую-нибудь поселянку.

Почему именно принцессу, спросите вы? Так ведь, во-первых, принцесса понежнее на вкус, а во-вторых, красавица. Что беременным нежелательно смотреть на уродливое, знают даже люди. А драконицы ведь не просто смотрят, они еще и едят, а это куда важнее.

Так вот, почтенные, драконицу в интересном положении тоже может потянуть на что-нибудь не совсем обычное. А наша история как раз и началась с того, что молоденькую драконицу, назовем ее Йолин, потянуло на кое-что, для дракона уж и вовсе необыкновенное.

- Мне так хочется яблок! – пожаловалась она знакомому дракону по имени Корби – Ворон. Свое имя этот достойный представитель драконьего племени получил за необычную угольно-черную окраску с изумрудно-лиловым отливом по чешуе. Рядом с ним золотая Йолин – Молния – буквально пламенела, вполне оправдывая собственное прозвание.

Услышав, чего хочется подруге, Корби с лязгом уронил челюсть. Его бронированный подбородок высек россыпь искр из гранитного карниза, на котором отдыхала эта парочка.

- Яблок?! – выдохнул он.

- Яблок, - смущенно подтвердила Йолин, изящно изогнув кончик хвоста – для человеческой женщины это соответствовало бы стыдливому румянцу. – Яблоки – они такие… такие…

Какие они, Йолин объяснить не смогла, поскольку до сей поры ни один дракон яблок не пробовал, и совсем расстроилась. Тем не менее она твердо знала, что хочет именно яблок, а не кита или принцессу.

- Хм, - сказал Корби, закрыл пасть и задумался. Разумеется, он, как и всякий дракон, знал, что у беременных часто бывают различные причуды. Но причуда Йолин была уж очень… причудливой.

- Ну-у, - протянул он, - тут неподалеку, в одной долине, люди занимаются садоводством. Наверняка и яблоки выращивают. Всего с полчаса лету, если не торопясь. Три-четыре дерева съешь, наверное, и хватит.

- Дерева?! – чешуя Йолин встопорщилась, предвещая нешуточный гнев. – С листьями, ветками, стволами?! Но я не хочу яблонь! Я хочу ЯБЛОК! Просто одних яблок!

- Так съешь одни яблоки, - Корби шевельнул кончиками сложенных крыльев – эквивалент человеческого пожатия плечами. – В чем проблема?

- В том, что они маленькие! – в голосе Йолин явственно слышалась истерическая нотка. – А я большая! Я не могу собрать их, чтобы съесть!

Беременная драконица в истерике – зрелище не для слабонервных, а любой дракон в обществе беременной драконицы – всегда крайне слабонервное существо.

- Тогда извини, ничем не могу помочь, - сказал Корби и поспешил убраться подальше, пока не поздно.

Оставшись в одиночестве, Йолин разрыдалась. Там, где падали ее слезы, гранит тихо шипел и плавился. Вскоре карниз перед ней напоминал лунный пейзаж – бесчисленные кратеры… Полюбовавшись результатом, Йолин успокоилась настолько, что смогла думать не только о том, как она несчастна.

- Они маленькие, - сказала она вслух. – А я большая. Но ведь драконы, в конце концов, волшебный народ. Почему бы мне не сделать яблоки такими большими, чтобы я могла собирать их?

Драконы, особенно молодые, не склонны к долгим раздумьям. Йолин не была исключением. Снявшись с карниза, она полетела к долине, образ которой передал ей при разговоре Корби.

Надо сказать, почтенные, что драконы воспринимают мир совсем не так, как люди. Человеку пришлось бы объяснять, что надо пройти столько-то миль по караванной тропе на север, потом вот у такого-то утеса повернуть налево, да еще не забыть свернуть у корявого дерева вслед за маленькой речкой… Драконам проще. Мир они воспринимают как узор, сплетенный потоками магических Сил, образующих его. И чтобы указать направление, дракон просто мысленно передает другому дракону кусочек узора, соответствующий месту, куда надо попасть. Ошибиться невозможно – любой элемент узора неповторим.

Устроившись на скале над входом речки в долину, Йолин по-хозяйски осмотрела селение внизу. Садов было много, это верно, а вот людей не было видно совсем. Только несколько мальчишек с визгом кинулись прятаться по подвалам. Йолин не удостоила их вниманием. Она поднялась повыше в воздух – посмотреть, куда девались люди. В соседней долине она увидела шумное празднество – там справляли свадьбу. Очевидно, все взрослое население отправилось туда. Драконицу это вполне устраивало.

Она села возле самого большого сада и начала собирать слабенькие потоки Сил для плетения своего волшебного узора. И почему это люди всегда селятся там, где потоки слабее всего? Не иначе, для того, чтобы осложнить жизнь драконам…

Раньше Йолин не приходилось работать с живым, растущим деревом, да и сама она была еще совсем молода и неопытна – это была ее первая беременность. Поэтому драконица несколько раз, узелок за узелком, проверила весь сплетенный узор, боясь допустить хоть одну маленькую ошибку. Ошибок вроде бы не было, волшебный узор был правилен, сиял и дышал, что также было хорошим знаком. Йолин вздохнула, наложила плетение на сад и отпустила его.

Узор вспыхнул и погас – волшебство состоялось. Ничего не изменилось. Йолин подождала. Яблоки не стали крупнее даже на маковое зернышко. Йолин раздраженно взревела, замахала крыльями и поднялась, разбрызгивая пот – она так старалась, что даже вспотела от напряжения, но все равно ничего не получилось! Она уже готова была обрушиться на ни в чем не повинный сад, но тут ее внимание привлекла толпа, бежавшая к селению. Ее заметили, когда она поднималась на разведку.

Зло сорвать не удалось. Конечно, население и трех таких деревень не могло быть серьезной угрозой для дракона, но крылатый народ давно жил рядом с людьми, и Йолин очень хорошо знала, что можно себе позволить, а чего лучше не позволять, даже если ты беременна и в гневе. Украденную овцу или сломанную яблоню ей бы простили – с кем не бывает, и сами тем же грешат. Но разоренная деревня – это уже серьезно. После подобной выходки здесь появятся монахи из этой проклятущей Школы Противостояния, и тогда ей придется несладко. Хотя бы потому, что она ждет ребенка и не может – не имеет права – применять боевые плетения, способные убить не только врага, но и дитя в ее чреве. А монахи стесняться, конечно же, не будут…

Селяне нашли свою деревню целой и невредимой. Оставленные сторожами мальчишки отделались испугом, не пропало ни овцы, ни свиньи, ни одна самая ветхая сараюшка не пострадала. Посудачив, что могло понадобиться здесь дракону, если все цело, толпа рассосалась. Но возле своего сада садовник Хабир нашел следы страшных когтей и янтарные капли застывшего драконьего пота.

Разумеется, что это за вещество, не понял никто. Похожие на янтарь кусочки неведомого камня были теплы на ощупь и слегка светились в темноте. Когда Хабир отвез несколько кусочков в город, в Школу Противостояния, и получил за них бешеные деньги, деревня прониклась к нему тихой ненавистью.

Нет, в самом деле, почтенные, как было не возмущаться подобной несправедливостью судьбы? Мало того, что Хабир был самым именитым садоводом в округе, разводил самые дорогие и редкие сорта яблонь и никогда не делился черенками даже за деньги, мало того, что он был богат до неприличия и до неприличия же прижимист, так еще и драконьи камни ему привалили! Стерпеть это было невозможно, и мальчишки окрестных селений собрались в набег на его сад.

Конечно, все мальчишки лазят по садам. Но поскольку почти у каждого дома росли свои плодовые деревья, то по садам детвора лазила не ради фруктов, которых и дома было навалом, а скорее ради того, чтобы показать свою доблесть. Садоводы это прекрасно знали – сами такими были, - и потому гоняли не строго. Все – кроме старого Хабира, не упускавшего случая отодрать хворостиной пойманного воришку… На сей раз мальчишки собрались в поход не ради славы, а ради мести, и намеревались как можно больше навредить везучему Хабиру. Нет, почтенные, конечно же, они не стали бы ломать яблони – для детей, у которых в предках десятки поколений садоводов, это равносильно убийству. Но вот обтрясти эти яблони, чтобы оставить без урожая вредного старика – совсем другое дело…

Но так случилось, что эта орда попалась на глаза Йолин, которая сидела неподалеку в скалах, не в состоянии утолить свой голод и не в силах удалиться от вожделенного сада. Увидев, как шустрые маленькие тени одна за другой исчезают за оградой, драконица мгновенно составила план.

Яблоки увеличить ей не удалось, но что могло помешать ей уменьшить себя? И не просто уменьшить, а принять облик человеческого детеныша? В таком виде она сможет вволю наесться яблок, а если ее поймают, то ничего не сделают – люди не убивают своих детей из-за нескольких плодов.

Йолин быстро сплела узор и набросила его на себя, глотая слюнки в предвкушении пиршества. Через несколько минут девочка с туго заплетенной, чтобы не цепляться волосами за ветки, золотой косой скрылась среди деревьев…

Йолин подняла руки в сплетение листьев и веток, нашарила гладкий яблочный бок, сорвала тяжелый, почти поспевший плод и, вдохнув его аромат, вонзила в него свои зубы, едва не застонав от обжигающего, острого наслаждения, когда кисловато-сладкий сок, душистый и безумно вкусный, брызнул ей в рот.

- Эй, - окликнули ее из темноты, - идем дальше! Старый хрыч самые лучшие в середине сада посадил!

Самые лучшие?! Лучше, чем ЭТО?! Йолин ринулась туда, где уже шелестели, осыпаясь, яблони…

В самом разгаре пиршества, когда мальчишки обтрясали последние деревья ценных сортов, а Йолин сбилась со счета съеденных яблок, послышались торопливые шаркающие шаги и хриплый крик:

- Путь чума поразит вас, истребители моих трудов! Вы загубили весь мой сад!

Мальчишки брызнули в разные стороны. Йолин замешкалась, уверенная в своей безопасности, и цепкая рука с узловатыми грубыми пальцами ухватила ее повыше локтя.

- Попался, отродье шакала! А ну, идем-ка на свет. Я хочу посмотреть в твои бесстыжие глаза, прежде чем спущу с тебя три шкуры!

Едва поспевая за разъяренным садовником, опешившая Йолин дожевывала очередное потрясающе вкусное яблоко. И только когда Хабир выволок ее за ограду сада и замахнулся на нее хворостиной, она поняла, что сейчас ее – ЕЕ! – высекут, как обыкновенного человеческого детеныша.

У беременных женщин бывают приступы ярости, способные устрашить и храбрейшего из мужчин. Что же тогда, почтенные, можно сказать о ярости беременной драконицы?

Йолин сбросила плетение и вернулась в свой облик. От ее гневного рыка осыпались последние яблоки в саду Хабира и упали в обморок все деревенские собаки. Она рычала, а садовник Хабир валялся между ее передними лапами, моля о пощаде и едва ли сознавая, что дракон вовсе не обязательно должен понимать человеческую речь.

Огненное дыхание выжгло траву в шаге от скорчившегося садовника. Он взвизгнул и замолк, ожидая, что вот, сию секунду, драконье пламя опалит и его. Но время шло, смерть все не приходила, и Хабир решился поднять голову.

Золотой дракон задумчиво смотрел на него, явно пребывая в затруднении. Хабир попытался отползти назад, но огромный коготь вернул его на прежнее место, и садовник снова скорчился в смертельном страхе.

- Я могла бы убить тебя, человек, - сказала наконец Йолин, - за то, что ты посмел поднять на меня руку. Но я оставлю тебе жизнь – в обмен на твои прекрасные яблоки. Мешок яблок, которые все равно сгниют, за твою старую шкуру – не такая уж высокая цена, верно? Принесешь их вон к той скале. И каждый год будешь приносить по мешку.

- О госпожа! – взвыл садовник. – Пощади, и я сделаю все, что ты скажешь!

Кивнув, Йолин взмахнула крыльями и скоро исчезла в ночном небе…

Скрыть свой конфуз садовнику не удалось. Рев и слова дракона слышала вся деревня. Правда, Хабиру удалось перетолковать происшествие в свою пользу: мол, его яблоки оценили по достоинству даже драконы, и один из них явился грабить его сад. Но он, старый немощный человек, осмелился противостоять дракону! И хотя он потерял урожай, зато сохранил деревья. А мешок яблок в год – не такая уж обременительная дань.

Деревня, знавшая, какие «драконы» оставили без урожая Хабира, потешалась, хотя не спорила – дракон действительно был, его слышали все. Но вряд ли дракон обтрясал яблони – ведь ни одна из них не была сломана. Деревня потешалась, когда Хабир навалил на телегу не один мешок яблок, а три – все равно пропадут, - и повез их к указанной скале. Деревня потешалась всю осень, пока Хабир варил варенье из опавших яблок и ставил из них вино. Деревня потешалась всю зиму и весну.

Когда яблоки начали наливаться, деревня потешаться перестала…

Йолин и впрямь была очень молодой и неопытной драконицей. Она правильно сделала плетение, но совсем забыла, что результат проявится только при следующем плодоношении. К тому же помогли мальчишки: раньше времени освободившись от плодов, яблони отдохнули и дали небывалый урожай.

Яблоки наливались и росли. Они переросли свои обычные размеры уже втрое, но и не думали останавливаться. Хабир метался между яблонями, чьи ветви грозили обломиться под тяжестью невиданных плодов, расставлял бесчисленные подпорки и не знал, проклинать ему золотую драконицу или благословлять. Он был так занят, что и не заметил, как стихли насмешки, сменившись испуганно-завистливым шепотком.

Яблоки доросли почти до величины хорошей дыни и наконец прекратили свой пугающий рост. Они начали стремительно зреть, и по мере поспевания их кожица приобретала все более отчетливый оттенок старого золота, а мякоть, по словам мальчишек, обрела совершенно непередаваемый вкус, равного которому просто не могло быть. Хабир плакал от счастья.

Окрестные садоводы посмотрели на яблоки, почесали в затылках и разошлись. А осенью Йолин вместо яблок, которых ей вновь хотелось до рези в желудке, обнаружила у скалы целую гору всевозможных фруктов и ягод. Изрядно потрудившись, на самом дне этой благоухающей и сочащейся кучи она нашла вожделенные яблоки, съела их и задумалась.

Вечером Хабир, по обыкновению гонявший мальчишек, вышел из сада и споткнулся, как ему показалось, о корень. Но у входа в его сад никогда не было никаких корней! Тем более таких проворно ускользающих из-под ног…

Когда странный корень с тихим шелестом исчез в кустах полыни, а огромная тень нависла над садовником, заслоняя звезды, Хабир с ужасом понял, что пожаловала прошлогодняя гостья, а корень – ее хвост.

- Смилуйся, госпожа! – завопил он, падая на колени. – Я же привез тебе яблоки!

- Знаю! – рявкнула Йолин. – Перестань кричать и отвечай: зачем ты привез мне все остальное? Я просила только яблоки.

- О чем ты говоришь, госпожа? – севшим голосом просипел садовник, воображение которого рисовало картины одна страшнее другой.

- Я говорю о других фруктах. У скалы была целая куча других фруктов. Я едва откопала в ней яблоки. Они стали еще вкуснее, и я довольна. Но я не поняла, для чего ты привез все остальное.

- Я больше ничего не привозил, госпожа… - садовник осекся, его вдруг осенило.

– Это мои соседи, госпожа! – затараторил он. – Это другие садовники! Они видели, что ты сделала с моим садом, и привезли тебе свои дары, чтобы ты и для них сделала то же самое! Они надеются, что у них будут такие же чудесные плоды!

- А разве я что-то сделала с твоим садом? – спросила донельзя озадаченная драконица.

- Но, госпожа, ведь это после твоего прилета мой сад словно сам Творец благословил! Мои яблоки выросли крупнее дынь! Так просто не бывает!

- А-а, вот ты о чем… - Йолин наконец вспомнила свое, как ей подумалось, неудачное волшебство. – Действительно, на этот раз твои яблоки были очень крупны. Хотя я уже не надеялась на успех. Ну что же, поглядим…

И она улетела, оставив Хабира в полной растерянности.

Всю ночь Йолин рылась во фруктовой груде, пробуя то и это, не зная, на чем остановиться и что теперь делать с этими двуногими бескрылыми наглецами. Подумать только, они ее подкупить пробуют! Они пытаются ее нанять! Сумасшедший дом! Впору жаловаться на людей в Школу Противостояния… Йолин хихикнула, представив себе такую картину: дракон жалуется монахам Школы Противостояния на попытку подкупа со стороны людей! Безумие! Идти на поводу у них – тоже безумие. Но, с другой стороны, результат превзошел все ее ожидания – яблоки стали и большими, и необыкновенно вкусными…

За этими раздумьями ее и застал Корби.

- Что это ты тут делаешь? – спросил он, озадаченно разглядывая перемазанную по шейный гребень подругу.

- Пробую, - сообщила Йолин, выковыривая кончиком когтя застрявшую между зубами персиковую косточку.

- А откуда все это взялось?

- Люди привезли.

- Лишнее, что ли?

- Да нет, вообще-то. Я в прошлом году попыталась сделать яблоки покрупнее, чтобы удобнее было их собирать. А они только в этом году большими стали. Другие садовники захотели, чтобы и их так же облагодетельствовали. Вот – надарили… А я не знаю, что выбрать.

- Ну-у, - протянул Корби, - тогда выбери все.

- То есть?

- Ну, в прошлый раз тебе яблок захотелось, и в этот тоже. А в следующий может на груши потянуть. А кого-нибудь еще – на виноград. Кто вас, беременных, разберет с вашими причудами… Так если людям помочь, они потом готовенькое привезут, только намекни. И им выгода, и вам польза.

- Разумно, - сказала Йолин. – Только я одна не справлюсь. Поможешь?

Корби подцепил кончиком хвоста крупную виноградную кисть и закинул ее в пасть, пожевал и блаженно зажмурился.

- Пожалуй, польза не только вам, - сказал он наконец. – Мне вот, оказывается, всю жизнь хотелось винограда. С кого начнем?

Вот с тех пор, почтенные, в той долине и растут сказочно вкусные драконьи яблоки. А кроме них, драконьи сливы, персики, виноград и еще много чего. Люди в той долине не боятся драконьих налетов, принцесс больше не воруют, а стая драконов, что живет в тех местах, известна тем, что в ней самые сильные и красивые драконы. И немудрено, почтенные, ведь беременные драконицы теперь получают самые лучшие плоды Садовой долины. Школа Противостояния хмурится, но придраться ни к чему не может. А садовники, гоняя мальчишек и девчонок, побаиваются драть хворостиной сорванцов: а ну как среди них затесалась очередная беременная драконица!

Берегиня

В Оренбурге живет мой хороший знакомый, замечательный поэт, Валерий Николаевич Кузнецов. Из его стихов мне особенно нравится одно. Оно называется "Легенда". Поскольку оно имеет непосредственное отношение к моему рассказу, я осмелюсь привести его здесь целиком.

Перемоет посуду.

В дому приберет.

В холодильник поставит оставшийся ужин.

И растерянно взглядом вокруг поведет,

И на спящих посмотрит - и сына, и мужа.

И к окну подойдет,

И прильнет,

И замрет,

И почудится вдруг, как легко, без усилья

Свежий ветер порывом окно распахнет -

И поднимут ее лебединые крылья!

Покачнется земля (как она дорога!),

Чабрецовые волны обнимут земные,

На ночные она полетит на луга,

На казачьи луга полетит заливные!

Там, где неба с землею волнуется связь,

Серебром протекли лебединые клики -

Как душой бы сейчас она вслед понеслась

В белозвездный простор, до безумья великий!..

...На седой чернобыл, как подранок, падет.

И кружится по лугу, что делать, не зная, -

И тоскует,

И смотрит,

И крыльями бьет,

Провожая во тьме белоснежные стаи.

Прочитав это стихотворение, я поняла, что не знать мне покоя, пока я не напишу об этой женщине. Женщине, которая была птицей. Насколько мне это удалось - судить вам.

***

В ночи пели крылья.

Этот тихий, волнующий, ни с чем не сравнимый звук едва ли мог потревожить человеческий сон, но ее слуху был внятнее громового раската.

Лебеди возвращались.

Осторожно откинув одеяло, она выскользнула из постели и с минуту постояла, прислушиваясь к сонному дыханию мужа. Мужчина пошевелился, вздохнул, пробормотал что-то во сне и снова затих. Больше ничто не нарушало молчания ночи.

Кроме переливчатого свиста ветра в лебединых крыльях.

Она пробралась в маленькую кухню, ощупью нашла и набросила на плечи огромную шаль - плод долгих зимних вечеров. В месяце Светлых Ночей ночи, может, и светлы, но все еще бывают морозны.

С тихим скрипом открылась дверь и закрылась снова. Прошелестели, удаляясь, осторожные шаги. И вновь тишина.

Но в ночи звенели крылья...

Она знала эту дорогу, как линии на своей ладони, как золотистые звездочки вокруг зрачков кареглазого мужа, как смешной, похожий на птичий хохолок, завиток на макушке маленького сына. Она ни разу не споткнулась и не оступилась, пробираясь по ней, но каждый шаг отдавался болью.

Этой дорогой она однажды пришла к людям.

На лугу, еще не просохшем после схода снегов, она остановилась и посмотрела в небо. Крылья звенели уже прямо над ней, и в эту песню вплетались скорбные клики.

Лебеди узнали ее.

Стая наплывала шелестящим, свистящим, рыдающим облаком, мерцающим в ночи. Огромные белые крылья мерно вздымались и опускались, рассекая тугой простор, и нестерпимая боль полоснула по сердцу, когда она, позабыв обо всем, рванулась навстречу, распахивая крылья...

Которых у нее больше не было.

Упав на мокрую, холодную землю, поросшую редкой щеточкой первой травы, она застыла в немом отчаянии. Боль была так велика, что она не могла даже плакать. Опустошенная, ослепленная, сломленная, она лежала и слушала, как вдали затихают крылья.

Ей хотелось умереть.

Но если она позволит своему сердцу остановиться, уже этим летом юная берегиня вынет черный жребий и пойдет к людям, навсегда простившись с надеждой взлететь в ночное небо. Маленький мальчик со смешным завитком на макушке вырастет без материнской любви и ласки, навсегда затаив в душе неизбывную горечь и ощущение, что его предали. А сильный мужчина, спящий сейчас в их маленьком доме у дороги, в доме, где все сделано их руками с любовью и заботой, погрустит и утешится с другой женщиной, которую не будят дважды в год лебединые перелеты... Утешится - но никогда уже не сможет поверить до конца. Умирать было нельзя.

Но ей хотелось умереть.

И когда отчаяние уже готово было сомкнуться над ней подобно медленной, тяжелой воде весеннего половодья, теплые ладони опустились на ее плечи.

- Что с тобой? Что с тобой, родная?

И нестерпимая боль выплеснулась слезами - впервые в жизни.

Откуда было ей знать, что все эти годы мужу было известно: его жена уходит ночами из дома? Откуда было ей знать, что он не спит, а лишь притворяется спящим, и ждет, пока она вернется, несчастная и продрогшая, и греет своим телом ее половину постели, чтобы ей было тепло, когда она тихонько скользнет под одеяло?

Нет, он не знал, кого получил в жены. Но он тоже не был простым человеком. У него было зрячее сердце. Ложь, измену он распознал бы сразу. Но женщина, делившая с ним ложе, дважды в год уходила из дому не за краденым счастьем. Ее вела боль, причины которой он не знал, и он боялся спросить, чтобы не причинить еще худшей боли. Впрочем, если бы он и спросил - как бы она могла ему ответить?

Он мог только молчать, ждать и согревать ее половину постели.

Только этой ночью неведомая сила толкнула его вслед за ней.

Ему легко было идти за белой шалью жены, и он увидел, наконец, куда она ходит - на тот самый луг, где он подобрал ее когда-то, совсем юную, испуганную, неспособную говорить. Он знал, что такое бывает, когда неокрепшая, слишком ранимая душа сталкивается с чем-то для нее невыносимым. Он взял ее с собой, приютил. Со временем она успокоилась, перестала всхлипывать во сне, и однажды сама пришла к нему на ложе. Так он узнал, что над ней не было совершено насилия - она была невинна до этой ночи. Но говорить она так и не начала. Даже имени ее он не знал. Он хотел сам дать ей имя, называл одно за другим, самые красивые, какие мог вспомнить или придумать, но она только качала головой. Со временем он оставил эти попытки и стал звать ее просто - жена. Она не возражала.

Потом она родила ему сына. И вскоре в первый раз ушла ночью.

Глядя на нее, он подумал, что теперь знает причину ее боли: она приходит сюда в надежде вернуть утраченный дар речи. Он знал, что и такое бывает, и знал, что власть этого зова неодолима. Он подумал еще, что этого следовало ожидать.

Но того, что случилось дальше, ожидать он не мог.

Он услышал лебединые клики. Над лугом, едва не задевая крыльями маленькую фигурку женщины, пролетали лебеди. Огромные, серебрящиеся в ночи птицы. Она раскинула руки и ринулась в небо, и белая шаль взметнулась над ней, как крылья...

На миг ему почудилось, что она сейчас взлетит и умчится со стаей. Он узнал - не мог не узнать! - этих птиц, о которых слагают легенды. В родные места возвращались берегини, девы-лебеди, живущие двойной жизнью - птичьей и человеческой.

Он знал, что берегинями иногда становятся маленькие девочки. Он знал, что раз в поколение берегини мечут жребий - кому уходить к людям, кому всю жизнь стонать по утраченным крыльям, чтобы остальные не забывали: крылья даны им не только для радости полета.

Берегини хранили землю, на которой живут, от всякой напасти, будь то засуха или гнилое лето, град или наводнение, мор или война. Берегини спасали неосторожных пловцов, выводили к дороге заплутавших путников, помогали найти пропажу и лечили болезни. И когда они улетали на зиму, хотя бы одна должна была оставаться, чтобы хранить их дом. Берегинь почитали, но горе той, в которой распознали бескрылую берегиню! - ей навсегда оставаться одинокой, потому что лебедью ей уже никогда не быть, а люди ее не примут. Почитать будут по-прежнему, за помощью в трудный час обратятся, но никогда не признают своей. Никогда ей не обнять мужа, не приложить дитя к груди... Никогда - холодное слово, страшное...

Его жена - берегиня!

Он поискал в себе страх или отчуждение, больше боясь найти их, чем увериться в своем открытии. Но ничего, кроме нежности и сострадания, не нашел. От того, что когда-то летала серебристой птицей в ночи, она не перестала быть его женой и матерью его сына. В ней ничего не изменилось. Ничего не изменилось и в нем.

Он уже хотел отвернуться, чтобы уйти незамеченным и согреть постель к ее приходу, но увидел вдруг, что она падает, как подкошенная, и белая шаль сбитой влет птицей ложится в грязь. Прежде, чем он успел осознать это, ноги сами понесли его через луг.

- Что с тобой? Что с тобой, родная?..

Потом он нес ее на руках, плачущую навзрыд, прижимая к себе, шепча что-то невнятное и ласковое, готовый на все, лишь бы унять ее горе. У него было зрячее сердце - он мог представить себе, каково лишиться полета.

Дома он завернул ее в теплое одеяло, сшитое ею же из мягкой шерсти, которую оставляют на кустах и деревьях линяющие звери, и баюкал, как ребенка, пока она не перестала дрожать и не уснула. Тогда он бережно уложил ее на постель и лег рядом, обняв, как в первые дни их любви - крепко-крепко...

Утром он проснулся, почувствовав, что она уже не спит. Он открыл глаза.

Она смотрела на него ясным взглядом, в котором не осталось и следа былой тоски. Он хотел спросить, как она себя чувствует, но она приложила палец к его губам.

- Сеана, - сказала она. - Меня зовут Сеана.

И он впервые увидел ее улыбку.

Осенью она не ушла, хотя без сна просидела всю ночь у окна, выходящего на заливные луга. А ближе к зиме у них остановилась на ночлег семья, ехавшая в город, к именитому целителю. Младшая дочь, напуганная кем-то, лишилась дара речи, и помочь ей пока не смогли.

Сеана заглянула в глаза малышке, улыбнулась и отослала ее со своим сыном играть во дворе, а сама вернулась к нечаянным постояльцам.

- Вам нет нужды ехать в такую даль, почтенные, - сказала она. - Я могу вылечить девочку. К утру она будет здорова.

Измученные родители смотрели на нее, и в глазах у них недоверие прорастало надеждой.

- Если ты сделаешь это, госпожа, чем платить тебе за труды? - спросил отец.

- Я сама мать, почтенный, - покачала она головой. - Неужели я стану наживаться на детской беде? Оставь себе свое серебро. Не ты ли отнял у девочки щенка, которого она подобрала, и отдал дальней родне в другое село? От этого она и заболела.

Изумленный и испуганный, отец приподнялся со скамьи:

- Откуда ты знаешь, госпожа?

- Верни собачку дочери, это и будет твоей платой. У нее слишком нежная душа. Если через пару лет за ней придут берегини, не препятствуй им, добрый человек. С ними она будет счастливей, чем с людьми...

Она ушла на луга и забрала детей с собой. Родители начали было расспрашивать мужа, но он только пожал плечами:

- Она сама берегиня, раз сказала, значит, сделает.

И отправился готовить ужин.

Уже темнело, когда дети вернулись, румяные и счастливые. Вскоре пришла и Сеана. Малышей накормили и уложили спать, и берегиня села рядом с девочкой, гладя по голове и нашептывая какую-то сказку.

Родители смотрели и слушали, пока и их не сморил сон.

Утром их разбудил звонкий крик:

- Мама, мама! Я летала во сне!..

Женский Каприз

Южный тракт, соединяющий Североземье с Арханой и Лаксором, вьется среди холмов Дэль-Гервада причудливо брошенной лентой. Иногда чересчур прихотливые изгибы можно бывает срезать по труднопроходимым тропам, но купеческие караваны предпочитают торные пути, и только спешка или любопытство порой принуждают некоторых путешественников избирать прямую дорогу.

Одна из петель тракта ведет в обход гряды холмов, уже более похожих на горы, и выбирается к постоялому двору "Три топора". Путь по тракту занимает почти весь день, но если есть желание или необходимость, тот же путь можно сократить почти втрое, если вскоре после поворота, отмеченного двуглавой скалой, свернуть налево, к перевалу, по едва заметной тропе.

Тому путнику, который привык в дороге смотреть не только себе под ноги, наверняка бросится в глаза еле видная из-за седловины вершина горы, очертаниями своими смутно напоминающая развалины замка. Когда же перевал окажется за спиной, такому путнику станет очевидно, что гору и впрямь венчает творение человеческих рук - вернее, то, что некогда было этим творением. Башни и стены обрушились, ворота развалились, а дорога на вершину, к белеющим руинам, заросла неохватными дубами - много веков никто не поднимался туда, где когда-то гордо и величаво высилась неприступная твердыня...

Даже теперь еще видно, как высоки были стены, как могучи башни, как узок и крут путь к воротам. Властитель этого замка мог не бояться, что его возьмут штурмом или осадой - однако нашелся кто-то, кто сумел это сделать.

Конечно, воображение услужливо нарисует случайному путнику картины осады: отсветы бивачных костров на остриях пик, тяжелые удары тарана по воротам, скрежет стенолома и конь победителя-полководца, лязгающий подковами по каменным плитам двора...

Но если любопытный путник, остановившись на ночлег в "Трех топорах", пожелает узнать, как же все было на самом деле, ему поведают совсем другую историю...

***

Недавно посвященный в рыцари сэр Лодрик, юный граф Торон, с трудом сдерживал ликование. Это был его первый турнир, и буквально все притягивало его внимание. Ослепительный зной летнего полудня, трепет ярких вымпелов на горячем ветру, облака пыли, поднятые на ристалище копытами коней, запах лошадиного и человеческого пота и нагретой стали... и дамы. Конечно же, дамы! Их пестрая стайка пересмеивалась и шепталась возле королевского помоста, обсуждая участников.

Сегодня, возможно, ему предстоит избрать себе даму сердца... В груди сладко заныло. Он всмотрелся в лица, укрытые от нескромных взглядов кружевными и шелковыми вуалями, мечтая о том, чтобы рассмотреть их поближе и повнимательнее. Словно подслушав его мысли, порыв ветра ворвался в дамское общество, сдувая вуали, а кое-где и взметая юбки. С дружным визгом дамы схватились за шитые золотом драгоценные платья, чтобы не предстать прилюдно полуобнаженными. Вуали были забыты, и молодой рыцарь успел вволю налюбоваться стыдливым румянцем, блеском глаз и нежным рисунком губ каждой из них.

Одна из всех, в лиловом - вдовий цвет - закрытом платье, высокая и величественная, не визжала и не краснела. Плотно прижав раздувающуюся юбку к бедрам, она спокойно осмотрелась и с достоинством прошествовала к свободной скамье. Усевшись, она поправила вуаль и приготовилась наблюдать за очередным поединком. У юного графа екнуло сердце.

- Тусан! - окликнул он своего конюшего. - Кто та дама в лиловом платье?

Старый слуга всмотрелся.

- Под вуалью не разглядеть, - сказал он, - но она возле королевского места, значит, герцогского рода. А из таких я знаю только одну вдову - Эстлару, она была замужем за герцогом Коствером, что прошлой зимой погиб на королевской охоте.

- Прошлой зимой? - переспросил Лодрик. - Тогда год траура уже истек. Почему же она до сих пор носит лиловое?

- Говорят, она поклялась хранить верность своему покойному супругу, - отозвался слуга.

"Она! - сказал себе граф. - Если мне суждено сегодня стать победителем, я изберу ее королевой турнира!"

- Герольд трубит, сэр! - сказал ему конюший. - Ваш поединок.

Перехватив поудобнее копье, сэр Лодрик пришпорил коня и помчался на ристалище.

Юность удачлива. Влюбленная юность - удачлива вдвойне. Сэр Лодрик стал чемпионом турнира.

Когда он выехал на ристалище под рев труб, блистая парадным доспехом, ослепляя шитой золотом сбруей, которую надевал на своего скакуна в исключительных случаях, и заставил жеребца опуститься на колени перед королевским помостом, ликующие трибуны оглушили его аплодисментами и приветственными кликами.

Королева встала со своего кресла и подошла к краю помоста.

- Протяните мне свое копье, сэр Лодрик, - сказала она, - чтобы я могла надеть на него венец, которым вы возведете ту, которую сочтете достойной, в сан королевы этого славного турнира!

Юный рыцарь повиновался. Наконечник копья поднялся к рукам королевы, и венец из редкостных голубоватых жемчужин, искусно оправленных в серебряное кружево, закачался на острие.

Поклонившись королеве, сэр Лодрик направился к скамьям, где взволнованно шептались дамы. Остановившись перед скамьей леди Эстлары, он протянул ей копье со словами:

- Прекрасная дама, окажите мне честь и примите этот венец, ибо сердце мое говорит мне, что вы - достойнейшая средь достойных носить его.

Дамы притихли. Любая из них приняла бы с радостью королевскую награду - рыцарь был юн и хорош собою, а венец прекрасен, как сон ангела. Все они были готовы поклониться в ответ и полюбить юношу. Но им предпочли вдову, которой не на что было рассчитывать - разве что на замужество за каким-нибудь вдовцом или безземельным младшим сыном знатного, но обедневшего рода...

На беду сэра Лодрика, дама Эстлара всегда любила только одного человека - себя.

- Сэр Лодрик, - сказала она, - вы просите слишком многого. Я - герцогиня, а вы - всего лишь граф, и звание чемпиона турнира отнюдь не поднимает вас до меня. Я не приму венца - изберите ровню себе.

Безусловно, она была в своем праве, но все-таки неписаный закон турниров требовал принимать награду без возражений. Королева нахмурилась.

- Леди Эстлара, - властный голос правительницы был тверд и суров. - Если чемпион турнира недостаточно хорош для вас и вы пренебрегли из-за этого м о е й наградой, будьте любезны, скажите сэру Лодрику, что он должен совершить для того, чтобы удостоиться чести называть вас своей дамой сердца.

Леди Эстрала немного подумала.

- Если сэр Лодрик выиграет подряд сто поединков - не сразу, разумеется, - может быть, я и дам свое согласие на то, чтобы он мог назвать себя моим рыцарем.

Недовольный ропот был ей ответом. Выиграть сто поединков, ни разу не оказавшись побежденным, немыслимое дело. Тем не менее юный рыцарь склонил перед ней голову:

- Да будет так, прекрасная дама. Ради вас я готов и на большее.

Затем он вновь подъехал к королевскому помосту.

- Моя королева, - сказал он, - как справедливейшую из женщин, я умоляю вас принять на хранение ваш дар, с тем, чтобы я мог передать его моей избраннице, когда она сочтет меня достойным своей благосклонности.

И драгоценный венец вернулся к королеве.

Сэр Лодрик старался изо всех сил. Он не пропустил ни одного, даже самого незначительного турнира. Его турнирный доспех покрылся вмятинами и дырами, потому что у юного рыцаря просто не было времени на то, чтобы починить его. Его конь отощал, лоснящаяся шерсть стала тусклой и взъерошенной, потому что редко когда он видел больше двух-трех дней отдыха, которые в основном проводил в дороге, и питаться ему приходилось кое-как. Когда через год, на очередном королевском турнире, сэр Лодрик предстал перед королевой и протянул ей копье, жалок был его вид, и не одна дама прослезилась, глядя на эту странную пару - осунувшийся рыцарь и изможденный конь.

Венец королевы турнира вернулся на острие копья, и сэр Лодрик вновь предложил его леди Эстларе.

- Я выполнил ваше условие, прекрасная дама, - сказал он, - окажите мне честь и позвольте назвать вас моей дамой сердца.

- Вы не выполнили моего условия, господин граф, - ответила леди Эстлара. - Последний поединок окончился вничью.

- Но я не проиграл его! - в отчаянии воскликнул сэр Лодрик.

- Но вы не выиграли его, - ответила леди Эстлара. - Я не могу принять ваш дар.

- Чего же вы хотите? - спросила королева, и голос ее был сродни ночному зимнему небу - ледяным.

- Я слышала, что у эльфийской принцессы есть венец, который раскрывает подлинную красоту женщины. Если сэр Лодрик привезет его мне, может быть, я и соглашусь стать его дамой сердца, - безмятежно ответила леди Эстлара.

- Но мы воюем с эльфами! Вы посылаете его на верную смерть! - не выдержал король.

- Он может отказаться, - пожала плечами вдова.

На несколько секунд воцарилась тишина.

- Я привезу вам венец, прекрасная дама, - сказал сэр Лодрик. - Моя королева, я вынужден вновь просить вас о милости - сохраните свою награду до моего возвращения.

Королева ничего не сказала, снимая жемчужный венец с рыцарского копья, но две быстрых слезинки оставили влажный след на ее щеках, прежде чем кануть в пыль, под копыта клячи, когда-то бывшей боевым конем...

Путь до владений эльфийского владыки был долог. Конь сэра Лодрика, которого теперь никто не заставлял сражаться чуть ли не каждый день, отдохнул и отъелся, и прежний огонь загорелся в его глазах. Не такая уж и тяжелая работа - день за днем проходить по двадцать-тридцать миль шагом и легкой рысью, неся на себе только рыцаря в походном доспехе - сэр Лодрик не стал брать с собой ничего, кроме постели, плаща, оружия и небольшого количества припасов.

Равнины Североземья сменились холмами, а потом и скалистыми кручами Туманного Хребта, за ними пришел черед Черных Болот, а там уже начинались тысячелетиями нетронутые пущи Арханы - королевства Бессмертных.

Сэр Лодрик не тешил себя надеждами. Он просто не мог отступить - раз взявшись добиваться благосклонности леди Эстлары, он должен был или получить желаемое, или погибнуть. И он почти испытал облегчение, когда прямо перед ним возникли две одетые в зеленое тени. Один из эльфов остановил его коня, причем боевой жеребец даже не сделал попытки освободиться, второй держал натянутой тетиву, и наконечник стрелы смотрел сэру Лодрику прямо в лицо.

- Кто ты и чего ищешь здесь, смертный? - спросил тот, кто взял под уздцы коня.

- Я сэр Лодрик, граф Торон, королевский рыцарь, и у меня дело к сестре вашего короля.

Какого бы ответа ни ожидали эльфы, они услышали то, чего ожидать никак не могли, судя по их растерянности.

- Смертный, с твоим разумом все в порядке? - осторожно поинтересовался один из эльфов.

- Это зависит от того, с какой стороны посмотреть, - ответил сэр Лодрик. - Многие мои соплеменники считают, что я сошел с ума. Я же считаю, что обязан сдержать обещание. Но должен признать, что утомлен жизнью, и если сейчас вы убьете меня, то окажете мне тем неоценимую услугу.

Эльфы переглянулись.

- Какое дело у тебя к принцессе? - спросил то, кто все еще держал натянутым лук.

- Я могу сказать об этом только вашей госпоже, - ответил сэр Лодрик. - Но даю слово рыцаря, что не замышляю зла и не имею намерения причинить вред кому бы то ни было из ваших соплеменников.

- Между нами война, ты знаешь об этом? - спросили его.

- Знаю, - ответил рыцарь.

- Твое дело столь важно, что ты поставил на кон свою жизнь?

- Я поставил на кон свою честь, - ответил сэр Лодрик. - Это гораздо важнее жизни.

Эльфы еще раз переглянулись.

- Мы отведем тебя к принцессе, - сказал один из них. - Мы поняли, что жизнью своей ты не дорожишь, но дорожишь честью. Пусть твоя честь послужит залогом ее безопасности.

- Ты только что оскорбил меня, бессмертный, - рыцарь непроизвольно стиснул кулаки. – Война или мир между нами, но твоя госпожа – женщина, она неприкосновенна.

- Я приношу извинения, - убрав лук, эльф вежливо поклонился. – Как правило, те, кто с нами воюет, не делают разницы между мужчинами и женщинами.

- Это позор человеческого рода, – произнес, успокаиваясь, сэр Лодрик. – Куда мне ехать?

- Следуй за мной.

Тень в зеленом плаще растаяла в сумерках древнего леса.

Угнаться за провожатым было непросто даже верхом на коне. К счастью, ехать пришлось не так долго – через четыре дня эльф и его спутник были в столице Арханы. Первым делом сэр Лодрик попросил провести его на конюшню – его конь валился с ног от усталости. Эльф одобрительно глянул на него, но промолчал и пошел показывать дорогу.

Рыцарь не успокоился, пока не убедился, что конь его вычищен, напоен и поставлен в большой светлый денник с полной кормушкой тщательно провеянного ячменя. Удостоверившись, что скакуну оказан поистине королевский прием, сэр Лодрик решился его покинуть и на выходе из денника увидел своего проводника беседующим с прекрасной девой. Та вычищала денник серебристой кобылы, заставившей дрогнуть сердце рыцаря. Лошадь была не просто хороша – она была великолепна. Выше человеческого роста в холке, с прямой широкой спиной, выпуклой поясницей, могучей грудью, которую не обхватить было и самому сэру Лодрику, она тем не менее выглядела изящной и стройной, а от взгляда ее темно-огненных глаз перехватывало дух.

Звонкий смех эльфийской девы привел рыцаря в сознание.

- Смотри, Келгар, - сказала она, - моя Лисса Лейсана пленила смертного!

- Принцесса, - ответил эльф, - этот смертный желал встречи с тобой.

Сэр Лодрик не поверил своим ушам.

- Моя госпожа, - пролепетал он, - вы – эльфийская принцесса? Сестра короля?

- До сих пор была ею, - пожала плечами дева. Как не похож был этот жест – выражение легкого удивления – на пожатие плечами леди Эстлары, полное холодного равнодушия к судьбе плененного ею рыцаря! – Что так удивило тебя?

- Госпожа… но вы сами чистите денник своей лошади!

Теперь пришел черед удивляться принцессе.

- А что в этом такого необыкновенного?

- Но вы принцесса!

- Принцесса, - согласилась дева. – Почему я не могу сама прибрать за своей лошадью?

- Но разве у вас нет слуг? – прошептал потрясенный рыцарь.

- Есть, - сказала принцесса. – Если я верно тебя поняла, слуга – это тот, кто помогает выполнить работу. Если я хочу быстро вышить ковер, то зову своих слуг – дев, которые помогут мне справиться с этим делом. Но вычистить денник я могу и сама, без посторонней помощи – я же не калека, чтобы поручать другим такую простую работу!

- И у вас все так поступают? – спросил потрясенный рыцарь. – Даже король?

- А чем король хуже других?

Сэр Лодрик сел там, где стоял, прямо в ворох золотой ячменной соломы, приготовленной для подстилки в деннике серебряной кобылицы…

Первым к нему вернулись слух и осязание. Он понял, что лежит на жестком, но удобном ложе и услышал тихий ожесточенный спор.

- Келгар, как ты мог замучить до такой степени этого смертного?! – шепотом бранилась принцесса. – Он даже своего коня вычистить не смог, поручил это другим! Ясно же было, что он уже на пределе своих сил!

- Но принцесса, - оправдывался эльф, – он сам попросил сначала провести его на конюшню! Если бы я знал, что он так обессилел, конечно, я сначала отвел бы его к целителям, поручив кому-нибудь из конюших заботу о коне!

- Где было твое чутье?! – не унималась рассерженная дева.

- Госпожа, - подал голос сэр Лодрик, - не браните моего проводника, он не виноват. Я лишился чувств не от усталости, а от безмерного удивления. Я не в силах представить, чтобы сестра моего короля взяла в руки лопату и пошла чистить конюшню. Мы слишком разные, только и всего…

- О, ты пришел в себя! – принцесса склонилась над ним. – Я не думала, что это так на тебя подействует, человек… Келгар сказал, что у тебя дело ко мне. Если ты в состоянии вести беседу, можешь рассказать мне о нем. Что привело тебя сюда?

- Видите ли, госпожа…

- Рыцарь, - с улыбкой прервала его принцесса, - я буду очень признательна, если ты не будешь обращаться ко мне на «вы». Я понимаю, что таков человеческий обычай, но мне каждый раз хочется обернуться и поискать взглядом своих двойников – мне начинает казаться, что меня несколько.

- Простите, госпожа…

- Опять?!

- Види…шь ли, госпожа, я рыцарь, и как рыцарь, принимаю участие в турнирах. Мы проверяем доблесть друг друга в поединках, чтобы король мог избрать достойнейших для своего войска. Тот, кто становится чемпионом турнира, может избрать себе даму сердца и называть себя ее рыцарем.

- Смешной обычай, - сказала принцесса, – но для вас, наверное, он многое значит. Продолжай.

- Я стал чемпионом на первом же турнире, в котором мне довелось принять участие. Я избрал даму… леди Эстлару… но она отказала мне.

- Что в этом страшного? – спросила принцесса. – Ты не пришелся ей по сердцу, а заставить любить никто не в силах.

- Речь не о любви, госпожа, и не о замужестве. Просто все свои подвиги я совершал бы в ее честь, и говорил бы, что именно она – дама моего сердца.

- И она отказала тебе в такой малости?!

- Да, госпожа. Она сказала, что, может быть, согласится на это, если я выиграю подряд сто поединков.

- Ты сделал это? – принцесса была поражена.

- Да, госпожа. Но последний поединок был окончен вничью. И леди Эстлара сказала, что раз я его не выиграл, пусть даже и не был побежден, то она не дает своего согласия.

- Заставить тебя сто раз рисковать своей жизнью – и отказать? Это чудовищно.

- Нет, госпожа, просто она выше родом, чем я. Я должен был доказать свое право звать ее дамой сердца.

- Я выше родом, чем любой из подданных моего брата, - сказала принцесса. – Но я считаю, что недостойно так поступать с кем бы то ни было. Впрочем, продолжай.

- Госпожа, моя королева спросила леди Эстлару, чем я могу заслужить ее милость. И она сказала, что если я привезу ей венец эльфийской принцессы, раскрывающий подлинную красоту всякой женщины, то она, может быть, даст свое согласие.

- Опять – только «может быть»? Сэр Лодрик, эта женщина послала тебя на верную смерть – и ты еще надеешься обрести ее милость?

- Я полюбил ее, госпожа. А любовь стоит любых жертв. Даже жизни. Могу ли я надеяться получить твой венец, госпожа? Назови цену или скажи, что я должен сделать, чтобы ты согласилась с ним расстаться…

Дева изумленно уставилась на рыцаря.

- Ты равняешь меня с этим чудовищем в женском обличье? Я не торгую своей благосклонностью, человек!

- Прости, госпожа, - прошептал рыцарь. – Тогда мне остается только умереть.

- Я не сказала, что ты не получишь того, что искал, - покачала головой принцесса. – Только я не потребую с тебя никакой платы. Я отдам тебе венец – просто так. С одним только условием – когда он перестанет быть нужен, постарайся вернуть его мне. Если сможешь.

- Клянусь, госпожа.

- Если сможешь, сказала я. Мне не нужны напрасные жертвы. Нет таких вещей, которые стоили бы дороже, чем жизнь.

Она ушла и вернулась через некоторое время с плоским ларцом.

- Здесь то, чего жаждет твоя избранница, - принцесса положила шкатулку на грудь рыцаря. – Она заслужила этот урок. Выздоравливай… и желаю тебе удачи.

Никто не ждал возвращения сэра Лодрика. Два года – долгий срок…

Тем неожиданнее было его появление на королевском турнире – верхом на полукровном арханском скакуне, в наряде эльфийской работы – и с ларцом в руке.

- Я привез венец эльфийской принцессы, прекрасная дама, - сказал он, с поклоном вручая ларец леди Эстларе.

Вдовствующая герцогиня сначала уставилась на сэра Лодрика как на привидение, потом осторожно приняла ларец и открыла его. В ларце лежал серебряный венец, простой с виду, но веточки, цветы и листья, составляющие его, были такой тонкой работы, что казались живыми.

- Это действительно он? – с подозрением спросила она.

- Эльфийская принцесса сказала, что это то, о чем вы просили, прекрасная дама, - с новым поклоном ответил рыцарь.

Леди Эстлара подумала и удалилась в свой шатер, чтобы в одиночестве насладиться подарком – миг своего триумфа она не желала разделить ни с кем.

Что она увидела в зеркале, осталось неизвестным, но из шатра леди Эстлара явилась подобной гневным богиням древности – смертельно бледная, глаза мечут молнии, скрюченные пальцы готовы растерзать виновника.

- Вы обманули меня, сэр Лодрик! – выпалила она в наступившей тишине. – Этот венец не делает женщин прекрасными. Он делает их… - в ярости леди Эстлара едва не проговорилась, какими делает женщин эльфийский венец, но вовремя спохватилась. – Вы посмеялись надо мной, сэр Лодрик. Я не желаю больше вас видеть!

И она швырнула серебряный венец к ногам арханского скакуна.

Королева встала.

- Сэр Лодрик, вы действительно обманули леди Эстлару? – спросила она.

- Честью своей клянусь, моя королева, что я не обманывал леди Эстлару и привез именно тот венец, о котором она просила, - ответил рыцарь.

- Тогда окажите мне честь, поднимите этот венец и подайте мне, чтобы я могла надеть его и уверить всех в вашей правоте или виновности.

Соскочив с коня, сэр Лодрик поднял венец и хотел стереть с него пыль, но обнаружил, что металл девственно чист.

- К эльфийскому серебру грязь не липнет, - тихо сказал король.

Королева приняла венец из рук сэра Лодрика, поколебалась мгновение и решительным движением опустила его на свои косы. Только король и сэр Лодрик видели, как она зажмурилась при этом, боясь увидеть отвращение на лицах людей.

Она услышала дружный вздох: тихий, но вырвавшийся из груди каждого, кто видел ее сейчас, этот вздох был подобен порыву ветра, предвестника урагана.

Королева была красива. Теперь ее можно было назвать разве что… несравненной. Не изменилось ничего – прежними остались цвет волос и глаз, прежними остались черты лица и робкая улыбка. Но все существо ее преобразилось – люди увидели душу своей королевы. Чистую, гордую, прекрасную душу…

- Я уродлива? – спросила королева.

- Нет, моя королева. Вы прекраснейшая из женщин, - ответил сэр Лодрик, и его слова подхватили все, кому повезло увидеть ее в этот миг.

Королева постояла еще немного, бережно сняла венец и передала его сэру Лодрику. Все это время леди Эстлара стояла, то бледнея от ненависти, то пунцовея от стыда. И когда королева повернулась к ней, вдовствующая герцогиня прочла в ее глазах свой приговор.

- Сэр Лодрик, - сказала королева, и ее тихий голос услышали все. – Я запрещаю вам называть леди Эстлару своей дамой сердца – эта женщина недостойна вас. Леди Эстлара, я повелеваю вам удалиться в свой замок и запрещаю вам покидать ваши владения без королевского разрешения. Прощайте.

После изгнания леди Эстлары сэр Лодрик не задержался при дворе – он попросил об отставке, получил ее и отбыл. Куда – не знал никто. Лишь однажды придворный менестрель удивил королевскую чету и гостей странной песней:

О, женские чары страшней, чем ножи –

Безумцами делают мудрых…

Но облик желанной моей госпожи

Невинней весеннего утра.

Когда б мне дозволили Даме служить,

Я б вычерпал море ладонью…

Но очи прекрасной моей госпожи

Закатного Моря бездонней.

Я в жизни ни слова не вымолвил лжи,

Ложь с правдой ни разу не спутал…

Но голос сладчайший моей госпожи

Ложь делает правдой в минуту.

Я подвиг свершил и остался в живых,

С надеждой склонился пред нею…

Но сердце жестокой моей госпожи

Седых ледников холоднее.

- Откуда такая печальная песня? – спросила королева.

- Тот, кто спел мне ее, говорил, что сочинил ее сэр Лодрик, - отвечал менестрель.

- Неужели он все еще любит эту негодную кокетку? – удивился король.

- Как знать, - сказала королева. – Пути любви неисповедимы… Пожалуй, я дам им еще один шанс.

Вскоре леди Эстлара получила приказание прибыть ко двору.

- Могу ли я надеяться на прощение? – спросила она, приблизившись к трону.

- Можете, если сумеете найти сэра Лодрика и получить е г о прощение, - ответила королева. – Я повелеваю вам отправиться на его поиски, потому что он все еще томится по вам.

Леди Эстлара стиснула руки под вдовьей вуалью.

- Моя королева, - сказала она, - я не могу заставить себя полюбить того, кто унизил меня прилюдно.

- Моя леди, - ответила королева, - если бы ваша гордыня не потребовала от юноши непосильных подвигов, этого не случилось бы. Он не виноват в том, что сердце ваше чернее осенней ночи. И я не тешу себя надеждой, что оно может измениться. Но хотя бы попытаться я должна. Ступайте.

Леди Эстлара искала своего поклонника три долгих года. Наконец до нее дошли слухи, что в самой глубине Туманного хребта некий печальный рыцарь основал неприступный замок и поселился там, оплакивая свою загубленную любовь.

- Это может быть только он, - сказала вдова.

Расспрашивая о дороге, она узнала, что замок стоит в некотором удалении от караванного пути, и ближе всего к нему постоялый двор «Три Топора». Еще ей сказали, что ехать лучше всего Южным трактом – так будет короче всего. Наутро она с небольшой свитой отправилась к Дэль-Герваду.

Сэр Лодрик смотрел в окно своего кабинета. Дождь. Мелкий осенний дождь барабанил по стеклу и стекал в каменный желоб.

В его памяти ожил вечер во дворце эльфийского короля. Он и принцесса стояли у окна в крытой галерее, молчали. Эльфы вообще очень много молчат. Сначала он удивлялся этому, но потом ему объяснили, что зачастую слова просто не нужны – Перворожденные понимали друг друга без слов.

- Дождь, - сказала принцесса. Рыцарь всмотрелся в темноту, но ничего не увидел.

- Это тебе подсказало эльфийское чутье, госпожа? – спросил он.

- Нет. Всего лишь зрение. Вон там, на стене конюшни, факел, видишь?

- Да.

- А под ним лужа. Видишь?

- Вижу.

Он снова всмотрелся. Поверхность лужи рябили невидимые в темноте капли дождя.

- Так просто, - удивленно сказал он. – Почему же я сразу этого не увидел?

- Потому что люди не привыкли видеть, - отозвалась принцесса. – Вы видите только внешнее и не стремитесь всмотреться в то, что внутри…

От воспоминаний его отвлек осторожный стук в дверь.

- Кто там? – откликнулся он.

Дверь приоткрылась, показался слуга.

- Сэр, там у ворот дама, просит впустить ее. С ней отряд из двадцати человек. На вид не опасны, простая охрана.

- Дама? Какая дама?

- Она сказала, что ее зовут леди Эстлара, сэр.

Сэр Лодрик вздрогнул. Этого не могло быть. Что она делает здесь, вдовствующая герцогиня, пренебрегшая юным графом?

- Впусти, - сказал он. – Негоже заставлять даму мокнуть под дождем. Проводи в гостевые покои. Если нет своих горничных, пошли к ней кого-нибудь. Вели приготовить ужин на всех.

- Сэр, дама сказала, что у нее к вам дело.

- Скажи ей, что мы встретимся за ужином.

- Да, сэр.

Дверь тихо закрылась. Сэр Лодрик вернулся к созерцанию дождевых струй, сбегающих по стеклу.

Ужин накрыли в каминном зале. Для такого случая в камине разожгли огонь – не ради тепла, поскольку стояла ранняя осень и было еще достаточно тепло, а ради уюта. В канделябрах горели витые свечи янтарного воска, стол покрывала дорогая скатерть, на серебряных блюдах исходили аппетитным паром груды жаркого и благоухал приправленный ароматными травами густой суп.

Такой прием был впору и королю, но леди Эстлара ожидала большего. Ей представлялось, что сэр Лодрик, едва узнав, кто пожаловал в гости, выбежит ей навстречу, преклонит колено… но сэр Лодрик не соизволил даже показаться – передал свои распоряжения через какого-то слугу! Грубиян.

Леди Эстларе и ее свите предложили садиться за стол. Она хотела было вспылить и отказаться, не обнаружив за столом хозяина замка, но тут и он появился на пороге. Годы приключений и странствий добавили ему мужественности, а после поездки за эльфийским венцом в глазах у него горел какой-то странный тихий свет – словно видел сэр Лодрик нечто, другим невидимое, но прекрасное. За те три года, которые прошли со дня их последней встречи, он сильно переменился, и леди Эстлара неожиданно для себя обнаружила, что ее волнует этот рослый, молчаливый незнакомец в шитой шелком эльфийской одежде.

- Садитесь, леди Эстлара, - сказал он, - окажите мне честь и разделите со мной этот скромный ужин.

И вдова покорно села на любезно пододвинутое к ней кресло.

Ужин прошел за неторопливой беседой. Сэр Лодрик интересовался последними вестями из метрополии, спрашивал о здоровье общих знакомых – и будто бы совсем не желал знать, что привело под его кров знатную гостью. На самом деле он понял все с первого взгляда, едва увидев обветренные щеки, предательский страх в глубине зрачков и легкую дрожь стиснутых рук. Она давно в пути. Она поехала не по своей воле. Она что-то хочет от него получить. И сэр Лодрик с грустью осознал, что его юношеское увлечение прошло… Ничего общего не было у этой утомленной женщины с гордой красавицей, пленившей его сердце…

Когда ужин закончился, сэр Лодрик пригласил свою гостью в кабинет.

- Зачем вы приехали, леди? – спросил он.

- Сэр, вы все еще хотите, чтобы я позволила вам называть меня дамой сердца?

Рыцарь задумчиво смотрел на нее, и она затрепетала под его взглядом, осознавая, что, скорее всего, услышит «нет» - и заранее ненавидя его за это.

- Почему это так важно для вас, леди Эстлара? – спросил он. – Предположим, я отвечу «да» - что вы попросите на этот раз?

«Предположим?! Да как он смеет!» - ей с трудом удалось погасить рвущуюся наружу ярость, но сэр Лодрик видел – видел ее гнев так же ясно, как если бы она завизжала и швырнула в него графином с дорогим вином.

Она попыталась обратить все в шутку.

- Немного, сэр Лодрик. Например, этот прекрасный замок.

Он молча прошел к своему столу, взял лист пергамента, обмакнул в чернильницу перо, быстро начертал несколько строк, присыпал влажные чернила песком, выждал несколько минут, стряхнул песок и положил пергамент на колени леди Эстларе.

«Сим удостоверяется, что леди Эстлара, герцогиня Коствер, урожденная Ноэли, является полновластной владелицей замка Женский Каприз и прилегающих угодий…» - успела прочесть она прежде, чем слезы ненависти и обиды ослепили ее.

Леди вскочила, подошла к окну, чтобы скрыть их. Проморгавшись и украдкой осушив глаза краем лиловой вуали, она окинула взглядом открывшийся ей пейзаж. Взгляд ее зацепился за величественную вершину, окутанную облаками. План мщения созрел мгновенно.

- Я сохраню этот документ, сэр Лодрик, - сказала она, повернувшись к бывшему владельцу замка. – Но меня оскорбляет то, что эта гора выше, чем м о й замок. Разрушьте его. До основания. Потом можете приехать в столицу и объявить себя моим рыцарем.

Сэр Лодрик молча поклонился. Ломая пальцы, она развернулась и стремительно вышла из кабинета. Стало слышно, как она распоряжается слугами, приказывая запрягать лошадей. Сэр Лодрик не стал ее удерживать.

Леди Эстлара так и не дождалась своего рыцаря, хотя посланный ею слуга вернулся с докладом, что замок разрушен. До самой старости она ждала, что вот-вот сэр Лодрик предстанет перед ней и скажет, что готов исполнять ее волю. Сэр Лодрик исчез бесследно.

Впрочем, ходили слухи, что эльфийская принцесса снова носит свой волшебный венец, а в свите ее брата появился рыцарь-человек. Но стоит ли верить слухам?

Картина

А может, мне разбить окно

И погрузиться в мир иной,

Где, солнечный рисуя свет,

Живет художник и поэт?

К. Никольский

Господин Мару был влюблен.

Из-за этого господин Мару был глубоко несчастлив, поскольку предметом его страсти была не какая-нибудь вполне конкретная красавица с ясными глазами, шелковистыми волосами, атласной кожей и прочими непременными атрибутами дамы сердца, а некий более чем неопределенный образ, поселившийся в душе господина Мару еще в отроческом возрасте и упорно не желавший съезжать с квартиры. А меж тем господину Мару уже перевалило за тридцать, и на него начинали поглядывать с удивлением: светский человек просто обязан был озаботиться женитьбой на какой-нибудь хорошенькой девушке благородного происхождения и обеспечить свой угасающий род должным количеством отпрысков.

Но в том-то и была беда, что ни одна даже самая хорошенькая и благородная девушка не выдерживала никакого сравнения с возлюбленной господина Мару - может, именно потому, что образ ее был столь неопределенным? Как бы то ни было, глянув на девушку раз, господин Мару никакими усилиями воли не мог заставить себя посмотреть на нее во второй раз, хотя свахи предлагали ему один превосходный вариант за другим.

Однажды господин Мару, сидя в библиотеке у камина и попивая белое хесское со своим другом, господином Луа, пожаловался этому последнему на свое несчастье. Господин Луа, пребывая в благодушном настроении, пожал плечами, посмотрел на солнце сквозь золотистую влагу в граненом хрустале ручной работы, подумал и впервые в своей жизни дал совет. Последствия были таковы, что больше господин Луа никогда никому не давал советов - даже какого цвета галстук выбрать для бала у госпожи Сю.

- Через неделю в ратуше, - сказал он, - открывается картинная галерея. За пару серебряных монет эти проходимцы - художники - нарисуют тебе твою загадочную возлюбленную так ясно, будто сами ее видели. Тогда, может быть, ты излечишься от своей нелепой страсти и сможешь вести полноценную жизнь. Согласись, друг мой, в тридцать с лишком лет быть девственником - это даже как-то непристойно...

Господин Мару слегка покраснел, но совет принял к сведению и подлил другу еще вина.

Через неделю далекий от искусства господин Мару явился в ратушу в числе первых посетителей, чем немало удивил общество. Но ему надо было присмотреть художника получше, а как это делать в сутолоке и гвалте, который поднимет благородная публика, обсуждая живописные полотна и торгуясь с их творцами?

Галерея потрясла господина Мару. Отовсюду ему, как живые, лукаво улыбались красотки, при ближайшем рассмотрении превращавшиеся в беспорядочный хаос цветных мазков, демонстрировали зубы дареные кони, норовящие выпрыгнуть за пределы тяжелых резных рам, скалили клыки, захлебываясь в беззвучном лае, гончие, да так, что пару раз господин Мару оглянулся - нет ли за его спиной зверя, которого они преследуют? Трубили охотники, звенели бокалы, благоухала нарисованная сирень... он принюхался - действительно благоухала.

На картине, привлекшей его внимание, было изображено окно, распахнутое в цветущий сад. Целые облака влажной после дождя, простой и махровой, белой, лиловой, пурпурной и розовой сирени вламывались в ограниченное рамой пространство - и пахли так, что перехватывало дыхание.

- Позвольте, - господина Мару вежливо, но решительно отстранили от картины. Возмущенный господин Мару собрался было дать гневную отповедь нахалу, но мигом прикусил язык: рядом с ним стоял представитель Королевского Цензурного кабинета, мрачного вида человек в черном одеянии с алой отделкой.

На глазах у господина Мару Королевский Цензор протянул руку к картине, схватил несколько кистей сирени, рванул на себя - и в зал ратуши, с треском ломая побеги о раму, вывалилась огромная цветущая ветвь. Цензор быстро затолкал ее обратно, брезгливо вытер ладони о полы своего облачения и крикнул:

- Стража!

Гремя доспехами и алебардами, подбежали стражники, с бесчисленными предосторожностями сняли картину и понесли вон из ратуши. Господин Мару последовал за ними и увидел, как на площади складывают костер. Вокруг уже собирались зеваки.

Откуда-то притащили художника. Худой небритый мужчина молча смотрел на то, как заплясали первые языки пламени, облизывая его творение, как вздулся и лопнул раскрашенный холст, скручиваясь в горящие трубочки, как наконец распалась рама и торжествующий огонь с ревом устремился в небо.

Художника все не отпускали, держали под руки.

- Его что, тоже жечь будут? - спросил господин Мару у стоявшего рядом купца.

- Ну что ты, почтенный, - ответил тот, - как раз наоборот, держат, чтобы сам в костер не кинулся. Вот догорит, тогда отпустят, сломают его кисти, порвут диплом художника и бросят на уголья. А самого выгонят из города и навсегда запретят заниматься художеством. Если ослушается, по первому разу нестрого накажут - плетей всыпят. А если повторится - тут уж в тюрьму пойдет...

Господин Мару не верил своим ушам. Как мало, оказывается, он знает о жизни собственного государства! А он-то, наивный, полагал, что Цензурный кабинет занимается только тем, что иностранную почту проверяет на предмет обнаружения заговоров против Короны...

Потрясенный до глубины души, он вернулся в свое поместье.

Несколько недель господин Мару восстанавливал утраченное душевное равновесие, пока не убедился в безнадежности этого предприятия. Тогда он позвал управляющего.

- На последней выставке в ратуше один художник был лишен диплома, - сказал господин Мару. - Я хочу поговорить с ним. Найди его и привези сюда.

Управляющий поклонился и отправился выполнять поручение. Это был очень хороший управляющий: крал в пределах приличий и никогда не показывал, что удивлен приказом хозяина. Господин Мару очень ценил его и прощал аккуратные подчистки в расходных книгах - в конце концов, у управляющего была большая семья, которую нелегко было прокормить даже на то жалованье, которое ему платил господин Мару. Он бы и больше платил - но больше не позволяли приличия...

Через несколько дней управляющий ввел в кабинет господина Мару опального художника. Тот с холодным достоинством поклонился и с такой же холодной вежливостью спросил, чем обязан.

- Я видел твою картину, - сказал господин Мару. - Я не понял, почему ее сожгли. Объясни мне, за что сжигают ожившие картины?

- Охотно. - Художник откинулся в кресле и несколько секунд смотрел на господина Мару, словно пытался просмотреть его насквозь, со всеми мыслями и делами. Господин Мару невольно поежился под этим взглядом.

- Однажды Король Отон обидел своего придворного художника, - сказал гость. - Картину, написанную в честь своей свадьбы, он велел повесить на конюшне. Художник промолчал, но к рождению наследника подарил Королю картину, изображавшую дракона. Король пришел в восторг: дракон был как живой. Потом Король Отон заметил, что в одном зрачке дракона не хватает блика - это делало картину незавершенной. Он указал художнику на этот недостаток и велел немедленно исправить его. Художник поклонился и поставил всего одну точку с края зрачка. Дракон ожил.

- И что случилось? - с замиранием сердца спросил завороженный господин Мару. - Дракон вырвался на свободу?

- Конечно, нет, - пожал плечами рассказчик. - Как такое чудовище сможет пролезть сквозь маленькую раму? Но и обидчик-Король, и обиженный художник погибли в пламени - дракон дохнул огнем сквозь раму. Сама рама загорелась и распалась, тем самым подсказав, как бороться с таким явлением, как живая картина. Вдовствующая Королева основала Цензурный кабинет, в обязанности которого входит в основном поиск и уничтожение таких вот картин...

- Но твоя-то картина чем провинилась? - не выдержал господин Мару. - Дракона-то ты не рисовал! Чем могла повредить несчастная цветущая сирень?!

- А мало ли что могло скрываться по ту сторону рамы, кроме невинной сирени? - вопросом на вопрос ответил художник. - Я знал, чем это кончится. Вот только остановиться не мог... последний, завершающий штрих я сделал уже в самой ратуше. Иначе картину сожгли бы еще до открытия галереи.

На некоторое время они замолчали. Наконец художник нарушил тишину:

- А теперь скажи, зачем ты меня позвал, господин. Не ради того ведь, чтобы выслушать старую-старую сказку?

- Нет, - медленно ответил господин Мару. - Я хочу, чтобы ты нарисовал мою возлюбленную.

Снова воцарилась тишина.

- Я не ослышался? - спросил художник. - А знаешь ли ты, господин, что за эту услугу я буду бит плетьми?

- Не будешь, - ответил господин Мару. - Закон запрещает тебе рисовать д о б р о в о л ь н о. А я могу предъявить суду три дюжины свидетелей - своих слуг - которые подтвердят, что я чуть не уморил тебя голодом, принуждая взять кисти в руки, и ты решился нарушить закон только из страха за свою жизнь.

- Тогда перед судом предстанешь ты, господин, - сказал художник.

- Ерунда, - отмахнулся от него господин Мару. - Я достаточно богат, чтобы заплатить хоть три положенных штрафа и не почувствовать этого. Так нарисуешь ли ты мою возлюбленную?

Художник поднял на него глаза, полные слез.

- За возможность снова взять кисти в руки я нарисую тебе что угодно, - ответил он. - Кто твоя возлюбленная, господин?

- Я не знаю, - развел руками господин Мару. - Дело в том, что однажды я увидел ее во сне...

Целыми днями господин Мару рассказывал художнику о своей возлюбленной. Он вспоминал - или думал, что вспоминал, - бесчисленные подробности ее облика, который от этих подробностей почему-то не становился отчетливее. Он мог часами описывать линию ее лба или изгиб ресниц, но лоб оставался лбом, а ресницы ресницами. В один прекрасный день художник прервал излияния господина Мару:

- Я понял, чего ты хочешь, господин. Боюсь только, ты сам до сих пор этого не понял. Но я нарисую твою возлюбленную.

Первым делом художник выгнал господина Мару из его кабинета - единственным подходящим для картины местом ему показалось окно, выходящее в сторону парка. Все время, пока он писал картину на стеклах окна, никто в кабинет не допускался, кроме слуги, приносившего поднос с едой, но и тому не было хода дальше порога. И вот настал день, когда господину Мару передали, что художник закончил свой труд и просит заказчика оценить работу.

С сердечным трепетом господин Мару проследовал в свой кабинет. Художник стоял у задернутого шторой окна. При виде господина Мару он убрал завесу. Господин Мару взглянул на картину и лишился дара речи.

Это, несомненно, была она - его таинственная возлюбленная, чей туманный облик смущал его душу. Теперь он мог разглядеть ее во всех подробностях - и ощутил, как безнадежность и отчаяние понемногу вползают в грудь. Изображенная на прозрачном стекле была недостижима, как сон. Осмелившиеся полюбить ее обречены на вечное одиночество - им никогда не принять в свое сердце смертную женщину...

Художник смотрел на него с жалостью.

- Теперь ты понял, господин, кого полюбил, увидев во сне?

- Это О н а, - тихо сказал господин Мару. - Мой род прервется на мне.

Получив щедрую плату, художник уехал. Господин Мару не стал спрашивать, куда, но полагал, что куда-нибудь за границу, где нет Цензурного кабинета и можно сколько угодно писать благоухающие картины с вечно цветущей сиренью.

Сам он перестал выезжать, целыми днями сидел у окна в кабинете и смотрел на свою возлюбленную. О н а была изображена в беседке - под беседку художник искусно приспособил оконный переплет. Она сидела на резной скамье, полуобернувшись к зрителю, и странная улыбка, кроткая и манящая, трогала ее губы. Она казалась совсем живой - лишь какой-то малости не хватало, чтобы картина задышала...

Прошло больше года. Обеспокоенное светское общество стало наведываться с визитами. Всем отвечали, что господин Мару в печали и никого не принимает. Поползли слухи, один другого чуднее. Наконец с визитом явилась кузина господина Мару - ей сказали то же, что и остальным, но остановить не сумели.

Разъяренная дама ворвалась в кабинет прежде, чем господин Мру успел закрыть портрет.

- Ты! Ты заказал живую картину! - завопила женщина. - Опальному художнику! Да ты знаешь, что за это карают смертью!!

И она, схватив графин с водой, выплеснула его на окно.

С отчаянным криком господин Мару метнулся к портрету, протягивая руки к тающему силуэту возлюбленной. Стекающие струи воды сделали его колеблющимся, словно видимым сквозь пелену дождя, и внезапно руки господина Мару прошли сквозь стекло - туда, где в увитой цветами беседке улыбалась О н а.

А за руками прошел и весь господин Мару, слишком потрясенный, чтобы сразу осознать свое счастье.

Кузина услышала чарующий женский смех и тихие слова:

- Я уж думала, что не дождусь тебя...

Завизжав, она швырнула графином в окно, где господин Мару держал за руки свою возлюбленную. Разноцветные осколки посыпались на пол кабинета и на траву в парке, и живая картина, единственная в своем роде, потому что ее нельзя было сжечь, перестала существовать.

Спешно вызванные представители Королевского Цензурного кабинета осмотрели место происшествия и отправились инспектировать многочисленные витражи и оконные росписи королевства. Проем разбитого окна в кабинете господина Мару на всякий случай замуровали.

Но самому господину Мару и его возлюбленной не было до всей этой суеты никакого дела.

Обручальница

Перед самым рассветом вода в омуте теплее молока, тонкий туман стелется над водою, цепляясь за ветки ракит и оседая на узких серебристых листьях прозрачными слезами. Такая тишина вокруг – не всплеснет, испугавшись собственной тени, бестолковая уклейка, не уронит листок плакучая ива, и даже река на перекате не течет – сонно переливается, без журчания, без звона…

Эти предрассветные часы я люблю больше всего. Тело словно растворяется в парной теплоте воды, косы, расплетенные шаловливыми струйками, черными змейками скользят по груди, расплываются вокруг головы пушистым облаком, щекочут спину, раскинутые руки… Вода обнимает ласково, нежно, как мать обнимает задремавшее дитя, покачивает еле-еле, чтобы не потревожить чуткого сна, целует, едва касаясь теплыми губами…

Я готова лежать так вечно – повернувшись на спину, всецело доверившись ласковым ладоням воды, глядя сквозь редкий туман на бледнеющие звезды…

Но сказка вечно не длится. Вот уже река на перекате начинает вызванивать тонко, вот крупная рыба гулко ударила хвостом, уходя в глубину с мелководья – я всем существом своим ощущаю стремительное движение тугого тела, закованного в серебряную чешуйчатую броню… Вот запели комары, танцуя в утреннем воздухе…

Я тоже начинаю танцевать.

Солнца пока не видно, но его лучи уже окрашивают туман в нежный цвет лепестков дикой розы. Уже все вокруг замерло в преддверии восхода, я сердцем чувствую, как в каждой капле воды, в каждой росинке, в каждой травинке и веточке, в каждой прядке тумана копится, зреет, готовится хлынуть вон ликующее, пьянящее, сводящее с ума торжество – солнце! Здравствуй, солнце!!!

Ликование переполняет и меня, просится наружу, и я ускоряю танец. Я танцую всем телом, руками, глазами, волосами. Я танцую с речными струями, с ветками ракит, с рыбами, поднимающимися со дна, с кувшинками, раскрывающими бледные лепестки…

Я танцую…

Нежиться вечером на траве тоже очень приятно. Огромный сияющий диск солнца медленно скользит, стекает за черту горизонта, на него можно смотреть, не щурясь. Постепенно смолкают птицы, засыпают рыбы, ветер тихо укладывается в траву, и только кузнечики еще долго рассыпают сухой стрекот, но вот стихает и он, и вокруг воцаряется великое безмолвие сумерек.

Эти мгновения тишины, когда гаснут на западе последние отблески света, тоже по-своему торжественны, но это величие не радости, а печали и надежды. Совсем скоро в ракитнике выведет замысловатую трель соловей, ему откликнется лягушачий хор из ближней камышовой протоки, подхватит выпь… но сейчас все замерло. Солнце…

До встречи, солнце…

Вот чего я не люблю, так это когда меня беспокоят в такое время. Даже не спросив разрешения! Просто подходят, садятся рядом и выдают ужасную банальность.

- Какой чудесный вечер, правда?!

Чудесный. Был. Пока мне его не испортили.

- Я видел тебя утром. Ты купалась в омуте… здорово плаваешь!

У меня расширяются глаза. Он что, не знает, кто я?! Откуда он взялся, этот юный болван?! Кто позволил ему ходить к омуту, да еще утром, да еще ничего не объяснив?! Поймаю – утоплю!!!

- Уже прохладно, ты не замерзла?

И накинул мне на плечи свой плащ. А из плаща вывалился ворох мокрых кувшинок.

Мне стало плохо. Он, видимо, хотел меня порадовать. Все женщины любят, когда им дарят цветы. Вот только я предпочитаю, чтобы мне их дарили… иначе. И только раз в году… Как мне теперь танцевать без кувшинок?

- Это тебе! – он всучил мне свою добычу. Потом всмотрелся в мое лицо. И слегка опешил: - Эй, ты что, не рада?..

Я молча сбросила плащ, спустилась к омуту и бережно опустила в воду кувшинки. Нахал обиженно сопел у меня за спиной.

- Так они проживут еще немного, - тихо сказала я. – Пожалуйста, больше не рви кувшинки. Я этого не люблю.

- Почему? – удивился он. – Наши девчонки от радости визжат, когда им такие букеты дарят!

Наши девчонки если и завизжат, то только от ужаса. Когда представят, что я с ними сделаю из-за сорванных кувшинок. Он что, нездешний? В какой-то мере это его извиняет, конечно…

- Я не ваши девчонки, - отрезала я. Потом мягче добавила: - Посмотри, какие они красивые, когда живые. Когда цветут на воде… А ты их сорвал. Через час они завянут и превратятся в охапку мокрой грязной травы. И все… Живыми можно любоваться бесконечно. Живыми могут любоваться все. А ты их убил. Отнял столько радости и у меня, и у людей…

Он смутился. Значит, не безнадежен. Я вернулась на берег. Вечер был безнадежно испорчен, но в воду пока не хотелось. Конечно, если он не отвяжется, все-таки придется нырять…

- Странная ты, - сказал он, садясь рядом и снова накидывая на меня свой плащ. – Слушай, а почему я тебя ни разу в селении не встречал?

Я пожала плечами.

- Потому что я там не бываю.

- Так ты тоже не здешняя?! – неожиданно обрадовался он.

Тоже? Вот оно как. И откуда ж ты взялся, голубь залетный?

- Здешняя. Просто живу не в селе.

- А где? – живо заинтересовался парень. – Тут что, рядом еще селение есть?

- А тебе зачем знать?

- Просто, - пожал он плечами. – Интересно. Я тут впервые, дядюшка у меня здесь живет. Вот, приехал погостить. Только село маленькое, я в два дня все наизусть выучил. Работы сейчас почти никакой, только сад поливать, - ну, дядюшка туда воду из ручья провел, всех-то дел заслонку поднять да потом опустить… А чем еще тут займешься? Местные все больше по глине, по камню работают, я этому не обучен. Я сам по дереву, - сознался он, - только тут деревья другие. Вот, пошел посмотреть, попробовать, может, найду что подходящее.

- А что тебе нужно? – уже приветливее спросила я. Если парень не от безделья шатается и подглядывает, а по делу забрел, это уже совсем по-другому выглядит. – Если ты из прута плетешь, то за излукой внизу есть плакучие ивы, как раз для корзин. Если по тесу работаешь, тут без сосенок не обойтись. Береза и липа у нас не растут, туесов не наделаешь. А если ты резчик, то опять же смотря какой. На фигурную резьбу дуб годится, та же ива, а на тонкую, ажурную, лучше чинары или бука не найдешь. Яблоня еще хороша, но ее тебе рубить никто не позволит.

- Чинара?! – подпрыгнул парень. – Где?!

- А вон за той горушкой, махнула я рукой. – Сейчас не ходи, шею свернешь. Темно уже. Ступай-ка домой, а то заблудишься.

- Может, я лучше тут останусь?..

Еще чего!

- Нет уж, лучше ты пойдешь домой. А то дядюшка тебя, наверное, с собаками уже ищет. Да и… нельзя тебе здесь оставаться.

- Почему?

- Потому что я тоже сейчас ухожу. И за мной тебе лучше не ходить. И еще…

- Да?

- Не рви кувшинки. Наши девушки этого не любят.

Я полагала, что больше своего случайного знакомого не увижу. Наверняка проболтается о том, как мы с ним беседовали, местные жители ему доходчиво втолкуют, кто я такая и почему со мной дела лучше не иметь, и он начнет обходить это место десятой верстой.

Как бы не так.

Едва я присела на берегу, он вывалился из кустов и плюхнулся рядом.

- Вот, держи, это тебе!

И протянул ладонь.

Он был хорошим резчиком, этот нахальный парнишка. Я держала в руках искусно вырезанную из корявого сучка фигурку единорога, чуть больше перловицы размером, и слов у меня не находилось.

Единорожек жил. Так точно было поймано движение, так безупречен каждый изгиб, каждый вырез, так безмятежно-надменна изящная легкая головка, и грива словно вскинута ветром. Глаза, копытца и витой рог мастер вырезал из янтаря и приклеил вишневой смолой – я отчетливо уловила аромат дикой вишни.

Давно никто не дарил мне подарков…

- Спасибо, - искренне сказала я. - Он замечательный!

- Тебе правда нравится? - с надеждой спросил парнишка.

- Конечно!

Он задумчиво посмотрел на меня.

- Все-таки ты странная. За кувшинки ругаешься, а такой безделушке рада...

Я тоже задумалась, глядя на него.

- Слушай, а откуда ты приехал?

- С Юга, - махнул он рукой. - У нас чтобы кувшинку достать, сильно рисковать приходится, берега топкие... Поэтому девчонки им радуются. Раз парень в болото лез, значит... - тут он замялся и покраснел. - А игрушка - она и есть игрушка, - закончил он невпопад.

- Кувшинка живая, - как можно мягче объяснила я ему. - Сорвать ее - значит убить. А вот это чудо было мертвым сухим сучком, пока твои руки не сделали его живым. Поэтому я расстроилась из-за кувшинок и обрадовалась единорожку.

Он еще подумал.

- Мне дядя предлагает здесь осесть, - сообщил он наконец. - Говорит, выбирай невесту, женим весной. А почему только весной?

- Обычаи здесь такие, - пояснила я. - Тебе разве не рассказали?

- Да рассказали, только я не понял. Почему именно весной?

- Весной обручальница просыпается. Когда время приходит, влюбленные вместе плетут венки и бросают их в омут. А она уже определяет, подходят ли они друг другу, будут ли счастливы вместе. Если да, то поплывут венки целыми дальше, нет - утонут или расплетутся. Целы венки - значит, играют свадьбу.

- А если утонут, тогда как?

- Тогда свадьбы не будет, - развела я руками.

- И что, снова выбирать? - ужаснулся парень. - А потом ждать еще год?!

- А что, лучше мучиться всю жизнь в неудачном браке? - удивилась я. - Мы горцы, у нас нет разводов. Поэтому и выбирают друг друга куда как внимательно. Чтобы рядом жизнь прожить, а не прострадать.

- И что, исключений не бывает?

- Каких исключений?

- Ну, если парень с девушкой любят друг друга, а венки утонули. Они никогда не женятся?

- Они что, дурные? Ясно же, что любовь очень быстро кончится... или наоборот, встретится настоящая, а исправить уже ничего нельзя. Тогда-то им каково будет?

- А если родители сговорились?

- То есть? - не поняла я.

- Ну, если, предположим, родители богам пообещали, что детей поженят, а венки не выплыли?

- Это у вас там на Юге такой обычай есть?

- Ну да. А здесь что, нету?

Я помолчала.

- Был. Очень давно. Ему больше не следуют.

- Почему?

- Это старая история...

Парень аж подпрыгнул:

- Расскажи!

И что с таким делать? Я сотню лет не говорила так много, я уже устала от его общества. Но ведь не отстанет... а если отстанет, я, наверное, сильно огорчусь.

- Знаешь что, - сказала я, - уже поздно. Если хочешь послушать, приходи завтра или послезавтра, и желательно до полудня. А сейчас пора по домам.

Он пытался протестовать, но я уже бежала к омуту. Вода приняла меня без всплеска, только круги побежали к другому берегу, качая широкие листья кувшинок и отражения крупных звезд.

Я видела, как упрямец топчется у реки, тщетно вглядываясь в темную глубь. Камыши тихонько шептались вокруг меня, поглаживая узкими листьями, и я затаила дыхание, опасаясь неосторожным движением выдать, где нахожусь. Еще спасать кинется...

Вода была теплой. Очень теплой... Но маленький единорожек, зажатый в моей руке, был теплее.

Он уже давно ушел, а я все никак не могла успокоиться и заснуть. Завтра он вернется, смешной мальчишка с руками волшебника, и мне придется вспомнить и рассказать ему то, что так давно и тщательно похоронено и забыто. Придется - сама обещала, никто меня за язык не тянул...

Давно, давно это было...

Издавна в наших горах принято было родниться, обещая дочь или сына в супруги детям друга, спасителя, просто хорошего человека. Порой еще и детей-то не было, а то даже и жены, но побратимы обещались друг другу поженить детей, и слово свое держали свято. С пеленок в таких семьях дети знали, кому они предназначены, и не помышляли о другом. В чем-то это был мудрый обычай - ведь с кем попало не роднились, недостойному человеку свое дитя не обещали, а доброе дерево, как известно, приносит добрые плоды. А в чем-то - и не очень мудрый, ведь сердцу все-таки не прикажешь, и такое порой случалось, что не лежала душа у девушки или юноши к тому, кого им назначила судьба. С немилым век вековать - слезы глотать, а кто же из родителей хочет своему чаду такой беды? Потому и спрашивали перед свадьбой молодых, любы ли друг другу. И если слышали отказ, то соглашались расторгнуть помолвку, но редко, ой как редко бывало такое... Потому что боялись молодые бросить тень на родовую гордость, слово данное порушить...

Когда и почему повелся обычай перед свадьбой бросать венки, нынешние жители окрестных сел уже, верно, и не помнили. Но я-то не забыла...

Пришлось как-то одному горшечнику ехать через перекат. Накануне в верховьях была гроза, и надо же было такому случиться, что именно к тому часу, как разлив достиг переката, там оказался этот человек. Миг назад все было тихо и спокойно, вода лишь чуть громче обычного позванивала на камешках, солнце светило, щебетали птицы, и за щебетом и плеском не услышал горшечник вовремя грозного низкого гула...

Бешеный поток смахнул его с переката, как мошку, и понес в ущелье, швыряя о камни, выкручивая руки, пытавшиеся найти опору, сдирая заживо кожу щебнем и песком. И если бы не некий странник, остановившийся у переката отдохнуть и потому не пострадавший, не спастись бы бедняге...

В мгновение ока зацепившись своим загнутым пастушьим посохом за прибрежное дерево, странник кинулся в поток и выхватил горшечника из жидкой грязи, избитого, чуть живого, обезумевшего от смертного ужаса. Поток сбил странника с ног, но тот не выпустил ни посоха, ни горшечника, и держался до тех пор, пока не схлынула ярость горной реки.

Когда утихла дрожь озноба и страха, горячий травяной отвар из закопченного котелка согрел измученные тела, а наспех выстиранная в ближнем ручье одежда высохла на валунах, нагретых солнцем, спаситель и спасенный наконец заговорили друг с другом. О чем они говорили, того не знает никто, только известно, что обещал горшечник спасителю свою дочь в снохи. С тем и расстались.

А через пятнадцать лет, едва стаял снег на перевалах, пришел в то селение, где жил этот горшечник, чужой человек. Странный человек. Собой хорош, и ростом, и лицом, и станом - всем удался. Только глаза - темнее безлунной полночи, холоднее зимней вьюги... Нашел он дом горшечника, представился сыном странника, и пожелал жениться на своей нареченной той же весной. А нареченной всего шестнадцать лет сравнялось, и хороша собой она была, как весенняя зорька, певунья и затейница, каких поискать. Знала она, конечно, что обещана, но никогда своего жениха не видела, не привыкла к нему, кто он - знать не знала. А увидела - вздрогнула, словно на змею наступила. Холодно ей стало...

Не хотелось девушке замуж идти, а как слово нарушить? Стыдно...

Достал гость нежданный кольцо из кошеля. Дорогое кольцо: обод из чеканного золота, крупный рубин цвета голубиной крови, россыпь мелких, как маковое зерно, изумрудов по золоту, словно чешуя... Присмотрелась - и впрямь, кольцо дракона изображает, рубин в пасти зажат.

Холодные руки оказались у жениха... И кольцо холодное. Не согревалось оно от девичьего тепла, и руку к земле клонило. А когда захотел жених невесту поцеловать, не смогла она сдержаться, вырвалась, убежала в дом. Отец нахмурился, а чужак засмеялся. Даже смех у него был холодным...

Понял горшечник, что не по сердцу дочери избранник, не стал неволить. Хотел помолвку расторгнуть, отступное предлагал. Жених на своем стоит - слово давал, никто тебя не заставлял, так теперь не отказывайся.

Слово словом, а селяне на жениха косо посмотрели. Не дело это - силой замуж тащить. А что поделаешь? Не сестра она им, не дочь, кроме отца заступиться некому...

И тогда предложил старейшина в тот омут, где кувшинки цветут, два венка бросить - от жениха и от невесты. Поплывут венки вместе - так тому и быть, заберет пришлец дочь горшечника. Расплывутся врозь - тоже так тому и быть, не судьба, значит. Пусть другую себе жену поищет.

Усмехнулся гость и согласился.

Нарядили девушку к свадьбе, всем селом повели молодых к омуту. А путь неблизкий, в долине промеж двух гор. Утром вышли, только к полудню добрались. Парни меж собой пошептались, хотели было невесту умыкнуть по дороге - многим она нравилась. Да побоялись: тяжкий был взгляд у жениха, недобрый...

По дороге повеселели парни и девушки, набрали цветов, наплели венков на всех. Там ведь много было таких, кто к свадьбе готовился. Решили и свою судьбу попытать. Одна дочь горшечника не веселилась, не пела. Только слезы роняла в траву...

Так и пришли они на берег - с песнями и слезами, с венками на головах. Сначала стали венки бросать влюбленные. У кого вместе поплыли, у кого врозь разошлись, у кого расплелись в волнах, а несколько и потонуло. Пришел черед горшечниковой дочери. Встала она над берегом, глаза зажмурила. Бросила венок. Тут же и жених свой венок метнул в воду. И так бросил, что точно сверху угодил. Ахнули селяне. Венок жениха плывет, качается, а венок невесты ко дну идет, словно тянут его из-под воды.

- Про это старейшина ничего не сказал, - смеется жених, - забираю я невесту!

И руку протянул. А невеста вспыхнула, выпрямилась вдруг, слезы высохли разом.

- Не бывать этому! - говорит. - Чем за оборотня драконьего идти, лучше мне на дне лежать, как венок показал!

Сорвала с пальца кольцо и в лицо жениху швырнула. Взревел тот страшным голосом, потемнел от гнева, пальцы скрючились когтями, и поняли все, что не человек перед ними - дракон в человеческом облике...

Кинулись люди врассыпную, кто куда, один старейшина стоит, не бежит, на дракона смотрит.

- Все равно возьму! - шипит дракон. И к невесте.

Засмеялась девушка легко, и с обрыва шагнула... только круги по воде...

- С тех пор и перестали горцы детей сватать, - закончила я свой рассказ. - А девушку ту, дочь горшечника, река приняла. Стала она обручальницей. Зимой спит, а весной просыпается. Вот и ходят к ней поселяне, о судьбе спрашивать. Уж если дракона распознать смогла, судьбу точно узнать сможет...

Молодой нахал с Юга притих, сидел молча, обняв колени руками, голова на руках. Наконец он встрепенулся, вздохнул шумно.

- Я понял, - заявил он решительно, - ты сказительница! У нас так тоже бывает - уходит кто-нибудь в отшельники, о старых временах сказания складывает. К нему ходят, слушают... учатся. Ты, правда, молодая совсем, так у вас и замуж в четырнадцать-пятнадцать лет отдают, не то что у нас...

Он снова вздохнул. А я изо всех сил пыталась сдержать рвущийся смех. Сказительница! Молодая совсем! Надо же до такого додуматься!

- Хорошо ты рассказываешь, - сказал он. - Словно своими глазами все увидел. Жалко только... девушку эту жалко. Всего шестнадцать лет - и топиться пришлось.

Я пожала плечами.

- Так ведь она и не умерла.

- А чем такая жизнь лучше смерти?! - вдруг взвился паренек. - Нет, вот ты мне скажи - чем такая жизнь лучше?! Всю жизнь просидеть в омуте, за всяких дураков решать, как им жить, да еще, наверно, и не целовалась ни разу!

Вспышка была настолько неожиданной, что я даже растерялась. Особенно от последних слов.

- И вообще, что за народ такой?! Так и норовят на кого-то ответственность переложить! То родители за них решают, с кем жить, то обручальница эта! Довели бедную, что в воду бросилась, и после покоя не дают!

Я уже не могла сдержаться. Я хохотала так долго и самозабвенно, что парень успел обидеться, потом задуматься, и наконец тоже рассмеялся. Утирая навернувшиеся слезы, он повалился навзничь в траву, уставился на проплывающие в небе облака и вдруг спросил:

- Слушай, а как тебя зовут?

Как меня только не зовут... Но я почти честно ответила:

- Когда я родилась, моим именем было Лейна.

- А меня мать назвала по имени родоначальника - Кёнал...

Смутная тревога заставила меня встрепенуться. Странные имена дают матери своим сыновьям на далеком Юге... Почти инстинктивно я протянула тонкую, едва ощутимую струйку Силы к его сокровенной сути: мягко, чтобы не спугнуть, не насторожить... Струйка потекла и вернулась, не задерживаясь. Человек. Вне всяких сомнений человек. И все-таки...

- А почему у вас только весной женятся? - неугомонному южанину все было мало. - Или обручальница в другое время не может судьбы соединять?

Я пожала плечами.

- Просто случилось это весной. Вот и повелось. Да и вообще в это время сама земля пробуждается, когда и любить друг друга, если не весной? А так - в любой день приходи, если найдешь по сердцу избранницу. Кроме зимы, конечно. Думаю, - я невольно улыбнулась, - обручальница не обидится.

Он кивнул, покусывая травинку. Какое-то время стояло молчание. Глядя на него, я тоже откинулась на спину, и мы смотрели на облака, на пролетающих птиц. Солнце медленно клонилось к закату, от прибрежных ив протянулись длинные тени, и от реки ощутимо потянуло прохладой. Конец лета, что поделаешь... Через пару недель листья начнут желтеть, пойдут грустные, шепчущие о чем-то невыразимо прекрасном дожди, а там и до зимы недалеко...

- Я скоро уеду, - снова заговорил Кёнал. - Через два или три дня. Но весной я вернусь.

- Что, невесту выбрал? - тихонько засмеялась я.

- Выбрал, - согласился парнишка. - Надо только съездить домой, с родителями поговорить, чтобы благословили.

- Здешняя? - уточнила я, садясь. Он тоже поднялся из травы, кивнул.

- Ну и хорошо, - с легким сердцем сказала я. - У нас девушки хорошие, красивые и добрые. Не знаю, каковы на Юге, но и наши не хуже!

Он снова кивнул, непривычно молчаливый. А вскоре попрощался и ушел.

Я вспоминала о нем иногда - до самых холодов. Странный парнишка, смешной. Но руки у него были добрые, и сердце тоже. Горы обязательно примут его. Я думала об этом, поглаживая пальцем спинку маленького единорога, когда первый снег шелестел по ломкому речному льду, словно напевая колыбельную. Когда весной он придет к Обручальному омуту со своей избранницей, их венки наверняка поплывут вместе...

Лед на равнинных широких, ленивых реках стоит долго и лопается с грохотом, подобным громовому раскату. Горные реки другие. Только пригрело солнце, и вот уже по скалам побежали тонкие струйки талой воды. Они появляются и исчезают, мелькнув на свету слюдяным блеском и тут же спрятавшись в тени, подобно осторожной ящерице. У подножия скал они ныряют в снег и надолго скрываются из виду, но там, в глубине, ими совершается невидимая, но большая и важная работа...

Насыщенный влагой снег тяжелеет, оседает, уплотняется, и вот уже собственный вес тянет его вниз, но зыбкое, хрупкое равновесие еще не нарушено. Случайный громкий звук, случайное падение камня, оторванного от ребра скалы силами льда и солнца - и вот уже зарождается глухой зловещий гул, дрожь пробегает по земле, и снежное покрывало, мгновение назад казавшееся незыблемым, как сами горы, стремительно и грозно обрушивается вниз...

Там, в глубине расселин, где воздух теплее, снег быстро тает и становится похожим на свежий сыр: стоит сжать комок в руке, и он истекает влагой. Сдвинуть с места такую тяжесть непросто. Но вездесущие юркие струйки справляются и с этой работой. Однажды наступает миг, когда снега и воды становится поровну. И тогда эта смесь воды и снега начинает стекать вниз по расселинам туда, где непрочный лед горной речки, посередине разрезанный незамерзающей протокой, уже вздувается от прибывшей воды...

Вал воды и снега катится по руслу, и полоски льда вдоль берегов становятся все уже. Половодье в горах стремительно, но коротко, и вот уже освобожденная вода катится привольным и могучим потоком, постепенно успокаиваясь, и почуявшие солнце робкие кулачки кувшинок, еще плотно сжатые, выглядывают из взбаламученного ила, словно спросонок...

Пробуждение всегда приятно. Утомленное зимним покоем тело просит танца, почуявшая весеннюю силу реки кровь быстрее бежит по жилам, и воздух, напоенный ароматами талой земли, молодых клейких листочков и первых цветов, так сладок, что хочется плакать от радости. На этот раз пробуждаться было приятно вдвойне. Эта весна принесет счастье другу - первому человеку, которого я могу назвать другом за столько лет... и сердце подсказывало мне, что он уже близко.

От нечего делать я поймала несколько сорванных рекой кувшинок. Они уже начали разжимать бледные пальчики бутонов, и мне жаль было видеть, что им придется умереть, едва распустившись. Сегодня День Обручальницы, скоро, совсем скоро с высокого берега к омуту сбежит веселая, счастливая гурьба влюбленных, и невесты с румянцем девичьего стыда и радости на хорошеньких личиках будут бросать венки в беспокойную после половодья воду, а женихи, подзадоривая друг друга, метнут вдогонку свои венки, перевитые лентами, похищенными по дороге из девичьих кос... Пальцы, казалось бы, давно забывшие этот нехитрый труд, ловко сплели длинные стебли кувшинок в кольцо. Кстати пришлась и надломленная веточка ивы с узкими серебристыми листьями, и шелестящий тростник...

Я поправила венок, глядя в воду, и обернулась. Молодые были тут как тут. Прятаться было поздно, да и зачем? Кто из них мог видеть меня иначе как издали, кто может узнать меня в лицо, которое никому не знакомо? Я отошла в сторонку и стала под ивой, прикрывшись ветвями. На меня не обратили внимания, все были слишком заняты друг другом, и я успокоилась, с интересом наблюдая за обрядом.

Пары с визгом и смехом сбегали к воде, бросали венки и с трепетом следили за тем, как они плывут, качаясь на воде. А потом целовались, счастливые, или смотрели друг другу в глаза и расходились - навсегда... И мне подумалось, что, может быть, и прав был в чем-то смешной мальчик с Юга: не слишком ли мы привыкли полагаться на чужую волю? Чего стоит любовь, за которую не хотят даже бороться?

Занятая своими мыслями, я не заметила, как кончился обряд. Уже уплыли по реке последние венки, ушли последние пары, а я все сидела в тени ивы, гладила пальцем единорожка и следила глазами за прихотливыми узорами речных струй. Река кажется свободной, она бежит, и остановить ее невозможно. Но и она бежит лишь туда, куда ведут ее берега. Выбирала ли она, куда ей течь, или Тот, Кто сотворил весь этот мир, своей волей начертал ее путь? Но даже если и так - мирится ли она с предначертанным? Разве реки упорно, год за годом, век за веком не точат свои берега, чтобы однажды вырваться из плена судьбы и побежать туда, куда хочется, а не туда, куда ведут?

Характер у него не изменился. За год парнишка превратился в молодого мужчину - подрос и окреп, мышцы налились юной звенящей силой, над губой пробился шнурочек черных усов. Но бесцеремонности у него не убавилось ни на капельку. Сбил с мысли, с задорным смехом вытащив за руку из-под ивы, потянул к воде, заставляя меня кружиться с ним в каком-то сумасшедшем южном танце так, что голова пошла кругом - только ли от неожиданности? - и с размаху бросил в воду венок. Мой. А следом - свой, сплетенный из дурманно пахнущего медом и горечью цветущего чилижника и вьющихся трав.

- Что ты делаешь, сумасшедший?! Я же обручальница!

- Какая ты обручальница, Лейна, ну что ты говоришь?! Обручальница живет в воде, она холодная! А ты теплая и живая!

И, заглушая смятение и страх, рвался к самому небу восторженный крик:

- Смотри, Калейна, они плывут!!! Они плывут вместе!!!

Они уходили от омута в горы, счастливые и влюбленные. А из омута за ними следили прозрачные глаза, полные затаенной тоски и неприкрытой радости. Глаза настоящей обручальницы.

Нет, Кёнал, потомок дракона, я не холодная, хоть и живу в реке. Когда-то и я ходила по земле, и в моей груди билось жаркое сердце. И я знаю, что такое любовь. Поэтому ты смог сегодня увести отсюда ту, которую я хранила для тебя не одну тысячу лет...

Нет, Калейна, дитя горшечника, обещанная сыну дракона, моя приемная дочь, которую я избавила от страшной участи, я не решаю за других их судьбу - я только рушу берега. От моего омута уходят вместе только те, кто будет драться за свою любовь до конца, кто не посмотрит ни на какие приметы, ни на какие клятвы, ни на какие обычаи. Те же, кто не станет и пытаться, уходят врозь. И с каждым поколением таких становится все меньше, потому что только у гордых родителей вырастают гордые дети... а горы любят гордых.

Нет, я никогда не сказала бы тебе, дитя мое, что не тебе бросали венки, не у тебя просили благословения. Я никогда не сказала бы тебе, девочка, посмевшая нарушить слово, что лишь поделилась с тобой своей Силой, храня до того времени, которое ты слишком опередила, потому что твоей судьбе не скоро предстояло явиться в мир. И даже того, что клятву отца ты все же исполнила, я никогда не сказала бы тебе... Зачем?

Вот она уходит, дочь старого горшечника, с потомком первого из драконов, решившего изменить свою судьбу и ушедшего жить к людям. Это было трудное решение - мне ли не знать, если и сама я в свое время переступила обычай и с тех пор размываю берега судеб?.. У меня получилось, получилось и у дракона, носившего некогда имя Кёнал - Рассекающий Узы. Вот он идет, его потомок, истинный человек, ничего не унаследовавший от своего грозного предка, кроме неукротимого духа...

Светлого вам пути...

Приемыш

Язычки неровного, дрожащего пламени почти не разгоняли полумрак в храме. Жрец прошел вдоль стен, поправляя фитильки, подливая каменное масло в чаши светильников. Посетителей сегодня было мало: началась страда, люди заглядывали только на минуту, попросить удачи в дорогу или здоровья больному. Скоро в глубокую каменную чашу посреди зала потечет золото спелой пшеницы, зазвучат слова благословения, и горсть освященного зерна ляжет в закрома с семенами на грядущий посев...

Жрец не огорчался безлюдью в храме. Всему свое время, всем свое дело. Труд угоден Певице, работа крестьян - такая же молитва Девин, как его служение. Даже если они этого не понимают. Достаточно, что она - понимает, и видит, и благословляет...

Закончив обход, он протер тряпочкой резьбу на алтарном камне. Сложный узор почти стерся от времени, но чуткие пальцы распознали бы его на ощупь даже в полной темноте. Порой жрец пытался представить себе тех, кто наносил рисунок на прочную каменную плиту, бережно, чтобы не испортить случайным сколом работу, вытесывал линии Священного Сада... Храм был очень стар, и не всегда в нем служили Девин...

Он хорошо помнил, какими застал эти стены...

За спиной остались равнины Севера, потрясающие воображение Каменные Врата - расколотый пополам горный хребет. Юному послушнику в Храме предание о Войне Магов казалось не более чем сказкой, но уходящие в поднебесье края Разлома внушали трепет при одной мысли о том, какие силы были пущены в ход, и чего стоило усмирить гнев стихии...

Он помнил холод осознания, сопровождавший его в ущелье, запах меда и полыни на ковыльных пустошах Лаксора, пыль дорог, уводящих к поморью, в Байтану, и теряющихся в знойном мареве. Его собственный путь лежал в другую сторону - на древний Юг.

Селение было совсем маленьким - десяток домов вдоль говорливой речки, но жрец видел, как быстро растут человеческие поселения. Достаточно одному зацепиться за землю, как унесенному ветром семени, и вот уже улицы, как корни, разбегаются в стороны, и щетинится кольями свежая изгородь - вырос новый городок.

Дом для него поставили за день, всем миром. Ждали, запасли добрый лес, сухой до звона, и тес - на крышу, и даже забавного петушка на гребень соорудили чьи-то добрые руки. И место выбрали хорошее - на косогоре, чуть повыше села, чтобы не мешал молитвам деревенский шум, и огородили будущий сад, саженцев обещали осенью принести: цепкого винограда, яблонь, дикой вишни...

А вот с местом для храма вышла заминка. Поселяне помялись, пошептались и вытолкнули вперед старосту.

- Тут неподалеку есть храм, - староста развел руками. - Мы туда ходим. Погляди, божий слуга, может, подойдет?

Древние стены заросли лишайниками и мхом, ползучие сорняки заплели зелеными гирляндами алтарь, вскарабкались под стропила обвалившейся крыши. Алые и желтые цветы горели, как жертвенные светильники, в падающих сверху лучах вечернего солнца. Здесь никто не молился много веков, пока не пришли люди. Они не тронули ничего, даже крышу подлатать не рискнули, только оставляли на камне горсть зерна - для птиц, угодная Певице жертва.

Жрец медленно прошел на середину, остановился, закрывая глаза и открывая сердце этому месту, спрашивая развалины храма, сохранили ли они в себе дыхание Силы. Взгляды сельчан он чувствовал сейчас кожей: толпились в проходе, не решаясь сделать и шагу в затопленный солнцем и зеленью зал.

Храм отозвался. Не мог не ответить: в нем стоял имеющий право на ответ, способный разбудить спящее веками святилище, вдохнуть в него новую жизнь. Здесь никогда не служили посвященные Девин, но знак Священного Сада на алтаре полыхнул мягким золотым светом и медленно погас, принимая нового служителя...

- Этот храм подойдет, - негромко сказал жрец, открывая глаза. Голос перекатился по залу, отразился от стен, вернулся к нему - усиленным, изменившимся. Властным. Тот, кто строил эти стены, знал толк в своем ремесле. - Только тут надо прибрать...

Люди не стали срывать природное убранство. Расчистили пол от обломков старой кровли, которые еще не успели перегнить и рассыпаться в прах, сняли стропила. Новую крышу ставили уже по весне, и очень удивились, когда увидели чистые стены, с которых сам по себе сполз моховой покров...

Ощущение взгляда в спину кольнуло холодной иглой. Так не смотрят свои. Так не смотрят враги.

Так вообще не смотрят...

Жрец обернулся, ловя взглядом высокую темную фигуру у порога. Человек. Или?..

Веки сомкнулись, ловя внутренним зрением посетителя, и тут же глаза служителя Певицы широко распахнулись. Нет, гость не был человеком. Эльфом, лишенным Звездной крови, он тоже не был. И даже полулегендарным представителем подгорного племени... Сквозь человеческий облик дышала звериная, древняя, не знающая света разума суть. Не человек, не зверь, но две этих природы, противоестественно соединенные в одном живом существе. Это не могло быть делом рук человеческих, этого не могли сотворить боги - но это стояло на пороге старого храма, и не могло переступить через выкрошившийся от времени каменный брус.

- Кто бы ты ни был, входи, во имя насадивших Сад, - прозвучало негромкое, но властное, прокатилось по залу, заставляя дрогнуть язычки пламени в светильниках.

Усилие, которое делал неизвестный, было бы заметно и менее наблюдательному человеку, чем приученный отслеживать движения души по движениям тела жрец.

- Я не могу, - полустоном-полувыдохом упало на вытертые плиты мозаичного пола. - Я... Не могу...

Храм был спокоен, странная тварь не возмутила его безмолвия. Алтарь не сиял гневным пламенем, никто из богов не препятствовал этому существу войти. То, что мешало ему, таилось в нем самом. И тогда жрец пошел навстречу.

Любой может рассчитывать на защиту и помощь Девин. Любой, кто живет под этим небом, любой, кто пьет эту воду и ступает по этой земле. И если его человеческий опыт отступает перед неведомым, остается положиться на волю Певицы.

- Почему же? - жрец остановился перед пришельцем. - Храм открыт для каждого. Что останавливает тебя?

На лице нежданного гостя ярко блестели зеленые глаза. Не той густой, изумрудной зеленью, по которой безошибочно можно узнать эльфийскую кровь - нет. Тронутая солнечными лучами зелень кошачьего взгляда, настороженного, хищного, встретилась с серой сталью спокойных человеческих глаз.

- Мне туда нельзя, - внятно выговорил гость, и жрец неожиданно для себя понял, что с ним говорит женщина. - Там дом для богов. Для ваших богов.

- А у тебя есть свои, и они запрещают тебе молиться другим? - если женщине-зверю нельзя внутрь - что ж, ему можно наружу. - У меня дела возле храма. Если хочешь, можешь рассказать мне о них, пока я работаю.

Движения двуногой хищницы выдавали в ней зверя еще заметнее, чем глаза - гибкие, переливающиеся, вкрадчивые. Вот-вот прыгнет... На мгновение возникла мысль, стоило ли покидать безопасный храм, жрец прогнал ее. Воля Певицы...

Вдоль стен храма поселяне посадили яблони, деревья давно выросли, и ветви клонились к земле под тяжестью наливающихся плодов. Поправляя подпорки, жрец медленно обходил "дом для богов". Женщина молчала, наблюдая за ним, потом как-то вдруг оказалась рядом, поддержала приподнятую ветвь, пока жрец подставлял под нее рогульку.

- Ты любишь то, что живет, - низкий голос напоминал тихое ворчание зверя. - Ты поймешь...

Она не сказала ему своего имени, только коротко бросила: "Называй меня Кхир". Лесная рысь, дикая кошка. Ее боги не запрещали ей молиться другим богам. Они вообще ничего ей не запрещали - у нее их не было. У всего ее рода не было. С тех пор, как встали на дыбы горы, погребая под собой проклятое племя Магов, сотворенные преступниками люди-звери жили сами по себе, далеко от человеческих поселений, рождались, охотились и умирали. И никогда не задумывались о том, что могут быть в чем-то обделены своими создателями.

Пока люди не пришли к ним. Пока не зазвучали слова молитв. Пока чутье зверя не подсказало женщине-рыси: им дано то, в чем ей отказали. Она пыталась войти не в первый раз, не попадаясь на глаза людям, потом рискнула показаться жрецу. Теперь она хотела знать, что такое есть у людей, позволяющее им говорить с богами.

- У вас есть предания, говорящие о ваших создателях? - возможность узнать больше о проклятом народе стоила многого, но Кхир покачала головой.

- Я не знаю, о чем ты спрашиваешь. Я знаю вот здесь, - рука, покрытая золотистым пушком, на миг коснулась груди напротив сердца, - кто и зачем создал мой род. Но некому сказать мне, что я должна делать. Мои боги уже ничего мне не скажут. Может быть, смогут сказать твои? Спроси у них обо мне, человек. Я сама спросить у них не могу, ты же видел...

Он не мог отказать. Даже если бы захотел - его долг служителя Девин обязывал его обратиться к насадившим Сад. День за днем он спрашивал - и не получал ответа. День за днем упрямый, требовательный взгляд зеленых глаз сверлил его спину - Кхир перестала скрываться, приходя к началу богослужения и исчезая только после его окончания. Переступить порог она так и не смогла себя заставить, но она задала вопрос и ждала ответа.

Жрец хотел услышать его не меньше человеко-зверя. Но боги молчали.

Спустя месяц у дверей храма он нашел задавленную лань. Следы клыков и когтей не оставляли сомнений в том, кто притащил к храму убитого зверя.

- Кхир, - голос жреца был негромким, но требовательным. - Зачем это?

Женщина-рысь поднялась из примятой травы, жмурясь на бледное осеннее солнце.

- Твои люди приносят что-то богам, - пояснила она. - Я подумала, может, они не слышат меня потому, что я им ничего не принесла?

Жрец вздохнул и присел на порог храма.

- Девин угодно то, что они выращивают своими руками, - пояснил он. - Плоды их трудов. Яблоки, зерно. И нужно это не Певице - им самим. Девин любит нас, своих пасынков, и этот малый дар - знак нашей ответной любви. Боги не едят то, что мы им приносим, Кхир...

- Тогда съешь ты, - решила женщина. - Скоро зима, надо нагуливать жир, а ты тощий, как сохатый после гона.

Жрец поперхнулся сдавленным смешком.

- Я и без твоих подарков прошу богов ответить тебе, - серьезно заговорил он. - Я не знаю, почему они не хотят отвечать. Могу только догадываться...

Кхир перекатилась по траве, оказываясь у его ног и жадно заглядывая в глаза.

- Говори...

- Или мы спрашиваем не так, - тихо сказал жрец, глядя в зеленые глаза зверя. - Или ответ можешь дать только ты сама...

Кхир не появлялась несколько дней. Жрец начал беспокоиться, но где искать пропавшую звероженщину? Леса Юга бескрайни... Он спрашивал поселян, не встречали ли они женщину с зелеными глазами, одетую в выделанные шкуры, те качали головой. Странную прихожанку они давно приметили, но вопросов не задавали - мало ли кто живет в здешних лесах? Храм же вот кто-то построил? К молитве ходит, вреда от нее нет - ну и пусть себе живет, Девин велит не обижать тех, кто тебя не обижает.

Пропажа объявилась сама, мягко спрыгнула со старой яблони, протягивая жрецу что-то, завернутое в обрывок шкуры, блеснула довольными глазами.

- Что это? - удивленно спросил жрец, разворачивая сверток. У него в руках оказалась вырезанная из кости фигурка птицы: отведя назад крылышки, запрокинув головку, птаха, казалось, вот-вот зальется звонкой песней. Работа была грубой, но движение поймано безукоризненно - фигурка дышала жизнью.

- Красота какая, - искренне сказал жрец, разглядывая птичку. - Сама сделала?

Кхир довольно фыркнула.

- Ты сказал, что твоей богине приносят то, что сделано своими руками. Вы ей пасынки, значит, вас она приняла, хотя раньше у вас был другой бог? Я сделала, может быть, теперь она меня примет, и тогда я получу ответ?

- Ох... - только и смог выговорить жрец. Он знал, почему приняла оставшихся сиротами людей богиня Первородных. Примет ли она порождение проклятого племени? - Я положу твое приношение на алтарь. Но я не могу решать за Девин...

В зеленых глазах стоял уже знакомый ему упрямый блеск.

- Я подожду, пока она ответит.

Время шло. Птичка из кости заливалась беззвучной песней на алтаре, Кхир упрямо смотрела из дверей, а боги хранили молчание. Осень сменилась зимой, жрец полагал, женщина уйдет туда, где ее логово - добираться до храма по заснеженному лесу не так-то просто. Но Кхир неожиданно явилась к нему домой.

- Я здесь буду жить, - как о чем-то само собой разумеющемся сообщила она. - Зимой будет холодно. Хочу к очагу.

Жрец подумал-подумал и пошел к старосте. Если зверь тянется к человеческому жилью - это неспроста. Не выгонять же ее, а вот прислушаться стоит. Староста почесал в затылке, послушал - и с утра в лесу завизжали пилы, а в селе застучали молотки. Селяне утепляли сараи и дома, кололи дрова и клали новые поленницы. Даже если жрец чего попутал - лишним не будет, на другую зиму останется. С дальних покосов повезли скирды сена - пусть будет поближе к дому. И только успели управиться, как ударил мороз. Реку проледенило до самого дна, птицы падали на лету, и молоко замерзало в подойнике от хлева до дома. Жили люди здесь не первый десяток лет, но такие холода видели впервые.

На Кхир посматривали косо, но чуть отпустила стужа - явились всей деревней. Благодарить.

Рысюка только плечи прижимала - была бы совсем зверем, прижала бы уши, пожалуй, и спряталась в подпечье. Но на вопрос, чем отплатить за предупреждение, неожиданно ответила:

- Научите готовить, как у вас принято.

Мужики аж присели от такого ответа. Баба - и готовить не умеет?! Женщины мигом вытолкали их вон, пока чего не ляпнули, подхватили новую поселянку - и вернули только через неделю, когда Кхир более-менее научилась управляться с горшками и ухватами. Толковой стряпухи из нее так и не вышло, но похлебку сварить и лепешки испечь она могла. А большего с нее никто и не спрашивал.

До самой весны женщина-рысь прожила в селении, ходила с мужчинами на охоту, неизменно возвращаясь с хорошей добычей, помогала по хозяйству, насколько хватало разумения. Но чуть появились первые проталины - снова переселилась в лес, и только на службы являлась, не пропуская ни одной, да на полях во время сева старалась не отставать от селян - сыпала освященное зерно в борозду, украдкой пробуя его время от времени на зуб: что же в нем такого, и чем оно отличается от обычного? Боги продолжали молчать - она продолжала приходить и смотреть на алтарь глазами, в которых больше не было надежды. Только решимость не отступать - до самой смерти, если придется.

Сколько это продолжалось бы, знает разве что Певица. Конец ожиданию положили не боги, не жрец и не сама Кхир - давно засматривавшийся на лесунью вдовец. Жену он потерял родами - унесла горячка, ребенка выходили, но что за радость в доме, где женщины нет? На беззлобные подначки соседей отшучивался: готовить и сам горазд, научился поневоле, на охоту вместе веселее, а остальному и научить недолго. И после посева, когда начинают засылать сватов, примерился как-то раз, подхватил рысюку на руки - и внес в храм, как жених невесту.

Обомлевший жрец рта раскрыть не успел, чтобы спросить не менее него потрясенную женщину, люб ли ей такой муж, как зал затопило мягкое сияние. Навстречу странной паре от алтаря шла юная девушка, окутанная серебряным пламенем, и протягивала к ним руки.

- Долго же мне пришлось ждать тебя, дитя...

Служитель Певицы не мог не узнать ту, которой служил всю жизнь. Один за другим опускались на колено люди - и только тогда вдовец выпустил Кхир, в смятении глядевшую на богиню во все кошачьи глаза.

- Но я же так ждала ответа...

- Все это время я отвечала тебе, дитя... - легкие руки легли на голову Кхир, лесунья дрогнула, словно опасаясь боли - и тут же просияла. - Каждый твой шаг, когда ты шла навстречу моим названным детям, был моим ответом... Других я не даю.

- Почему же раньше нам не дано было узнать твою волю? - осмелился спросить жрец.

Богиня оглянулась на него, обнимая женщину-кошку, как потерянного и найденного ребенка.

- Пока вы не приняли ее как свою, какой воли ты от меня ждал, дитя? В семью не принимают по приказу...

Жрец пристыжено опустил голову, и тотчас поднял ее снова - прохладные пальцы коснулись его, благословляя.

Сияние в храме давно померкло, у деревни давно катился хмельной волной, ликовал и смеялся праздник. Где-то там плясала гибкая, как лесная рысь, женщина с зелеными глазами, которая получила свой ответ. Старому жрецу некому было ответить на единственный вопрос: что же он делал не так?

Последний фитилек в светильнике был поправлен, протерт алтарный камень, а жрец все медлил уйти. Ему не хватало взгляда в спину, взгляда, просившего об ответе.

- Почему же ты приняла ее, Певица? Творение преступного рода, пусть и не знающее за собой греха создателей - она ведь чужая тебе по сути, так почему?

- Ни одна мать не отвернется, если дитя стучится в ее двери, даже если этот ребенок - чужой, - мягкий голос прозвучал, казалось, в самом сердце. - Ты дал ей надежду и подсказал путь, большего ты сделать не мог. Спасибо тебе, дитя... Над алтарем расправила крылья, готовясь взлететь, костяная птичка.

Тархи

Тонкие пальцы бездумно скользили по чуткому полотну, натянутому на раму мольберта. Под плотно сомкнутыми веками постепенно рождалась будущая картина: опрокинутый над холмами небесный окоем; легкие перья облаков на бездонной до головокружения синеве, чуть подсвеченные снизу садящимся солнцем, неуловимо нежного, розовато-жемчужного оттенка; глубокая тишина предзакатного мира... покой... тот покой, которого она лишилась давно и безвозвратно.

Тархи открыла глаза, уже зная, что увидит. То же самое полотно, которое натягивала недавно. Ровное, гладкое. Чистое...

Она больше не могла творить. И это было непоправимо.

Тархи сама не знала, когда от нее ушел дар переносить на полотно увиденное, окрашивая картину собственными чувствами, переживаниями, собственной радостью и болью. Конечно же, это случилось не сразу, не вдруг, как удар грома. Постепенно, исподволь из картин уходила жизнь. До поры до времени ей еще удавались милые, ни к чему не обязывающие летние пейзажи, которые хороши сами по себе и не нуждаются в дополнительном содержании. Но она помнила, слишком хорошо помнила то полотно, которое стало финалом ее обучения в Академии.

Ровная, словно очерченная циркулем, дуга грозовой тучи, с белесым подбрюшьем градового слоя, нависающая уже почти над головой. Неровный дрожащий отсвет по черно-лиловому краю. И обжигающий ветер в лицо, с первыми каплями близкого ливня. Пламя, вскипающее в крови. Неистовая жажда грозного безумия страсти. Бесстрашие. Полет навстречу буре.

И полный изумленного восторга взгляд бархатно-карих глаз под длинными ресницами...

Так начиналась их буря...

Тархи грустно улыбнулась, отходя от мертвого полотна, так и не ставшего картиной. Ей больше не сотворить такое. Никогда... Она послушно кивала, когда ей советовали отдохнуть, она даже согласилась оставить все и уехать - в глушь, в крохотную деревеньку на краю света, туда, где звонкая синяя чаша неба опирается на серебристые спины ковыльных холмов. Туда, где тишина, облака и ветер. И вскрики ночных птиц под падающими звездами...

Она здесь уже год. Сегодня, после вечерней прогулки, Тархи не выдержала и достала холст. Стараясь не думать ни о чем, кроме увиденного заката, не ждать успеха и не страшиться неудачи, не бояться... Ничего не изменилось...

Тархи тихо толкнула дверь в спальню. Спальня год пуста, а привычка осталась. Она быстро привыкла тихо открывать дверь - ей легче всего творилось по ночам, а он не любил, чтобы его будили... Сворачиваясь клубком под легким теплым одеялом, Тархи вспомнила, что не убрала полотно. Но выбираться из постели, ступать босыми ногами по холодным половицам не хотелось. Да и видеть свидетельство новой неудачи не хотелось тоже...

"Завтра..."

С этой мыслью она провалилась в сон.

Ей снились холмы. Медленно садящееся за горизонт солнце. На него можно было смотреть, не боясь ослепнуть. И она смотрела, пока не ощутила, что не одна. Что рядом кто-то есть...

Очень медленно и осторожно Тархи повернула голову. И встретилась взглядом с холодной синевой незнакомых глаз. Мужчина протянул руку и кончиками пальцев приподнял ее лицо, заглядывая не в глаза - в душу. С испуганным вскриком Тархи отшатнулась от него - и проснулась.

В открытое окно заглядывала полная луна. Ночной ветерок чуть шевелил занавески. Глубокий покой полуночи. И только сердце взволнованно колотилось у самого горла - так, что его удары были слышны в тишине спальни. Тархи прижала к груди ледяные от пережитого страха ладони, пытаясь унять заполошный стук.

Казалось бы, чего бояться? Это только сон. Сон и ничего более. Но подбородок до сих пор хранил прикосновение неожиданно теплых пальцев. Чутких и сильных. Тархи закрыла глаза, восстанавливая в памяти лицо незнакомца из сна, неуловимо знакомое... но оно ускользало. Тысячи лиц могли походить на него - и не быть им. В одном Тархи была уверена - она никогда раньше не встречала этого человека...

Утро возвестило о себе птичьим щебетом. Ласточки с пронзительным писком носились над гладью пруда.

- Будет дождь, - сказала самой себе Тархи, выбираясь на веранду с сиротливо стоящим в углу мольбертом. На миг ей показалось, что на полотне проступает что-то, и сердце тут же сбилось с ритма - но это была лишь тень от виноградной плети, свисавшей на веранду с крыши. Но как она походила на контур вчерашнего облака...

- Глупая, - укорила себя Тархи. - Забудь... и принимайся за дело. Будет хоть какая-то польза...

Привыкшие за год к работе руки ловко копали лунки. Рядом топорщила ярко-зеленые листья рассада, рассыпала зеркальные блики рябь на воде в ведерке. Бережно присыпав рассыпчатой, остро пахнущей влажной землей корешки саженца, Тархи прижала их ладонями и щедро полила.

- Расти...

Ближе к обеду начал накрапывать дождь. Тархи разогнулась, посмотрела из-под руки. Свинцовая пелена на горизонте ясно давала понять: это надолго. Притихли ласточки, и только неугомонным кукушкам все было нипочем - знай себе считали года. Им было не жалко, живи хоть век, хоть два...

Вздохнув, Тархи подхватила лопату и пустое ведро, в котором брякал черпак, и подалась к замшелой бочке, в которую уже бежала с карниза тонкая струйка дождевой воды...

Сидеть дома оказалось невыносимо скучно. Послонявшись по комнатам, перемыв всю посуду, до блеска начистив все кастрюли и ковши, Тархи не выдержала. Вытащив из кладовки старенький плащ, она всунула ноги в разношенные сапоги и подалась к холмам. Тем самым... Под мерный шелест дождя шагалось легко, и как-то незаметно для самой себя Тархи оказалась на вершине. Так высоко она никогда не забиралась, и когда оглянулась, у нее перехватило дыхание от щемящей красоты открывшегося ей вида.

Мягкая матовая зелень поздней весны, еще не яркая, затуманенная дымкой мелкого теплого дождя, окутывала долину. Тархи впервые видела ее так - сверху, на многие мили в обе стороны, утопая в открывшемся просторе. Покатые бока холмистых гряд стекали вниз, к медленной реке, и серое нависшее небо отражалось в зеркале пруда далеко внизу. Взахлеб перекликались кукушки, звенели где-то в вышине невидимые жаворонки, и над всем властвовал ровный шепот дождя...

Тишина, которую лишь оттеняли все эти звуки, отозвалась в сердце острой болью. Не той, от которой умирает тело - эту боль Тархи приняла бы как избавление. Той, от которой умирает душа, уже неспособная перенести эту красоту на полотно, запечатлеть для вечности. Их много хранилось в памяти - таких же прекрасных мгновений, неповторимых, потерянных для всех, кроме нее...

Ложась в постель, Тархи вспомнила, что так и не убрала мольберт с веранды.

Она блуждала по городу, теряясь в лабиринте безликих улиц и не понимая, как могла раньше жить здесь и считать это место прекрасным. Мимо тек людской поток, такой же безликий и серый, и она напрасно искала в нем хоть одно знакомое лицо. Она была чужая здесь...

Тархи повернулась и сначала пошла, потом побежала, стремясь вырваться на волю, туда, где бездонное небо и необъятная даль, но стены домов все вытягивались вверх, нависая над ней, и она чувствовала всем существом: еще немного, и они сомкнутся, раздавят ее...

В бесплодном поиске выхода взгляд зацепился за осколок небесной синевы. Тархи рванулась навстречу, дрожащими пальцами вцепилась в пахнущий горькой полынной свежестью плащ, спрятала лицо на груди, всхлипывая от облегчения. Уже знакомым прикосновением ее заставили поднять голову. Тархи вскинула глаза - и утонула в грозовой лазури взгляда.

- Не бойся...

Сухие, горячие губы коснулись ее губ...

Утром Тархи долго смотрела в потолок, время от времени прикасаясь кончиками пальцев к губам и прислушиваясь к шелесту дождя по крыше.

"Только сон..."

Рассеянно запив молоком горбушку еще теплого хлеба, оставленного хозяйкой, она отправилась в холмы.

На мольберт Тархи даже не взглянула. Впрочем, там и не на что было смотреть. Разве что полотно потемнело от сырости... и пролегли разводы.

Проводив взглядом свою постоялицу, хозяйка покачала головой. Что-то было не так с ней. Зачастила в холмы, и взгляд в себя... не к добру. Поколебавшись немного, старушка с трудом поднялась по шаткой лестнице на чердак. Там, за тонкой решеткой, ворковали голуби. Тархи всегда кормила их сама. Хозяйка пересчитала белоснежных птиц, покачала головой. За год ни один голубь не отправился домой... но не может же быть такого, чтобы молодой женщине некому было писать?

Старушка приподняла проволочную дверцу, поймала первого попавшего под руку голубя, заглянула в рубиновые глаза птицы. Что передать с ней? Какую весть? Звать ли, предупреждать? Есть ли кого позвать, если за год никто не навестил грустную женщину с глазами, в которых не осталось света?

Она подбросила голубя, и тот пошел вверх кругами, все шире и шире, пока не нашел верное направление. Тогда крохотная белая точка устремилась по прямой, как стрела из лука. Хозяйка следила за ней, пока птица не исчезла из виду, а потом решительно распахнула клетку, выпуская всех голубей. Уж если этого знака не поймут...

Смыв пот и пыль водой из бочки, Тархи засмотрелась в таинственную зеленоватую глубь. У ее отражения был живой, смеющийся взгляд... или это просто рябь прошла по воде от дыхания ветерка?

Проходя мимо забытого мольберта, она зацепилась взглядом за испорченную поверхность ткани, медленно подошла, провела по разводам пальцами. Дорогое полотно было загублено безвозвратно, но вот эти расходящиеся линии так похожи на речное русло и покатый склон холма... а вот тут только дымки и цвета добавить... и будет тот самый вид.

Она почти не удивилась, когда под пальцами начал проступать и наливаться цветом пейзаж зашторенной дождем долины. И оторвалась от картины только в глубоких сумерках, когда обеспокоенная хозяйка напомнила, что пора бы ужинать.

Сон пришел легко, обнял, как теплый летний дождь обнимает округу, как мать обнимает усталого ребенка, засыпающего у нее на руках. Тархи засмеялась - негромко и счастливо, подставила лицо поцелуям капель, раскинула руки, обнимая пасмурное небо. Сильные теплые руки легли на ее плечи...

- Я скоро уеду...

- Ты хочешь этого?

Тархи покачала головой.

- Ты не уедешь.

Через несколько дней на веранду, увитую виноградом, поднялся мужчина. Одетый по последней моде, рассеянно смотрящий вокруг бархатисто-карими глазами из-под длинных густых ресниц, он поздоровался с хозяйкой и огляделся. Старушка промокнула глаза уголком платка и поманила его за собой. Указав на приоткрытую дверь, она быстро ушла на кухню неровной семенящей походкой. Мужчина толкнул дверь, замер на пороге спальни.

Слегка смятая постель была пуста. У окна стоял мольберт с накинутым на него покрывалом. Мужчина решительно отбросил плотную ткань. На полотне сквозь дымку мелкого дождя проступала матовая зелень долины, текло ковыльное серебро, пахло горьковатой свежестью зацветающего разнотравья, и душа просилась на волю, расправляя забытые крылья при виде бескрайнего простора... Мужчина медленно протянул руку, коснулся холста. На ладонь упали теплые капли дождя, тихо шепчущего о невозвратной потере...

Песня любви

Прозрачный шелк занавески чуть колыхался от утреннего ветерка. Прохлада ночи уступала утреннему теплу, вместе с солнечными лучами в спальню вливалась песня. Прелесть простых признаний и сдержанная страсть, томление, звучавшие в каждом слове заставляли бежать прочь легкие рассветные грезы.

Принцесса прислушалась. Каждое утро ее будил этот голос, каждое утро начиналось новой песней, никогда не повторявшейся - ах, это бы искусство, это талант придворным менестрелям! Как жаль, что подобный дар достался простому крестьянину, пастуху... Певец он прекрасный, но слишком высоко хочет взлететь - ему ли мечтать о наследнице Солнечного трона? За ее благосклонный взгляд бьются лучшие рыцари королевства, юные принцы шлют гонцов с дарами и песнями...

Взгляд золотисто-карих глаз скользнул по чужеземным диковинам, расставленным по подоконникам, развешанным по стенам - впору открывать галерею, на потеху зрителям. Черные розы, механический соловей, ковер из птичьих перьев, убор из крыльев жуков и бабочек... А песни все как на подбор - прилизанные и приторные до невозможности. Как только у певцов язык к гортани не прилипает от сахара и меда? То ли дело этот пастух... Что ни песня - словно глоток свежей воды в жаркий полдень.

Но принцессы достаются пастухам только в сказках...

Бал был в самом разгаре. Тысячи свечей роняли золотые слезы на хрусталь люстр, тысячи бриллиантов роняли колючие искры в глаза дам и кавалеров, бархат портьер скрывал в сумраке ниш от нескромных взглядов ищущие уединения пары, и только случайный звук поцелуя или тихий шепот могли достигнуть внимательного слуха - но кто станет прислушиваться, когда гремит музыка, и танец увлекает в свои объятия?

Принцесса отчаянно скучала. Один кавалер сменялся другим - таким же напыщенным, с такими же заученными лживо-любезными комплиментами. "Ах, ваше высочество, ваши глаза сверкают ярче бриллиантов! А ваши губы - как лепестки розы..." Скучно. И только придворный этикет мешал принцессе зевнуть во весь свой очаровательный ротик.

- Ваше величество, вы не находите, что в зале стало душно? - от неожиданности принцесса внимательнее всмотрелась в очередного кавалера. Молод и хорош собою, и не спешит поминать бриллианты и розы.

- Отчего же душно?

- Оттого, что во многих сердцах сейчас разгорается пламя любви, - ответил галантный кавалер, постепенно увлекая принцессу к выходу на балкон. Принцесса чуть нахмурила тонкие брови, но не стала возражать. - Присмотритесь, ваше высочество, разве не видно, как это пламя пробивается румянцем на щеках дам и блеском в глазах кавалеров?

Принцессе очень даже было видно. И слегка завидно. Придворные дамы - не дочери короля, им делали комплименты искренне и от души, а не ради стремления взойти на Солнечный трон. Как же это печально - знать, что в тебе любят не тебя, а ту власть, которую принесет принцу-консорту рождение наследника... Этот, скорее всего, такой же. Но хотя бы оригинален.

На балконе было свежо. Виноградные листья слабо шелестели в темноте, звездные россыпи отражались в зеркальном полу, и дух захватывало от каждого шага по Млечному пути, упавшему под ноги солнечной деве...

- Позвольте, ваше высочество... - на обнаженные плечи лег палантин. Принцесса провела ладонью по белоснежному меху - царственный горностай? Нет, горностаи не такие пушистые... И как только эта роскошь влезла в небольшой с виду бархатный мешочек у пояса кавалера?

- Это мех полярной лисы, - пояснил ее визави. - Она живет там, где ночь и день длятся по полгода, и от лютой стужи ее спасает только драгоценный мех, достойный вашей красоты, ваше высочество.

Принцесса чуть сморщилась - опять банальность. Но хотя бы искренняя.

- А вы много путешествовали? - поинтересовалась она. - Расскажите мне об этих суровых краях...

- О, они прекрасны...

Спустя полгода Солнечная династия пополнилась принцем-консортом, младшим сыном из северной ветви герцогов Халкарских.

И принцессу перестали будить по утрам пастушьи песни.

- Уберите с глаз моих вон эту пошлость! - принцесса раздраженно отшвырнула вон меховое покрывало, подбитое серебристым волчьим мехом. - От него воняет псиной!

Никакой псиной от покрывала не воняло, но принцессе требовалось на чем-то сорвать свою злость. Брак с герцогом длился уже почти два года, но так и не принес плода. А придворные лекари могли только лепетать про время. "На все нужно время, ваше высочество! Подождите еще немного!" Ждать принцесса не хотела.

Да, принц-консорт был хорош во всех отношениях. Но за год его искренняя любовь приелась, стала привычной и раздражающей. Принцессу выводила из себя его мягкость, готовность выполнить любую ее прихоть, за которыми ей виделась рабская уступчивость. Разве такой правитель нужен Империи?

Вот и сейчас - вместо того, чтобы обидеться, отдал покрывало слугам и велел принести другое - с соболями. Да не нужны ей эти соболя! И второе покрывало полетело следом за первым. Принцессе чего-то не хватало. Чего - она и самой себе не могла объяснить, но как же это злило... Словно полузабытый сон, неотступно преследующий весь день, кажется, еще миг - и вспомнишь его, но воспоминание ускользает, оставляя после себя смутную неудовлетворенность...

- Я подаю на развод, - сообщила принцесса мужу. - Немедленно.

В серых глазах северного герцога всплеснулась боль, но он промолчал. Только коротко поклонился.

- Как будет угодно вашему высочеству.

И вышел, тихо прикрыв за собой дверь. О которую тут же разбился кубок, выточенный из цельного кристалла горного хрусталя. Сверкающие осколки усыпали белую медвежью шкуру - свирепого хищника уложил сам принц-консорт, чтобы сделать подарок невесте. Принцесса опустилась на колени, провела рукой по густому упругому меху - столько раз они были счастливы, почему же все ушло?.. Тихо вскрикнула от внезапной боли, прижав к губам ладонь - острый осколок оцарапал нежную кожу.

- Ненавижу...

Второй брак состоялся менее чем через год. Теперь принцесса была осмотрительнее, и в мужья выбрала человека во всех отношениях достойного - серьезного, умного, умеющего поставить на своем, в его лице государство получило бы надежного правителя. Правда, самой принцессе недоставало пылкости чувств его предшественника - но она надеялась, что со временем гармония будет достигнута.

Но время шло, а гармония в царственную семью не спешила. Как не спешил и наследник Солнечной династии. В государстве начали поговаривать о том, что принцесса попросту бесплодна. Принцесса начала нервничать.

- Ваше высочество, народ недоволен, - секретарь выкладывал на стол принцессы вороха бумаг.

- Чем на этот раз? Разве полтора года назад мы не снизили налоги в честь нашего бракосочетания?

- Именно тем, что уже полтора года, как бракосочетание состоялось, а наследника все нет, - невозмутимый секретарь подровнял стопку бумаги. - Говорят, пора передать власть младшей ветви императорского дома - там недостатка в младенцах никогда не было.

Принцесса подала на развод. Принц-консорт пустил в ход все свое искусство убеждать, но на этот раз на своем настоять не смог. Солнечный трон снова опустел.

Череда консортов мелькала на троне, и каждый задерживался все меньший срок, а принцесса не становилась ни моложе, ни красивее.

Очередного мужа уже не выбирали - принцесса рада была выйти замуж за первого, кто захочет взойти на престол. Желающих было немного - беспокойный характер раньше времени состарил принцессу, ее вянущая красота была уже далека от свежей прелести юной наследницы, первый раз выходившей замуж, как ей тогда думалось, навсегда.

Но именно последний супруг принцессы сотворил невозможное - она почти сразу понесла, и девять месяцев спустя долгожданный наследник явился на свет.

В тронном зале, при пышном дворе, состоялась передача всей полноты власти принцу-консорту, который отныне становился императором. Новорожденный принц сладко спал в колыбели рядом с троном, гордая мать сидела на троне, обводя своих поданных надменным взглядом - все видели? У нее есть сын, у них есть император! Перо скользнуло по дорогому пергаменту, и Большая печать легла поверх, скрепляя начертанное.

- Дорогая, вы неважно выглядите, - обратился император к супруге. Вам следует отдохнуть. Я тут заготовил один указ, и сегодня своей властью придаю ему законную силу...

Первым же своим указом он приказал сослать принцессу в удаленный замок в лесной глуши - для поправки здоровья, как было оглашено при дворе. Всем было ясно, что поправлять здоровье принцесса будет до самой смерти, потому что уже вечером на балу в честь рождения принца-наследника рядом с императором блистала юная фаворитка, прекрасная, как вешнее утро. Сама принцесса в юности не была краше.

На следующий день карета увезла принцессу из столицы - навсегда.

Тяжелый, плотный атлас занавесей не впускал в окна ни солнце, ни ветер. Лишь под утро опальная принцесса забывалась тяжелым сном, и некому было ее будить - немногие преданные ей служанки, решившиеся разделить с ней изгнание, не решались потревожить усталую постаревшую женщину, которой не оставили ничего - ни власти, ни почестей, ни единственного сына.

Но что-то, давно и прочно забытое, коснулось ее измученной души. В зыбком полусне знакомый голос выводил незатейливую песню, полную сдержанной страсти. Голос, которого ей так не хватало все эти годы, пел песню любви...

Принцесса вскочила, подбежала к окну, рывком раздвинула тяжелые шторы. Она лишилась всего - для чего ей беречь свое царственное величие? Хоть каплю женского счастья - будет что вспомнить перед смертью...

И застыла, не замечая, как текут по осунувшемуся лицу слезы, как стынут от холодного пола босые ноги. Там, на берегу реки, в легкой дымке утреннего тумана, держались за руки двое - пастух и пастушка, и трое малышей резвились неподалеку с ягнятами.

Беспощадное понимание непомерным грузом упало на хрупкие плечи: не ей пел свои песни молодой пастух, не на окна принцессы он смотрел - на личико своей милой жены.

Ведь принцессы достаются пастухам только в сказках...

Зверь, который внутри

Хинеясу Осенний Шепот споткнулся о выступающий из влажной лесной земли корень и тихо выругался. Подошва мягкого сапога оторвалась, показывая вышитый носок. Без обуви далеко не убежишь, а если поймают - он обречен. Князь не простит... даже если простит Юсуми. Юсуми Темный Блеск. Вздох утреннего ветра над туманной долиной...

Оторвав тонкий побег лианы, Хинеясу подвязал им подметку и побежал дальше по дну лесного оврага, следуя прихотливым изгибам ручья. Здесь, у воды, в изобилии росла душистая трава, чей запах отбивал нюх у любой собаки. Его все равно найдут по следам, но хотя бы не так быстро, а если он поторопится, то до ночи успеет миновать границу леса. Дальше его преследовать не рискнут.

О том, что будет с ним самим за запретным пределом, Хинеясу предпочитал не задумываться. Что бы ни было - хуже, чем женитьба на ведьме, не окажется. Из-за жаркого марева, колышущегося над безжизненной степью, никто не возвращался, это верно. Но верно и то, что ни один из восьми мужей Юсуми не прожил и года. Становиться девятым Хинеясу, придворный художник, не пожелал...

Перемахнув через поваленный ствол, Хинеясу поморщился. Как ни тонка была лиана, она мешала, натирая ногу. Еще немного, и он начнет хромать. Эта ночь вымотала его до предела. Безумная ночь с Юсуми... Но пока еще оставались силы, нужно было бежать. Бежать...

Овраг становился все шире, его склоны ниже и глаже, а ручей полноводнее. За очередным поворотом лесная речка раскинулась мелким плесом, и Хинеясу замер, затравленно озираясь. У брода гарцевали всадники на холеных, сытых конях. Скакуны выгибали по-змеиному длинные, стройные шеи, скаля крепкие желтые зубы на сгорбленного старичка, беспрестанно кланяющегося воину под княжеским знаменем. Хинеясу узнал всадника. Сильно же огорчил Осенний Шепот владыку, если единокровный брат князя рыщет лесными дорогами в поисках ослушника...

Сбив старика метким ударом шитого золотом сапога, всадник в драгоценной броне развернул коня - и увидел беглеца. Коротко свистнув, он пустил жеребца вскачь по мелководью, направляясь к Хинеясу. Осенний Шепот осел прямо в грязь, пачкая тиной вышитую одежду, при виде вытянутого из-за спины клинка. Вот и все...

Старичок, опираясь о посох, поднялся, вскинул руки, и лес внезапно замер. Ни шелеста листьев, ни плеска воды, словно сама жизнь остановилась на миг. Небо налилось гневным багрянцем, хотя до заката было еще далеко, и княжеского брата будто окатило кровью - красная броня, красная полоска меча в отведенной для удара руке, красные беззвучные всплески из-под конских копыт...

Всадник замахнулся. Хинеясу хотел закрыть глаза - и не мог, против собственной воли увидев, как полыхнуло алым небо, как за спиной воина вырос призрачный Зверь, как сомкнулись огромные клыки, перекусывая пополам всадника вместе с конем...

На глазах художника творилось немыслимое: на речном берегу бесновался Зверь, сметая все, что двигалось и дышало, разрывая людей и коней, захлебываясь кровью и беззвучным рычанием, и только сутулая фигурка старичка оставалась неподвижной в этом ликовании смерти. Неподвижной и невредимой.

Задрав окровавленную пасть к полыхающему небу, Зверь торжествующе завыл, нависая над стариком. А потом медленно растворился в воздухе, и так же медленно небо вернуло себе прежнюю синеву, а лес и река - голос.

- Подойди.

У старика оказался совсем негромкий голос, но его оказалось невозможно ослушаться. Ноги сами собой разогнулись, поднимая Хинеясу, и понесли его на залитый алым берег. Опираясь на посох, старик смотрел из-под седых бровей на юношу и терпеливо ждал.

Осенний Шепот пугливо оглядывался по сторонам, опасаясь, что тошнота подкатит к горлу при виде растерзанных тел. Но вместо этого нечто бесконечно чужое, незнакомое, голодное шевельнулось внутри, когда густой запах теплой крови хлынул в легкие. Переступив через оторванную руку, еще сжимающую древко пики, Хинеясу остановился перед старцем, поклонился и принялся ждать, уставившись в землю.

- Эти люди искали тебя, - негромко и как-то очень обыденно сказал старик. Таким голосом сообщают, что дождь прекратился и скоро выглянет солнце. - Но способный разорвать сети темного колдовства достоин большего, чем стать пищей для княжеской своры. Куда ты шел?

- За запретный предел, - сознался Хинеясу, решившийся на миг поднять взгляд. Он тут же пожалел о своей дерзости - в зрачках блеклых, словно присыпанных пеплом глаз ворочалась живая голодная мгла. Очень голодная... и такая же мгла шевельнулась еще раз внутри самого Хинеясу. Шевельнулась увереннее и сильнее, словно пробуждаясь от сна.

- И угораздило же Юсуми положить глаз на меченого Зверем, - проворчал старец в бороду. - Пойдем, раз шел.

И он, развернувшись, неторопливо двинулся вдоль реки, постукивая посохом по корням.

Хинеясу прикусил губу. Юсуми Темный Блеск. Сестра князя. Тонкие полукружья бровей над озерами глаз, лицо небожительницы и душа демона. Вдова, пережившая восьмерых мужей, за год превратившихся из полных сил мужчин в дряхлых стариков. Вдова, в покои которой его привели вчера на закате...

Внутри вновь заворочался голодный мрак. И Хинеясу заторопился вслед за старцем.

- Разве мы идем не за Предел? - решился спросить художник, когда тропинка в очередной раз свернула куда-то вглубь леса. Старик остановился.

- Ты уже за Пределом, - сказал он. - Но тебе можно. А живу я вон за тем великаном.

Конец посоха указал на крону могучего дерева, возвышавшегося над чащей, и вновь застучал по тропинке.

- А... как ты справился с ними, почтенный? - через несколько шагов спросил Хинеясу. Идти в полном молчании было невыносимо, и юноша решился нарушить правила приличия. - Их же было много, и это лучшие воины князя!

- Зверю внутри тебя все равно, один враг перед тобой или тысяча, - не оборачиваясь, бросил старец. - Он не знает поражений. Забудь о страхе.

- Внутри меня?! - Хинеясу споткнулся. Голодная мгла в нем ухмыльнулась, оскалив клыкастую пасть, и Осенний Шепот понял, что отныне если и будет кого бояться, то разве что самого себя. - Кто же ты такой?!

- Страж Алого Предела, - небо на миг загустело запекшейся кровью. - И ты станешь моим учеником, Хинеясу Осенний Шепот, меченый Зверем. Добро пожаловать домой.

Пестик глухо постукивал по зернам в ступке.

- Я снова не сумел сдержать Зверя в себе, - Хинеясу виновато склонился перед наставником. - В охотничьем домике не осталось живых.

- А кто там был? - старец и не подумал прервать свое занятие, словно речь шла о покупке бобов для похлебки.

Осенний Шепот перечислил всех, кого успел узнать за мгновения до того, как в изящном лесном домике начал бушевать кровавый смерч.

- Все они были среди тех, о ком нас просили позаботиться, - крупа из ступки тонкой струйкой вытекла в котел, на дно упала горсть зерна. - Задание ты выполнил?

- Да, - Хинеясу поклонился.

- Остальное не имеет значения, - пестик застучал, словно в мире не существовало более важной вещи, чем крупа для каши. Возможно, так и было.

- Но наставник...

Осенний Шепот мысленно показал Зверю строгий ошейник с намордником и крепкой цепью. Зверь нахально осклабился, свесив длинный язык.

- Ты что-то хотел спросить?

- Почему я до сих пор не могу справиться со своим Зверем? - выпалил Хинеясу, лучший из наемных убийц школы Алого Предела. - Почему я не могу заставить его убить только одного, того, ради которого я покидаю твой дом? Почему я не могу приказать ему остановиться? Потому что я слаб, да?

Из-под седых бровей ударила волна голодной ярости.

- Зверю внутри тебя все равно, слаб ты или силен, - стук прекратился. - Он не знает покорности. Забудь о власти. А чтобы ты лучше усвоил этот урок, вот тебе ступка. Поработай.

Сунув тяжелую посудину в руки ученику, Страж с кряхтением поднялся и ушел, опираясь на посох. Хинеясу посмотрел вслед учителю, заглянул в ступку, словно надеясь увидеть в ней ответ на все вопросы, терзавшие его не хуже Зверя.

Почему дряхлый учитель никогда не терпит поражений? Он кряхтит и охает, но ни Хинеясу, ни любому другому их четверки учеников Школы ни разу не удалось заставить его отступить. Почему он никогда не убивает сам? После боя на берегу реки Хинеясу не знал ни одного случая, чтобы Страж выпустил своего Зверя на волю, а на вопрос, почему, тот неизменно отвечал, что нет достаточного серьезного повода. Чем же тогда живет его Зверь? Ведь Хинеясу начинал испытывать неутолимый голод, если хотя бы раз в месяц ему не доставалось работы.

В ступке ответов не было. Была горсть крупы. Вздохнув, Осенний Шепот высыпал ее в котел, бросил в ступку мерку зерна и заработал пестиком. Его бесконечные "почему" не накормят людей. Им нужно что-то более существенное. Людям нужно есть, чтобы расти, есть, чтобы набираться сил, есть, чтобы жить...

Голодная мгла шевельнулась, и Хинеясу замер. Зверю внутри тебя все равно, молод ты или стар, говорил наставник. Он не знает возраста. Забудь о времени. Забудь. Всегда - забудь. О страхе, о времени, о власти. Обо всем. Тогда о чем - помнить? Новая горсть зерна упала в ступку.

О том, что Зверю безразличен возраст человека, но Зверь сам имеет возраст и должен есть, чтобы жить и расти. О том, что он не знает подчинения, но сам не стремится властвовать, довольствуясь тем, что дают и когда дают. О том, что Зверь не знает поражений, и потому обречен быть Стражем. Единственным Стражем Алого Предела, не знающим замены...

Алый Предел. Не знойное марево над безжизненной пустыней - Закон, живущий в крови человека. Закон, который только человек и способен соблюсти или нарушить. Меченый Зверем - раб Закона. Орудие Закона. Вне Закона...

Хинеясу поклонился в ту сторону, куда ушел наставник, и размеренно застучал пестиком. Ему было все равно, видит ли учитель этот поклон. Главное, что он был сделан.

- Итак, запомните: старик, ребенок, беременная женщина, ученик и учитель неприкосновенны в глазах Стража Алого Предела.

Три пары внимательных глаз не отрываясь смотрели на Хинеясу. Три будущих Стража, трое меченых Зверем. Четвертый еще бродит где-то дорогами мира, но судьба неизбежно приведет и его к запретному пределу, к зеленому исполину, охраняющему покой вечного леса...

Когда уходит наставник, Алый Круг распадается. Трое из четверых отправляются хранить Закон, жить среди людей, навсегда покончив с кровью и смертью. Если, конечно, не возникнет достаточно серьезный повод, чтобы Зверь вспомнил о своем предназначении. Четвертому - собирать новый Алый Круг, пестовать жадных до теплой крови юнцов, слепых, как новорожденные щенята, и карать тех, в чьих жилах Алый Предел оказался нарушен.

- Намерение имеет такую же силу, как уже свершившееся деяние, - продолжал Осенний Шепот. - Так, если кто-то замыслил покушение на запретное, но потом одумался и отказался от преступного умысла, он точно так же подлежит наказанию, как если бы преступление было совершено. Разница лишь в том, что наказание будет более мягким и не повлечет смерти виновного. Стражей Алого Предела считают в мире наемниками, которые берутся не за всякую работу. Но запомните: мы хранители Закона, стражи Предела, за который нельзя переходить человеку, если он хочет оставаться человеком. Преступившему Алый Предел - кара, в мыслях или на деле был совершен этот шаг.

- Учитель, - подал голос один из учеников, - я слышал, госпожа Юсуми собирается к новой луне принести в жертву своего единственного сына, чтобы не отдавать его душу вселившемуся в него демону. Это нарушение Закона или нет?

- Сколько лет мальчику? - спросил, холодея, Хинеясу.

- Как раз в новолуние сравняется четырнадцать, - ответил ученик.

Зверь внутри Хинеясу вскинул голову к кровавому небу и завыл. Юсуми, ледяная зимняя ночь с чертами богини весеннего рассвета... Тонкий серпик умирающей луны налился темным багрянцем. Все рассчитала госпожа... после четырнадцати лет ребенок становится юношей и больше не защищен Законом. А за два дня до княжеского дворца не домчаться и самому быстрому скакуну.

"Мне все равно, далеко или близко совершается зло, - впервые заговорил с Хинеясу обитавший в нем Зверь. - Я не знаю расстояний. Забудь о пространстве..."

Забудь. Помни о ребенке, ради которого Зверь обрел голос. Отпусти на свободу, сам стань Зверем, и пусть нарушитель Закона получит свое...

Наставник юных Стражей, Хинеясу Осенний Шепот, замер в позе сосредоточения, его черты поплыли серебряным туманом, и в освещенный факелами круг света ступил Зверь.

Низкое тяжелое небо, в котором повис серпик красной луны, как свежая рана от удара клыком, почти касается головы, задень - и прольется алый дождь. Вместо земли под сильными лапами - ржавая багряная грязь, взлетающая густыми липкими брызгами. Нестерпимый голод - голод Зверя, который давно не убивал, оставляя добычу юнцам... Впервые Хинеясу видел мир таким, каким его видит Зверь. И впервые пожалел обреченного вечно мчаться по Алому Пределу.

Один скачок, другой - и вот уже каменная кладка осыпается под чудовищными когтями. Рушится стена, обнажая княжеские покои, открывая взгляду гибкую стройную фигурку над постелью наследника. Юсуми Темный Блеск. Дитя, беспечно играющее в живые игрушки. Ведьма, пьющая чужие жизни, чтобы продлить собственную. Наконец-то перешедшая Алый Предел - и потому беззащитная перед Зверем, как бы ни пряталась за своим волшебством, кем бы ни прикрывалась, чтобы защитить свою и без того затянувшуюся, краденую жизнь...

Зверь замер, давая преступнице последний шанс. Вспомни, что ты мать, беззвучно просил Хинеясу, глядя на вскинутые в мольбе о пощаде тонкие руки. Вспомни, заслони собой кровать со спящим сыном, и останешься жить!

Юсуми метнулась за изголовье, присела, толкнула к Зверю легкое ложе. Мальчик даже не пошевелился. Хинеясу явственно ощутил звериным нюхом запах сонного зелья. Опоен...

Зверю все равно, кто перед ним, если это нарушитель Закона. Зверь не знает милосердия.

И Хинеясу забыл о жалости.

Через несколько дней у границы леса показалась кавалькада. Спешившись у черты, за которой дрожала в знойном мареве выжженная беспощадным солнцем степь, всадник бережно снял с коня испуганного мальчика и подтолкнул его вперед.

- Ступай. Демон, живущий в тебе, пришел к нам из-за Предела. Там твое место. Сначала твой отец убил моего брата, теперь ты лишил жизни мою сестру. Я бы велел казнить тебя, но ты все-таки мой племянник. Я не подниму руку на родную кровь.

Стук копыт затих далеко в чаще. Мальчик сел на сухую пыльную землю, вцепившись в растрепанные волосы тонкими пальцами - до боли, чтобы не заплакать. - Пойдем, - прозвучал за его спиной негромкий голос. Мальчик обернулся - и два Зверя узнали друг друга. - Пойдем домой...

Солнечная долина

- Куда дальше? – спросил Легаэр у своего проводника, седоусого высокого старика, восседавшего на соловой кобыле редкостного, до этого ни разу не виданного певцом золотого отлива. Не того золотистого, обычного для гнедых и соловых скакунов лаксорских долин, а совершенно особенного, яркого, бьющего в глаза цвета расплавленного золота.

Старик молча кивнул направо. Едва заметная тропка вилась по склону горы, исчезая в распадке. На лице бродячего певца отразилось живейшее недоверие к предложенному маршруту, но деваться было некуда. Он сам выбрал себе проводника, доверяя своему чутью, теперь приходилось следовать за ним до конца, либо поворачивать назад. Первое казалось неблагоразумным, второе было просто невозможным.

Караванная тропа, прихотливым извивам которой они следовали до сих пор, ныряла через перевал и скатывалась вниз, по ту сторону Дэль-Гервада, к туманным лесам древнего Юга, к сухим ковыльным равнинам Лаксора. Но туда Легаэру было совершенно не нужно. Ему нужна была Солнечная Долина, спрятанная в самом сердце гор, и если для достижения цели придется уподобиться горной козе – что ж, он это сделает. Легаэр дернул повод и осторожно направил серого в яблоках мерина с княжеской конюшни по указанной тропке. Конь стоил дорого, был хорошей породы и отличался завидной выносливостью, и рисковать им Легаэру очень не хотелось. Будь он помоложе, он пошел бы пешком, но долгий путь утомил его, и пока возможно, он решил ехать верхом.

Старик не спешил. Расслабленно сидя в седле, скрестив руки на гриве лошади, он смотрел на запад, туда, куда убегала тропка. Певец обернулся, чтобы поторопить его, но осекся: в глазах проводника блестели непролитые слезы. Слезы такой огромной тоски и такой небывалой радости, что к горлу невольно подступил комок. Легаэр отвернулся и стал молча ждать, пока проводник догонит его.

Наконец соловая кобыла тронулась следом за мерином Легаэра, легко обошла его и пустилась по тропинке мягкой поступью горных лошадей. В который раз Легаэр залюбовался ее эластичным, точным шагом, крепкими стройными ногами, слегка горбоносой, но на диво легкой и красивой головой с большими, совсем не по лошадиному мудрыми глазами… Он уже спрашивал старика, какой породы его кобыла, но всякий раз получал в ответ усмешку в седые усы: «Солнечной, добрый человек, солнечной породы…» О такой Легаэр не слышал, и потому полагал, что над ним просто подшучивают. Возможно, это была помесь нескольких пород, но уж очень удачная помесь… а яркий золотой отлив по шерсти и впрямь наводил на мысли о солнечном зайчике.

На вид ненадежная, тропа оказалась вполне проходимой, просто ею, видимо, не так уж часто пользовались, в отличие от караванного пути. Лошади шли ходко, насколько это вообще возможно в горах, и к вечеру путники остановились в распадке, заросшем кустарником с узкими темно-зелеными, пряно пахнувшими листьями, больше походившими на мягкую хвою.

По словам старика, оставалось всего несколько часов езды, и будь сейчас полнолуние, после небольшого отдыха путь можно было бы и продолжить. Но ночь выдалась безлунная, а в полной темноте по горным тропам лучше путешествовать мысленно – куда безопаснее. Потому путники спешились, пустили спутанных лошадей пастись, а сами занялись подготовкой к ночлегу.

Сухие ветки кустарника весело затрещали в маленьком костерке, стреляя колючими искорками и распространяя приятный аромат, старик сходил к ручью и подвесил над огнем закопченный котелок, а Легаэр тем временем расчистил от сучков и камней два местечка у огня и расстелил там по куску войлока, служившего им постелью. Вскоре котелок забулькал, заплевался брызгами, и в кипящую воду полетели сушеные овощи, горсть измельченного вяленого мяса, несколько стебельков пряных трав, найденных поблизости проводником… Похлебка вышла особенно вкусной и сытной – то ли из-за незнакомых душистых трав, то ли из-за близости цели…

Устраиваясь поудобнее на войлоке, старик вдруг спросил:

- А все-таки, добрый человек, зачем тебе Солнечная Долина? Всю дорогу смотрю на тебя и понять не могу – кто ты такой? Не купец – товаров при тебе никаких, да и сам по себе не похож, на летописца тоже не тянешь. Да и что делать в такой глуши летописцу?

- Как раз летописцу-то дел тут по горло, - не согласился Легаэр, укладываясь у гаснущего огня и укрываясь плащом. – Именно в летописях я и нашел упоминание об этом селении… Видишь ли, почтенный, я бродячий певец, и по долгу своего ремесла не только сам сочиняю песни, но и собираю чужие. Пришлось мне однажды побывать в покинутом городе – наверное, жители оставили его после Разлома. Бежали в панике, когда начали рушиться дома, да так и не вернулись обратно… или просто некому было возвращаться… В брошенном архиве я нашел несколько свитков с песнями, которые меня поразили. В них не было ни одного из тех хитрых приемов, с помощью которых слагают свои песни профессиональные певцы. Они были просты и бесхитростны, и в то же время какой силы были полны их строки! Какого глубокого внутреннего огня! Я смог разобрать их, смог прочесть и имена тех, кто сложил эти песни. Тогда я поехал в столицу, в архивы Ордена Менестрелей. За право переписать эти свитки мне позволили копаться в орденских летописях, сколько моей душе угодно. Я стал искать там эти имена. Я их нашел…

Легаэр немного помолчал, глядя на мерцающие угольки.

- Эти люди, почтенный, жили в разное время, их разделяли многие десятилетия, иногда века. Кроме них, я нашел там еще несколько имен – не только певцов, но и художников, и ваятелей… И в каждом из их творений жила та же сила. Я видел их картины, я видел камни, преображенные их руками. Знаешь, почтенный, при виде этих творений душа обретает крылья, даже если была бескрылой от рождения. А крылатая душа взмывает в небо… Было еще кое-что, объединявшее их. Все эти люди, творившие за пределами человеческих возможностей – или раздвигавшие эти пределы - были выходцами из селения в Дэль-Герваде, на самой южной границе, которое называлось Солнечной Долиной. И тогда я испугался…

Он снова замолчал ненадолго.

- Когда-то, очень давно, в этом мире была Битва Магов. Она кончилась Разломом и гибелью этого проклятого племени. Но не могло ли случиться так, что в этом затерянном в глуши месте сохранилась их кровь? Они ведь тоже были… выдающимися творцами. Вот только творения их, при всей своей немыслимой красоте, несли в себе зло. Что, если ядовитое семя пустило корни в Солнечной Долине и приносит свои плоды? Добро или зло несут эти люди, что рождаются там раз в столетие или даже того реже? В их творениях скрыта сила, неподвластная людям, но властная направлять их сердца. Что, если под личиной возвышенного таится низменное? И я понял, что обязан найти это селение и побывать там. Я должен узнать, человеческое это – или нечеловеческое, доброе или злое, созидание или гибель… Я стал искать проводника и нашел тебя. Ты говоришь, что Солнечная Долина совсем рядом. Значит, завтра я узнаю ответы на все свои вопросы.

- А как ты будешь узнавать это, добрый человек? – спросил старик. – Ты ведь не друид, от которого невозможно скрыть истину. Как ты узнаешь, что не ошибся? Что тебе даст это знание и что ты будешь делать с ним?

- Я… я не из этого мира, почтенный, - тихо ответил певец. – Виновники Разлома прошли множество миров, оставляя за собой выжженный след. Я не друид, верно, но я натаскан на Магов, на их наследие, каким бы оно ни было. Я шел за ними, как гончая идет по горячему следу опасного зверя. Я нашел мир, где им пришел конец, но я должен удостовериться, что конец этот – окончательный, что им уже никогда не возродиться. Если в Солнечной Долине есть их потомки, я узнаю их, даже если в их жилах течет только одна капля черной крови Магов. Тогда я сделаю все, чтобы обезопасить этот мир от них. Если же к Магам это отношения не имеет и мои опасения напрасны, я вернусь назад.

- В свой мир? – спросил старик.

- Моего мира больше нет, - покачал головой Легаэр. – Он уничтожен Магами. Я – один из немногих выживших. Мне некуда возвращаться… Если окажется, что их путь завершен, я останусь здесь до конца своих дней, служа придворным певцом князю Сантиэру, моему покровителю, как служил до сих пор. Моя охота на этом будет закончена… Видишь ли, почтенный, этот мир удивительно похож на мой, погибший. Я не хочу, не вправе допустить, чтобы он повторил судьбу моей несчастной родины. Он юн, он так прекрасен!

- Этот мир стар, - тихо отозвался старик. – Он очень стар…

- Есть миры, по сравнению с которыми этот – грудной младенец рядом с дряхлым стариком. Старые миры спокойны и холодны, в этом же я чувствую кипение нерастраченных сил.

- И все-таки он старше, чем ты можешь вообразить себе, добрый человек… Я расскажу тебе о Солнечной Долине. Я позволю тебе завтра войти в нее, смотреть и слушать, задавать вопросы и получать ответы. Но только до полудня. Потом ты уйдешь.

- Почему?! – Легаэр приподнялся на локте, вглядываясь в спокойное лицо старика, едва различимое при слабом свете дотлевающих угольков костра. – Ты обладаешь там какой-то властью?

- Я – последний Хранитель Долины, - просто ответил старик. – Меня призвали, и я вернулся. То, что тебе был нужен проводник, простое совпадение, я взял тебя с собой, потому что чувствовал – тебе это очень нужно. Но завтра после полудня начнется обряд, которого чужим видеть нельзя. А теперь слушай и знай, что за всю свою жизнь я не сказал ни слова неправды, не оскверню себя ложью и теперь.

Я рад слышать, что руководит тобою страх за судьбу моего мира, которому, вероятно, суждено стать и твоим. Ты привык убивать, но убийство не радует тебя, и сердце твое не очерствело от пролитой крови. Тебя привела ненависть, но эта ненависть благородна, потому что никто не может оставаться под одним небом с убийцей своей матери… а что такое мир, как не всеобщая мать? Поэтому тебе будет позволено войти в Солнечную Долину и успокоить свое сердце, потому что ни Магов, ни их отродья там никогда не было.

Это необычное место… впрочем, в Дэль-Герваде и не бывает обыкновенных мест. Задолго до Разлома, задолго до прихода Магов, в дни подлинной юности этого мира, в нашем селении возник один обычай. Когда равновесие сил нарушилось и мир начал клониться к упадку, старейшины бросили жребий, и те девушки, на которых он пал, были отведены в потайную долину, служившую храмом Солнечного Бога. Там они пели и танцевали для него, а потом вернулись назад невредимыми. Но через девять месяцев каждая из них родила необыкновенного ребенка. Эти дети выросли и покинули родное селение. Они стали первыми из тех творцов, которые так удивили тебя. В Солнечной Долине мы помним всех, но во внешнем мире их имена уже не известны никому… и творения их уничтожены и забыты. Девушки рассказали, что Солнечный Бог спустился к ним, танцевал с ними, а потом велел передать старейшинам, что отныне он будет приходить к тем, кого изберет сам, и тогда, когда это будет необходимо. Каждая из избранных будет находить у себя в изголовье подвеску из янтаря. За избранными не должен следовать никто из мужчин, и пока длится обряд, никто не должен выходить из своего дома, иначе погибнет.Кроме того, в селении не должно быть посторонних людей…

С тех пор и до этого времени обряд выполняется избранными девушками, а когда его проводить, указывает сам Солнечный Бог, оставляя избранницам янтарные подвески. Девушки после полудня идут в потайную долину, и вскоре начинается сильный дождь. После него на долгие годы земля становится обновленной, плодородной, и приносит изобилие земледельцам, а мир словно обретает второе дыхание. После этого обряда рождаются дети – дети Солнечного Бога. Эти дети подрастают и уходят в мир за пределами Дэль-Гервада, их гонит солнечная кровь, кипящая в их жилах. Не в силах человеческих выровнять чаши весов, на которых держится жизнь нашего мира. Но полубогам это по плечу. Дети Солнечного Бога, изгнанники Солнечной Долины, творят и вдохновляют, и чаши выравниваются, и казавшаяся неизбежной гибель отступает… Их никогда не бывает много, потому что сила их велика, а слишком много блага – тоже зло. Лишь однажды избраны были одновременно не три-четыре, а сразу почти три десятка девушек, почти все, сколько их было в Долине, и все они понесли. Это было сразу после Разлома, когда и сами весы готовы были рухнуть. Их дети удержали мир на самом краю… но плата была велика. Многие века после этого не рождалось таких детей, словно и божественные силы исчерпались в этой борьбе. Солнечная кровь иссякла в мире – как нам тогда думалось, навсегда. Но мир жил, переродившись заново – потому он и кажется тебе юным…

Но вот опустевшие, полузатопленные равнины Севера переполнились людьми. Народы, как и люди, должны проходить положенные этапы жизни: рождение, взросление, зрелость, старость… Перенаселенность нарушила этот естественный цикл. Чаши весов дрогнули. И одна из девушек, пробудившись, нашла в изголовье драгоценный янтарь… Пока только одна. Спустя несколько поколений их было уже две.

Но те дети, родившиеся после Разлома, были так многочисленны, что некоторые из них оставили потомство, чего ранее не случалось. Их потомки тоже несут свое служение. Раз в поколение одного из них находит конь соловой масти с золотым отливом по шерсти. Этому человеку быть Хранителем Долины, пока не придет его смерть. Или пока его не призовут назад… Там он и останется до тех пор, пока не родятся новые дети. Ему их учить, как жить во внешнем мире, ему уводить их из Долины, потому что мир изменился, и творцы более не защищены своим даром. Даже ты, безжалостный охотник на Магов, будучи певцом, не в безопасности в этом мире и должен искать покровителя, готового защитить тебя силой своего меча. Когда-то достаточно было сказать: «Я певец!» - и мечи опускались…

Теперь нужен тот, кто всю свою жизнь провел во внешнем мире, всадник на солнечной лошади…

- Это какая-то особенная лошадь? – спросил Легаэр.

- Я ведь говорил – солнечной породы. Это жеребенок от того коня, на котором ездит Солнечный Бог. Один раз в поколение такой жеребенок попадает в руки потомка вдохновенного бродяги с солнечной кровью. Я своего подобрал в придорожной канаве. Выходил, выкормил…

- Так ты тоже… солнечной крови?

- Почти нет, добрый человек. Разве что самую малость. Но именно я стал Хранителем Долины. А потом меня позвали… и в ту же ночь меня нашел ты.

- Как тебя позвали? Я хочу сказать, как это выглядело? Когда я нужен князю, я просто знаю, что нужен ему, и всегда возвращаюсь вовремя. Как это бывает у вас?

- Так же, как у девушек. Только вместо подвески мы находим у изголовья печатку с символом Солнечного Бога, вырезанным на янтаре. Когда приходит время снова уходить в мир, мы оставляем эту печатку в селении… Теперь ты знаешь все. Ищи, смотри, слушай, делай выводы. А потом уходи – ради спасения твоей жизни, потому что смерти мы не хотим никому.

И старик, решительно отвернувшись, закутался в плащ и улегся на войлок. Легаэр попытался обидеться, не смог, усмехнулся и уснул неожиданно крепким сном, оставившим после себя чувство легкости и какой-то светлой радости, хотя вспомнить, что именно ему снилось, он впоследствии так и не смог.

Нельзя сказать, что Солнечная Долина открылась путникам неожиданно – оба ждали ее появления с нетерпением, – но во всяком случае это произошло внезапно. Только что лошади осторожно переставляли ноги, звякая по камням подковами, и вот уже из-под копыт сбегает тропинка туда, где между горными склонами вдоль шумной каменистой речки рассыпались дома, сложенные из обтесанного известняка. Селение было невелико, но сама долина не была большой, и потому казалось, что белых домиков, потонувших в зелени садов, очень много – они занимали почти всю долину.

Говорливая речка добегала до южного края долины, прихотливо петляя среди садов, сворачивала на восток и исчезала в ущелье. Слабый рокот, доносившийся оттуда, говорил о близости водопада.

- Здесь очень красиво, - сказал Легаэр, оглядывая раскинувшееся перед ними селение. – И очень тихо…

- Здесь всегда тихо.Тут живет не шумный народ.

- Я говорю не о шуме, - покачал головой Легаэр. – Здесь другая тишина. Словно молчит сама земля. Такой глубокий, безмолвный покой бывает только поздней осенью, когда нет ветра, деревья уже уснули, а земля начинает засыпать перед самым снегом… Тогда стоит именно такая, особенная, ни на что иное не похожая тишина… Не мертвая, нет. Скорее возвышенная, величественная, божественная…

- Здесь чтят Солнечного Бога.

И, будто этим все и должно было объясняться, старик тронул свою кобылу с места и начал спуск в долину. Легаэру оставалось последовать за ним.

До полудня он пробыл в селении, зашел в каждый дом, поговорил со старейшинами, с жителями, задал сотни вопросов и получил столько же ответов. Его всюду охотно принимали, отвечали откровенно, и ни одно из чувств, присущих певцу помимо общеизвестных пяти, ни разу не подало тревожного сигнала. В Солнечной Долине не было ни Магов, ни их потомков. Более того, создавалось впечатление, что вот именно здесь Маги так и не удосужились побывать за все время своего владычества… Эта земля была первозданно чиста. Настолько чиста, что это казалось неестественным…

К полудню успокоенного, но до крайности озадаченного Легаэра накормили, напоили, наполнили его суму дорожными припасами и проводили к началу тропы.

- Не обижайся на нас, добрый человек, - сказал ему на прощание бывший проводник. – Четыре девушки были избраны этим утром, верно, через несколько лет этот мир ждут большие беды. Нам надо готовиться к обряду, а посторонним в это время нельзя находиться в долине ради их собственного блага…

Легаэр вежливо попрощался, поблагодарил за гостеприимство и отправился в обратный путь. Но как только Солнечная Долина скрылась за поворотом тропы, он остановил своего мерина, привязал к ближайшему кусту и крадучись вернулся к спуску в селение. Такое стремление поскорее избавиться от пришельца показалось ему подозрительным, и он хотел удостовериться, что в этом странном месте не затевается никакого зла. Что ему ни разу не солгали, он не сомневался, ложь он почуял бы сразу. Но мало ли было случаев на его памяти, когда люди, искренне желая добра, творили совершенно обратное…

Прячась за валунами, он осторожно обогнул селение по краю долины и устроился в заранее намеченной ложбинке, заросшей кустами. Оттуда вся Солнечная Долина просматривалась как на ладони, а кусты прятали от солнца, заодно укрывая наблюдателя от жителей.

Некоторое время ничего не происходило. Люди занимались обычными домашними делами, и если что-то и могло привлечь внимание певца, так это только полное отсутствие на улице женщин. Легаэр осторожно подтянул поближе ножны с Ардатом, положил так, чтобы боковым зрением все время видеть камень в его рукояти. Шал мирно переливался зелено-голубым опаловым мерцанием – никаких признаков магической активности. Легаэр несколько раз менял позу, ложась то на живот, то на бок, и уже начинал подозревать, что пресловутый обряд был только предлогом, чтобы выпроводить чужака. Ну, не любят здесь, предположим, чужих, с кем не бывает…

И в это время камень вспыхнул глубоким янтарным огнем. Не тревожным и яростным кроваво-красным пламенем, а теплым и ласковым сиянием летнего полудня. В селении творилась магия, но к Магам она отношения не имела. Можно было уходить… но Легаэр с удивлением обнаружил, что не может заставить себя покинуть ложбинку.

Тысячи лет Солнечная Долина хранила равновесие этого мира. Маленькое селение, затерянное в диких горах, порождало гениальных творцов. Как мог он уйти, не увидев собственными глазами, чем достигается подобная гениальность? Им двигало даже не любопытство – бродячий певец был слишком стар для того, чтобы поддаться подобному чувству. Его властно и безжалостно толкал на нарушение запрета долг контродора. Вернуться из этого мира он, скорее всего, не сумеет, но получить еще частичку знания был просто обязан. Когда придет время умирать, все, что он накопил за свою долгую жизнь, он отдаст Певице…

Легаэр помнил предупреждение Хранителя Долины – когда начнется обряд, никто не должен оставаться вне стен дома, тем более чужак. Если так, то угроза исходила не от местных жителей – те и сами в это время будут сидеть по домам. Значит, либо воздействие магического фона, от которого стены защищают, либо… либо сам Солнечный Бог. Кроме Певицы, с богами Легаэру дела иметь не приходилось, да и саму Девин богиней назвать было трудно – это совершенно иная сущность. Но он был достаточно сведущ в магии, чтобы вполне серьезно рассчитывать защититься от любого магического воздействия, а с богом можно попытаться договориться…

По его ощущениям, в селении начинало происходить что-то совсем уже несусветное. Домик в дальнем конце долины внезапно подернулся рябью, будто между ним и наблюдателем ветер дунул на невидимую завесу воды. В селении началась суета. На небольшой площадке под огромным, явно очень старым деревом собрались старейшины и медленно двинулись к домику, который так же внезапно перестал рябить. Навстречу старейшинам из домика вышли четыре девушки в простой белой одежде, у каждой из них на груди покачивалась янтарная подвеска. Их окружили старейшины, за ними стали собираться жители села. Женщин по-прежнему не было видно.

Девушки в кольце старцев направились вдоль речки к ущелью, мужчины последовали за ними. Камень в рукояти Ардата засиял ярче, и до слуха Легаэра долетел тихий напев, родившийся в мужской процессии. Он становился громче, но не резал слуха, оставаясь низким и вибрирующим от сдерживаемой мощи. Казалось, каждый мужчина вел свою мелодию, никак не связанную с другими, но все вместе эти напевы сплетались в песню невероятной красоты и силы, и песня эта жила и дышала, как…

Легаэр споткнулся на этой мысли: мелодический рисунок ни разу не повторившей ни одного такта песни удивительно походил на плетение магического узора, свойственное драконам. Вернее, походил бы, не будь его природа совершенно иной. Драконы плели свои заклинания, используя потоки Сил, люди Солнечной Долины творили Силу, которой в мире изначально не было и быть не могло. Легаэр узнал ее. Эта Сила билась в камнях Материнского Сада…

Потрясенный, Легаэр не сразу осознал, что процессия во главе с молчавшими всю дорогу девушками и старейшинами дошла до входа в ущелье. Напев внезапно взлетел, словно его отпустили на волю, и оборвался – сразу, как отсеченный острым клинком, оставив в воздухе вибрирующую мощь, готовую прорваться… чем?

Мужчины быстро уходили назад, в селение. Старейшины последовали за ними, но медленнее – сказывался, очевидно, возраст. Легаэр метнулся за валун, потом, перебегая от одного камня к другому, пробрался к входу в ущелье, где уже скрылись девушки. Его никто не увидел и не окликнул.

Вдоль стены ущелья вела тропинка, по которой, очевидно, и ушли избранницы Солнечного Бога. Легаэр быстро шел вперед, готовый в любую секунду остановиться и застыть, чтобы не выдать своего присутствия. Слова Хранителя о неизбежной смерти он помнил и не склонен был относиться к ним легкомысленно, хотя скромницы в белых туниках совсем не походили на яростных менад…

Впереди замаячили белые одеяния девушек. Легаэр чуть приотстал, начал двигаться осторожнее, в то же время стараясь не упустить из виду избранниц. Через некоторое время они достигли водопада. Тропа взбиралась прямо над ним на высоту человеческого роста и исчезала. Легаэр с ужасом уставился на мокрые, скользкие камни. Одно неверное движение – и… В клокочущую, ревущую бездну с облаком водяной пыли он старался не смотреть.

Девушки, будто не замечая опасности, легко поднялись по тропе – и исчезли одна за другой. Легаэр замер. Но отступать было поздно, и певец, цепляясь за выступы в скале и не глядя под ноги, последовал за пропавшими девушками.

Все объяснялось просто: в скале открылся проход, куда сворачивала тропа. Через несколько сотен шагов она выводила в крохотную долину, заросшую яркой невысокой травой, в которой тут и там золотились головки цветов. Казалось, по траве стелется едва заметное мерцание…

Осторожно выглянув из-за выступа, Легаэр увидел, что девушки стоят в самом центре лужайки, запрокинув головы к небу и закрыв глаза. Ощущение нависшей, подобно грозовой туче, силы здесь было особенно отчетливым – и эта сила все нарастала. Когда выносить ее напряжение стало невозможно, замершие девушки пошевелились. Синхронно и медленно поднялись вверх точеные руки, стройные фигурки прогнулись в каком-то откровенном, страстном порыве, и девушки сорвались с мест.

Легаэр заворожено смотрел. Он не смог бы потом описать этого танца, как не смог бы повторить услышанного напева. И песня, и танец – все было за пределами, данными человеку самой его природой. Но танец продолжал узор, сплетенный песней, развивал и обогащал его, придавая отточенную завершенность.

Он был сладострастен, этот танец. Нигде и никогда прежде Легаэру не приходилось видеть подобного эротизма в каждом движении, доведенного до запредельной степени чувственности – и в то же время без единого жеста, без единого шага, способного низвести это действо до выражения примитивного животного желания. Это была страсть – но страсть божественная, недоступная для смертных…

Постепенно концентрация Силы в потайной долине, едва превышавшей размерами большую комнату, достигла такой степени, что начал мерцать сам воздух. Танцующие девушки были видны теперь словно сквозь колышущуюся поверхность воды – их фигурки дрожали, колебались и дробились, и уже начинало казаться, что они танцуют где-то в другом мире, за границами реальности…

У Легаэра возникло отчетливое чувство не то чтобы опасности, но желание немедленно оказаться в укрытии. Он огляделся. Единственным местом, где можно было спрятаться, оказалось небольшое углубление в скале, под тем самым выступом, из-за которого он выглядывал. Не раздумывая, Легаэр нырнул туда и скорчился, пытаясь одновременно спрятаться целиком и не выпустить девушек из виду. Едва он затих, худо-бедно добившись того и другого, как Сила, призванная в мир, прорвалась.

Ослепительный свет хлынул в долину, слепя, оглушая, а через мгновение вниз рухнула тьма, надежно укрывая от глаз нескромного наблюдателя пришествие Солнечного Бога к своим избранницам. Рукоять Ардата полыхнула бледно-желтым пламенем, тут же огненный клинок вонзился в скалы, и небо над горами разодрал оглушительный раскат грома. Легаэр непроизвольно втянул голову в плечи.

На Дэль-Гервад обрушился ливень. Тяжелые капли с шипением врезались в камень, и бродячий певец вдруг с ужасом осознал, что это – не дождь. Вернее, не просто дождь… Не вода падала с почерневшего неба – Сила, юная, необузданная, кипящая Сила, от которой невозможно было закрыться, с которой невозможно было договориться. Вот о какой смерти говорил Хранитель Долины, едва ли, впрочем, зная, что именно ждет любопытного…

Легаэр отстраненно наблюдал, как тонкая струйка на тропе набухает и пенится, постепенно превращаясь в поток. Скоро она поднимется до его убежища и проникнет в него. Пока каменный навес защищает его, он в безопасности. Но когда кипучая струя чистой Силы хлынет снизу, спасения не будет… Стараясь не высовываться из-под выступа, Легаэр начал выгребать из-под себя мелкие камешки, чтобы соорудить из них подобие плотины по краю своего убежища, но тут же бросил это занятие: горсти щебня не остановить бешеного потока…

Вода поднималась. Вот она уже почти достигла края углубления, и Легаэр начал выполнять те особые упражнения на сосредоточение, которым его обучили еще в самом начале его служения. Эти упражнения позволяли установить прямую связь с одним из камней Материнского Сада – с тем, хозяйкой которого была Девин Певица. В миг смерти в этот камень уходил весь опыт контродора, все накопленные им знания. Проделывать эти упражнения следовало только в случае смертельной опасности, когда последователь Певицы не видел способа спастись и не мог передать полученную информацию обычным путем. После контакта с камнем Девин, даже если удавалось спасти контродора, он терял волю к жизни и угасал, потому этим способом старались не пользоваться, пока оставался хоть один шанс на спасение.

Прямо перед носом Легаэра в воду опустилось копыто. Достигнутое ценой невероятных усилий сосредоточение рухнуло – контакт с камнем откладывался. За первым копытом последовало второе. Рядом с укрытием Легаэра остановился конь. Он стоял вплотную, наверняка задевая боком каменный выступ над нишей, где прятался певец.

На первый взгляд в конских ногах не было ничего необычного – тонкие, сухие, сильные, с выпуклыми мышцами и длинными сухожилиями, отчетливо проступающими под тонкой шкурой с золотой шерстью… На второй взгляд ноги переставали выглядеть обыкновенными. Хотя бы из-за масти коня – цвета старого золота. И из-за того, что ноги эти были сухими, а пенистый поток огибал их, яростно бросаясь на противоположную стену расселины. Вода прибывала, но в убежище Легаэра не проникло ни капли.

А еще этот конь явно не боялся смертоносного ливня…

Легаэр затаил дыхание. Конь золотой масти, от которого бежит вода волшебного дождя. Конь, сияющий в грозовой тьме, как старинное золото. Конь, так вовремя возникший из ниоткуда – потому что ни одного его шага Легаэр не слышал до самого его появления… Это мог быть только тот скакун, на чьем потомке разъезжал Хранитель Долины.

Конь Солнечного Бога пришел защитить того, кто нарушил запрет Солнечного Бога.

Почему?

Последний раскат грома сотряс горы. Дождь стихал. Небо постепенно светлело, и вот уже проглянуло солнце, освещая мокрые, исходящие паром скалы, с которых в долины бежали сердитые потоки, несущие обновление и плодородие земле… Еще немного – и только тонкая струйка вьется в каменном желобе тропы…

Конь переступил, медленно развернулся и шагнул по тропе в сторону водопада. Несколько звонких щелчков золотых копыт по камню – и тишина. Божественный скакун исчез так же, как явился – в никуда. Легаэр не шевелился. Через некоторое время мимо бесшумно прошли девушки, скользнув по нему равнодушными взглядами. Певец поежился – в расширенных зрачках избранниц плясало золотое пламя…

Выждав еще немного, Легаэр выбрался из своего убежища и пошел к Солнечной Долине, старательно перешагивая через лужицы дождевой воды, быстро исчезающие под лучами солнца. Потрясение, пережитое старым контродором, было настолько велико, что он миновал опасный спуск, почти не заметив его. Опомнился он уже у выхода из ущелья – теперь его могли увидеть и попытаться исправить оплошность своего бога. Прячась за валунами, Легаэр пробрался к тропе, ведущей на тракт, и поднялся туда, где оставил своего мерина.

Завернув за скалу, Легаэр остановился. Рядом с мерином была привязана соловая кобыла, лукаво покосившаяся на певца, под скалой уютно потрескивал сушняком костерок, над которым булькал котелок, распространяя аромат трав. Хранитель Долины помешивал в котелке деревянной ложкой с ручкой из резного янтаря, время от времени бросая в кипяток то несколько травинок, то крошку горной смолы, то горстку сушеных ягод…

- Садись и грейся, добрый человек, - сказал он наконец, не оборачиваясь к Легаэру. – Отвар сейчас будет готов. Ложе Смерти не самая теплая постель. Садись и рассказывай, как тебе удалось избежать свадьбы с этой невестой.

Легаэр ощутил, что и впрямь продрог до костей. Он присел у костра, протянул к огню озябшие руки. Убивать его, судя по всему, не собирались, можно было успокоиться и расслабиться.

- О каком ложе ты говоришь, почтенный?

- О том, на котором прятались до тебя все те, кто решался увидеть своими глазами священный танец, - охотно пояснил старик. – Правда, ты первый, кому удалось оттуда подняться… К нашему большому сожалению, несколько раз находились безумцы, которые осмеливались нарушить запрет… и из пришельцев, и из жителей Солнечной Долины, в основном это были юнцы. Они знали, что им не выжить, и все-таки шли… а нам потом приходилось доставать оттуда их тела – на ощупь, завязав глаза, чтобы случайно не взглянуть на священную долину… Девушки сказали нам, что ты там и жив, но очень напуган. Тогда я пошел сюда, нашел твоего коня и стал дожидаться тебя… кстати, отвар готов. Выпей, только маленькими глотками. Очень хорошо согревает и восстанавливает силы. Так как ты уцелел?

- Я почувствовал близкую опасность и спрятался за несколько секунд до дождя. Правда, я не знал, что дождь опасен… но понял это сразу, как только он пошел. Вы ведь тоже от него прячетесь?

- Да, добрый человек. Но мы не знали, что прячемся именно от дождя. Мы знали только, что никому нельзя оставаться снаружи, кроме младенцев до года – их Солнечный Бог благословляет, и потому мы специально выносим их на улицу и оставляем там в колыбельках. Детьми Солнечного Бога они от этого не станут, но никакому злу не найти будет дороги в их души. Но что же это получается, добрый человек? Я тебя спрашиваю, а приходится рассказывать самому! – и старик тихонько рассмеялся. – Певец есть певец, что с тебя возьмешь… Давай-ка пей, да рассказывай, а то выходит, что я твою работу делаю.

- Я начал готовиться к смерти, - вкратце Легаэр объяснил старику, как контродоры поступают в подобном случае. – И в это время рядом со мной остановился золотой конь. Сначала я подумал, что это ты выследил меня и приехал на своей кобыле, чтобы наказать за любознательность…

- Мы никого не убиваем, добрый человек, - покачал головой Хранитель. - Если мы успевали заметить ослушников, мы всегда останавливали их. Если не успевали… мы скорбели о них. Но для нас убийство немыслимо…

- Вода обегала ноги этого коня, и тогда я понял, что это не ты, - продолжил Легаэр. – У него были сухие ноги, вода не смачивала их. Он стоял рядом, пока не кончился дождь и не спала вода, а потом исчез. Я думаю, что это был конь Солнечного Бога.

- Ты верно думаешь. Только вот почему он защитил тебя… Ты служишь какому-нибудь из богов?

- Нет. Я служу Девин, той, что пением своим творит Миры.

- Тогда понятно. Она – одна из Матерей, и Солнечный Бог не мог допустить твоей гибели, хоть ты и нарушил уединение его избранниц… Правда, вот уж не ожидал, что мне придется стать действительно Последним Хранителем…

Легаэр подавился горячим отваром и закашлялся.

- Что ты хочешь сказать, почтенный? – спросил он, отдышавшись.

- Давно уже мы знаем, что однажды тайна обряда будет нарушена, и нарушитель останется в живых. Это будет последний обряд… больше Солнечный Бог не станет вливать в наш мир новые силы, потому что пришло время ему вернуться в семью миров. До сей поры он был отрезан от остального Мироздания и не мог питаться его силами. Ты открыл закрытый путь… Так что я действительно последний… Ты согрелся?

- Да, почтенный.

- Я провожу тебя до караванной тропы.

- Дело к вечеру. Мне нельзя остаться в Долине?

- Хватит с тебя и того, что ты выжил после обряда, служитель Певицы. Солнечный Бог не стал тебя убивать, но я бы на твоем месте не выяснял, насколько далеко простирается его терпение. В путь.

Два всадника скоро затерялись в скалах Дэль-Гервада. Заходящее солнце на миг лукаво сощурилось им вслед, и наступила ночь.

Я вернулся

Лицо, отразившееся в луже, перечеркивал рубец. Он стягивал щеку, приподнимая угол рта, и казалось, что его обладатель кривит губы в недоброй усмешке. Инвар зачерпнул в пригоршни свое лицо и плеснул воду на запыленные щеки и лоб, смывая дорожную усталость. Не дело возвращаться домой таким оборванным, но Виньял не обидится. Она поймет - война, весь отряд выглядел ничуть не лучше, даже князь больше походил на разбойника с большой дороги, чем на эльфа из высокородных. Хотя по нынешним временам разбойники порой одевались как князья. Переодеться было не во что. Но хотя бы умыться он мог.

- Была война, - вслух поправил себя Инвар. - Кончилась.

Он повторил это слово еще раз, пробуя на вкус. Звучало непривычно.

Князь без возражений отпустил домой воина, когда-то носившего имя Калаэр. Инвара никто не назвал бы теперь Прекрасным, но какое это имело значение? Он вернулся, он почти дома, а Виньял любила его не за прекрасное лицо. Не говоря уже о родителях... Инвар прикрыл глаза. Капли воды стекали по лицу и падали обратно в лужу, дробя отражение, а ему казалось - это пальцы жены невесомо касаются шрама, разглаживая его... Скоро. Совсем скоро за поворотом лесной тропы откроется полянка, на которой они любовно выстроили свой дом. Инвар словно наяву видел конек с головой свиристели, крылья крытых крылечек на обе половины дома, многоярусные деревянные кружева под скатом крыши, утонувшие в яблоневых кронах сумерки, щедро раскиданные в густой траве яркие головки цветов... Лесная сказка, неожиданно предстающая взору. Еще немного, и он наконец убедится, что все дурные предчувствия, томившие его последние месяцы, всего лишь наваждение, порождение тоски по ней, единственной...

Из-за поворота ощутимо тянуло гарью. Не свежей, острой и яростной, нет. Застарелой, горькой, много раз прибитой дождем, но неистребимой. Запах старой золы вплетался в ароматы утреннего леса, в свежесть ночной росы, еще не успевшей освободить поникшие травы от сверкающего бремени, в терпкий запах влажной земли, незримым ядом отравляя радость. И чем ближе становилось сияющее в зеленом сумраке окно поляны, тем отчетливее становился этот запах. Тревога лесным зверем шевельнулась под сердцем, открывая узкие желтые глаза и выпуская острые когти. Инвар ускорил шаги, потом побежал - и оцепенел, вырвавшись из лесной тени на ослепительный солнечный свет.

Дома не было.

Было - пепелище.

Как сбившийся со следа гончий пес, Инвар метался по поляне, выискивая следы того, что здесь произошло. Уже давно, еще по снегу, потому следов не осталось. Почти не осталось... Разбирая не прогоревшие остатки бревен, эльф поймал взглядом тусклый блеск. Осторожно покопавшись пальцами в золе, он вытащил из головешки наконечник стрелы, протер рукавом. На железе еще можно было разглядеть клеймо.

Две ломаных линии - то ли крылья, то ли волны, на первый взгляд. Инвар уже видел такое и знал - это клеймо Дэль-Гервада, изображение холмов. А вот чуть ближе к древку значок рода. Но он был плохо различим - гарь и ржавчина съели его, можно было только разобрать, что это очертания птицы. По крайней мере, четко просматривался крючковатый клюв. Спрятав находку в кошель, Инвар поудобнее перехватил бревно и оттащил его в сторону, поднял второе - и сел прямо в золу, выронив свою ношу.

Из слежавшегося пепла проступила обгорелая кость.

Рука сама собой нащупала кошель на поясе. Холмы. И род, который метит наконечники зажигательных стрел знаком хищной птицы... Этого достаточно, чтобы... Чтобы что?

- Война кончилась, - напомнил себе Инвар. Голос сорвался - горло перехватило от прорвавшейся дикой, животной ненависти. Он шел сюда через кровь и огонь - чтобы найти обгорелые развалины. Тут не было воинов, только два старика и женщина. Их просто сожгли заживо. Так не делают даже со зверьем - с ними сделали. Стоит ли хранить мир с теми, кто поступает подобным образом?

Они не заслужили мира.

Но даже дикий зверь не станет рвать всех подряд - он постарается найти тех, кто разорил его логово. По следу и звериной жажде мести. И только потом, если в жилах врага не достанет крови, чтобы залить эту жажду, он начнет убивать всех подряд...

Мир рушился. Горел, как горит еще живое дерево на корню, оставляя обугленный черный ствол там, где недавно звенела и пела жизнь. Эльф сознавал, что сходит с ума, но ему было уже безразлично, что с ним будет. Только бы добраться до тех, кто лишил его семьи - и пусть заплатят сполна!

Очень спокойно Инвар поднялся на ноги и взял топорик. Нужно было сделать черен для лопаты - обгорелый штык торчал из углей неподалеку, перекаленое железо ослабло, но на то, чтобы выкопать могилу, его хватит.

Он похоронил их всех под яблонями. Обожженные деревья болели, с той стороны, где стоял когда-то дом, не осталось ни одной живой ветки. На остальных робко зеленела скудная листва - и ни одной завязи. Здесь еще долго не будет яблок. И никогда не будет Виньял...

Приладив на место последний пласт дерна, Инвар сел в истоптанную траву, разглядывая выпачканные землей ладони. Эти руки несколько лет убивали - для того, чтобы на тихой лесной поляне мирно цвели яблони. Чтобы можно было взять в них лопату, а не меч, проливать воду, а не кровь. Яблони больше не цветут, и лопату он взял для того, чтобы похоронить свою семью... А вода тут уже не нужна никому. Зато кровь...

- Инвар, я сочувствую твоему горю. Но это безумие. Война только закончена, ты подумал, что будет, если ты начнешь мстить людям? Мы обескровлены, нам не выдержать еще одной войны, - в глазах князя явственно читалась боль. Он все понимал - но он не мог позволить эльфу развязать новую бойню.

Все верно. Князь должен думать о народе. Инвар кивнул своим мыслям.

- Я не прошу у тебя воинов. Даже оружия не прошу - мне хватит моего меча и лука. Все, что мне нужно, это полукровная лошадь, одежда и припасы на дорогу, - за мутной зеленью взгляда молча щурился зверь. - Я и об этом бы не просил - но у меня не осталось ничего. Кроме мести.

- Я не могу отпустить тебя, - князь подошел, положил ладони не плечи воину. - Ты тяжко болен, Инвар, горе помутило твой рассудок. Эльфы не могут так поступать. Позволь нам помочь тебе...

Зверь ощерился - Инвар дернул плечом, сбрасывая княжеские руки.

- Эльфы не могут, а людям - можно, - по губам безумного скользнула болезненная усмешка. - Эльфа ты не отпустишь... Значит, я уйду отсюда человеком!

Все различие между эльфами и людьми - капля звездной крови, бегущая в жилах. Ее присутствие столь незначительно, что две расы могут иметь общих детей. И все-таки именно она делает эльфа - эльфом. И эльф может ее утратить. Вместе с бессмертием. Достаточно очень захотеть...

На глазах у князя и его приближенных Инвар начал меняться. Все то же лицо, обезображенное шрамом, все то же гибкое, сильное тело, те же серебряные волосы. Только погас в зеленых глазах звездный свет, на лице четко обозначились морщины, да по волосам уже не струилось лунное серебро, они стали просто седыми - в Инваре больше ничего не было от эльфа.

Его товарищи по оружию молча отводили взгляды, словно перед ними только что совершилось самоубийство, а они не успели остановить безумца... В каком-то смысле это так и было: лишиться крови Даны легко, получить ее обратно - невозможно. Утративший первородство проживет еще долго, очень долго по человеческому счету. Но для своего народа он потерян навсегда...

- А человеку у эльфийского князя просить нечего, - каркнул хрипло тот, кто был Инваром, развернулся и пошел к двери.

Его никто не остановил.

- Тпрууу! - коренастая горская лошадка послушно встала, натянутые вожжи ослабли, повозка ткнулась передом под лошадиные ноги. Лошадка всхрапнула, переступила, но вперед не пошла. За ней начали останавливаться остальные. Возница озабоченно шарил взглядом по придорожным кустам. Одинокий человек посреди дороги его не беспокоил - беспокоила возможная засада. Этот одиночка остановил караван, а ну как по кустам таких еще десятка два?

Караванщик направил на рысях в голову каравана пару охранников, уловив заминку. Те подлетели, осадили резвых лаксорцев, оттесняя с дороги седого бродягу с мутным взглядом зеленых глаз. На поясе меч, в колчане лук - не снаряженный, стало быть, к немедленному бою не готовился. Хотя это еще ни о чем не говорит. У тех, кто в засаде, луки как раз очень даже могут быть готовы к стрельбе.

- Кто таков?!

- Я один, не суетись, служивый, - бродяга без труда угадал в охранниках бывших солдат. - Ивар я, Красавчиком прозвали.

- То видно, что красавчик, - оскалился охранник. - Зачем караван остановил?

- Спросить хотел, - пожал плечами бродяга. - Караван не на Север идет?

- А если и на Север, тебе с того что?

- А если на Север, так я с вами до Дэль-Гервада хочу доехать, - пояснил назвавшийся Иваром. - Одному долго и боязно.

- А разбойников не наведешь? - недоверчиво спросил подъехавший караванщик.

Зеленые глаза обожгли его злым огнем.

- Я отродясь меч свой разбоем не марал!

- С войны, что ли? - понимающе протянул караванщик. - Тогда ладно. Заплатить есть чем?

- Грабителям - тем, может, и есть чем, - глухо отозвался Ивар. - А мне и жалованья не дали, переодеться не во что. Службой отплачу, я мечник не из последних... и из лука меня эльф стрелять учил.

- Послушать, так каждого, кто при луке, эльфы учили, - хохотнул уже совсем успокоенный владелец каравана. - Договорились. Ступай к старшому охраны, его Линестом зовут, скажи, Гевур послал. Пусть на довольствие поставит, коня запасного даст... - он оглядел бродягу. - И пару смен одежды. Заслужишь - одежу с собой забирай, коня, уж прости, вернуть придется.

- А на что мне тот конь? - пожал плечами Ивар. - Перед кем красоваться? В соху его не запрячь, в оглобли не поставить. По дороге, если повезет, я себе рабочую лошадь добуду.

И пошел туда, где на полукровке рысил начальник охраны, зорко оглядывая окрестный подлесок.

- Трогай! - скомандовал караванщик. Возница шевельнул вожжами, лошадь поднатужилась, уперлась крепкими копытами в натоптанную землю, и груженая телега, понемногу набирая ход, покатилась по дороге.

Караванщик Гевур не слишком полагался на помощь случайно встреченного человека. Своя охрана была проверенной и надежной, могла постоять за караван, Ивар был, по сути, лишним ртом. Гевур ждал от него чего угодно - попытки увести под шумок телегу, попросту сбежать на данном в пользование коне, исчезнуть с набитым кошелем. Но и оставить на дороге солдата не мог - свой сын где-то сейчас пробирается домой послевоенными дорогами, и как знать, не поможет ли ему чужой человек, если Гевур поможет чужому сыну? Ну и что с того, что оборванный и седой, не на празднике был, война никого не красит. Есть же и у него где-то дом, семья? А за добро, глядишь, и воздастся добром. Небо ведь все видит...

Только спустя несколько дней Ивар - так, на человеческий манер, он стал себя называть, - понял, насколько удачным был случайно, по наитию созданный у людей образ солдата, который возвращается с войны. Возвращается домой. Все ложилось в этот образ - и добрый, эльфийской работы меч, и оговорка про рабочую лошадь, и молчаливая ярость в глазах при упоминании о грабителях. Охрана не доверяла - но уважала, возницы поглядывали с опаской - и пытались расспрашивать о своих родных, которых он, может быть, встречал на войне. Ивар качал головой - не видел, и люди отходили, в тревоге и надежде. Нет дурных вестей - уже добрая весть, а небо милостиво. Вот, возвращается же человек, у кого-то будет радость в доме, может, и их уже дома ждут...

Старшой отправлял Ивара в передний дозор, не доверял спину. Тот понимал и не обижался - так же глупо было бы обижаться на сторожевого пса, охраняющего хозяйское добро. Когда он был эльфом, он не испытывал к людям никакой ненависти - война есть война, из-за чего бы она там ни случилась. Убивал, чтобы не быть убитым, но не презирал и не желал гибели всему человеческому роду. Теперь же ненавидел люто - и оберегал не менее ревностно, чем охрана. Ему нужно было добраться до гряды между Севером и ковыльным Лаксором. Если для этого нужно стать цепным псом недостойной жизни твари - он им станет. Посчитаться можно будет и потом... А пока ладный серый лаксорец трусил неспешной рысцой в перестреле от каравана, руки лежали на выглаженном до блеска древке лука, и ненависть мутными каплями оседала в сердце. Безумие может быть очень терпеливым...

Ивар еще не успел осознать, за что зацепились глаза, а руки уже рванули лук, одним слитным движением накладывая стрелу, натягивая тетиву и отправляя в полет оперенную вестницу последнего часа, не целясь - всем существом своим устремляясь в живую мишень. Времени задуматься, возможно ли человеку сделать то, что свойственно эльфу, у Ивара не было. Оказалось - возможно. В кроне придорожной сосны затрещало, и чье-то тело полетело вниз, сгибаясь тряпичной куклой и ударяясь о ветви. Следом летел, подпрыгивая птахой, снаряженный лук. Глухой удар о землю - и несколько мгновений тишины. А дальше смешалось все.

От каравана мчались наметом охранники, из придорожной канавы неслись стрелы, посреди дороги вьюном вертелся серый скакун, почуявший на спине не просто седока, которому абы как, лишь бы ехать - воина. Серая молния растеклась в стремительном развороте, повинуясь нажиму коленей, пропуская мимо стрелы. Разбойники стреляли почти наугад, торопясь сбить передового, пока не подоспела подмога, и промахивались в спешке, указывая всаднику на сером коне, где они скрываются. Ивар не промахивался.

Выстрел, разворот, прыжок, выстрел... Одна за другой тяжелые стрелы ложились в цель. Всего несколько мгновений, пока всадники домчались от каравана до засады и взяли разбойников в мечи - и восемь тел, отмеченных оперенными древками, навсегда безразличных к происходящему. По одному на удар отравленного ненавистью сердца. Остальное доделали мечи.

После короткого сражения старшой подъехал, осаживая взбудораженного горячкой боя и запахом крови коня, по-новому, оценивающе окинул цепким взглядом зеленоглазого воина. Что-то в нем не давало покоя - может, цвет глаз, столь редкий среди людей? Но у эльфов - зеленые звезды, ясные и холодные. А тут - мутное бутылочное стекло, за которым пляшет пламя. Тронь - обожжет. А что уши заостренные - ну, всякое бывает, может, и наследили остроухие в его роду.

- В дружину пойдешь? - прямо спросил старшой. - Сколько живу - еще не видел, чтобы люди так стрелы клали. Только эльфы так и умеют.

- Я же сказал, что эльф меня стрелять учил, - шрам шевельнулся, когда кривая усмешка перекосила хмурое лицо Ивара. - А в дружину...

Он задумался на миг. Да, ему может не хватить мести...

- Сначала мне нужно до места добраться. Там видно будет. Где искать тебя, если что?

- Понимаю, - кивнул старшой. - Будешь в Столице - заходи в "Подкову", там спросишь меня. Если уйдем к тому времени - жди, наймись к кому-нибудь в телохранители. Доброму бойцу работа найдется. Вернусь - сам тебя разыщу.

"Что бы ты понимал, человек... - шевельнулась в голове непрошеная мысль. И тут же испуганно метнулась прочь, застигнутая врасплох другой: - А ты-то теперь кто такой, Красавчик?"

На перекрестках торговых путей поселки, а то и небольшие городки возникают сами собой. Сначала появляется таверна. К ней как-то незаметно пристраивается кузница - подкову поменять охромевшей лошади, оружие подправить, потом начинает благоухать пучками трав лавка лекаря. А там - глядишь, и грядки закурчавились рассадой, и вокруг колодца начали вечерами бойкие на язык деревенские девушки с купцами и охранниками лясы точить, через год - уже и изгородь от лесного зверя и лихого человека кольями ощетинилась. И кого только в такой деревеньке не видали, и чего не слыхали... знай лишь, о чем спрашивать.

- Серый захромал, - доложил Ивар старшому, хмуро глядя, как разводят по загонам лошадей, заносят в надежные амбары дорогой товар и закрывают пологами составленные в круг оглоблями наружу телеги. - Подкова разболталась, пойду до кузни.

В другое время и кого другого приблудного Линест, может быть, и не отпустил бы одного. Но в Красавчике Иваре за время пути уверился, приглядывать за ним никого не отправил, только рукой махнул - ступай. Тем паче, что коня тот уже расседлал и вычистил, охлюпкой далеко не ускачет, взбреди в голову такая блажь.

Серый полукровка благодушно хрупал ячменем в подвешенной к недоуздку торбе, отмахиваясь пышным хвостом от мух, пока коваль расчищал копыто и прилаживал новую подкову. Ивар терпеливо ждал, грыз травинку, подкидывая на ладони кусочек металла. И только когда коваль отпустил ногу скакуна, негромко спросил:

- А посмотри-ка, мастер, что за клеймо тут стоит? Эти вот знаю линии - в Дэль-Герваде ковали. А это что за птица? В первый раз такое вижу, любопытство разобрало.

Кузнец взял наконечник, сощурился, повернув к свету клейменой частью, усмехнулся в подпаленные усы.

- Тут ты промашку дал, добрый человек. Это не гервадская работа, - заскорузлый палец провел ногтем по ломаным линиям. - В Герваде метят в стык, а тут видишь - перекрываются концы. Это знак Каменного Сокола, сокол в полете. А птичка - это уж чье-то личное клеймо. Должен быть именитый охотник, если своим знаком метит. Жили еще до Разлома такие в горах на Севере, племя, значит. Охотники они. А как стало на Севере тесно, одними из первых на Юг подались. И живут они теперь не в Герваде даже, а поближе.

- Это где ж? - лениво удивился Ивар, сдерживая напрягшегося внутри зверя. - Не слышал про таких.

"Неужели так быстро? Воистину небо видит все..."

- Да вон, как раз дорога на восход, у самой Топи поселились. Там хребет рядом, и горы тебе, и лес, добычи вволю. Правда, не знаю, много ль их там после войны осталось. Тут же страшное дело было - эльфы огнем и мечом прошли, целые деревни горели, с бабами, с малыми детьми... - кузнец покачал головой. - Вроде такие же люди, как мы, а хуже дикого зверья... Вон, видишь - срубы свежие совсем. Тоже только из пепелища деревню подняли.

Ивар не поверил своим ушам. Эльфы? Эльфы жгли человеческие поселения вместе с жителями?! Да быть такого не может... Зверь внутри оскалился в гневе. Но странный холодок прополз по спине под рубахой. Точно ли не может? Князь не жег - но только ли эльфы сражались в этой войне? А если...

Рассеянно поблагодарив кузнеца, Ивар щедро заплатил за работу - серебряной марки не пожалел. После нескольких стычек с разбойниками на тракте в кошеле завелось серебро, и крепенький горский конек сейчас задирал в загоне караванных жеребцов. Его Ивар сам выбрал из добытых по дороге разбойничьих лошадей. К серому он привязался, но такой конь действительно был не для бродяги. Выносливый и неприхотливый горец годился для его целей куда лучше.

Поводья висели в руке, задевая дорожную пыль - вышколенный жеребец ступал рядом, подталкивая в плечо широким лбом, просил ласки. Ивар не глядя потрепал гладкую холку, занятый своими мыслями. Для людей эльфы - все на одно лицо, да и полукровок часто за них принимают. Острые уши, звездные глаза - кровь Даны и в них горит ясно. Только эльф и разберет, где эта кровь чиста, а где разбавлена смертной.

- Напоите коня, красавицы? - остановился он возле колодца. Девушки с ведрами переглянулись и прыснули.

- А сколько ж надо воды? - спросила одна, самая бойкая.

- Ведра хватит, - отозвался Ивар.

- А коню? - блеснула та глазами и лукавой улыбкой. Ивар только головой покачал, сдерживая беснующегося зверя. Пусть смеется. Не время еще...

- А коню - ковшик и поцелуй, - в тон подхватил воин. - Но могу с ним поменяться.

Девушки рассмеялись.

- Ишь какой быстрый! Я жениха жду.

- Ну, придет - познакомишь с женихом, - продолжал шутить Ивар. - Давно ждешь?

Улыбка неожиданно сбежала с девичьего лица.

- А вот как эльфы здесь прошли, с тех пор и жду. Тогда парни наши собрались да на войну и ушли. Вот, ждем, когда вернутся.

- А откуда ты взяла, что эльфы это были? - Ивар слегка сощурился, разглядывая девушку. - Я вот чем не эльф? Волосы белые, глаза зеленые, собой - красавец писаный.

Звонкий девичий смех разлетелся над деревней. Насмешница сердито оглянулась на подруг, топнула ногой. Юбка взметнулась, разметая пыль у колодца.

- Вот вы смеетесь, а это все равно эльфы были! Я за терновником пряталась, все видела! Уши у них были острые, и волосы как солома, только после дождя потемневшая. Не бывает у людей таких!

"Так и у эльфов не бывает, милая..."

Чистое золото или серебро волос эльфа не спутать ни с чем. И это - единственное, чего никогда не наследует полуэльф. Ивар медленно выдохнул. Следовало ожидать, что полукровки, вдоволь хлебнувшие лиха среди людей, захотят отыграться за все свои невзгоды. Как ни старались эльфы забирать своих отпрысков в род - не всякая мать соглашалась расстаться с ребенком, и не всякая соглашалась уйти вместе с ним от родни в чужой дом, пусть даже и эльфийский. А люди к полукровкам жестоки - вот и выплеснулась эта жестокость... на тех, кто не был в ней повинен. Война не разбирает, кто прав, а кто виноват.

"Виньял тоже не была виновата..."

- А у людей так бывает, чтоб лошадь пить хотела, а никто воды не дал? - Ивар упер кулак в бок. - Ай, нехорошо, такие красивые - и такие злые. Женихи вернутся - все им про вас расскажу! Пусть глядят, на ком женятся, а то старость придет - от вас ковша воды не допросишься!

Очередной взрыв смеха - и серый наконец получил свое ведро, а Ивар - берестяной ковшик воды. Целый ковш ненависти в без того переполненное сердце...

Разговор с купцом и старшим охраны вышел коротким.

- Потолковал я тут кое с кем, - Ивар потрепал атласную шею скакуна. - Узнал, что не надо мне уже на Север - переехали мои... - "убийцы семьи!" - прошипел, скаля клыки, зверь безумия. - За добро - спасибо, Гевур, пусть тебе воздастся... - "если я не вернусь..." - Серого коваль хорошо перековал, хромать не будет, возвращаю как взял, здорового. Гнедка заберу, как договаривались. С одеждой как быть? Могу вернуть, могу взамен отдать, что по дороге прикупил.

- Оставь, - отмахнулся караванщик. - Ты мне больше добра сберег, чем я мог надеяться. Не обеднею.

Ивар кивнул и подал руку старшому. Впервые - сам. На этих людей он зла держать не мог. Слишком много добра видел он от них по дороге, чтобы относиться к ним как к будущей добыче. "Живите. Никто не упрекнет меня в неблагодарности..."

- До встречи.

"Может, когда-нибудь..."

Гнедой жеребчик бойко рысил по дороге, потряхивая гривой. Ивар привычно вслушивался в лесные голоса, расслабленно держа руку на рукояти меча. Здесь, на полузаброшенной дороге, можно было не опасаться, что нарвешься на засаду: разбойники предпочитали искать поживу поближе к тракту. Да и взять с одинокого путника было нечего, кроме коня и меча - и то задумаешься, стоит ли такая добыча риска. Но осторожность никогда не повредит...

С каждым днем все темнее становилась зелень взгляда, в котором плескалось так долго сдерживаемое безумие. С каждой милей все сильнее рука сжимала рукоять. Только бы добраться, только бы увидеть... До тех, кто жег людские деревни, он еще доберется - бешеного пса нужно убивать, какой бы тот ни был породы. Но Виньял сожгли не они. Люди. Люди, которые метят свои стрелы знаком Каменного Сокола...

Очередной поворот - и рука непроизвольно натянула поводья. Обожженные яблони, обгорелые остовы там, где стояли избы. Выгоревшие поля. Конек ступал осторожно, словно боясь провалиться или запачкать копыта, пока Ивар ехал через разоренную деревню, а зверь внутри заходился тоскливым воем. Почему, ну почему небо так несправедливо?! Дать дойти до желанной цели, ради которой он пожертвовал последним, что у него еще оставалось - и отобрать мщение...

На самом краю, за густыми кустами орешника, показалась изба. Уцелевшая, она казалась видением. Беленые стены, резные узоры на кружевном карнизе. Ивар мотнул головой - видение не исчезло. Зверь радостно ощерился... Спрыгнув с коня, Ивар бросил поводья на столбик, толкнул калитку. Посыпанная песком дорожка до высокого крыльца, в несколько шагов длиной, показалась бесконечной. Во рту стало солоно - словно невзначай прикусил губу. Вкус мщения...

Дверь тихо скрипнула, открываясь. Ивар пригнулся, переступил порог, остановился, привыкая после солнечного света к мягкому сумраку комнаты.

За выскобленным до белизны дощатым столом сидела, уронив голову на руки, девушка. Она медленно выпрямилась, глядя на незваного гостя, и Ивар увидел бледное до прозрачности лицо и запавшие темные глаза.

- Пожалей, добрый человек... - прошелестел слабый голос. - Родители... старики от голода умирают... Дай немного хлеба, если есть... Не себе прошу - родителей пожалей...

"А кто пожалел моих стариков?.."

Зверь удовлетворенно огляделся, щелкнул клыками... и улегся. Он был дома. Ему было хорошо.

Немного постояв, Ивар развернулся и вышел. Он плохо помнил, как дошел до калитки, как снял с седла суму и принес в избу. Вывалив на стол свои небогатые припасы, он сдернул с плеча лук.

- Я скоро.

Вернулся он не так скоро, как обещал. Сбросил перед домом убитую косулю, велел выглянувшей девушке:

- Прибери.

И пошел прилаживать на обгорелый сошник вырубленную в лесу еловую соху.

Далеко отсюда, на маленькой поляне, где лесные травы буйно зеленели над пепелищем, зацвела маленькая яблоня в изголовье безымянной могилы.

Говорящий со смертью

- Вы же понимаете, тан, мы не можем беспокоить шайсату по пустякам...

Почтительность поклона не сделала отказ менее непреклонным. Тан вздохнул.

- Разве стал бы я по пустякам сбивать ноги о Тысячу ступеней, вахаши?

Монах задумался. Потом строгое, словно высеченное из камня лицо дрогнуло и смягчилось.

- Вы не поверите, если я скажу, зачем к нам иногда приходят, тан. Настоятель выслушает вас, большего я вам обещать не могу.

Проситель был рад и этому.

По узкой тропинке вдоль отвесной скалы они поднялись к открытой веранде над обрывом. Настоятель поднялся с выглаженных ветром досок, на которые не было брошено даже легкой циновки, поклонился знатному гостю. Тан поклонился в ответ и уселся на пол, с облегчением подобрав под себя гудящие от усталости ноги. Дерево половиц оказалось неожиданно теплым и шелковистым на ощупь. Служка в серой рясе принес поднос с чайником и деревянными чашками, и бесшумно скрылся в глубине настоятельской кельи.

Отпив глоток, настоятель кивнул, позволяя говорить. Тан помедлил, подбирая слова.

- Моя дочь, та-вахаши, она так долго не могла иметь детей, что мы потеряли надежду, - глоток из чашки. Напиток обжигал, разливаясь расплавленным золотом по внутренностям, выгоняя усталость и боль. Монахи обители знали толк в травах... - Год назад она поднялась по Тысяче ступеней, чтобы помолиться перед Посланником. И три месяца назад разрешилась от бремени двойней.

Настоятель сделал жест благодарения, тан повторил его и вновь приник к чашке, собираясь с мыслями. Та-вахаши терпеливо ждал, жмурясь на неяркое осеннее солнце.

- Две недели назад детей украли, та-вахаши, - просто сказал тан, так и не найдя подходящих слов. - Вор не оставил следов. Мы не знаем, человек ли это был, зверь или демон. Мы не знаем, живы ли еще дети, но надежд на это у меня уже нет. Мой род угаснет, у меня нет наследников. Я не прошу ни о чем, кроме одной милости... Пусть шайсата спросит у смерти, где нам искать их тела, чтобы хоть души их обрели покой. Не нужно таким маленьким оставаться без приюта...

Голос правителя прервался, тан отвернулся к обрыву, смахивая шелковым рукавом скатившуюся на бороду слезинку. настоятель медленно отставил чашку.

- Я не стал бы тревожить шайсату, если бы ты пришел просить о мести, - негромко отозвался старец. - Но ради детей - я его потревожу. Не дело таким маленьким скитаться под луной...

Там, где обитал Говорящий со смертью, буйствовала жизнь. Ослепительно полыхали разноцветьем листвы вьющиеся по уступам лианы, поздние цветы щедро дарили тягучий аромат, и нежно вызванивала родниковая вода, падая с края водоема на хрустальные подвески водяной арфы. Тан растерянно оглядел убежище шайсаты, оглянулся - но настоятеля уже не было рядом. Монахи обители Тысячи ступеней умением исчезать могли поспорить с призраками...

Рука с длинными пальцами шевельнулась, роняя в воду несколько крупинок. Из глубины поднялась рыба, поймала угощение и скрылась из глаз, блеснув на солнце ало-золотой чешуей. Только тогда правитель догадался, что неподвижная фигура на краю водоема - не статуя, а живой человек.

- Молю о прощении...

- Говори, - прозвучал равнодушный голос, от которого тану стало очень холодно. На миг он почувствовал себя повисшим на краю бездны, зацепившись за корень который вот-вот оборвется...

- Дело в том что моя дочь...

Шайсата выслушал, не задав ни единого вопроса. Но в какой-то миг правитель поднял на него взгляд и отшатнулся. Такой ненависти, такой ледяной, незамутненной, ничем не укротимой ярости не могло, не должно было вмещаться в одном человеке...

- Ступай за первой звездой, которая упадет тебе под ноги, - обронил Говорящий со смертью, когда тан замолчал. Глаза шайсаты были устремлены на воду, и лицо вновь не выражало ничего, коме бесконечного равнодушия ко всему земному. Еще несколько крупинок, еще один алый проблеск в воде, и всплеск золотого хвоста. Небольшая волна ударилась о каменный край, перехлестнула его, и хрустальная арфа жалобно вскрикнула...

- Твои дары поистине неоценимы, - та-вахаши едва глянул на вереницу слуг, несущих корзины и сосуды в монастырские кладовые. - Но я попрошу о доплате.

- Все, что в моих силах, будет сделано, - тан склонился перед старцем.

- Я хочу услышать, как это было.

Тан чуть помедлил.

- Тогда я попрошу о милости, та-вахаши... Позволено ли мне будет узнать, как становятся Говорящими со смертью?

- Садись, - настоятель указал на пол. - Разговор будет долгим.

Снова текло по жилам плавленое золото с привкусом горьких трав. Снова скупое солнце грело доски половиц, а холодный ветер забирался в рукава.

- Был внизу, на перевале, еще один монастырь, - мягко полились слова, как бусины драгоценного нефрита, нанизанные на шелковинку беседы. - Звался он обителью Темной воды, и всегда был очень малочисленным. Не всякий годился в его послушники, мало было желания стать адептом древнего учения, говорят, избранных приводила сама судьба. Однажды пришло на перевал сильное войско, и как ни сильны были монахи, но к утру от обители остались руины, а выжил только один служка, которого этой ночью не было в монастыре. Он вернулся с рассветом и увидел, что от братьев его остались холодные тела, что кельи разрушены, святыни осквернены, а деревня у подножия обители - сожжена и разграблена. Жителей перебили, а детей младше года подняли до середины стен и подвесили там на ремнях, вырезанных из кожи их матерей. И когда он услышал их плач, в нем не осталось места ничему, кроме голоса смерти...

Тан склонил голову.

- Теперь я понимаю... Когда я просил его о милости, он слышал не смерть, та-вахаши, - прошептал правитель. - Он слышал плач моих внуков... Но почему с таким даром он столько внимания уделяет жизни? Кормит рыб...

Настоятель смотрел на правителя, чуть склонив голову.

- Искусство предохранять от гниения плоть - одно из тех, которым учили в обители Темной воды. Он комит рыб плотью тех, кто разрушил его монастырь. И пока он это делает, он способен сдерживать в себе смерть...

- Но тогда почему Говорящий со смертью услышал живых?

- Потому что только смерти точно известно, где скрыто дыхание жизни. Твоя очередь говорить, моя - слушать.

- Шайсата велел мне идти за первой звездой, что упадет мне под ноги, - поведал тан. - Я не понял его слов, но я доверился его мудрости и отправился домой. Звезды появляются ночью, так я рассудил, и когда стемнело, вышел за городские ворота. Но звезды все не падали, а потом прибежала женщина и кинулась мне в ноги, прося помощи и защиты. Не мог же я ее оттолкнуть, та-вахаши...

Чашки вновь наполнились горячим чаем. Сегодня настоятель сам наливал чай важному гостю.

- Я спросил, кто обидел ее, и женщина сказала, что вот уже две недели, как кто-то крадет ее овец, а она никак не может поймать вора. Оставалась всего пара ягнят, и в этот вечер и они пропали. Я велел поднять десяток стражей, и мы отправились к ней. Овец она держала в загоне у высокой скалы, вокруг был ее огород, вор не мог пробраться, не оставив следов. И все-таки следов мы не нашли, зато нашли кое-что другое... Наверху, над загоном, я увидел трещину в скале. если овец не выводили из загона, может, их вытаскивали наверх, подумал я? Стражники полезли в расселину и действительно нашли там вора, - тан допил чай. - А еще они нашли там детей. Живых и невредимых. Их кормила своим молоком самка снежного тигра, та-вахаши. Кто-то убил ее тигрят, и тогда она нашла им замену.

- Что стало с тигрицей? - спросил настоятель.

- Я велел воинам не трогать ее, ведь тигрица кормила моих наследников, и тогда она скрылась в глубине пещеры. С тех пор в детских покоях хорошо закрывают окна, та-вахаши, а моя дочь больше не плачет ночами.

- Ты поступил разумно,. - кивнул настоятель. - Даже зверя не стоит обижать, если он был добр к тебе. Но что означала звезда в словах шайсаты? - Имя, та-вахаши, - смиренно поклонился правитель. - Женщину, что бросилась мне в ноги, звали Шалайни. "Звезда".

Звезда Ба-Хена

Я родился и, наверное, когда-нибудь умру. Но времени для меня больше нет. Совсем. Есть только смена дня и ночи, времен года и возраста. Но все это где-то настолько далеко, что не воспринимается как что-то реально существующее. Времени нет.

Есть - воспоминания...

...я помню рыжее от пыли небо и красный песок. Горизонт, извивающийся змеей от нестерпимого зноя. И там, на самом краю, почти что призрачные, еле видимые в такой дали, высокие башни Ба-Хена...

...это было в пустыне Нишкат. Тогда люди еще помнили имена двух лун: синей Сахен, восходившей на закате, и зеленой Нахон, сменявшей ее ближе к утру. Но белую луну, нещадно палившую начиная с рассвета, называли уже просто Махар - Солнце. И только садии помнили еще ее имя.

Они звали ее - Ах'хен...

Я не знаю уже ни времени, ни страны, ни, быть может, планеты. Я помню легенды о башнях: мне никогда не приходилось видеть их ближе, чем так - на горизонте. Только легенды - легенды о звезде Ба-Хена.

...ее звали Нишкат, как пустыню, поскольку никто не знал ее настоящего имени. И еще - Нишкат-Хеб, Дар Пустыни. Нишкат - потому, что бесплодна была, как пустыня в разгар поры злого зноя. Нишкат-Хеб - потому, что прекрасна была, как пустыня под светом Трех Лун. Не было человека, способного забыть ее, увиденную хоть раз - ее словно опаленных белой яростью дневного светила тяжелых черных кос, ее безмятежных глаз, ее рук...

...ее принесла пустыня. Необычная для этого времени года песчаная буря пронеслась по столице у озера и ушла, оставив на главной площади города девушку - почти ребенка. Найденыша увидел Саад-Дин, наследник правителя, и заявил, что не хочет никого другого в жены. Его пытались отговаривать, пугали тем, что женщина без памяти, не знающая даже собственного имени, может оказаться кем угодно - хоть творением песчаных демонов, хоть самим песчаным демоном. Саад-Дин согласен был и на песчаного демона.

Так Нишкат стала царицей Ба-Хора...

...Нишкат не старилась - и не рожала. Саад-Дин дорожил ею больше, чем самим собой, но он хотел детей от нее, а детей не было. Ему советовали взять еще одну жену - или даже не одну, но он и смотреть не хотел на изнеженных красавиц столицы. Был, правда, еще один выход, но... Саад-Дин боялся обращаться к владычицам Ба-Хена. Однако время шло, и однажды он пересилил свой страх. Он отправился в заколдованный город - пешком и в простой одежде, как того требовал обычай. Садиям все едино было, кто перед ними - песчаный демон или небожитель, крестьянин, пастух, купец или всемогущий владыка пустыни. Все для них были равны, всех роднила нужда. И Саад-Дин в бедном одеянии шел через пустыню на свет звезды, венчающей небо над Ба-Хеном.

Боялся - потому что дорогую плату требовали садии, и никто не знал заранее, что захотят получить они за исполнение желания.

Шел - потому что не было еще такого, чтобы просящий не получил просимого, если цена была назначена и согласие уплатить ее дано.

Он хотел, чтобы с его жены сняли проклятие бесплодия. Чтобы Нишкат превратилась в Нишкат-Хеб. Садия, принявшая его, кивнула в знак того, что просимое возможно выполнить - ибо бывало и такое, что садии отказывали просителю, говоря, что не в их силах дать просимое. Но когда назвала садия цену, свет померк в глазах Саад-Дина.

За счастье материнства Нишкат владычицы Ба-Хена потребовали отдать пустыне первого ребенка царицы...

...близилось время родов, и все мрачнее становился царь. Он любил Нишкат больше жизни, он хотел, чтобы именно она дала продолжение его роду - и вот именно то, чего хотел, как ничего другого, он должен был собственными руками предать смерти от жажды и зноя под лучами палящей Махар. Взрослому трудно было выжить в пустыне, если не было у него защиты от яростного светила, а уж новорожденный младенец, путь которому открыла сила Нахон, повелительницы дев Ба-Хена, уже не увидел бы ее зеленоватого призрачного света.

Обмануть садию не было никакой возможности. Того, кто осмеливался не сдержать обещания, ждала такая кара, что и камни тысячелетие спустя будут содрогаться от ужаса, и легенды об ослушниках можно было перечесть по пальцам одной руки. Никто, кроме Саад-Дина, не знал, чтo пришлось ему пообещать, но все знали, куда он ходил. И все видели, как постарел Саад-Дин. Только Нишкат не изменилась, и все так же безмятежен был ее взгляд...

...затихли стоны роженицы, и старая рабыня вынесла к царю завернутого в тончайшую ткань младенца.

- Дочь, повелитель, - сказала она, подавая ему ребенка.

Саад-Дин взял его, прижал к себе, боясь даже взглянуть на дитя, и бросился прочь от покоев царицы - туда, где ждал его с вечера оседланный конь. Уже заходила зеленоватая Нахон, и небо серебрилось на востоке...

...а когда он вернулся, похожий на древнего старца, молчание встретило его во дворце - поняли люди, какую цену заплатил Саад-Дин за право отцовства. И только старая рабыня осмелилась заговорить с ним.

- Утешься, повелитель, - сказала она. - Царица носила двойню. У тебя есть еще сын...

...он жил еще долго, Саад-Дин, царь Ба-Хора, и много сыновей подарила ему Нишкат. Много - сыновей. И ни одной дочери.

И когда он умер, трон перешел к старшему сыну, Хзам-Зиду, брату той, перворожденной, у которой не было даже имени.

Саад-Дина похоронили в усыпальнице царей Ба-Хора, и в ту же ночь опустели покои царицы. Она ушла до рассвета, Дар Нишкат возвратился к Нишкат, и всадники не смогли догнать ее: ветер утра стер неверные следы. А потом налетела песчаная буря...

...а над башнями Ба-Хена сияла звезда - как сияла много тысяч лет, трепетный маяк для ищущих помощи, за которую придется платить садие непомерную цену...

...говорят, не погибла маленькая принцесса, ибо никогда не требовали садии в уплату человеческой или даже звериной жизни - их закон запрещал им это зло.

Говорят, Махар не убила оставшуюся для людей безымянной, ибо плотью от плоти ее была маленькая принцесса, и белое пламя Ах'хен билось в ее глазах при рождении, погаснув лишь с первым криком.

Говорят, едва скрылся за барханом скакун царя, садии забрали девочку в башни Ба-Хена, где стала она сильнейшей из всех, ибо пустыней была порождена через силу Нахон, и в пустыню возвратилась. Говорят, дали ей там древнее, забытое имя белой луны.

Говорят, проходил с караваном купец, подивился жестокости людей пустыни, бросивших дитя умирать под ненадежной защитой из богато расшитого плаща, подобно шатру наброшенного на ветви ползучего куста. Отправил купец найденыша в свой гарем, рассудив, что от прокорма такой крохи он не обеднеет, рода девочка, судя по плащу, знатного, а доброе дело потом, глядишь, и зачтется. И увез маленькую принцессу за пределы Нишкат, в зеленую землю Ахм, что лежит за вершинами скалистых гор, за перевалом Зем-Дан.

Говорят...

Многое говорят...

А я смотрю на призрачные башни у призрачного горизонта, на зачарованный город.

И на звезду Ба-Хена...