Легенда о Станимире

Глава 1. Обрывки воспоминаний, живая вода и три безделушки

Насквозь промерзшая подворотня. Отпечатки страшного преступления, надругательства. Кичка в крови. Густой шлейф смерти Меньших. Чужак прибыл издалека, верно, из Рощ. Он близко, скверный след не успел охладеть. Стремительная погоня, стылый пар из злой волчьей пасти. Надсадный гул скоростных рунных воздушной волочуги. Безумные виражи среди тесных нагромождений жилых мегалитов. Безудержный азарт охоты. Эмиссар в западне. Ликование. Страшные слова на языке, что старше звезд. Вспышка. Боль. Хохот. Бездна. Тьма. Вздох. Еще один.

Мужчина открыл глаза и судорожно вдохнул. В глаз набился мелкий песок, кашистый и колючий. На языке заплясала соленая вязкая масса. Мужчина перекатился на спину и припадочно закашлялся. Чуть было не подавился насмерть и с усилием сел. Глаза слезились, левый плохо открывался. Во рту липкая комковатая жижа с привкусом капища. Мужчина поднял к лицу иссеченные руки и замер. Вокруг грохотал странный ритмичный звук, будто дышал исполин. В воздухе клубился чуждый плотный запах. Как над кастрюлей с псевдо-репой в любимой закусочной, но гуще, соленее, свежее. Отряхнув лицо, мужчина прищурился вдаль и вскрикнул от неожиданности.

Он попытался встать, но тут же повалился навзничь и пополз прочь от пронзительного зрелища. Впереди и по бокам, насколько хватало взора, колыхалась бескрайняя вода. Она наползала на берег шипящими пенными волнами и впитывалась в пергаментный песок. Горизонта не осталось. Вдалеке сплошная серая завеса устремлялась в грозовые небеса. Перун не в духе. Мужчина застыл, исступленно царапая ногтями влажный песок неведомого берега. Вода. Вокруг была живая вода. Жидкая от природы. Бездонные толщи воды. Неправда! Вся вода замерзла столетие назад. Нигде в мире не осталось текучей воды, лишь лед, сковавший моря и океаны. Это определенно был морок, гадкое колдовство, насланное врагом. Каким врагом? Вспышка. Обрывки презренного наречия, смысла которого никто не знал. Вспышка. Предельный ужас, боль, тьма и смерть. Это Навь? Определенно. Этого следовало ожидать.

Мужчина поднялся, кривясь от боли. Все тело колотила мелкая заячья дрожь. Стало противно за самого себя. Трясусь, как косой, тьфу. Конечности едва гнулись, словно в суставы набили ржавых гвоздей. Мужчина пошатнулся, борясь с дурнотой, и двинулся вперед, к воде. Она должна быть соленой, в школе так и учили: чем больше водоем, тем солонее вода. Но соль не замерзает легко, чтобы ее закрепить, должно быть люто холодно. Должен наступить ледниковый период. Тысячелетнее царствование зимы. Когда ось сезонов заледеневает и перестает вращаться. Дома, в Яви, все было именно так, все остановилось. Там все сковано синим льдом и покрыто столетним фирном. Злые языки шептали, что умертвился Даждьбог. А здесь вон плещется жидкая вода, что за чудо! А может, и правда умертвился, и теперь сияет здесь, в Нави.

Мужчина проковылял к самой кромке и ощутил холодное касание волн на ступнях. Сапоги промокли насквозь. Мужчина присел на корточки и зачерпнул пенной воды. Поднес к губам и лакнул языком. Соленая, чуть кислая, какая-то странная. Одним словом — морская. Морская вода, удивительно! Неужто и дома так было раньше? Можно было глядеть на катающиеся по берегу волны вместо ледяной пустоши, укрытой бескрайним снежным саваном. Мужчина омыл лицо, зашипел от рези в глазах, но лучше так, чем песок. Прополоскал горло, но сплевывать в воду не стал. Такое чудо нельзя осквернять. Отошел подальше, выкопал ямку, отправил туда багровую слюну, закопал. И взглянул наконец прочь от берега.

Из песка вверх тянулись редкие изломанные скалы, серые, в прожилках чего-то блестящего, драгоценного или соляного. Среди скал кротко выглядывали, словно стесняясь, ветки чахлых кустарников. На них были листья, тонкие, почти черные в свете ненастного дня. Не еловые иглы самых стойких, последних деревьев, но настоящие листья. Живые растения под открытым небом — еще одно чудо. Дома вся флора жила лишь в оранжереях да в худых аллеях, запрятанных в недрах жилых мегалитов. Скудная, чахлая, бледная листва вьюнов. Но в основном мхи да лишай.

Вдалеке за скалами возвышалась громада побольше, отличная от остальных. Правильные формы и прямые углы — Сварог такими не пользуется. Это здание рукотворно. Мужчина поплелся к постройке, огибая торчащие из песка скальные персты. Страсть как хотелось обернуться, как раньше. А кем обернуться? Кем был при жизни? Ярость и страсть, гордость и сила. Справедливость и защита. Точно, волком. Хотелось снова обернуться волком и побежать вдоль камней и завыть что есть мочи, но почему-то не получалось. Мужчина едва вспоминал, что с ним было при жизни.

Охотник? Нет, не стало охоты в замерзших лесах. Редкое мясо выращивалось в каких-то растворах на фабриках, прочь от Велесовых глаз. А уцелевшие семена росли в гидропонических оранжереях, тщедушные, безвкусные, скорбные. Симаргл оставил тот замерзший мир. Все оставили нас без надежды.

Законник, верно. Он хранил покой, носил почетную форму и смертоносный самострел, гнал зло подальше от границ порядочного мира. И заплатил свою последнюю цену.

От здания исходило мягкое янтарное свечение. Свет ореолом висел во влажном соленом тумане. Мужчина обошел крайнюю скалу и увидел высокую, гротескно узкую домовину. И правда, посмертие. Будто сторожка у самых врат Нави. Рука невольно дернулась к кобуре за оружием. Хлопнула по пустому бедру. Неужели выронил во время роковой погони? И волочугу свою, наверное, разбил. Хорошая была волочуга, со скоростными рунами на кокорках. Девы заглядывались, парни завидовали. Точно разбил, да и сам не уцелел, чего уж жалеть. Но все равно жаль.

Высокая каменная домовина подпирала густые серые тучи. Монолитный фасад тяжелым барельефом покрывали домовинки поменьше. На них различались совсем крохотные, а там — меньше и меньше. Будто погребалки для всех, от людей до букашек. Над узким черным зевом входа пылала ярко-желтая вывеска, почти как на закусочной возле дома. Полые слюдяные трубки, заполненные светляками, изгибались причудливым узором и озаряли влажный песок. Названия никак не получалось прочесть, оно ускользает от понимания, будто в дурмане или гадком сне.

Мужчина оглянулся в поисках палки или камня, хоть какого-то орудия для храбрости. Но пляж оказался не щедр. Стоило ему приблизиться к домовине, как из нее показался силуэт. Стройный, но ссутуленный, пожилой. Женщина в почтенном возрасте, но не лишенная шарма. Да не с покрытой головой. Дома бы про такую сказали, что росла «на меду и молоке». Но меда уже давно никто не видел и уж тем более не пил. Много лет уже пчелы под сугробами спят, а мед дороже золота стал.

— Ты кто это будешь? – раздался скрипучий голос из домовины.

— Я Станимир. Не знаю, как тут оказался.

— А кто знает? — спросила пожилая.

— Может быть, ты? — предположил Станимир, пожимая плечами. — Кажется, помер я.

— Отчего же ты помер? Вон стоишь, говоришь. — заметила женщина.

— Тут вода шевелится, и я весь истерзан. — нахмурился Станимир. — Это не Явь.

Женщина какое-то время глядела на незнакомца, будто прикидывала что-то, а затем рассмеялась, громко, переливчато, но без радости. И без эха.

— Ты на Буяне, родной.

— Что за Буян? Это в Нави?

— Вроде как да, — пожала плечами пожилая, — но мы зовем это Сном.

— Значит, я сплю? — запутался Станимир. — Без сознания лежу и мне все чудится?

— Нет, — прозвучало в ответ. — Заходи, потолкуем.

Пожилая скрылась во тьме, напоследок зазывно махнув рукой. Станимир приблизился и заметил, что следы на песке, нанесенном в зев домовины, оканчивались аккурат у порога, ни на ноготь наружу. Ах, как жаль, что нет самострела. Помоги мне Перун, если ты тоже не мертв.

Внутри пахло отлично, вдоль стен горели слюдяные трубки со светляками, зеленоватым, желтоватым и теплым оранжевым. Станимир задрал голову и вгляделся в сокрытый за тьмой потолок. Большевата домовина для одной, видать, важная особа.

– Это моя закусочная, – ответила пожилая, будто прочтя мысли Станимира. – Можешь звать меня Шиши.

– Шишимора? – напрягся законник.

– Нет, просто Шиши, родной.

– Я тебе не родня.

– Ну как знаешь. Подойди.

Станимир прошел мимо рядов окаменевших скамей за большими столами, накрытыми запыленной посудой, будто в преддверии пира. В глубине домовины, в полумраке терялся прилавок с витриной. Под стеклом тлели пирожные в уютных клубках паутины. Шиши обогнула прилавок и замерла на той стороне. Законник приблизился и облокотился, будто желал сделать заказ. Глянул во тьму, отыскал лишь блеск пожилых глаз и спросил:

– Найду ли я выход?

– А ты бы хотел? – усмехнулась Шиши.

Она что-то знала, но предпочитала молчать.

– Конечно хотел бы, – оскорбился Станимир, – кто не хотел бы сбежать из Нави?

– Тот, кого привела сюда нить судьбы, – лукаво сверкнули глаза за прилавком.

– Моя судьба была умереть?

– Ну что ты, родной, ты еще не сделал работу.

– Какую?

– Припомни.

Станимир нахмурился и замолчал. Старуха шутить с ним задумала. Да с непокрытой головой и в таком возрасте, какой срам! Вспышка. Кичка в крови. Крохотные оленьи рожки на ободке. Совсем юные девушки, прекрасные все как одна. Убитые, растерзанные. Тот грязный культист явился из Рощ. Он собирал кички как трофеи, охотился на прелестных дев, питал кровью свою мерзкую силу. Станимир резво прибыл на вызов. Почти поспел, почти вовремя. Дева погибла, но эмиссар не успел унести свой трофей. Почти скрылся, но Станимир не отстал. Законник волком обратился и втянул воздух вечной зимы. В промерзлой подворотне пахло смертью Меньших.

Все городские ходили в искусственных одеждах, рубахах из эрзац-льна и в растительных кожах. А этот, из Рощ, пришел в рубище из крысиных шкур. Его укутывал и преследовал душок мертвых животных, братьев наших меньших. По этому шлейфу Станимир и выследил культиста, эмиссара темного культа, служащего загадочной, но страшной цели. Культа, несущего смерть всему вокруг ради своей непостижимой выгоды. Головокружительная погоня закончилась на крыше колоссального жилого мегалита, под светом мириадов безразличных звезд. Видел ли все это Род, гордился ли Станимиром в тот момент?

Культист принялся шептать, Станимир выхватил самострел, заряженный семенными коробочками кедрача, и выстрелил. Он попал точно в цель, он никогда не промахивался прежде, не промахнулся и впредь. Но последнее слово, столь омерзительное, что тошно вспоминать, сорвалось с обмерших губ эмиссара, и прогремел чудовищный взрыв, грохотом которому служил сардонический смех безумного божества.

– Припомнил. – едва слышно сказал Станимир.

– Отлично, – искренне обрадовались озорные угольки глаз за прилавком. – Попей и в путь-дорогу.

Перед законником появилась высокая деревянная кружка с шипучим напитком. Массивное дно скрипнуло по вездесущему песку.

– Что это? – спросил Станимир, не шелохнувшись.

– Мед.

– И куда мне идти?

– По следу культиста, что сшиб тебя на Буян.

Станимир поднял глаза и взглянул на Шиши, едва угадывая ее силуэт в недре домовины.

– Так он здесь?

– Бежит ябедничать на тебя своему мифу. – почти безразлично пожала руками пожилая.

Станимир подхватил кружку и залпом влил в себя содержимое. Вкус оказался волшебным, а сам напиток – драгоценным в том мире, откуда он пришел. Но законник не оценил ни того, ни другого, вдохновленный еще одним вызовом и новой целью. Он кивнул Шишиморе и хотел было броситься в путь, но та его остановила.

– Возьми-ка с собой. – лишь сказала она, протянув ему заплатанный мешок.

– Вынести мусор? – озадачился Станимир, едва удерживаясь, чтобы не побежать.

– Как хочешь. Но, может, чего пригодится.

– Спасибо, родная, – тепло обронил законник и выскочил прочь из пустой домовины.

На ходу, отдаляясь по пологому склону прочь от воды, Станимир сунул руку в подозрительно скудный мешок, а там всего ничего, три каких-то безделицы. Первой он подхватил и вынул на свет веретено с алой нитью. Хмыкнул и бросил обратно. Следом достал стальной нож с широким коротким лезвием. Ремесленный, туповат, но сойдет. Законник хотел было сунуть нож за пояс, но с ужасом заметил, что пояса нет. Рубаха свободно свисала к коленям. Нужно как можно скорее чем-нибудь подпоясаться, иначе не миновать беды. Вот же болван! А что, если бы Шиши оказалась не столь благодушна и науськала бы какое проклятие? Эх, как простак сунулся в домовину без пояска-оберега. Надеюсь, что все обошлось, ведь всем известно, что проклятие невозможно снять, можно лишь передать. Но кто станет с ним тут знаваться?

Третьим предметом оказалась свеча. Давно уже не целая, жалкий огарок, но сама по себе почти бесценная. Никогда Станимир не держал настоящего воска в руках. Сто лет как опустели последние теплые пасеки. Не растут гордые полевые цветы в оранжереях, а без них и пчелы жить не хотят. Меда осталось теперь лишь у богачей, да и то по каплям. Чахнут они над своими склянками с давно засохшей янтарной жижей и грезят, как обменяют ее на еще большую власть. Никто давно уже не жжет свечей, а дома освещают едко пахнущими растворами из пещерных грибов в мутных банках. Может, удастся разыскать какое-нибудь поселение, раз домовину с Шишей нашел. А там, глядишь, огарок продать получится или на новые сапоги обменять.

Подъем стал ощутимо круче. Станимир нагнулся вперед, начал кряхтеть, пыхтеть и глубоко всаживать мыски в песок. Пусть он и разучился вдруг обращаться, но все еще оставался волком. Он ринулся в погоню, и теперь уж мерзкий культист от него не уйдет. Станимир настигнет его всюду, в мире живых и в мире мертвых, и даже там, куда придется отправиться после. За дюной путника ожидал таинственный и опасный остров Буян, дрейфующий где-то во Сне.

Глава 2. Скорбные траншеи, узелки судьбы и печь под курганом

Поднявшись над песчаной кручей, Станимир увидел скорбное каменистое плато, испещренное рытвинами, похожими на неглубокие каньоны. Или окопы. Никаких ориентиров, ни одной достопримечательности. Сплошная серая пустошь, полная холодного камня и колкой могильной пыли, вихрями завывающей в изрезанной скалистой земле. Законник досадно поморщился. Делать было нечего, нужно слезать и надеяться не заблудиться в этом лабиринте.

Станимир крякнул и соскользнул вниз. Приземлился на мягкую пепельную почву и закашлялся от поднятых клубов серой пыли. Сделав несколько шагов в сторону, чтобы высвободиться из удушливых объятий этого негостеприимного места, законник взглянул наверх, на бесцветное небо. С какого края я только что спрыгнул? Не успел начать свой путь в этом лабиринте, а уже заплутал. Дурак! Эх, если бы обернуться волком, сразу бы почуял, откуда дует морской ветер, и рванулся бы вдоль этих каньонов за свежим соленым шлейфом вглубь острова. Станимир замер, закрыл глаза и попытался обратиться. Безрезультатно. Почему так? Нужно двигаться, неизвестно, когда тут стемнеет.

Лабиринт поглотил законника. Начинался он как причуда природы, но вскоре вокруг, и на земле, и на стенах стали угадываться присутствия людей. Тут и там осыпи были укреплены рассохшимися досками, к которым опасно было даже приближаться, не то чтобы взбираться. Изредка встречались зевы пещер, занавешенные парусиной. Истлевшая ткань не колыхалась, а покачивалась, будто задубевшая, насквозь пропитавшись вездесущей пылью. Станимир ощущал ее в ушах, на зубах и в носу. Глотку драло от сухости, шея чесалась, а светлые и непокорные от природы волосы стали ломкими и совсем поседели. Сначала Станимир пытался считать повороты и развилки, но вскоре бросил это бессмысленное дело. Каньоны казались одинаковыми, и это удручало сверх всякой меры. Выхода нет.

Спустя бесконечно долгое время скитаний Станимир уверился, что это плато изрыли люди. Когда-то давным-давно здесь гремела яростная, всепожирающая битва. Каньоны и правда оказались окопами. Тут и там виднелись оружейные стойки и пирамиды. Кое-где торчали копья и кривые жерди луков без тетив. Законник совсем выбился из сил и подобрал одно копье, чтобы опираться на него во время скитаний. Древко, хрупкое как мел, тут же переломилось, не успел Станимир как следует на него опереться. Выругавшись, законник бросил бесполезную рухлядь и смахнул труху с ладоней. Хотелось присесть и горько вздохнуть, но на прошлом привале законник обнаружил под пушистым слоем пыли уйму человеческих костей.

Вдалеке раздался подозрительный шорох. Законник поднялся, весь навострился и медленно отправился в сторону звука. Он приноровился ходить по костям, укутанным пеплом, и двигался почти бесшумно. Через развилку и два поворота Станимир набрел на очередной зев. То была пустота в скале, оборудованная под штаб. Занавесь оказалась собрана вбок, и на пороге стоял силуэт. Тощий, форма поверх костей, солдат древней войны, бесполезной и позорной настолько, что от нее не осталось и никаких упоминаний, манил Станимира к себе. Законник настороженно подошел и получил от мертвеца кусок хлеба. Ароматное жито, почти как дома, едва теплое и все еще мягкое. Всего лишь горбушка, но какая желанная и манящая. Голод, отступивший под грузом мрачных размышлений, всколыхнулся вновь. Хотелось разделаться с житом в пару укусов, но сперва предстояло разгадать подвох.

– Кто ты такой? – спросил Станимир.

– Я не знаю. – Ответил безымянный боец.

– Зачем даешь хлеб?

– Просили передать.

– Кто? – удивленно моргнул Станимир и невольно оглянулся через плечо.

– Твои соратники, законники. Похоронили тебя без тела. Оплакали, да подношения оставили. Угостили Дедов и тебя. У вас так вроде бы принято.

– Принято, – тупо повторил Станимир.

Обряд обрядом, но с той стороны никто никогда не возвращался, чтобы обо всем рассказать. Все чтили Дедов, не бросали ножи на стол, не плевали в очаг, молоко домовым наливали, чтоб пустой дом уберег, но никогда не задумывались, куда отправляются честные дары. А вот куда.

– Жито было целое, когда передали? – прищурился Станимир в пустые глазницы бойца.

– Было, – покорно кивнул скелет, обтянутый кожей. – Но я откусил свою долю за услугу.

– И правильно сделал, – согласился законник. – Если выход подскажешь, я и эту краюшку отдам.

Мертвец качнулся вперед, едва не завалившись через порог, но удержался, скрипнув костями, и вернулся обратно в тень зева.

– Мне ни к чему, а тебе надо кушать. Но выйти отсюда непросто. Путь не справа, не слева и не снизу и сверху. Путь начинается внутри.

Станимир глянул за плечо бойца и открыл было рот, но тот его опередил.

– Внутри тебя, увалень. В твоем сердце. Ты не покинешь траншей, пока не вернешь себе смысл. Так и останешься тут, как все мы, потерянные в бессмысленной битве.

– И как я это сделаю?

– Вяжи узелки.

Законник хотел было выругаться и отчитать нечисть за пристрастие к загадкам и невнятицам, но вовремя одумался. Шиша из домовинной закусочной подарила ему мешок. А в мешке оказалось веретено с алой нитью. Красной, как кровь. Нить судьбы, приведшая его в это место, в Навь, на остров Буян, в Сон. Вся наша жизнь — это череда узелков, больших и малых, заплетенная Мокошь на нитях судьбы.

Мертвец глядел пустыми глазницами на пораженного этим откровением законника и медленно кивал костяной головой, будто читал его мысли. Скрип-скрип. Скрип-скрип.

Станимир скинул с плеча мешок и запустил в него руку. Вынул веретено и намотал несколько пядей на ладонь. С чего бы начать? Конечно же, с самого начала. Станимир родился слабым ребенком и не должен был выжить. Но забота бабушки и изнурительные тренировки закалили его и превратили в жизнерадостного, ловкого и выносливого сорванца.

Первый узелок. Не так уж и сложно.

– Возьми меня с собой, родной, – подал голос боец.

– И как же мне это сделать? – вынырнул из задумчивости Станимир.

– Да всего и не надо, лишь башку забери. Я тебе пригожусь.

Законник подумал с мгновение, дернул плечами, мол, почему бы и нет, и раззявил мешок пошире.

– Запрыгивай, только жито мое не пожуй.

Раздался одинокий треск, будто кто-то переломил сухую палку, и череп скакнул с туловища прямо в мешок. Тело бойца задеревенело и повалилось назад во мглу траншейного штаба.

– Спасибо, – раздался глухой шепот из мешковой утробы. – Вовек не забуду.

Станимир двинулся вдоль траншеи, сгорбившись над веретеном. И в чем смысл? Он родился в самом начале ледникового периода. Он терпел холод, голод и хвори.

Еще узелок.

Нет, надо бы размотать. Какой же в этом смысл? Или оставить? Страдания и лишения закалили его характер, помогли понять, какой стороны судьбы он желает придерживаться. Он не хотел погрязнуть в пороках и бедах, уподобиться тем, кто сломался, не сдюжил, захлебнулся во тьме. Родителей рано не стало, но бабушка дала ему все, наделила его молодость смыслом.

Бабуля часто вспоминала долины. Она застала последние дни перед тысячелетним пленом льда. Совсем крохой она видела зеленые луга и леса, полные живности. Она рассказывала об этом маленькому Станимиру, а тот пытался вообразить себе, как такое возможно. Он видел теплый мир лишь на картинках из книг да в старом кино. Он помнил, как могучие звери, владыки лесов и болот, бились со Злом на хрустальных экранах. То была буйная жизнь, но казалась выдуманной. Станимир рос в умирающем мире и не надеялся снова увидеть теплый рассвет.

Еще узелок.

Маленький Станимир учился противостоять мрачному, обледеневшему быту и жестоким людям, заполнявшим его. Он отвечал добром на зло, и сначала это было мучительно сложно. Хотелось драться, отбирать и яростно ненавидеть весь мир, но бабушка учила другому. Ее предки прибыли с Дальнего Востока и учили странным вещам. Бабушка рассказала маленькому Станимиру, что глупые и мелочные люди часто путают доброту со слабостью.

Она гадала, что Станимир вырастет сильным, добрым мужчиной и раскроет в себе оборотничество. Малыш грезил об этом и мечтал обращаться медведем, хоть так было нельзя. Владыки лесов давно уже спят вечным сном в своих тайных берлогах, и никто больше не зовет их настоящими именами. А еще бабушка научила его могучей мудрости, привезенной предками с Востока. Она рассказала Станимиру про дана-парамиту — высшую форму щедрости, матерь всех благодетелей.

Еще узелок.

Станимир рос и мужал, четко придерживаясь своих убеждений. Делился всем, и материальным, и духовным. Помогал нуждающимся, выручал заблудших. И чем проще Станимиру отдавалось, тем сильнее он себя ощущал. Он свободно мечтал и жил полной жизнью в тех скудных условиях, в которых его угораздило появиться на свет. Еще мальчиком Станимир изучил все многообразие мировоззрений и давным-давно прознал о Мифах. Они были чужаками в этом мире, дальней родней верховного Рода — Вселенской пустоты, что велела первым звездам зажечься. А после Станимир узнал про культы, злые, опасные и алчные.

Еще узелок.

Повзрослев, Станимир оказался среди законников, честных мужчин и женщин, оберегающих шаткий мир на ярусах жилых мегалитов. Тогда-то у Станимира появился добрый друг и напарник, что разделил с ним законничье бремя. Вместе они распутывали козни одного злостного культа и глубже погружались в пучины ужасающих знаний. Культ поклонялся какому-то Мифу, прибывшему прямиком из глубин Нави. Имени божества Станимир не узнал, он был близок к разгадке. Тот эмиссар, за которым он погнался, сумел ускользнуть во вспышке колдовского взрыва. Но теперь ему уже не уйти.

Еще узелок.

Законник споткнулся и поднял взгляд от веретена. Перед ним возвышался жесткий, покрытый грязевой коркой подъем. Получилось! Стоило найти смысл, как путь сам устроился перед ногами. Станимир поднялся и огляделся. Плато казалось бесконечным и простиралось далеко назад. Вот же чудеса! Да его и напрямки за неделю не пройти, а тут вон как, за пару часов одолел. Станимир приободрился и направился в глубь острова Буян, к далекому подлеску, гнущемуся под ветрами вдалеке. Я непременно настигну культиста, выбью из него все тайны и разузнаю, как остановить Мифа. Я заставлю его прекратить мучить мой родной мир. Да поможет Перун. А если не получится, то делать уж нечего, я пройду свой путь с честью, до самой опушки в конце жизненной тропы, где смогу наконец упокоиться.

Последний узелок.

Станимир убрал веретено в сумку и подумал было перекусить, но заметил вдруг, что шагает по мощеной дороге. Он снова поднял взгляд и удивился, как быстро продвинулся к лесу. Страсть как хотелось зайти под его тени и потрогать листочек-другой. А запахи, какие там, наверно, гуляли запахи? А птицы? Как они на самом деле щебечут? Слева от дороги возвышалась землянка, похожая на курган, поросший редкой травой. Внутри было тихо. Небо смеркалось, начал накрапывать дождь. Станимир немного постоял под живой водой, капающей с неба, блаженно улыбаясь. А здесь, на Буяне, так славно! Но ветер стал нещадно трепать рубаху, и законнику пришлось укрыться в землянке.

Внутри было пусто и пустынно. Сводчатый земляной мешок и холодная печь посередине. Тут было тихо и ощущалось безопасно. Станимир хотел было подойти к печи и потрогать ее выбеленный бок, чтобы убедиться, давно ли ее не топили, но замер как вкопанный и снова потянулся за самострелом. Тут же вспомнил, что до сих пор не подпоясан, а сам шляется по упокойным местам. Промолвил устный оберег и уставился на черную троицу, заставшую его врасплох. На печи безмолвно и недвижно сидели кот, пес и петух. Все трое черные как смоль, лишь глаза звездами сияют. Будто углем нарисованные, но до жути настоящие, сидели они как статуи и глядели на гостя.

Станимир с опаской приблизился к печи и заглянул в устье. Там было пусто и холодно, как в катакомбе. Законник обошел печь, не сводя взгляда с чудной троицы, и обнаружил дровницу. Осталось в ней всего ничего, но для растопки сойдет. Хоть согреться чуть-чуть, а там, может, и сон до утра одолеет. Станимир разжег огонь и присел на утоптанную землю поближе к печи. Землянка мигом наполнилась жаром, и в печи приятно затрещало. Законник вынул из сумки безмолвный череп, встревожившись, что тот окончательно помер, и следом достал краюху хлеба. Ах, жито мое, жито, как кстати ты мне пригодилось! Станимир хотел было вцепиться зубами в благоухающий хлеб, как вспомнил завет. Кто мы, если не блюдем их? Грязные твари, жизни не достойные.

Законник разломил горбушку пополам и кинул одну часть в печное устье. Спасибо за кров, спасибо за дом, хоть и недолгий. Не успел Станимир откусить свою долю, как огонь загудел, окрасился синим, и по земляным стенам побежали странные тени. Печь ожила и давай причитать. Станимир чуть отстранился, так стало жарко, но опасности не почувствовал, поэтому остался сидеть. Нахмурился, что-то припомнил и спросил:

– Печник, ты чтоль? Я-то думал, ты байка для малышни!

– Сам ты для малышни! – раздалось в ответ.

Да ты не серчай, я же просто спросил, не думал, что мелкие духи тут обитают!

– Сам ты мелкий!

– Да хватит тебе, я же с угощением пришел, а ты мне грубишь. Кто же гостю грубит?

– Ты уж прости, ко мне давно никто не захаживал, – примирился огонь. – Я Пещ, брат Щура, но тот давно покинул эти края. А ты удалец, что сумел Дрёму пройти, впечатлен!

Законник вопросительно склонил голову и надкусил жито.

– Дрёма? Я думал, что во Сне.

– Плохо думал, значит! Там, откуда ты заявился, не учили географию Сна?

– Нет, – только и ответил Станимир. – Не учили.

– Так вот знай, ты прошел Дрёму, скорбную пустошь, в которой плутали и не такие молодцы. А ты, доходяга и оборванец, как-то сумел пересечь тот гиблый простор.

– Спасибо, грубиян, – отозвался Станимир не без гордости.

Многие не сумели, а у него получилось. Ну не чудо ли?

Кот, пес и петух все так же неподвижно сидели на печи. Их черные силуэты слегка дрожали в мареве горячего воздуха.

– А это кто? – спросил законник.

– Мои друзья, обереги. – ответил Пещ. – Защищают меня ото всяких. Другой вот не сумел тут остаться, ушел.

– Кто другой? – мигом оживился Станимир. – Кто тут еще проходил?

– Да какой-то дурак, весь изрезанный, вялый и злой. Но не выдержал взоров моих оберегов и вышел, рассыпаясь в проклятиях. Да бестолку. Проклятия лишь для живых.

– Надо думать, – только и ответил законник. – Кажется, он тот, кого я ищу.

Пещ замолк, будто задумался, а может, просто краюшку дожевал, дотлевал.

– Выглядел он больно мерзким, я бы к нему не совался, если хочешь знать мой совет.

– Не хочу.

– Ну теперь уже поздно. Слушай-ка дальше.

– Не буду.

– Придется. Иначе никак.

– Говори.

– Переночуй-ка ты тут, а утром пойдешь. Давно я живых не видал и не грел. – как бы между прочим заметил Пещ, но в предложении его сквозила мольба.

Станимир задумался немного и решил, что это дельный совет, хоть и хотелось отказаться, чтобы печника раззадорить. С этими духами нужно пожестче, не то они вмиг на шею усядутся и начнут верховодить. Встречал законник одержимых людей на промерзших ярусах мегалитов, но то было другое. То было страшно. Безумные духи, потерявшие свои вотчины, коверкались до неузнаваемости и в бешеной дикости порабощали людские умы. Пещ был вроде здоров, но чудной.

– Что еще? – пришпорил печника Станимир.

– Оставь-ка мне череп того несчастного бойца, что ты носишь с собой. Мне хоть будет с кем поболтать, когда ты уйдешь и сгинешь в лесу.

– Ты знаешь про лес? – сменил тему законник. Он бы с радостью расстался с черепом, но не мог нарушить данное слово.

– Конечно же знаю, от чего бы не знать? Это граница Грёз! Какой же ты неуч.

– Сам ты неуч, – огрызнулся Станимир.

– Не оскорбляй меня в моем же доме! – взвился Пещ огнем из трубы.

Три черных оберега даже не моргнули.

Законник поднял ладони в примирительном жесте и, признав измождение, устроился на дерюгах у покатой земляной стены на ночлег. Пещ что-то еще говорил, Станимир кивал с закрытыми глазами. Задумчиво потрескивали горячие угли в печи, под потолком клубился дымный аромат, дерюги пахли горькими целебными травами. Станимир отметил, что обращается печник не к нему, но к черепу, а тот охотно ему отвечает. Вот и встретились две недотроги, подумал законник и в мертвецкий сон провалился.

Глава 3. Сытная каша, черный ухват и колодец роя

В землянку дунуло свежим утренним ветерком. Станимир всхрапнул, заворочался и открыл глаза. Понапрягал мышцы, размялся, не вставая с дерюг, пошевелил пальцами на ногах. Сел и огляделся. Печь, царствующая посреди землянки, стояла безмолвной, но еще горячей. Череп бойца, накануне оставленный ровно, лежал на боку. Верно, до поздней ночи болтали. Троицы черных зверей-оберегов нигде не было видно. Тишина, хорошо. Снаружи играла какая-то мелодия. Простая, нелепая, но такая манящая. Неужели птицы? Дома все птицы давно замолчали, а тут, на Буяне, поют. Вот чудеса!

Станимир поднялся, надел высохшие башмаки, отряхнулся, поправился и подошел к печи. Заглянул в устье, а там — глиняная корчага, полная каши. Не меньше крынки! А пахнет-то как! Законник поколебался, но лишь мгновение, ухватил тару за ручки и потянул на себя. Корчага оказалась тяжелой, горячей, но пальцы не жгла. В одну из ручек вдета деревянная ложка. Станимир растерялся, не поверил, что кто-то ему столько каши оставил, и поискал глазами другую посуду. Ни ложек, ни кашников нигде не валялось. Только он, печь и череп безмолвный. Неужели подарок?

Присел Станимир рядом с костяшкой, ноги скрестил и поставил корчагу промеж бедер. Запах хлебный, сливочный, терпко-сладкий, как от прелого сена. Слюни так и потекли. Взял законник ложку крепко и погрузил ее в кашу. Густая, на молоке, что ли. Станимир зачерпнул немного и попробовал. Неужели настоящее, а не субститут с подземных ферм? Странное такое. Но вкус дивный! Законник и не заметил, как опустошил горшок наполовину, и только потом разогнулся и тяжело выдохнул. Все тело изнутри нагрелось, жизнь в нем расширилась, расправила все складочки и все загибы. Наконец-то Станимир ощутил себя цельным и здоровым. Попробовал обратиться волком, но все еще никак.

Вдруг рядом что-то заскреблось, череп очнулся. Станимир поставил его ровно и развернул к себе ликом.

– Глаза появились! – удивился законник. – Огоньки жаркие, рыжие, будто пуговки из жидкого пламени.

– А то, – ответил череп, – это мне Пещ подарил, за то, что беседовал с ним до утра.

– Спасибо, что выручил, родной, – подмигнул черепу законник, – иначе он бы меня своим трепом доконал.

– Ему тут одиноко.

– Я знаю.

– Дай каши, страсть как охота.

Станимир нахмурился, прикидывая, стоит ли тратить еду на костяшку. Череп тем временем распахнул пасть с жадным скрипом. Лежит, ждет, глядит своими огоньками прямо в душу. Станимир зачерпнул каши и вывалил ложку прямо черепу в зев. Тот закрылся, зубами застучал и странный звук издал, будто сглотнул. Еще раз открыл, мол, давай.

– А ты это как? – удивился законник.

Нагнулся пониже, пытаясь разглядеть, куда каша ушла.

– Да откуда мне знать? Давай еще ложку. – нетерпеливо потребовал череп. – Жуть как скучал я по смертной еде.

– Ты что это, кашу под темечком спрятал? – не унимался законник.

– Да не знаю я! – проклацал череп сердито так, что вокруг него земляная пыль заплясала. – Ты вот знаешь, зачем тебе селезенка?

– Неа, – ответил законник, понимая, к чему клонит костяшка.

– Ну вот и я так же! Куда девается, не знаю, но кушать охота.

Наелись путники каши и стали собираться в дорогу. Станимир подхватил свой мешок, подошел к печи и положил ладонь на беленую стенку. Закрыл глаза и беззвучно зашептал, от души, от сердца благодарность отдал, всю без остатка и без утайки. Добрые слова заструились вдоль вен и впитались в теплый камень печи. Может, еще встретимся, родной, на другом конце света.

Станимир поднял череп и хотел было сунуть его в мешок, но тот заартачился. Да что с ним такое сделалось? Неужели Пещ вместе с глазами подарил ему и частичку своего склочного нрава? А может, в нем просто стало больше воли? Затеплилась внутри костяшки усталая жизнь.

– Там у выхода Пещ и тебе подарок оставил. – сказал череп бойца, сверкая глазами.

– Зачем?

– Он же очаг, должен греть и хранить. Но ему было некого, вот и грустил. Помнишь, как грустно ты без смысла шатался в траншеях? Пещ тебя повстречал, и ты ему смысл вернул. Он тебя обогрел, защитил, накормил и спокойно ушел. За это и благодарен.

Законник подошел к выходу и обнаружил прислоненный к стене черный ухват. Длинная жердь с широкой подковой, какими раньше шуровали посуду в печах. На вид обычный ухват, только черный, как бездна. Не блестит, не отражает. Свет будто в него проникает и пропадает навеки. Брать было боязно, но законник коснулся, и ничего не случилось. Никакого проклятия, никакой боли. Обычный ухват. Только на ощупь чудной, будто уголь. Стылый, упругий, но сажи на пальцах не оставляет. Странная штука, нелепый подарок.

– Это Щур, брат Пеща, – представил законника череп. – Ты меня меж рогатулины приладь, чтобы я с тобой рядом гулять мог, – подсказал череп, и Станимир сделал как надо.

– Ну вот и отлично, – подмигнул законнику костяшка, – а теперь в путь!

Станимир обернулся. Печь молчала. Но тепло от прикосновения к ней еще долго держалось в ладони.

Снаружи вроде бы стояло утро. Тут на Буяне погода шальная: то ветер, то дождь, то штиль. И не поймешь по облакам, злятся они или просто тоскуют. Там, над ними, вроде бы Солнце, а может, какое другое светило. Станимир еще немного постоял, подышал и двинулся к дальнему лесу, постукивая черенком Щура о камни заросшей мостовой.

Дорога ширилась, укреплялась, стыки меж камней сужались, а форма булыжников становилась ровнее и больше. Вскоре камень жался друг к дружке ровно и плотно, размером как один, и идти стало очень комфортно. Дорога превратилась в настоящий тракт, а значит, впереди ждал город, не меньше. На Буяне все было каким-то старым, будто из древних книжек о временах, когда сменялись сезоны и люди жили в дружбе с природой.

Бабушка рассказывала зябкими вечерами, плотнее кутая маленького Станимира в стеганое одеяло, что давным-давно, еще до вечных льдов, люди жили под небом и селились вширь, а не вверх. Только с наступлением долгих зим принялись строить высоченные мегалиты и сгонять туда всех, кто не хотел помирать. Многие склавины отказывались и доживали свои жизни по старинке, на природе. Под фирном и льдами вокруг родного города погребено множество поселений таких вот отчаянных гордецов. Они рубили леса, жгли костры, пока хлад их всех не побрал. Хлад. Почему бабушка так говорила? Чудное слово, может, восточное?

Станимир шагал по тракту, отстукивая ухватом бодрую дробь. Череп глядел по сторонам своими жаркими глазищами и что-то тихонько напевал. Законник прислушивался поначалу, а потом просто стал мычать в такт. Так и шли путники по пустынной мостовой к лесу Грёз, а затем и сквозь него.

Спустя долгое время пути череп в рогатулине извернулся, пронзительно скрипнув затылком, и поглядел на Станимира.

– Не делай так, это жутко, – поежился законник.

– Как, вот так? – переспросил костяшка и заерзала меж ухватских рогов.

– Прекрати, меня аж коробит. Сейчас в мешок суну.

Череп вроде озорно ухмыльнулся, хоть и непонятно как.

– Нам бы привал надо, устал я. – заметил костяшка.

– Отчего ты устал? Я ж тебя несу.

– Стучать я устал и Щур изучать. Давай сойдем на лужайку, я все про него расскажу.

Слева от тропы, между могучих деревьев, сияла полянка, поросшая изумрудной травой. На ней тут и там плоскими островками качались мелкие цветы, розовые и белые, будто пушистые. Станимир сошел с тракта и, пройдя мимо стволов, провел по одному ладонью. Какая замечательная, сильная и крепкая кора! Хотел бы я себе такую же кожу. Вокруг вились жучки, летучие и прыгучие, большие и совсем маленькие, как точки, яркие и невзрачные, милые и уродливые, но все безобидные. Станимир не заметил ни одного гнуса, ни единого паразита, коими кишели подворотни мегалитов.

После законничьей академии Станимир служил на карантинных ярусах. Различные хвори, помешательства, отчаяние и злая магия порождали страшных существ, что отбирали у людей целые районы. В них не оставалось славной жизни, лишь плодились мерзкие, вечно голодные твари, гадили и строили причудливые ульи. Эти ярусы становились зонами отчуждения, и в них настрого запрещалось ходить, но все равно там постоянно пропадали люди. В основном нищие да детишки. Ими повелевала жажда наживы. Хоть чего раздобыть и продать, заработать монетку-другую. Это ведь даже не воровство. Добро ведь ничейное лежит, целые ярусы заброшены. Нужно лишь через законничьи кордоны прошмыгнуть и здоровенным жукам не попасться, плевое дело. Но нет. Если бы в карантинные зоны никто не ходил, вся нечисть бы там давно с голоду перевелась. Но авантюристы собою кормили тот гнус и питали колонии.

А тут хорошо, здесь можно бы жить. Здесь так тихо и мирно, только пить хочется. Станимир подошел к колодцу в надежде напиться и умыться, нагнулся над зевом и, вскрикнув, отпрянул. Вместо воды он увидел осклизлую шахту, полную отвратительных тварей с карантинных ярусов мегалитов. Гигантские жуки, дергливые, суетные, на длинных членистых лапах, со вздернутыми к небу пухлыми брюшками и низко опущенными башками со множеством жвал, принялись рваться из пустого колодца. Сотни тупых желтых глаз горели неистовым голодом. Хитиновые глотки стрекотали, клокотали и утробно визжали, остроконечные лапы взрывали дерн и секли траву. Полянка стремительно наполнялась смрадом многолапых скрежещущих туш.

Одна из тварей заметила Станимира и бросилась на него без опаски. Законник широко размахнулся и ударил жука черепом на рогатулине. Тварь затрещала, повалилась на спину, взбесилась и хотела обратно вскочить, но Станимир проткнул ее насквозь черенком. Брюшко продавилось, лопнуло и окатило траву густой вонючей слизью.

– Не так! Не так надо! – закричал череп и привлек внимание остального выводка.

– Да откуда мне знать, как надо? – выкрикнул законник и бросился к тракту за перелеском. – Сейчас бы самострел, да кедрачом их в ошметки, кедрачом!

– Чурай их! Чурай! – верещал костяшка, болтаясь на рогатулине.

– Совсем дурной? Их заговоры не берут, это же кворчи, у них душ нет!

– Стой, говорю! – вопил череп. – Поворачивай и черти межу!

Делать было нечего, свара тварей нагоняла, смертоносные лапы тарабанили уже в каких-то локтях от пяток законника, а скрежет жвал заранее, в предвкушении молотил воздух. Станимир круто развернулся, хищно припружинился к земле, эх, сейчас бы волком обратиться и дать этим гадам свой смертный бой, покрепче схватил древко ухвата и широко чиркнул по земле.

– Чур нас! – гаркнул череп.

Узкий черный разрез устремился вправо и влево, до окраин лужайки. Взметнулись в воздух отсеченные травинки и бутоны полевых цветов, да так и повисли. Законник уперся ногой основательно в землю, втянул шею в плечи и выставил ухват для защиты, готовясь сшибиться.

Кту-у-у-ун!

Раздался вдруг густой могучий звон. Твари на всем скаку налетали на невидимую преграду и сминались об нее, как ветошь, налетали друг на друга, резались острыми лапами, визжали и стукались рваным хитином. Бурая волна насекомых вся расшиблась насмерть о непреодолимый барьер. Изломались гады, задергались в предсмертных муках, принялись расползаться из последних сил. Но Станимир ждать не стал, едва оправившись от изумления, он пересек границу чура и стал разить недобитых концом ухвата, пробивая бошки уродливых тварей.

Вконец запыхавшись, Станимир оглядел полянку. Всю ее устилали жуки, теперь уже безмолвные и неподвижные, с торчащими к небу лапами, как лом на пепелище. Вроде бы тихо, все передохли. Ай да Щур, ай да молодец.

– Мы все молодцы, – отозвался костяшка.

Глаза его потухли, едва тлели. Обессилил совсем.

– Это точно, родной, это точно, – согласился законник, присаживаясь на край колодца.

Внутри было чисто и водно. Никаких следов слизи жучиных вторженцев. Только свежая, прозрачная вода.

Станимир зачерпнул живительную влагу ладонью, принюхался и отпил. Хорошая, бодрая. Не спрашивая, он наклонил ухват рогатулиной вниз и дал черепу напиться. Тот жадно заклацал челюстями и забрызгал Станимиру всю рубаху.

– Спасибо, Стан, удружил. – прохрипел череп. – А чего это ты их позвал?

– Кого их? – удивился законник.

– Да скребунов окаянных! Ты о них вспомнил зачем-то, колодец их тебе и подал. Любой колодец – это испытание. Не добыть воды, не пройдя обряд. Вот ты себе и выбрал, что преодолеть, что изводило тебя давней виной.

Станимир не ответил, опустил подбородок на грудь и крепко задумался. Посидел, поразмыслил и решил все костяшке поведать.

Дело было давным-давно, после академии я стоял на кордонах у зараженных ярусов. Тогда было страшно, голодно и холодно. В любой миг мог открыться нарыв — так мы называли жучиные набеги. Сладить с ними было непросто. Представь: хитиновые образины высотою по ребра, все в шипах и хребтах, несутся толпой и остервенело визжат. Это твари не простые, их породили нарушенные запреты. На некоторых ярусах нарушались табу, то ли от отчаяния, то ли в безумии, а коль нарушишь запрет — жди беды. Такова воля древней магии, она не прощает ошибок и неуважения.

Я люд в карантин не пускал, но и не сильно мешал. Была группа ребят удалых, в которых я узнавал себя молодого. Они нередко ныряли в зону и выносили оттуда разные ценности. У них неплохо получалось, а мне мзду приносили по возвращении. Но я их не покрывал.

Тьфу, зачем я лгу тебе, костяшка?

Покрывал же, конечно. Я ничем не рисковал, а они мне полезности носили. Я их обменивал и жил получше многих законников. Была бы тогда бабуля жива, она бы точно прознала и такого поноса бы мне науськала, что я бы вовек не обтерся. Но к тем годам она уже померла, и жить стало тяжко. Я ненадолго забыл о заветах, что она мне оставила, и шлялся по темной тропе. Однажды те ребятишки не вернулись, сгинули в зоне, ну ты сам понимаешь. С тех пор я ношу вину, что выплеснулась из колодца.

Станимир стыдливо повернулся к черепу и заметил на краю колодца, аккурат между ним и ухватом шнурок с нанизанными пуговицами. Законник побледнел и дрожащей рукой поднял талисман. Простой холщовый шнурок, а на нем пуговки, все разные, большие и малые, круглые и плоские, красные, черные и деревянные. Каждая пуговка означала удачную ходку тех сорванцов в отчужденную жуками зону. Откуда она тут? Что за зловещий подарок? А может, прощение?

Череп опять со скрежетом развернулся в рогатулине и глянул на Станимира.

– Мы все творили глупости. Я так точно, хоть и не помню. Даже имя свое позабыл, представляешь? Но мне нравятся ритмы. Как клацают мои зубы, как ты черенком отбиваешь дробь по дороге. Привяжи-ка этот шнурок, пусть стучит пуговками по ковке и напасти от нас отгоняет.

– Ладно, – согласился Станимир. – Вроде дельный совет.

Злые духи и правда недолюбливали музыку ветра. Их воротило и от стука горшка на шесте, и от перезвона колокольцев, и от цоканья дощечек, подвешенных под потолком.

Станимир закрепил шнурок на краю рогатулины и на ощупь пересчитал пуговицы. Не уберег, оплошал. А должен был сделать как надо, по чести.

– Не кори себя, родной, – отозвался череп на тяжкую думу. – Коль жаждешь искупления, ищи-ка культиста, он времени даром не терял. Уже небось Дрёму прошел, а мы лишь в начале. Во Сне нет безопасных местечек. В каждом славном человеке есть червоточинка, так и в Дрёме есть место Кошмару. И ты свой сумел превозмочь.

Станимир поднялся, напился воды, умыл лицо, обтер шею и за ушами. Кивнул своему отражению в колодезной воде и отправился по тракту вглубь Дрёмы, ведомый надеждой исполнить свой долг.

Глава 4. Прекрасные виды, спонтанные замены и драгоценная безделушка

Мощеный тракт изгибался, петлял, поднимался и опускался. Станимир бы даже посетовал на такой неудобный маршрут и задался вопросом, зачем класть дорогу столь витиеватым образом, если бы не чарующие виды, что открывались вокруг. Тракт будто нарочно укладывался так, чтобы путешественники могли любоваться красотами этого дивного края. Вдалеке по правую руку виднелись кроны колоссальных деревьев, с которых свисали разноцветные лианы. Костяшка сказал, прищурив огни, что лианы те покрыты цветами. Вот бы подобраться к ним ближе и хорошенько разглядеть. Эх, была бы сейчас у Станимира его воздушная волочуга, он бы взмыл над лесами и устремился туда. И вмиг бы сумел разглядеть культиста, за которым шел по следам.

По левую руку иногда, когда тракт изворачивался нужным образом, законник мог разглядеть внизу дальний горизонт, к которому стремились каскадом долины. Одна живописней другой, уходили они вниз и вдаль, поражая грандиозностью и насылая трепетное головокружение. Эх, вот бы обратиться волком и рвануть туда, к самому пределу облаков, что есть сил, что есть мочи, чтоб лапы мелькали быстрее ресниц влюбленной девицы и ветер в шерсти гудел. Чтоб до истощенья, до пенной слюны, до сорванных когтей бежать и бежать без оглядки и наслаждаться.

Потом. Все потом. Сначала культист и тот жуткий Миф, что студит родной мир без причины.

Задумался Станимир, замечтался, запутался в своих грезах и угодил ногой прямо по яблоку. Поскользнулся, пошатнулся, ногу подвернул и от боли зашипел. Кое-как устоял, опершись Щуром покрепче, и оглянулся на нелепую ловушку. В гладком и ладном полотне старого тракта отсутствовал камень, а вместо него было втиснуто яблоко с плоскими стенками и формы точь-в-точь как булыга дорожная. Присел Станимир на корточки и ткнул пальцем в красный камень, тускло блестящий. Ногтем шкурку проколол, а под ней хрустящая мякоть белеет, и запах сильный, плодовый поднялся, что снова есть захотелось. Вот же чудеса, отчего тут яблоки камнями претворяются?

Попытался законник вытащить квадратное яблоко, да никак. Стык в стык оно лежит с другими булыгами, плоское, скользкое, только шкурку всю разодрал и в липком соке перепачкался. Облизал Станимир пальцы, обтер о рубаху и скинул мешок.

– Есть же ножичек специальный у меня, вот и пригодился!

– От Шиши который?

– От нее, от родной.

– А не проклят?

– Да что ты все о проклятиях? Был бы проклят, давно б захворал.

Череп не ответил, и Станимир принялся шуровать в мешке пятерней, ища нож, но никак не мог нащупать.

Поднял законник мешок над головой, оглядел на прорехи, но ткань оказалась цельна. Снова руку внутрь сунул — веретено, огарок свечи, крошки от жита и жемчужина размером с кулак. Все на месте, но без ножа. Ругнулся законник, покачал головой, как же так, выронил что ли возле колодца? И замер. А что за жемчужина? Откуда она? Вынул на свет и рассмотрел.

Восхитительный шар, крупный и гладкий, словно стекло, но искрящийся до боли в глазах, будто смотришь в небо ночное, где звезды так плотно друг к другу прижались, что за ними ночи не видно. Роза, лазурь, бирюза и беленая кость. И еще какие-то цвета, названий которых законник не знал.

– Смотри, что нашел, не твое? – спросил Станимир у костяшки.

– Нет, – сухо ответил череп на Щуре.

– Тогда откуда она? – вслух размыслил законник, – будто со дна океана. Жемчуг ведь оттуда берут?

Костяшка вновь не ответил.

Станимир вернул жемчужину обратно в сумку, еще немного поковырял яблочный камень, дивясь искусному муляжу, да бросил эту затею. Обернулся в нужную сторону и обомлел. Тракт весь дальше совсем чудной был. И как он раньше этого не заметил? Камней в нем почти не осталось, а на их местах что попало воткнуто, но только не то, что нужно. Вон квадратный орех, аккурат как булыги, следом блестит золотом камень, что зуб во рту хитрого ростовщика.

– Зуб! Зуб другой! – вдруг завопил Станимир, щупая языком странный, шершавый клык, какого у него во рту отродясь не было. Сунул в рот палец, потыкал его — не крутит, не ломит, не болит, сидит как родной. Но шершавый и какой-то неправильный.

– Костяшка, взгляни!

– Чего там?

– Зуб у меня там не тот, посмотри!

Поднес законник рогатулину ближе к лицу и тычет глазницами скорбными в рот себе.

Костяшка полость оглядел, прищурился, моргнул и вынес свой мрачный вердикт:

– Медицина у вас так себе, скажу я. Кто ж выпавшие зубы камнями заменяет? Хоть и выполнено довольно искусно…

– Да я тебе говорю, – прошамкал Станимир, оттягивая пальцем щеку, – зуб был обычным!

– Закрой уже рот, я все рассмотрел. От меня-то ты чего хочешь? Своих не отдам, не проси. От меня и так совсем мало осталось.

Станимир отстранил Щур и серьезно поглядел на Костяшку.

– Да чего это ты сам не свой, уморился с той битвы?

– Я, кажется, вспомнил…

Тут за ближайшим стволом что-то шатнулось. Законник с Костяшкой разом оглянулись и навострились, готовые к любым передрягам.

– Что-то упало?

– Не знаю.

– Проверь.

– Как? Я же палка.

Станимир досадливо цыкнул языком и осторожно направился в сторону подозрительного звука.

Подойдя к ближайшему дереву, законник увидел, что листья через раз серого цвета. Поднял руку и тронул тяжелую нижнюю ветку. Пощупал один серый листок и охнул. Это же камень, тонкий, словно бумага, но твердый и острый краями!

– Тут кто-то перекидывает все местами! – нахмурился законник, обходя древесный ствол.

Промеж травы завиднелся пропавший нож, воткнувшийся в землю. Станимир хотел было поднять, но кто-то его грубо окликнул.

– Эй, каланча, не воруй!

Станимир разогнулся и глянул в сторону клевещущих слов.

– Это мой нож! Его украли у меня из мешка!

– Его не крали, его заменили. – ответил силуэт, неясный, как прозрачная занавесь, наполовину скрытый за соседним стволом.

– Кто заменил?

– Я заменил.

– А ты кто будешь?

– Я Ряхин Аль-Ахмар, – гордо раздулось вдруг марево, целиком выйдя из-за древа.

– Рях-кто? – начал сердиться законник и, насупившись, двинулся к тени горделивой.

Силуэт чуть отдалился и стал было знакомиться заново, но Станимир его перебил.

– Ряха! Велесовы цапли тебя побери! А ну верни мне зуб! – зарычал законник и угрожающе ткнул в недруга Костяшкой на палке.

— Зачем? У тебя теперь лучше! Он не рассыплется и не заболит, хоть орехи коли, хоть гвозди гни!

На такое Станимир не нашелся с ответом, и это разозлило его лишь сильнее.

— Он оборотень, — заметил череп серьезно. — Ему так нельзя. Вот обернется он волком, а зуб не изменится, и станет очень худо.

— Волком? А ну покажи, – велел Ряха.

— Не буду! — уперся законник. — Верни мне мое!

— И жемчужину тоже забрать? — лукаво заурчала тень. — На нее ведь можно полкоролевства купить!

— Да к чему мне полкоролевства? — начал законник и осекся. А зачем ему, собственно, сдался тот нож? В полкоролевстве же уйму таких можно найти.

Станимир глубоко вздохнул и успокоился. Сердце забилось ровнее. Стоило побыть осторожней с могучим духом, который по желанию умеет менять предметы местами и придавать им различные формы. А то взбредет ему в голову махнуть черепа Станимира и Костяшки местами.

— Послушай, — примирительно начал Станимир. — Мы не с того начали. Ты не вор, я не грубиян. Просто нельзя брать чужое без спроса. Там, откуда я родом, так не принято совсем, понимаешь?

— Вроде бы, — уклончиво ответил Ряха.

– Да и обмен неравноценный случился, – вставил Костяшка. – А это чревато, сам понимаешь.

– Верно! – поддакнул законник.

Силуэт задрожал, засомневался и вмиг испарился.

Истлело присутствие странного духа. Станимир заозирался, напрягся. Пощупал зуб языком — все как раньше, гладкий, родной. Обернулся и глянул на жемчужину в траве.

— Стало быть, обменялась с ножом, — протянул Станимир. — Неужто ее тут оставить? А если кто украдет? Эй, Ряха, ты тут?

Неподалеку вопросительно хмыкнули.

— А жемчужина всегда тут лежала?

— Нет, — раздался голос Ряхина. — Она лежала на дне океана, что в Дрёме соседней.

— Так я же оттуда, там нет океана, — заявил законник со знанием дела.

— Да я о другой, тут их полно.

Кажется, Ряха в край раскис, что нарушили ему забаву.

Станимир почувствовал себя совсем неуютно, будто сделал что-то не так. Пришел со своим укладом в чужой лес и начал грубить, психовать.

– Ты уж извини, что сорвался, Ряхин. Я ж не со зла, просто испугался. Мы, люди, все глупости делаем только от страха. Он — наша главная напасть.

Под кронами повисла неловкая тишина. Костяшка молчал, совсем приуныл от чего-то.

– Просто у каждой вещи есть своя ценность, и тот нож мне дороже сокровищ. Сам не скажу почему, просто он мой, и я верю, что он мне еще пригодится.

– Понятно. – только и ответила тень, но хоть проявилась.

– А ты чего тут один и бесцветный совсем? – осведомился законник.

– Да я себя всего обменял, то на то, то на это. Теперь и не знаю, кто я такой.

Законник хотел было усмехнуться, может, как-то поддеть несуразного духа, но не стал. Слова Ряхи звучали знакомо и очень печально, эхом отзываясь внутри.

– Чудно, – с сочувствием протянул Станимир. – Не знаешь, кем хочешь быть?

– Угу. А ты никогда не хотел быть кем-то другим?

– Конечно хотел, – честно ответил законник. – Но работаю с тем, что имею. И надеюсь на лучшее.

На темечко черепа присел мотылек. Смерть к смерти, с тревогой подумал Станимир, аж до дрожи. И вдруг обменялась букашка на престранную шляпку. Махонький цилиндр с узкими полями, весь чуть больше мотыля, что присел на Костяшку недавно. Череп этого, кажется, даже не заметил, но теперь выглядел забавно и немного важнецки.

– Такие носили бургомистры в странах заморских, – пояснил Ряхин, ожидая вердикта.

Хотел Станимир ответить, что он бы такой не надел, но в голову вдруг пришла светлая мысль. Наверное, стоило обсудить ее вначале с Костяшкой, но законник решил, что тот будет не против.

– А хочешь с нами пойти и собрать себе новое тело? Я бы помог, да и Костяшка подскажет. Он многое знает, хоть по нему и не скажешь.

– На что ты обменял жемчужину? – спросил Костяшка внезапно.

– На гриб-боровик, – просто ответил Ряхин.

– Гриб… Я вспомнил, как умер, – бесцветно вымолвил череп. – В сиянии огненного гриба с гору размером.

Законник совсем опешил. Уж лучше бороться с жуками весь день, чем врачевать душевные травмы друзей. И сам обомлел от того, что подумал о черепе «друг». А ведь и правда, Костяшка стал ему другом. Ведь друг познается в беде, а не в долгом знакомстве.

Станимир покрепче стиснул Щура и вернулся на тракт.

– Пойдем, Ряхин-кто-то-там, поможем тебе стать, кем захочешь. А ты взамен нам подсобишь.

– А вы чего сделать задумали? – спросил силуэт между прочим.

– Мы хотим убить Мифа, – просто ответил законник.

Ряха опять задрожал и почти истончился. Но не исчез.

– Пойдем, – махнул рукой путник. – А Костяшка расскажет нам об огненном грибе.

Двинулся Станимир через лесистый подъем, стуча Щуром о мощеный нелепицами старинный тракт. Зашуршал шнурок с пуговками на рогатулине, приласкал нежно череп, усмиряя тяжкие думы. Цилиндр на ходу покачивался, скользил кругом по костяному темечку, но не спадал, видать, пришелся по вкусу. А следом за друзьями пристроился силуэт Ряхи. Брел он слегка отдалившись и с тревогою слушал Костяшкин рассказ — кем тот был, как все потерял и кем стал теперь.

Глава 5. Проклятый огонь, членистоногая баржа и спасительный порез

Я не помнил, как оказался на фронте. Но вспомнил, что мне это нравилось. Не убивать, не ранить, не стращать, но находиться на острие битвы. У меня была красивая форма, крепкое оружие и горячая еда. Остальные рекруты сделали тот же выбор в пользу воинской службы, не желая прозябать на фабриках и фермах.

Я жил в эпоху огня — противоположную твоей, Станимир. Уголь, газ и нефть — все рвалось и полыхало, мир лихорадочно гнался за первенством в гонке ресурсов. Сплавы, минералы и драгоценные камни — это все о чем могли думать могучие консорциумы, что заменили нам власть и богов.

Давно уже не осталось королевств и феодов. По всему континенту венценосные головы слетели с плеч одной ночью. То был эпохальный момент, единым порывом весь рабочий класс взбунтовался и устроил резню знатных особ. Как получилось так сладить действо тысяч убийц — непонятно, но на утро мой мир ждал новый режим.

Союзы и партии переплелись в синдикаты и взвились к власти в образе гротескных консорциумов. И начался марафон к концу света. Наш благой мир покрылся химозным туманом, люди спрятали лица под масками, стволы древних лесов сменились частоколами заводских труб. Земля рыдала под зубами ковшей колоссальных машин, что вгрызались в нее глубоко.

Консорциумы жирели и безумели от голода власти. Каждый из них хотел править миром безраздельно. Боги породили людей, а люди породили демонов. Начались капризные стычки и битвы, а за ними пришли исполинские войны. И весь континент загрохотал в лихорадке взаимного истребления.

Тогда никто из нас не понимал, что мы все проиграли в тот самый миг, когда не сумели договориться словами. Слишком поздно я понял, что «война» и «поражение» — это одно и то же. Такая простая мудрость далась мне непомерной ценой, за нее мне пришлось умереть.

Тот огненный гриб, что я видел последним, выжег дотла наши траншеи. То была сила атома, крохотного ядрышка, что консорциум врага научился колоть. По всему континенту рвались страшные бомбы, и весь мир захлебнулся проклятым огнем. Он жег и снаружи, и внутри, причиняя невыносимые страдания, испепеляя все без разбору.

Быть может, мне повезло, я погиб одним из первых и не узрел, что сделалось с моим родным краем. Я хотел все позабыть и забыл, но потом решил вспомнить. Ведь горькая правда всегда лучше сладостной лжи. И когда Ряхин обмолвился про гриб, который обменял на океанический жемчуг, этот образ сломал печати забвенья, и теперь я знаю все, что было со мной. Стало мне легче? Отнюдь. Но спокойнее — точно. Я вернул себе то, что по праву мое, и это отрадно.

Костяшка закончил свой кошмарный рассказ и погрузился в загробное молчанье. Ни Станимир, ни Ряха не знали, что и сказать. Из воспоминаний Костяшки они поняли немного, но прочувствовать успели с лихвой. Взрывы с горы размером! На такое не способен даже Перун. Что за чудовища правили теми консорциумами? Может, то были иномирные Мифы? Станимир серьезно задумался, не хотел бы он сам все забыть. Ведь его родной мир тоже гибнет, и он совсем не знает, что делать и как его уберечь.

Лес оборвался, и странники вышли на тесную опушку перед крутым оврагом. От края начинался обрубок моста, серого и какого-то ущербного, будто его пытались построить когда-то да бросили давно. Поперек сего простора текла шумная река, но какая-то странная. Плеск воды ей заменяло шуршание, а поверхность казалась сухой и струящейся, будто свежерасчесанные локоны девы, только молочного цвета, едва в зелену, и будто сияющего изнутри болезненным светом.

Путники ступили на заброшенный мост и встали на краю, поражаясь размерам реки травяной. Слева направо гнулись высокие стебли, скрывая дно своей густотой, а дальний берег едва виднелся за сизым туманом, что поднимался над этой чудной и смутно опасной рекой. К краю моста, словно к пристани, была пришвартована баржа, да не простая.

Под пузатым бортом ко дну тянулись длинные жгуты, словно какой-то неведомый зверь надел эту баржу, будто портки, а сам в трюме затаился. Жгутов было много, и все они топтались по дну шелестящей реки. Эти причудливые лапы то и дело подрагивали, будто судороги их доводили. Судно то вправо, то влево виляло, словно устало на месте стоять. Трава терлась об ее выцветшие борты с тонким, едва различимым хрустальным щебетом. Стебли ее казались острыми, смертельно опасными и непреодолимыми ни вброд и ни вплавь.

На носу баржи, сгорбившись, сидел какой-то старик, да так неподвижно, что казался неотделимой частью этого судна. В руках он сжимал короткую удочку с блестящей леской, натянутой словно струна. Повернул он косматую голову в белой фуражке с чересчур длинным кожаным козырьком, натянутым по самые ноздри. Лица не видать, лишь губы в недоброй усмешке всплыли из глубин клочковатой седой бороды. Без единого звука он приподнялся, бросил удочку рядом на палубу и двинулся прямиком к растерянным путешественникам.

– Слушай, отец, подвезешь нас маленько? – начал Станимир, подавшись вперед, как лидер всей своей шайки. – Нам не надо ни вправо, ни влево, а лишь на тот берег.

Старик поравнялся с законником и охотно кивнул, не являя лица.

– А чего хочешь взамен?

Старик сунул руку за пазуху стеганого тулупа и вынул пухлую мятую флягу из жести. Откинул крышку и протянул Станимиру.

– Отпить? И это цена за весь фрахт?

Старик, или кто бы то ни был, кивнул и одобрительно топнул ногой. Баржа дернулась и заерзала в предвкушении недолгой прогулки по реке из шепчущей хрустальной травы.

Законник поглядел на Костяшку, оглянулся на Ряху и принял сомнительную флягу. Принюхался и вдруг ощутил запах абсолютной свободы, тонкий букет блаженного забвенья, лекарства от тягостей памяти и бремени долга.

Бабушка рассказывала Станимиру, как в детстве видела живую траву. Зелень росла под открытым небом, а над ней порхали мошки. Бабушка рассказывала, как слышала шуршание мелкого зверья в ягодных кустах. Вещала о вольных птицах в синем небе. О солнце, что светило ярче светлячных ламп в главном зале на родном ярусе мегалита.

С детства Станимир мечтал, как сам увидит весну. Он жаждал вернуть миру смену сезонов и частенько грезил, как вызволит всех из вечного белого плена. Станимир рос, и крепло понимание, что он проживет и умрет в объятиях ледниковой эпохи. Что бы он ни делал, как бы ни старался, и даже если чудом сумеет найти способ прервать цикл хлада, то оставшейся жизни не хватит ему, чтобы узреть даже первый теплый рассвет. Законник жил с этой мыслью, делал что должно, продолжая следовать горькой судьбе.

Зачем же бороться за чужое счастье? Какой толк надрывать жилы и жертвовать всем ради безумной идеи? Куда лучше остаться тут, на Буяне, свободным от оков судьбы, что сам на себя навесил и добровольно защелкнул. Вот выпью и все позабуду. И на тот берег отправлюсь, и доберусь наконец… До чего?

Куда мы идем и зачем? Что хотим сделать, за кем-то стремимся или бежим от чего-то? И кто эта тень, что нерешительно маячит у меня за плечом? Что за черная палка с черепушкой на кованой рогатулине? Странная фляга… Я должен попить или уже?

Но я не хочу, мне не нравится это. Невыносимая пустота на душе. Я как оболочка, пустая, сухая, как вся эта баржа, что елозит у причала. Нет. Я не буду. Не стану! Но как же мне быть? Воли совсем не осталось, придется отпить и забыться, навек, навсегда. Да простит меня долг и простят все друзья.

Околдованный законник раскачивался, будто помраченный, рука с флягой дрожала, старик с козырьком вместо лица продолжал улыбаться, да так широко, что слышался треск его рвущихся губ. Баржа егозила, хрустальная забудь-трава науськивала подчиниться, а череп на Щуре безмолвно вопил.

Законник поднес флягу к самым губам, ощущая приторный смрад зелья в ноздрях, и зажмурился перед глотком, пролив беспомощные слезы по памяти горькой, недоброй, зато своей и родной, огромными силами добытой.

Вдруг Станимир вскрикнул и разжал предательскую руку, будто ставшую чужой. Законник вмиг пришел в себя, встряхнулся, всколыхнулся, ошалело глянул вниз и увидел разрезанную поперек ладонь, последний блеск своего широкого ножа, крутясь упавшего в густую траву, и тонкую струйку крови из раны, окрасившую длинные стебли. Ладонь запылала, заныла, так больно и сладко, так натурально.

Старик вдруг лопнул удушливым дымом, а баржа осталась стоять неподвижно. Законник развернулся к Ряхину и с неподдельным испугом взглянул на него.

— Я знаю, ты пить не хотел. Предпочел бы не забывать. Заклятие тебя одолело! — пролепетал взволнованный дух. — Я заменил флягу на нож, что ты хранил в своей сумке.

Станимир все глядел на бормотавшую тень и теперь видел в ней нечто иное.

– Не знаю, кем я хочу стать, но сейчас хочу быть твоим другом. – Смущенно закончил Ряхин и почти истончился.

Станимир сделал широкий шаг навстречу духу и обнял его что было сил, чтобы тот не испарился насовсем. Ряхин дрогнул, попытался убраться, но не сумел. Пятерня живой человеческой крови вжалась духу в спину и пропитала энергией жизни.

– Спасибо, родной, – молвил Ряха, новую форму обретая. – Наверное, страшно так жить, с самопожертвенной целью, страдать ради других и сгинуть во тьме.

– Не страшно, – шепнул Станимир, размыкая объятия. – Я выбрал свой путь, и я не один. Мы будем работать с тем, что имеем.

Глава 6. Сердце кратера, отчаянная погоня и роковые гимны

Костяшка был умен и проницателен, а еще технически подкован. Он быстро разобрался, как сладить с баржой, и направил ее к противоположному берегу шелестящей реки. Баржа мерно покачивалась на сухих шуршащих волнах, ловко перебирая длинными жгутиковыми лапами по дну. Станимир устало оперся на фальшборт и уставился вдаль. На сколько хватало взора, река тянулась между крутых каменистых берегов.

Первые сумерки смешивались с бледным сиянием этого края и вызывали тревожную сонливость. Одновременно хотелось лечь, свернуться клубком и забыться долгим сном, но одновременно метаться по палубе, что-то делать, перекладывать с места на место и голосить. Может быть, нервное? Мы все ближе к цели. Как же культист преодолел эту реку? Не вброд же пошел. Наверное, магия крови.

Станимир глянул вниз, в переплетение нежно-зеленых, тончайших хрустальных стеблей. Там, на дне, что-то творилось. Законник нагнулся пониже, чтоб разглядеть, но ничего не увидел. Он оттолкнулся руками от поручня на фальшборте и поискал взглядом Ряхина. Тот стоял в рубке и правил баржой под чутким надзором Костяшки.

Странная все-таки сбилась команда: человек, говорящий череп и дух. Вот чудеса! Но больше Ряха не был хилым туманом, а стал прям как он, Станимир, только весь черный, будто из жидкой ночи отлитый. Законник глядел, как плотный черный силуэт воротил штурвал, что-то нажимал, глядел, куда череп укажет, и тихо отвечал.

Смотрел Станимир на друзей, и так спокойно становилось в душе. Одному помогли справиться с прошлым, второму — разобраться с будущим. А ему, Станимиру, помогут сдюжить с настоящим. Ну и что, что он не сумеет увидеть весну в родном мире? Главное, что сумеет вернуть ее домой. Сделает все что должен, а главное — чего сам желает.

Баржа тем временем лихо подскочила к обрубку моста на другом берегу. Встала бортом поближе к крошащимся камням у опоры и замерла. Законник вернулся в рубку за Щуром, поднял его, тронул пуговички на шнурке, взглянул на Костяшку, улыбнулся ему и направился вслед за Ряхой на берег. Баржа, почуяв последний свой рейс, вдруг загорцевала и бросилась вдаль, вдоль течения травяных вод. Судно неслось, ликовало, звенело стеблями, быстро удаляясь в сизый туман.

Редкие кусты карабкались вверх по каменистому склону. Местность на берегу оказалась каменистой, голой и прохладной. Ветер трепал рубаху законника, дергал мешок на спине и свистел в зубах у Костяшки. С Ряхи он сдувал тонкие ниточки тьмы, отчего тот казался мохнатым. Станимир стал карабкаться вверх, перепрыгивая с валуна на валун.

Вскоре странники очутились на вершине колоссального кратера и с благоговением замерли. Вид был суров, малоцветен и даже трагичен, но будоражил мрачным величием. Это место казалось по-настоящему древним, доисторическим. Костяшка заметил, что в центре кратера что-то торчит, какой-то пик. А к ней на полпути двигался тощий штришок.

– Что это там? – спросил Станимир, сощурясь изо всех сил.

– Вроде бы человек. – ответил Костяшка, до бусин сужая свои огоньки.

– Это культист, его надо догнать!

И друзья резво заскользили вниз по склону.

Серые оползни несли путешественников вниз, поднимая в небо клубы плотной пыли. Вдруг Станимир услышал рядом странные звуки, это Ряха чихал. Вот те раз! Преодолев очередную террасу, путники соскользнули на самое дно кратера. Снизу это плато оказалось намного обширней. Силуэт врага почти добрался до цели. Станимир сделал шаг и вдруг застонал. Припал на колено и схватился за стопу. Скинул башмак, а в нем бритвенно острый осколок травы, весь в крови, и пыль к нему липнет.

– Рях, бери Щура с Костяшкой и беги за культистом, а я чуть отстану.

– Я тебя понесу, – заспорил Ряхин, а Костяшка скрипливо закивал.

– Нет, так будет дольше. Остановите его, а я догоню.

Дух согласился, подхватил ухват и бросился вслед за культистом.

Станимир повалился на зад, выгнул стопу и разглядел рану. Глубоко, но не очень. И как эта клятая штука в башмаке оказалась, да так некстати, во время погони? Оторвал законник ленту ткани с подола рубахи, туго рану обтянул, глянул в башмак, чтобы больше без сюрпризов, и обратно на ногу натянул. Приподнялся и заковылял дальше. Поначалу было больно и страсть как неудобно, но азарт преследования сделал свое. Законник приноровился и бодро спешил за друзьями, а те отдалялись, стремительно настигая добычу. Давайте, родные, схватите его, пока он там бед не наделал!

Ряхин покрывал плато широкими скачками длинных и сильных ног. Он дважды пытался воздействовать на культиста, но не сумел. Того защищала какая-то сильная магия, потусторонняя сила, дарованная кем-то могучим. Незримая эгида покрывала его и пространство вокруг. Впереди уже виднелось его мохнатое рубище, развивавшееся на ветру, и босые кровавые пятки. Костяшка ворчал в рогатулине, подстегивая и вдохновляя Ряхина быстрее бежать. Расстояние стремительно сокращалось, но недостаточно быстро. Нужно скорее. Культист добрался до сооружения в сердце кратера и принялся взбираться.

Костяшка разглядел обелиск с капителью в форме перевернутой пирамиды на самом верху. Непонятно, как тот балансировал. А на той пирамиде громоздился ворох тряпья. Вертикаль обелиска крыл плотный и сложный барельеф, по которому враг шкрябал ногами и цеплялся скрюченными пальцами. Он всюду оставлял свою кровь, он был ранен, но слишком подвижен, будто в экстазе. Он дергался, извивался и рвался вверх по высеченным узорам, срывая ногти в исступлении. Весь его путь окрашен был алым.

Причудливые барельефы на обелиске гласили о сердце Буяна. Костяшка с трудом различал мотивы древних изображений, но сумел уяснить, что сверху резной капители, что венчала постройку, находится некий предмет. Это было яйцо или кокон, точней не понять. Но узор на гранях гласил, что если разбить тот драгоценный предмет, то Буян испарится, исчезнет. А если с ним сделать что-то другое, то Буян обратиться по воле ближайшего. И если им окажется мерзкий культист, а не Станимир и не Ряха с Костяшкой, то станет все плохо. Кошмарно.

Ряха изрядно запыхался, но темпа не сбавил, оглянулся через плечо, увидел далеко сзади калечный силуэт Станимира и что было сил припустил быстрей к монументу. Но все оказалось напрасно. Очутившись на самом верху, культист упал на колени возле кучи тряпья и завопил что есть мочи. Над кратером разразились чудовищные гимны, из самых глубин пустоты, что ворочалась по ту сторону мироздания. Разразился оглушительный раскатистый гром, и ветер поднялся такой, что пыль почти скрыла творящееся на вершине обелиска.

Отвратительные гимны сыпались с самых небес, потроша сознания всех на Буяне. Не сумев сдержать первого шока, Станимир рухнул ничком, разодрав в кровь колени и лоб. Как ошпаренный он подскочил и побежал дальше. Опоздал, не успел, все пропало. Что бы ни творил там культист, все закончится тленом. Но не время сдаваться. Не сейчас, никогда! Пришла пора веры и отчаянной храбрости. Пришел час дать смертный бой.

– Он что-то рисует там, на яйце! – воскликнул Костяшка, выкрикнув невыносимые гимны. – Он что-то выводит на нем своей кровью!

Казалось, вокруг камни стонали, а ветер гудел монотонным речитативом на языках, неведомых ни смертным, ни мертвым. Из недр иномирья через бреши пространства мир заполняла губительная скверна.

Станимир завопил от боли в ушах, по мочкам заструилась алая кровь. Глаза пылью набились, в носу щипало от хладного смрада, но законник продолжал бежать изо всех сил. А сил с каждым шагом оставалось все меньше, и вот, наконец, облака в вышине раскололись, и с вершины обелиска вверх устремился искрящийся луч. Не прошло и мгновения, через эту яркую щель, словно через замочную скважину, с той стороны кто-то в Сон заглянул. Все пропало!

Мир вокруг помрачился и стал весь другим, будто перевернулся вверх дном. Цвета поменялись, границы вещей заплясали, Буян стал трещать и рассыпаться. Станимир наконец-то столкнулся с тем, кого искал много лет. Хозяин культиста был призван, на пир приглашен, и как же законник ошибался, считая, что к такому готов.

Высоко в воздухе Станимир увидел лишь костистые фаланги громадных пальцев древнего Мифа, что был старше первых созвездий. Иномирный скиталец втиснул когти в тонкий искрящийся луч и начал его расширять, разрывать и вторгаться в Буян, весь вдруг ставший Кошмаром.

Глава 7. Высшая цена, спасительное забвение и еще одно приключение

Мирные и тихие волны накатывали на песчаный берег. Румяная заря розовела, рассвет бледнел и обращался нежным лазурным утром. Теплый бриз плыл над волнами, трепля изодранную в лохмотья рубаху Станимира. На шее его позвякивал чудной амулет из осколков гигантской жемчужины, скрепленный нитью, алой как кровь.

Старая Шиша, владелица домовинной закусочной, сидела на стволе мореного выворотня и вязала подстаканники из грубой плавниковой бечевки. Услышала она шарканье издалека и удивленно взглянула на одинокого путника. Тот шел в безмерной усталости, но взгляд его был тверд и спокоен, а поступь уверенна, хоть и нетверда. Он опирался на черный ухват, в пустой рогатулине которого развевался шнурок с разноцветными пуговицами.

– Ты откуда идешь, родной, и куда? – спросила Шиша у незнакомца.

– Иду на материк, в Большой Сон через тот горный хребет, – ответил законник, указав на зубчатую косу далеко впереди. – А откуда — ты все равно не поверишь.

– У нас вечером пир, первый за очень долгое время, ты заходи… – пригласила старуха, взглянула, куда Станимир указал, и вдруг осеклась. – Что-то не припомню я на острове Буяне этой горной гряды!

– Буян теперь полуостров, – со смешком ответил законник, проходя мимо старухи. – Теперь можно пешком отправиться на материк и искать там приключенья.

Шиша еще раз прищурилась вдаль, на крутые серые пики.

– Ну ладно, бывай, – пожала плечами старая Шиша, будто ответ незнакомца ее убедил, и протянула ему кругляш подстаканника.

Станимир принял подарок и дальше пошел.

– Встретимся в следующей жизни, родная.

Ни на Буяне, ни во всем Сне никто никогда не узнает о подвиге трех храбрых братьев. Лишь Станимир один помнил в мельчайших деталях, что на самом деле случилось.

***

Внезапно дно кратера стало вздыхать, оседать и крошиться. Трещал камень, метая повсюду острую крошку. Из рваных трещин принялись выползать склизкие твари с длинными щупальцами, все в шипах, как ядовитые лозы. Станимир видел, как Ряхин чиркнул Щуром, и раздался знакомый звук небесного гонга. Груда отвратительных тварей лопнула, наткнувшись на обережью завесу, но еще одна свора накинулась сзади. Ряху оплели десятки колючих отростков, из ран в черном теле хлынул алый туман и развеялся в воздухе, как капли крови в ведре с родниковой водой.

Станимир, снова упав, полз вперед и видел расправу. Моя кровь, моя плоть! Моего брата там убивают! Законник сделал последний рывок и весь засиял добела, будто каленая сталь. Наконец обратился! Вокруг воздух начал шипеть, и загудели напевы старинных заветов, хранимых гордым народом венедов.

Звериная мощь снова хлынула в мышцы, кости скрутила, вдоль жил заплясала. Лицо вытянулось мордой, переносица покрылась складками ярости, пасть ощерилась пиками смертоносных клыков. Алые десны сверкнули, в глотке утробно заклокотало. Острые уши легли на косматую шею, пышный хвост длиной с ветвь древней сосны натянулся струной, и могучие лапы, камень дробя, устремили гигантского волка на помощь родным.

Обратился, о чудо! Да как! Вымахал больше, ловчее, сильнее, стал совсем неудержим. Яростного волчьего рыка прихвостни Кошмара не успели даже услышать, Волк-Станимир собственный рев обогнал. Двигался он резвее звука, красно-белой молнией, одетой в жесткую шерсть. Ворвался законник в самую гущу кошмарных созданий и принялся сечь их, словно серп колоски.

Ряха на миг растерялся при виде бело-алого волка, громадного, как баржа, на которой травяную реку пересекали недавно, но признал он в мимолетном взгляде брата родного и вырвался наконец из щупалец вражеской хватки.

Глаза Костяшки неистовым огнем полыхали, из рыжего в желтый и еще горячее, в синий окрасились, и он завопил что есть мочи и брызнул испепеляющими лучами прямо в гущу хтонических спрутов. Ряха начал вращаться, Щур направляя, помогая Костяшке врагов жидким огнем опалять. Белый волк внезапно тут и там появлялся, вовлекая монстров в свою пляску смерти.

Мерзкие твари вконец истощились и перестали из недр переть. Все плато было их смрадными, рваными и горящими телами укрыто. Пурпурная кровь сочилась по серому камню, землю в кисель превращая. Ошметки поверженных спрутов свисали с плеч Ряхи и с рогатулин ухвата, а морда белого волка стала похожей на хищный цветок.

Безумный культист на вершине обелиска исступленно качался, припав на колени, и оголтело вопил:

– Йа! Хладохрищ! О, Коллекционер Мирозданий! Я дарю Тебе этот мир, этот остров, на коем слились все области Сна! Тут и Дрёма, и Грёза, а теперь и Кошмар! Пусть Буян станет венцом Твоих экспонатов! И когда Вселенной настанет конец, останемся только мы, Ты да я – Твой верный слуга, смиренно стоящий подле! Йа!

Острый слух Станимира расслышал каждое слово и понял каждый мрачный намек. Не солнце его мира затухало. Всю его родную планету что-то тащило прочь от светила в темные и хладные бездны мертвого космоса, что сковал поверхность в вечные льды.

Неведомый Миф, Хладохрищем зовущийся, разорвал наконец хрупкий луч света, и через прореху из изнанки мирозданья в сердце Буяна устремился поток скал колоссальных размеров. Они падали из непостижимых глубин, и хвосты их ярко сгорали.

— Прямо как бомбы, — выдохнул Костяшка, в небо таращась, — что мир мой взорвали.

Ряха воткнул черенок Щура в разлом меж камней и воздел свои черные руки прямиком к небесам, откуда на остров из рваной завесы посыпались горы. Ряхин Аль-Ахмар начал вязать свою последнюю мену.

Исполинские скалы, падавшие из разрыва в пространстве, стали мельчать и меняться. Самая первая, что должна была рухнуть на землю и погребсти бы под собою весь кратер, обменялась вдруг с морской репой и с пустяшным шлепком о камни расшиблась. Горы, что сыпались с неба, грозя катастрофой, стали безобидным овощным дождем. Тут и там они плюхались о землю, взрываясь крошечными огрызками. А где-то у берегов острова Буяна из океана рос новый горный хребет.

Волк-Станимир скакнул вдаль и ввысь, твердь сотряся, над кратером взвился его грозный рык. Волк белой молнией принялся скакать меж падающих гор прямо в гигантские лапы Мифа. Добравшись, Станимир стал терзать плоть древнего бога и потрошить пальцы с могучие дубы толщиной.

Хладохрищ вздрогнул, подался назад и снова взглянул на злую букашку сквозь разломанный луч, откуда в Сон хотел просочиться. Законник встретил взгляд Мифа, от которого смертные лишались рассудка, и почти дрогнул, но превозмог и с удвоенной силой продолжил терзать костистые персты. Разорвав плоть Хладохрища до самых костей, Станимир все же попался и был сжат чудовищной хваткой. Хребет затрещал, полопались мышцы, когти на лапах раскрошились совсем. Волк заревел и стал прогрызаться на волю, но тщетно, Миф оказался слишком могуч.

Храбрый Костяшка, извернувшись в рогатулине, глянул на Мифа всепожирающим гневом и брызнул из глазниц перламутровым светом, что был горячее всего в мирозданье. Конус искрящегося первородного жара, что пылал до начала времен, объял руки Мифа и опалил до углей.

Вездесущие гимны, скребущие душу, вдруг стали ломаться. В жалкий лепет обратились потусторонние речи, и луч света, бьющий из сердца Буяна, стал зарастать. Костяшка ревел из последних сил, разя взглядом шкворчащего Мифа неодолимым перламутровым светом.

– Встретимся в следующей жизни, родные! – прощелкал одними зубами Костяшка, зашелся весь трещинами и раскололся на много частей. Посыпались раскаленные кости из ухвата в серую пыль.

Хладохрищ содрогнулся, выронил волка и попытался выдернуть свои искалеченные культи из разломной бреши, но не успел. Ткань Сна вновь срослась и отсекла древнему Мифу два пальца, что, кувыркаясь, полетели к земле. Иномирный скиталец, не знавший доселе такого отпора, разбудил лихо в смертных сердцах. Побросал он все миры, что тянул к себе в бездну, и затаился, раны сращать и гремучую обиду таить. Культист на капители истошно завыл и рухнул навзничь, развеваясь по ветру прахом.

Станимир со страшным ударом рухнул на землю и кубарем по камням завертелся. Остановился и из последних сил приподнялся, от натуги дрожа. Вновь он человеком обратился и израненный весь к Ряхину пополз на локтях. Тот почти истончился, став маревом в замершем воздухе, и репой последнюю из падавших гор обратил.

Увидев останки Костяшки, Станимир застонал исступленно. Щур покосился, но остался стоять. Станимир протянул руку к Ряхе, но коснулся едва теплого дуновенья.

— Все из-за меня. Я тебя погубил.

Ряхин глянул на брата и покачал головой.

— С вами я стал непомерно богат и легко заплатил эту высшую цену.

Обломки Костяшки, объятые искрящейся перламутровой глазурью от первородного жара, безвольно глядели в чистое небо.

— Не тужи. Мы непременно встретимся в следующей жизни, родной.

Станимир кое-как сел и смиренно кивнул. Слова благородного Ряхина Аль-Ахмара покрыли бальзамом раны скорбящей души, и на иссеченном лице законника проглянулась грустная улыбка. А дух все шептал, уносясь в дали за пределами Нави:

Я скрывал от себя, кем хотел быть, но, как оказалось, всегда мечтал стать счастливым.

Я шагал по дороге с друзьями и обрел в них семью на причале шелестящей реки.

Я сумел сдержать мощь древнего Мифа, что разбилась о нас, как прибой.

Я знавал вздорный череп, чей взор был ярче мириад созвездий.

Я узрел стигийского волка,

укусившего руку

ложного

бога.

***

Станимир долго сидел в одиночестве на дне бескрайнего кратера. Тень ночи опустилась на этот Кошмаром израненный край. Законник с мучительным усилием встал и подошел к мешку, что нес через весь Буян. Из лоскутов разорванной ткани вывалилось веретено с алой нитью судьбы, огарок свечи и фляга с зельем забвенья, которую Ряха обменял на ремесленный нож в роковой момент на причале.

Законник размотал нить судьбы, собрал каждый осколок Костяшки, прочно связал их в единое ожерелье и повесил на шею. Сжал зубами свечу, подобрал мятую жестяную флягу и принялся взбираться на вершину обелиска с капителью из перевернутой пирамиды на вершине.

Оскальзываясь на все еще влажной крови культиста, Станимир в измождении впитывал историю с барельефов. Яйцо в сердце Буяна принадлежало Сновидцу, причудливой живности, чьи сны становятся былью. Барельефы вещали, что все обитаемые миры Яви – это воплощенные грезы Сновидцев, что зреют в недрах планет. Все эти легенды простирались за пределами понимания простого законника, и он счел их лишь позабытыми сказками, какие пересказывали друг другу поколения древних жителей острова Буяна.

Наверху, рядом с гнездом из тряпья, лежали истлевшие лохмотья культиста. Станимир подпер эту рванину ближе к гнезду, откупорил флягу с зельем забвенья и опорожнил ее на яйцо, смыв кровавые руны призыва древнего Мифа и воспоминания о недавнем Кошмаре. Жителям Буяна незачем помнить те ужасы, что пытались их осквернить.

Законник осторожно установил свечу на яйцо и кое-как ее подпалил. Отныне лишь эта искорка света будет хранить память о подвиге троицы, уберегшей Сон от Кошмара. Никто из живых о нас и не вспомнит, но остров никогда не забудет.

***

На прогалине, поросшей юной травой, в сумерках первого теплого вечера стояли двое и глядели на мерцающие звезды. Малыш дернул бабулю за плащ, и та с нежностью к нему обернулась.

– Ба, так все на самом деле и было?

– Кто знает, малыш, это сталось очень давно.

– А можно еще одну сказку про Станимира?

– Уже слишком поздно. А впрочем, почему бы и нет. Еще одну, последнюю сказку…