Легенды Архипелага

Лишь фокусы

В гавань Ошта он зашел незадолго до вечерней зари. Садящееся солнце окрасило воды на западе красным, и они казались кровью с далёких берегов проклятого Материка. На башне маяка и на причалах начали зажигать огни. Множество мелких лодок и лодчонок сновало меж берегами тесной бухты и пристанью, где были пришвартованы несколько пузатых торговых судов. Большой по меркам Архипелага порт спешил воспользоваться остатком светлого времени перед наступлением темноты.

Поторопиться стоило и ему. Ловко управляясь с косым парусом своей лодки, он без труда прокладывал путь в гавани, и вскоре уже ступил на доски причала. В опускающихся сумерках он поспешил от порта вверх по улице. Совсем немного времени оставалось до того момента, когда с наступлением ночи жители начнут запирать двери своих домов.

Оказавшись на рыночной площади – просторной хорошо утоптанной площадке, окруженной со всех сторон домами с лавками на нижнем этаже, – он быстро огляделся. Недолго думая, сцапал яблоко с ближайшего прилавка и подбросил высоко в воздух. Возмущенный крик владелицы лотка привлёк внимание и начавших сворачивать торговлю других продавцов, и не успевших ещё разойтись покупателей. То, что надо.

Пока яблоко ещё летит, к нему один за другим присоединяются раскрашенные в разные цвета лёгкие деревянные шарики, появившиеся из сумки странника. Миг – и вот они танцуют в воздухе, послушные ловким рукам трюкача, выписывая над головами замершей в восхищении публики пёстрые кольца и дуги. В сумерках зрителям не видно, что краска с боков шариков местами облезла, а один из шаров и вовсе треснул. Люди поглощены редким зрелищем, и всё больше их подходит посмотреть поближе. Бродячий фокусник – редкое развлечение в любой части Архипелага…

Он жонглирует на потеху толпе, пока свет не становится совсем тусклым, и шары уже тяжело рассмотреть. Тогда он возвращает яблоко хозяйке – вместе с цветком, который ловким движением кисти достаёт словно из воздуха. В награду получает от зрелой, но ещё очень привлекательной женщины улыбку и полный обещания взгляд. Улыбается в ответ, но представление ещё не окончено.

С наступлением темноты приходит время для огненных трюков. Пламя вырывается из горшка, рассыпается искрами, пляшет на лезвии кинжала и описывает огненные круги в воздухе, когда он жонглирует зажженными факелами. Толпа становится гуще, всё новые зрители подтягиваются поглядеть на огненную потеху.

– Мама, мама! Смотри, кудесник! Мама, волшебство! – раздаётся тонкий детский голосок из толпы.

– Тише, дорогая, это не настоящее волшебство. Настоящих чародеев в мире не осталось, как и настоящего чародейства. Одни только фокусы на потеху простакам.

Мать девочки говорит негромко, но он её слышит. Ловит восхищенный взгляд ребёнка – что бы взрослые ни говорили, дети верят в чудеса всегда – улыбается и вдруг срывает крышку с «огненного горшка». В небо вырывается рой искр. Они взмывают ввысь, яркие во мраке, и кружат хоровод над головами людей. Восторженно-испуганные вздохи сопровождают волшебное зрелище. Но вот, хоровод распадается и искры разлетаются в разные стороны. Часть из них опускается к притихшей толпе. Девочка бесстрашно тянет навстречу им руки и счастливо смеётся, когда одна приземляется ей на ладонь. Смех и гомон, в которых слышится облегчение, прокатываются по толпе – искры оказались всего лишь светлячками, наловленными ловкачом в прибрежных камышах или на болоте. Истинная магия страшит, но это выступление – лишь безобидные фокусы, а пришелец – всего только паяц, которого вряд ли стоит бояться.

Наутро, тепло распрощавшись с гостеприимной хозяйкой яблочного сада, что любезно согласилась приютить его на ночь, он снова отправился на рынок. В этот раз уже в качестве покупателя. Нескольких монет, доставшихся от щедрот вчерашней публики, с лихвой хватило на пополнение необходимых в пути припасов. В своём выгоревшем на солнце старом хитоне, с потемневшей от загара и морского ветра кожей он ничем на вид не отличался от какого-нибудь моряка с любого из стоящих у причалов в порту торговых кораблей. Никто не признал в нём вчерашнего кудесника, и вскоре он уже устраивал на дне лодки по кувшину вина и масла.

Утро выдалось спокойным и ясным. На море царил штиль, высоко в небе застыли несколько пушистых белых облачков; чайки и другие морские птицы лениво кружили в вышине. Парус его лодки, в верхнем углу которого почти не различить было выцветший от времени рисунок спирали – древний символ ветра и моря – с трудом ловил слабое дуновение, и лодка едва ползла по ровной, как зеркало, глади воды. Ничуть не смущаясь этим, он не торопясь правил к выходу из гавани. Наконец оказавшись за пределами бухты, он в последний раз оглянулся на раскинувшийся на берегу город. Вспомнилась вчерашняя девчушка, её чистый детский восторг от его «волшебства», и он улыбнулся.

Встав в лодке, он обратился лицом к морю. Массивный перстень старого тусклого золота занял место на пальце. Слова древнего забытого наречия унеслись к небесам. Внезапно поднявшийся ветер наполнил парус, толкнув лодку вперёд. Запрокинув голову, он нашел глазами парящего высоко в небе альбатроса. Прошептал заклинание – и мир словно провалился вниз, представ внезапно таким, каким его видит птица.

С высоты острова Архипелага казались богатой россыпью кусочков нефрита на бескрайней бирюзе моря. Далеко на северо-западе бирюза сменялась тёмным лазуритом – там небо заволакивали тучи, собиралась буря. Об этом можно было не переживать – он пристанет к берегу прежде, чем шторм обрушит свою ярость на здешние воды.

Разорвав связь с птицей, он возвратил сознание в собственное тело. Привычно переждал минуту головокружения и направил лодку на северо-восток. Там, примерно в полусотне миль, лежала группа небольших островов, леса и скалы которых скрывали овеянные дурной славой древние руины. Его путь лежал туда.

Не время для героев

– Дед, а правда, что в старину воевали огромными армиями? – глаза мальчика сияли восторгом в свете лампады.

– Эт смотря о какой старине речь. Ежели о самой седой древности, то тогда было время героев. И ратились они не только промеж собой, но и с чудищами всякими-разными.

Старик, задумавшись, замолк. Выцветшие глаза его уставились невидяще вдаль, словно могли заглянуть сквозь толщу веков в те мифические времена. Мальчик нетерпеливо поёрзал на скамье.

– Дед?

– Кхм. Да, – старик очнулся от мыслей и наконец заметил ожидающий и немного раздосадованный взгляд внука. – Да, в итоге герои перебили всех главных чудищ, а остальных разогнали по краям света да по тёмным углам. Люди же расплодились на материке так, что даже там стало им тесно. И тогда принялись воевать между собой. И было их в те времена так много, что армии были каждая больше, чем всё население самого большого полиса Архипелага.

– А дальше, дальше что? – мальчонка чуть не подпрыгивал от возбуждения.

– Вестимо, что. Гордыня людей Материка разгневала Богов, и те наслали великие бедствия.

– И остались только люди Архипелага… – разочарованно протянул мальчик; рассказ слишком быстро перешел к той части, которая была ему даже слишком хорошо знакома. Однако уже через секунду он снова оживился: – Значит, если теперь людей снова мало, как в древности, опять наступает эпоха героев?

Старик хрипло рассмеялся:

– Скажешь тоже! Откуда же в наши времена взяться героям? Их дни давно прошли.

– Но ведь чудовища-то вернулись! Как тот лев на Горе. Говорят, он размером с лошадь или даже с быка! Как обычному человеку такого одолеть?

Ответить старик не успел. Вспышка молнии за окном была ослепительно яркой даже сквозь щели в ставнях, а догнавший её через пару секунд гром – оглушительным. И не успел он отгреметь, как последовала новая вспышка, а сразу за ней – ещё одна. Старик нахмурился. Память в его годы всё чаще подводила, но он готов был поклясться, что, когда закрывал окно ставнями на ночь, небо было чистым. Да и сейчас стука дождя меж частыми ударами грома слышно не было.

Под аккомпанемент очередного раската грома старик распахнул ставни. Вдали в вершину Горы одна за другой вонзались молнии, точно стрелы, посылаемые с ночных небес разгневанным божеством. Даже здесь, на другом конце острова, удары грома раскалывали воздух с такой силой, что впору было оглохнуть.

Наконец, спустя ещё с полдюжину ударов – молнии, кажется, били все как одна в то же место – всё стихло. Воцарившаяся тишина казалась после какофонии грома почти неестественной. Старик с мальчиком ещё долго стояли у окна, испуганно молча и вглядываясь во вновь сгустившуюся темноту.

Всё утро на следующий день городок на берегу дальней от Горы бухты – единственное крупное поселение на острове – гудел подобно растревоженному улью. Разговоры все были об одном – ночной пляске молний на вершине Горы. Мальчик тоже был там, внося в общий шум свою лепту, но больше слушая – многие видели молнии этой ночью и все рассказы были похожи. Куда интереснее были другие. Кое-кто из молодых пастухов успел уже побывать на Горе – хоть прежде все опасались приближаться к логову гигантского льва, грозы местных стад. Из уст в уста передавали историю об опалённой небесным огнём вершине Горы и обугленной туше чудовища у старого алтаря.

Но вот кто-то вспомнил о чужеземце, приплывшем на лодке накануне событий, и городок загудел с новой силой. Припомнили, что он расспрашивал о Горе, как его отговаривали идти туда. Никто не мог сказать, послушался ли чужак, но нынче на рассвете его видели на пути к причалам.

К пристани мальчик бежал со всех ног. Дед часто говорил, не без гордости, что ноги у его внука самые быстрые на всём острове. И всё равно он не успел – лодка чужеземца была уже далеко от берега. Сколько бы ни вглядывался он, напрягая до боли глаза, всё, что удалось разглядеть, – лишь пурпурный завиток спирали в углу исчезающего в морской дали паруса.

Любовь и несвобода

– Завидую я тебе. Твоей свободе. Захотел – запрыгнул в лодку и уплыл куда глаза глядят, – Мрачный взгляд юноши был устремлён вдаль поверх неспокойных волн моря.

– Зато я везде чужак, мне нигде не рады. И нет у меня дома, куда я мог бы вернуться из странствий, – возразил чужеземец. – У всего есть обратная сторона.

– Здесь не мой дом, – фыркнул юноша. – Это дом моих хозяев. Тут нет ничего моего.

– Ты был рождён рабом? – спросил его чужеземец.

– Нет, – помолчав, ответил юноша. – Я стал им, когда ко дну пошел последний корабль моего отца.

– Твой отец был пиратом, значит? – Чужеземец тоже смотрел на море; со стороны могло показаться, что они беседуют о погоде.

– Так говорят они. Теперь не важно, как было на самом деле.

– Для тебя важно. Иначе ты не хранил бы память о нём.

Юноша нахмурился. Тема явно была ему неприятна.

– Впрочем, если решил смириться с жизнью раба, о прошлом лучше забыть…

– Не всё так просто! – скрипнул зубами юноша.

– Женщина? Женщины всегда всё делают в этой жизни сложнее…

– Мы любим друг друга, – чуть слышно сказал юноша, понурив голову.

– Это не имеет значения, – с безжалостной прямотой, хоть и с нотками сожаления, ответил чужеземец. – Если она свободная, семья не даст ей пойти за раба. Даже за бывшего, если тебе посчастливится выкупить свободу.

Юноша смотрел на горизонт, стиснув кулаки в бессильном гневе; он знал, что слова чужеземца верны. Тот взглянул на него и вздохнул.

– Подумай и о деве тоже. Быть может, она готова была бы ради тебя терпеть остракизм и нужду, но разве такой ты ей желаешь судьбы? Говорят, что с милым рай и в шалаше, – тут чужеземец чуть усмехнулся. – Тем, кто так говорит, должно быть, никогда не приходилось жить в шалаше. Такое может быть правдой, только если милый этот – бог. Ну или если милая – богиня.

Юноша тоже невольно рассмеялся, и тут же поспешил сменить тему:

– А что насчет тебя, странник? Ты здесь ради Гробницы?

– Гробницы? А, ты об усыпальнице Последнего из Леогонтов? Нет, она мне ни к чему. Не нужны мне ни Львиный Клинок, ни тем более погребальное золото. Не стоит оно всё того.

– Другие считали иначе, – удивился юноша. – Что же тогда привело тебя сюда? На торговца ты не похож, а все прочие приплывали за сокровищами Гробницы…

– И уходили ни с чем. Если им вообще удавалось унести ноги. В старину умели охранять то, что ценно. Древние чары не пустят в гробницу чужую кровь. И уж точно не выпустят живой.

– Чужую кровь? – тихо переспросил юноша.

– Да, чары Трона и Крови во все времена были сильнейшими. Но погляди-ка – твой хозяин вернулся! Кажется, мне всё же удастся выйти в море до заката!

Сделку хозяин и чужеземец заключили споро, так что последнюю амфору юноша погрузил в лодку чужака, когда солнце ещё не коснулось морской глади на западе. В золотых предзакатных лучах он смотрел вслед лодке, но глаза его не видели ни блеклой пурпурной спирали в углу паруса, ни спины чужеземца у руля.

– Чужая кровь… – чуть слышно шептали его губы.

Ночью он неслышно выбрался из дома, как делал не раз прежде, отправляясь на свидание с возлюбленной. Вот только в этот раз его путь лежал в другую сторону – к западным холмам. Там, среди скалистых склонов и оврагов, таился вход в воспетую во всём Архипелаге гробницу Последнего из Героев. Каждый юнец на острове знал путь сюда верней дороги к отчему дому, так что света звёзд ему с лихвой хватало, чтоб не заблудиться. Лишь у самого входа он зажег факел. Трепещущему на ветру пламени едва удавалось на пару шагов отодвинуть царящую в Гробнице тьму. Юноша сделал глубокий вдох, как перед погружением ко дну за ракушками.

Его отец, пока был жив, любил хвалиться, дескать, их род морских вождей восходит корнями к последним царям Львиного Дома. Пришло время проверить правдивость его притязаний…

Не один год потом было на слуху в этой части Архипелага бегство раба торговца маслом с его же собственной дочерью. После их исчезновения однажды ночью многие кумушки охотно рассказывали всякому желающему, что конечно же замечали нежные взгляды, какими обменивались влюблённые. Замечали, да помалкивали, вздыхая о несчастной любви. Никто не ждал, что они отважатся в итоге на побег.

Как не мог никто и объяснить, как им удалось вообще покинуть остров. Сам остров был прочёсан вдоль и поперёк, лодки всех местных жителей оказались на месте, а чужаков в ту ночь на острове не было. Предполагали даже, что влюблённые с горя могли пойти в Гробницу, но этого уж было не проверить – ни до, ни после из того гиблого места никто не возвращался.

Один старый рыбак с западного берега мог бы, пожалуй, пролить немного света на эту тайну. Только было ему совсем не с руки рассказывать кому-то, как в глухой час перед рассветом перевозил он на соседний остров молодую пару. И даже не потому, что боялся лишиться полученной за этот рейс нежданно щедрой награды, а оттого, что не хотел признаваться, как испугался. Испугался горящего взгляда беглого раба, державшего себя, как гордый этер, и блестящей бронзы его длинного меча, с рукоятью, украшенной золотом и рубинами.

Последний из жрецов

Жертвенная кровь густыми темными струями стекала с алтаря. Слова древней литании гулким эхом отдавались под тяжелыми каменными сводами. Трепещущее пламя в жаровнях едва разгоняло сумрак старинного святилища. Но даже тьма не могла скрыть обветшалой старости его стен. Запустение царило тут, и одинокий жрец был единственным, кто ещё воскурял благовония в чашах и возносил дары на алтарь.

Жрец завершил литанию благоговейно и торжественно, как делал всегда. И, как и всегда, замер перед алтарём на долгие сто ударов сердца. Как и прежде, он не получил ни знака, ни ответа. Едва заметное колебание пламени алтарных светильников в момент, когда жертвенное животное испускало дух, – вот и всё, чего ему когда-либо удавалось добиться. Боги давно отвернулись от людей, и в том была вина самих смертных.

Тяжело вздохнув, жрец завершил церемонию, прибрал алтарь, а затем поднялся на крышу храма. Там он до самого утра всматривался в ночное темное небо в надежде найти знамения среди звёзд. Лишь когда забрезжил свет на востоке, он позволил себе сойти вниз, чтобы поспать несколько часов для восполнения сил.

В полдень он спустился в селение в долине меж холмов. Его встретили ставшие уже привычными настороженно-неприязненные взгляды. Он давно перестал обращать внимание на подобное отношение. Так было везде и всегда. Стоило людям узнать, что он служит Богам, как они начинали его сторониться. Он привык к непониманию, страху, даже ненависти. Ему не требовалась их любовь. Они поймут, когда придёт время. А сейчас ему нужна была жертва для ритуала.

Вот только никто ничего не желал ему продавать. У него ещё оставалось несколько монет, но местные не хотели их брать, просто отворачиваясь, стоило ему подойти.

– Уходи, слуга Старых Богов. Тебе здесь не рады, – раздался сзади голос деревенского старосты.

– Я просто хочу купить козу, – примирительным тоном сказал жрец, оборачиваясь. Староста был одним из немногих, кто относился к нему дружелюбно. Жрец не оставлял надежды однажды вернуть его к истинной вере.

– Ты хочешь купить козу для жертвоприношения. Люди не хотят, чтобы ты приносил тут жертвы своим богам.

– Приносить жертвы необходимо, для того чтобы вернуть благодать и защиту Богов.

– Нам тут хватает защиты предков и духов. Богов, проклявших народ Материка, люди не хотят. Ступай лучше прочь, жрец.

Этот спор был не первым таким, но в этот раз, чувствовал жрец, умиротворить этих людей ему не удастся. Их неприязнь, что копилась день ото дня, почти достигла предела. Скоро он не сможет купить здесь не только животных для жертв, но и вообще какой-либо снеди. А после и вовсе приближаться к деревне станет небезопасно. Всё это тоже случалось не впервые. Обычно, когда доходило до такого, жрец оставлял ставший негостеприимным остров и искал иное место для отправления таинств. Но в этот раз…

Он поднял глаза на храм на горе. Величественный и грозный даже в своём запустении, он словно надзирал за долиной внизу, как безмолвный страж. Памятник былому величию и благочестию. Жрецу прежде не случалось находить столь хорошо сохранившегося святилища. Все прочие были или разрушены – временем ли, неразумными ли еретиками, – или обращены богохульниками на службу их мирским нуждам. Этот же храм оставался почти невредим и нетронут. Радость и благоговение, испытанные жрецом, когда он впервые узрел величие храма, всё ещё были свежи в его сердце. Где, как не здесь, Боги наконец услышат его молитвы?

К тому же уехать сейчас – значит потерять возможность, что может ему больше не представиться. Положение звёзд и планет было как никогда удачным. Слишком удачным, чтобы рисковать упустить хоть одну из ближайших ночей. Нет, церемонии необходимо провести во что бы то ни стало. Нужно лишь найти жертвенных животных.

Наскоро попрощавшись со старостой, жрец решительно отправился прочь из селения – к холмам. Если он не может купить козу, он добудет её сам.

С охоты он вернулся перед самым закатом, неся на плечах пойманную с изрядным трудом живой косулю. Перед вратами храма он ненадолго остановился перевести дух. Внизу, в долине, уже опустились сумерки и в поселении у подножия горы загорались огни. Кажется, их было заметно больше обычного, но жрецу не было до них дела. Следовало поторопиться, на подготовку ритуала почти не оставалось времени.

Он как раз закончил с приготовлениями, когда шум голосов привлёк его внимание. Отблески света факелов заиграли под темными сводами нефа. На входе показались фигуры людей. Жрец поспешил им навстречу; на мгновение ему показалось, что миряне наконец прозрели истину и пришли поклониться. Затем он увидел их лица и различил знакомый гул негодования в хоре их голосов. Конечно же, они остались всё так же слепы. Не дойдя до них десяток шагов, он остановился и громко спросил, пряча горечь за строгостью в голосе:

– Зачем вы здесь, люди? Это место Богов!

Возмущенные крики были ему ответом. Жрецу пришлось дожидаться, пока староста утихомирит толпу достаточно, чтобы можно было говорить. И лишь для того, чтоб повторить слышанное жрецом уже не раз прежде. Требования прекратить проведение церемоний. Требования убираться с «их» земли. Как будто не милостью Богов они ею владели!

– Уходите! – одним лишь словом удостоил он их и, обернувшись к ним спиной, пошел назад к алтарю.

Столь строг и властен был в тот момент его голос, прогремевший под древними сводами, что люди в храме испуганно притихли. Опасливый шепот волной прошелся по толпе от ступеней храма до хвоста вытянувшейся вдоль тропы колонны, благодаря цепочке факелов похожей в темноте на огненную змею.

Жрец же, не обращая на них более внимания, затянул литанию у алтаря. Какое-то время тишину древнего святилища нарушали лишь треск пламени да голос жреца, воспевающего слова давно забытого языка. Лишь когда жрец воздел ритуальный нож над привязанным к алтарю животным, словно спало наваждение и гнев толпы вспыхнул с новой силой. Первые факелы и камни полетели в сторону алтаря.

Один из камней, брошенный с особой силой и точностью, попал жрецу в голову. Служитель Богов рухнул как подкошенный, а кровь его щедро окропила алтарь. И едва алые капли коснулись темного гранита алтаря, пламя светильников и жаровен с рёвом устремилось вверх. Жертва была принята.

Тело жреца упало у подножия алтаря лицом вверх. Руки и ноги отказывались повиноваться ему, сознание погружалось во тьму, но на губах проступила слабая улыбка. В глазах, которые уже покидала жизнь, отражалась узкая шахта в потолке над самым алтарным камнем. Там, на крошечном клочке неба, видимом через неё, среди выстроившихся в тайном порядке светил открывались врата Небесного Царства.

Неземное сияние, цветов, для которых в человеческих языках не было слов, разлилось над алтарём. Свет этот, которому не было места в подлунном мире, вызывал необъяснимый страх, словно бы исходящий из самых глубин естества. Первобытный ужас обуял бесновавшуюся до того толпу, и люди побежали. Они бежали прочь, захлёбываясь криком, не видя ничего перед собой от страха, срываясь с обрывов вдоль тропы. Бежали что было сил. Но было слишком поздно.

Сияние изливалось с ночных небес, кошмарное и прекрасное. В мгновение оно залило храм, гору, а затем и весь остров. А потом исчезло.

Когда спустя несколько дней небольшой торговый корабль зашел в гавань острова, его экипаж обнаружил портовый городок молчаливым и безлюдным. Их встретила пустая набережная, улицы без единого движения и словно покинутые жителями дома. Без следа пропали не только люди – звери, птицы; даже стрёкота вездесущих насекомых не было слышно. Гробовая тишина воцарилась над островом, на котором не осталось ни единой живой души.

Устрашенные, торговцы поспешили тут же выйти снова в море – подальше от опустевшего острова, где на вершине горы всё так же безмолвным стражем Пустоты высился древний храм.