Легенда о Лите

Юность

Трудно отыскать в Пятимитье того, кто не слышал бы имени легендарного Литы. Первый и единственный император Леды, сумевший в годы смуты объединить множество разрозненных княжеств лед'ен в единое государство, он вызывал восторг, ужас и трепет в сердцах даже спустя многие века. Бессмертный Владыка, причисленный к святым. Тот, чьего нового пришествия ждали как кару за все грехи и спасение от них же. Его перерождением считали чуть ли не всякого великого короля и героя, его именем было строго запрещено нарекать своих детей… Его нетленное тело было святыней.

И кто бы мог подумать, что столь блистательный персонаж со страниц древних поэм когда-то был живым, когда-то мог, как и все, ходить по земле, есть, спать, чувствовать… Что и он когда-то был слабым беспомощным ребёнком… Неграмотный народ, передававший легенду в песнях и сказках, и помыслить не мог, что не был их герой ни любимым сыном, ни даже наследником своему отцу…

Не знал народ, что богоподобный Лита, на чьё имя молились, кого они просили о благополучии и справедливости, не ведал ни того, ни другого. Всё, что у него когда-либо было, на самом деле – лучший друг и доброе, милосердное сердце. Но в отчаянной жажде спасти и защитить свою страну, он потерял и то, и другое.

В одном народ оказался прав – шутки богов всегда были невообразимо жестоки.

Особенно если бог тот – Дана.

Он родился, когда первый снег окутал умирающий мир, укрыл его искристым одеялом. Низкие хмурые тучи, нёсшие в себе грядущие бураны, закрывали княжества равнины от света равнодушной Исы – ей, ещё при рождении выпившей силы своей навечно Уснувшей сестры, давно было плевать на своих детей, как бы не утверждали обратного служители храмов.

В жестоком мире, где презирали всякого, чья кровь потомков Первого Света была разбавлена кровью любого другого народа, а уж тем более недостойных аниа, ему безмерно повезло родиться чистокровным лед'ен. Если, конечно, можно было назвать везением бытие пятым сыном не самого влиятельного князя. У него, хозяина Тарисы, были все возможности привести свой народ к процветанию, но князь предпочитал вести праздный образ жизни и игнорировать свалившиеся на его голову проблемы, сохраняя текущий порядок вещей… Во многих своих неудачах князь винил своих бестолковых советников, а злость вымещал на жёнах. И если старшая их них, княгиня, была защищена влиянием своей родни и могла не скрывать свой вздорный характер, то его матери не повезло быть третьей. Той, брак с которой был заключён лишь ради политического союза с её братьями. Из союза того в итоге мало что вышло, но клятвы на крови были принесены, и отказываться от своих слов оказалось поздновато. Да и не принято было среди ледианских князей возвращать ставших ненужных им жён, брачные ритуалы развода не предусматривали, а оскорблённые братья могли и заглянуть для выяснения отношений и возмездия за обиду своей сестры, а за одно под шумок разорить и разграбить земли обидчика.

…Он родился в ту эпоху, когда уже давным-давно с Гибелью Светил пали древние царства, оставив после себя лишь поросшие мхом руины да строчки в уцелевших храмовых летописях, а Леда оказалась разорвана на сотни крохотных княжеств, чьи правители утверждали, что в их крови остались последние лучи погибшего Первого Света. Божественное благословение было для них достаточным обоснованием для притязаний на престол, но таких «избранных» находилось слишком много, и войны не утихали – княжества рождались в блеске славы своего господина и растворялись в забвении, стоило его потомкам дать слабину или среди соседей появиться новому великому герою и господину.

Всякий князёк хотел уподобиться аксаанскому королю Эйрену, что век назад покорил последних драконов и объединил разрозненные кланы шесс'ен в единое королевство – и они стали непобедимы. Всякий хотел завоевать всех вокруг и возвыситься над остальными.

Ни у кого это не получалось.

Верность своему слову была давно забыта, клятвы ничего не стоили, если не были принесены на крови – всюду царили упадок нравов, озлобленность, ненависть и вся та тьма, которую обнажил в народах Ианэ и яро хотел, но так и не успел уничтожить Убийца Светил. Лишь магическим обрядом можно было обеспечить гарантии выполнения каких-либо обязательств, иначе никому нельзя было верить. Благо, при дворе каждого князя был свой сай'нел. Они, члены магического братства, пожалуй, были единственным, что не допускало тотальной войны всех против всех. Власть придворных магов была огромна, авторитет – неоспорим, и страх перед ними, как перед носителями божественного дара, оказывался столь же велик. Таким же уважением могли похвастаться только священнослужители – но и в большинстве своём были магами, просто посвятившими свою жизни служению богам светлого Пантеона…

…А ведь до падения Абеша, до Гибели Светил всякий народ, всякое разумное создание было пронизано этой силой, управляло магией столь же естественно, как дышало. Светила дарили своим мирам жизнь и эту энергию, и была им она народам столь же необходима, что и пища, и вода, и воздух.

Но те времена было не вернуть, и ныне магия большинству простых смертных казалась чем-то непонятным, загадочным и чужеродным.

Неестественным.

Всех наделённых магией детей забирали или в Братство, или в храмы – все они служили на благо Леды. Ведь раз боги дали своё благословение ребёнку, то, конечно же, он должен был служить богоизбранному народу и конкретно князьям, как наместникам оных высших сил среди смертных. Хотя, порою, искра дара была слишком слаба, но и её могло быть достаточно, чтобы породить пожар.

Мать Литы была той искрой.

Он – стал пожаром.

Пожаром, в котором сгорел весь уклад старого мира вместе с ним самим. Но прежде, чем это произошло, ему пришлось пережить очень многое.

И – просто выжить.

Для ледианских князей их сыновья всегда были обоюдоострым клинком – линия наследования была строго мужской, но всегда было желательно называть своим наследником мальчика, рождённого княгиней, а не одной из многочисленных младших жён. Старшинство тоже играло роль, но в меньшей мере, нежели статус матери. Слишком много сыновей – борьба их родительниц за власть, смута в княжеском дворце и паутины интриг… Ничего из этого не было нужно никому из князей. Князю дома Расери – тем более.

Потому матери Литы не повезло вдвойне. Впавшая в немилость жена, родившая никому не нужного сына… Что могло быть печальнее в дворянском кругу лед'ен? Её с младенцем отослали в одно из отдалённых поместий в Озёрном Краю, с минимальным штатом слуг. Всё же девушка оставалась княжной, и её подстроенная смерть могла бы стать предлогом для начала новой войны, а Расери не могли себе этого пока позволить.

Хорошо, княжна обладала крепким здоровьем, и последовавшую за рождением Литы зиму, самую лютую за на памяти всех живущих, они пережили без особых последствий. В отличие от многих крестьян. Народное недовольство нарастало – в буйстве стихии видели вину правителя, чем-то прогневавшего богов.

…Спустя многие годы будут говорить, что те морозы как раз и знаменовали приход в мир божественного посланника, и погибшие от болезней и голода отправятся в Белый Город без каких-либо испытаний. Те же, кто видел в Лите тёмное и злое начало, утверждали, что он нёс погибель всем, и само его рождение погубило десятки тысяч жизней, и лучше бы ему было умереть в дороге младенцем, а не вырасти и стать безумным чудовищем.

Но история не знала сослагательного наклонения…

С приходом весны ситуация лишь накалилась – жуткие морозы, погубившие все озимые, сменили зной и засуха. Казалось, сама Иса решила выжечь земли Расери, за невесть какие прегрешения. Даже в Тарисе, столице княжества, чувствовались отголоски происходящего на равнине. И только в Озёрном Краю было все благополучно – наказание внезапно оказалось спасением, и молодая княжна могла растить сына, не беспокоясь ни о чём.

На своё несчастье, княжна была любимой дочерью в своей семье, а потому не только умела, но и любила читать и писать. Это не приветствовалось – грамоте традиционно обучали в семьях только мальчиков. Исключением являлись лишь представители духовенства и магического братства – ссориться с монахинями и колдуньями ни у кого не было желания, себе дороже…

Рисковать, рассуждая о философии и политике, княжна не решалась, но передать хоть какие-то свои знания сыну она могла.

Могла – и делала.

Так прошли первые годы жизни Литы – в тенистых садах поместья, наполненные смехом и цветами, старыми пыльными книгами и перьями для каллиграфии, в запахе чернил и шелесте бумаги, в усталых улыбках матери и жалостливых взглядах слуг, которые мальчик просто не замечал. Он вспомнит их намного позже. Когда у его ног будет весь мир, и он сумеет отблагодарить всякого, кто был к нему так или иначе добор.

Всё изменилось в седьмое лето Литы.

Озлобленные и ожесточившиеся от зноя и голода, вызванного многолетней засухой, крестьяне решили выместить свою злобу на самых беззащитных членах правящей семьи – пятом княжиче и его матери, раз уж до засевшего за крепостными стенами князя было не добраться.

Поместье охранялось слабо, да и не было до него никому дела на протяжении многих лет – мятежникам, вооружённым топорами да вилами, не составило особого труда проникнуть на его территорию. Найти покои княжны оказалось и того проще – с лезвием у горла слуги сразу же становились на диву сговорчивы. Хотя некоторые не хотели предавать своих господ и отчаянно пытались задержать мятежников – и эта преданность обходилась им слишком дорого.

Лита, не знавший ещё в жизни чужой жестокости, не видевшей ни крови, ни смерти, был в ужасе. Спрятанный старой кухаркой в кладовой, он через щель в двери наблюдал за творившимся кошмаром, неспособный даже пошевелиться от сковавшего всё его тело страха. Если бы ему сейчас пришлось бежать, чтобы спасти свою жизнь – он бы не смог.

Всё было такое яркое…

Красное.

Он ненавидел красный цвет.

Словно сквозь толщу озёрной воды Лита слышал крики перепуганной прислуги и топот крестьянских сапог – никому не было дело до кладовой.

…Или было.

Они искали его.

Именно его.

Шаги замедлились. Даже за отчаянным стуком его сердца Лите они казались оглушительными. На странное же жжение в кончиках пальцев он тогда просто не обратил никакого внимания…

Шаг.

Второй.

Третий.

Тёмная фигура загородила собой свет – мятежник замер прямо напротив двери.

Само время замерло.

Лита сжался, напружинился, чувствуя, как горела кожа ладоней и, стоило открыться двери, он, зажмурив глаза от хлынувшего на него света, вскинул руки, словно бы это могло защитить.

Как потом выяснилось – могло.

Очень даже.

Его так и нашли – потерявшим сознание, лежавшим в самом центре круга потрескавшихся словно от жара плит на полу. Напротив него лежало тело. Оно казалось почти нетронутым – никаких ран или травм, ничего, что могло бы послужить причиной смерти. Но стоило приглядеться – и всё становилось лишь запутаннее. Глаза мертвеца были выжжены, словно бы в них влили расплавленного железа, но нигде не было ни следа гари и копоти. Очевидно – здесь не участвовал огонь. Уже потом, после вскрытия магами выяснилось, что сам мозг того мятежника словно был сварен, вскипел в считанные мгновения – страшная, мучительная смерть.

Снова вступила в игру неимоверная удача Литы – оказавшись в смертельной опасности, он сумел пробудить свой доселе мирно спавший магический потенциал. Действуя интуитивно, он не рассчитал сил – там, где любой другой молодой сайши только ослепил бы противника, не став тратить слишком много энергии, напуганный ребёнок ударил сразу на поражение. Но только зарождавшиеся меридианы не были готовы к такому потоку энергии – истощенный, Лита рухнул без сил. На его счастье, к тому моменту уже опасность миновала.

В тот день в городке возле поместья остановился один из мастеров Тау-Ри-Эвен. Как и любой другой сайши, он странствовал по миру, разыскивая и уничтожая чудовищ, порождённых некогда Убийцей Светил и его Мраком. Маги, тоже в теории способные бороться с Тварями, на деле зачастую были беспомощны в столкновении с ними – редкий член магического братства был действительно хорошим бойцом, их оружием в большей степени всегда являлись интриги и коварство. Да и слишком высокомерны были члены братства, когда дело касалось Тварей – от них чаще всего страдали крестьяне, неспособные щедро заплатить за помощь, а не высокородные господа, заранее озаботившиеся вопросом своей безопасности.

Мастера-сайши были совсем не такими. Защита простого народа от тварей Бездны была их прямой задачей, главной обязанностью и священным долгом, но полноценно координировать свои действия на землях ледианских княжеств ордена сайши не могли – магическое братство не терпело конкурентов. Потому только странствующие одиночки или мастера с учениками могли как-либо исправить ситуацию – они не брали за свою работу больше, чем им могли предложить, а уничтожение чудовищ помогало оттачивать мастерство. В итоге все были в выигрыше, а поголовье чудовищ, рыскавших по кладбищам и полям битв, постепенно сокращалось. До первой новой войны, но тем не менее.

…Вот и дае Мэйри возвращался из странствия в родные Тау-Ри, и, по счастливому совпадению, в момент нападения на поместье оказался неподалёку. Узнав о происходящем, он ринулся на помощь княжне. Одно дело, когда обделённый своими правителями народ жаждал справедливости в ответ на причинённое ему зло, и совсем другое, когда озлобленные головорезы хотели отыграться на слабых. Учение сайши на этот счёт имело весьма чёткие инструкции – невинных, беспомощных, сирых и убогих требовалось защищать.

Если бы перегрузивший свои меридианы Лита не получил вовремя помощь, на его развитии можно было бы поставить крест – но и здесь ему повезло. Дае Мэйри в меру своих знаний исцелил мальчика, отметив при этом, что подобный дар, управление чистым светом, встречается исключительно редко, и, если стоял вопрос о дальнейшем обучении княжича, то мастер с удовольствием назвался бы его наставником.

Из-за всей этой ситуации разгорелся страшный скандал. Братья матери Литы наконец узнали о положении своей сестры, и пригрозили-таки войной, если бы князь отказался её вернуть в отчий дом. Что характерно, о княжиче речи не шло.

Узнав о предложении дае Мэйри, князь поспешил дать своё согласие – отправить отпрыска в Тау-Ри-Эвен показалось ему хорошей идеей. Всё же свидетелей силы Литы оказалось слишком много, всём ртов было не заткнуть, а отдавать сына магическому братству всё равно что подписать себе смертный приговор – те не преминули бы посадить на трон своего ставленника, благодарного мудрым наставникам за науку. Сайши же всегда были вне политики, а потому оставались идеальным и, собственно, единственным решением.

Естественно, ни княжна, ни сам Лита с этим согласны не были. Конечно, девушка была рада заступничеству братьев, но оно не распространялось на её сына, с которым она категорически не хотела разлучаться. В конце концов, он был её единственной отрадой последние семь лет, и расставаться навсегда с ним она совсем не хотела – но князья были непреклонны.

Для Литы же всё события после нападения были как в тумане. Взрослые решали их с матерью судьбы, распоряжались его будущим, но ему до этого не было дела – перед глазами мальчика всё ещё стоял тот ослепительный свет, сорвавшийся с его пальцев, а в ушах звенел крик мятежника.

Ему было больно.

Он был врагом.

Никто не заслуживает смерти.

Он сознательно пошёл на преступления.

Он страдал, он дошёл до отчаянья, прежде чем решился пойти дорогой насилия.

Он был убийцей.

Лита был убийцей!

Теперь.

Матушка учила Литу, что всякая жизнь была бесценна, вне зависимости от социального статуса и принадлежности к какому-либо народу – всякий имел право жить. Убивать из прихоти – удел Тварей, и всякий идущий путём насилия, нападающий, а не защищающий, уподоблялся им, порождениям бездны, приспешникам Убийцы Светил и вечного Мрака. Был чудовищем.

Стало быть, Лита теперь тоже – чудовище?

Нет… Он ведь защищался, это не он первый напал, он ведь… просто хотел жить.

Отчего же теперь ему было так страшно?

Отчего же комок в груди не давал дышать?

Отчего же так больно было в сердце?

Неужели не мог он простить сам себе свою жажду и дальше дышать, дальше греться в свете лучей равнодушной Исы? Он ведь доселе ни разу не поднял руки на живое существо! Даже мясо отказывался есть с тех пор, как узнал, как именно оно появлялось на обеденном столе.

Слуги в поместье в большинстве своём были ледани, некоторые даже и вовсе аниа – но матушка учила его относиться с уважением ко всём народам, не смотреть свысока на людей и полукровок. Учила почтению к женщинам, чья судьба вне зависимости от социального статуса была незавидной. Своей доброте она и была обязана спасением – её вывели из поместья тайными проходами, переодев в служанку. Старый садовник не забыл хорошего к себе отношения – и это заставляло теплиться надежду, что не во всём матушка ошибалась, слишком наивная или просто не желавшая давать сыну видеть мир таким, каким он был на самом деле – подобным Исе, жестоким и равнодушным. В конце концов, Иса и Леда были родными сёстрами[1].

До этого кошмарного дня Лита жил в чудесном иллюзорном мире всеобщей доброты и справедливости, взаимного уважения и понимания – тем больнее оказалось столкнуться с реальностью, увидеть, что далеко не всё привитые ему ценности применимы к окружающей действительности.

Даже рыдая, вцепляясь в полы матушкиного платья, когда его с ней разлучали, Лита словно бы наблюдал за собственными поступками со стороны – что-то замёрзло внутри него, что-то очень важное и хрупкое навсегда сломалось. В одном он был уверен точно – матушку, чудом спасённую, он видел в последний раз.

В чём-то он даже оказался прав.

Дорогу до Тау-Ри Лита плохо запомнил.

Сначала были бесконечная выжженная палящими белыми лучами степь и невыносимый зной, комариный писк и назойливые мошки, потом – тенистые леса, пропахшие мхом и прелой листвой, обдуваемые всеми ветрами холмы предгорья, и вот, наконец – горы.

Тау-Ри были вершиной Леды, здесь располагались самые высокие её пики. Это были земли свободы – от правил и законов лед'ен, от магического братства и священнослужителей Светлого Пантеона.

Это были земли сайши.

Тау-Ри-Эвен же была крупнейшей школой сайши в Пятимирье. И, в определённом смысле, единственной. Народ Аритума практиковал собственный, никому иному не доступный путь; нет'ен были, как и лед'ен светлыми, им сложно давались магические боевые искусства, они в основном были целителями да стихийниками; цав'ен были тёмными, но больше специализировались на создании чудовищ и управлении ими; у шесс'ен же в большинстве своём были кланы сайши, объединённые кровным родством или узами ученичества, и Школ как таковых у них не было.

Изначально, до Гибели Светил, Тау-Ри-Эвен была простым монастырём. Храм, на месте которого теперь находилась школа, по легенде, создала ещё Авен, богиня мудрости и знаний из Тёмного Пантеона, одна из трёх дочерей богини смерти Саинэ, Хозяйки Белого Города.

Не считая Саинэ, Три Сестры – Авен, Лаун, богиня дорог, путей и судеб, и Дженел, богиня верности и клятв, – были единственными божествами Тёмного Пантеона, которых почитали светлые народы.

…Теперь же от первого храма, построенного ещё во Вторую Эпоху, остались лишь руины, как и от древних царств, и неведомо, кому он был посвящён. Но был выстроен новый, посвящённый уже самой Авен – она же и считалась покровительницей Тау-Ри-Эвен. После Гибели Светил оставшиеся пять миров Ианэ всё равно оказались под угрозой, потому что произошедшие изменения оказались необратимыми – из Бездны, занявшей место погибших миров, стали вырываться искажённые души, и, контактируя с живыми созданиями, они превращали их в чудовищ, заполонивших земли даже далёкие от Разлома.

Те, кто раньше постигал мудрость Творцов, стали защитниками осиротевшей Ианэ – мирные монахи стали воинами, чьим призванием было уничтожение Тварей.

Так появилась школа Тау-Ри-Эвен.

…Обо всём этом дае Мэйри рассказывал Лите по пути в горы. Рассказывал и о том, почему именно горы… Как оказалось, на возвышенностях всегда скапливалась природная энергия, в основном исходившая от Светила, но именно в Тау-Ри горные породы были сами по себе богаты духовной энергией.

Это был крупнейший в Пятимирье Источник.

Место, где даже не имевшие большого потенциала от природы могли стать сильными. Чтобы потом этой силой служить учению Авен.

И, признаться, когда их путь подошёл к концу и Лите открылся вид на Школу, он на несколько мгновений забыл, как дышать. Горные гряды окружали потрясающую цветущую долину, и на берегу небольшого озера расположился городок. Сюда, как поведал ему дае Мэйри, любили в свободное время сбегать ученики, чтобы развлечься… быть может, Лита тоже будет когда-то среди этих учеников.

Его приняли неплохо.

Учителя с удовольствием ставили в пример другим детям его, начитанного, почтительного, молчаливого мальчишку. Они хвалили его каллиграфию, его тягу к знаниям, за которой Лита прятал тоску по матери и оставшейся навсегда позади мирной жизни в поместье. Он не хвастался своей родословной, не отвлекался на уроках, не болтал с другими сие – чудо, а не ребёнок, по мнению старших адептов. Внимательный, тихий, исполнительный.

Не по годам взрослый.

Он не тратил времени на глупые проказы, не дразнил детей менее знатного происхождения, вообще сторонился всех, стараясь не встревать в проблемы.

Но проблемы находили его сами.

Лояльное отношение со стороны старших быстро разозлило других новичков. Многие из них были сиротами, полукровками или даже людьми, детьми мятежников или беглых рабов, и чистокровный лед'ен не вызывал у них никаких положительных чувств.

…Дети бывали жестоки.

Лита, не приученный жаловаться, молча терпел и старался игнорировать обидчиков. Но где-то внутри него на тысячи осколков разбилась вера в слова матери о том, что злые ребята просто были несчастны и нужно было относиться к ним с пониманием и добротой. Не нужна была этим зверёнышам его доброта – только его боль и слезы, только его, княжича, страдания, словно бы они могли возместить им все пережитое, словно они могли так отомстить за себя. Какая глупость…

Отдельной причины для ненависти и зависти детей было то, что его уже выбрал наставник – пока ровесники Литы, такие же, как и он, новички, гадали о собственном будущем, дае Мэйри уже назвал его своим сие. И ничего не меняло то, что мастер Мэйри своим новоприобретённым учеником никак не занимался, оставив его в школе получать начальные знания, умчавшись в очередное странствие.

Наверное, так бы и продолжалось, Лита бы прятался бы от своих соучеников в библиотеке и вырос бы нелюдимым, запуганным и озлобленным юношей, или наоборот, разозлившись, искалечил бы кого-то своим светом, но… жизнь имела свои мысли на этот счёт, и они внезапно оказались на стороне княжича.

В который раз его спасла невероятная удача.

И чужая доброта.

Может быть, матушка не столь ошибалась…

Так или иначе, когда уверенные в собственной безнаказанности, окрылённые ею мальчишки загнали княжича в угол, когда Лита уже сжался в ожидании ударов, уже приготовился к тому, как мучительно снова будет отстирывать светлые одежды от грязи и крови, пришло внезапное спасение.

Спасение звали Найи Мэйри.

И на его вопрос, как они, звериные отродья, посмели обижать его и'вэди, дети ответить не смогли. Будь это кто угодно иной, наверное, они бы поколотили и его, но сын одного из дае был для них фигурой неприкосновенной – рождённые в Тау-Ри-Эвен негласно имели всегда более высокий статус и обладали лояльностью Совета Мастеров.

Так Лита познакомился со своим а'вэсие.

Уже позже, сидя на укромной полянке и уплетая вишню, вручив второй свёрток с ней княжичу, Найи рассказал, что до недавного времени жил с матерью, но после её решения уйти в закрытую медитацию, вернулся к отцу, чтобы внезапно открыть для себя, что обзавёлся братом. На смущённые возражения Литы мальчик просто ответил, что они – ученики одного наставника, а значит братья – не по крови, да, но по духу, по учению.

После этого Лита передумал спорить.

Он ведь действительно хотел старшего брата. И то, что у него их было аж четверо ничего не меняло – старших княжичей Расери Лита ни разу за свою жизнь не видел. Они, будучи его родной кровью, оставались совершенно чужими и даже враждебными – одно их существование делало матушку несчастной.

Найи же был максимально далёк от всего того, что так ценилось в высшем обществе лед'ен – он, ледани, сын двух дае, входивших в Совет Мастеров, родился и вырос в Тау-Ри-Эвен. Правила, сковывавшие всех остальных, для него не были преградой – он прекрасно умел их обходить и не попадаться. Он источал чувство свободы, был её олицетворением, именно он, а не княжич, был светом, яркой звездой.

И Лита был очарован.

С тех пор они стали неразлучны. Найи зорким соколом глядел на любого потенциального обидчика его и'вэди, помогал разобраться в том, что было непонятно, поддерживал и оберегал. В нём оказалось столько нерастраченной заботы, что у Литы невольно сжималось сердце – так почему же он был у него единственным другом? Почему же так случилось, что этот потрясающий, совершенно удивительный ледани был так одинок?

Ему ведь тоже нужна семья!

И тогда Лита решил быть этой семьёй для Найи, позволять себя защищать, если это так радовало старшего брата, и сам отдавал не меньше.

Вдвоём они были сильнее.

И однажды они станут сильнее целого мира.

Время мчалось неумолимо.

Сезоны сменяли друг друга, и вместо снега уже опавшие лепестки вишен белым ковром укрывали Сады Памяти, чтобы к середине лета тёмные гроздья гнули ветки, тянули их к земле, словно могли дать начало новой жизни. Но они не могли. В конце концов, эти сады всё ещё были кладбищем, и пусть смерть здесь была умиротворением, передышкой в длинном пути перерождений души, разлука с кем-то родным всегда была чем-то печальным.

Сады были местом тишины.

Они нравились Лите.

Ему уже давно не нужно было прятаться от своих обидчиков, превратившихся из жестоких детей в нервных и мнительных подростков. Теперь он мог за себя постоять. Да и не до конфликтов им всем стало – выбрав себе новых учеников, наставники с энтузиазмом взялись за них, и дае Мэйри не стал исключением. Это было очень кстати – чем старше становился Лита, тем было сложнее ему обуздать себя и справиться с тем ослепительным жаром, что вместе с кровью, а может и заместо неё тёк по его венам, грозя вырваться наружу в случае ослабления контроля.

Как тогда – в поместье.

Лита не любил боль.

Лита не любил причинять боль.

Лита прекрасно умел и терпеть боль, и хладнокровно причинять её. Как хорошо, что постоянное присутствие Найи избавляло его от необходимости переступать через себя, переступать через того светлого, любившего весь мир и даже равнодушную Ису ребёнка, который верил, что сможет быть счастливым, что его жизнь может пройти мирно и легко. Найи стал для него опорой, воздухом, второй половиной души – действительно, брат.

Ближе, чем брат.

Кажется, это называлось саи-ри.

Родственные души.

Найи понимал его без слов и находил к нему подход в любой ситуации – на это не способна была даже его матушка-княжа.

У Найи была более выражена физическая направленность способностей – он был прекрасным бойцом, искусным, быстрым и ловким, изящным, в грации своей похожим на кота. Он мог в будущем стать одним из лучших мастеров ордена, и для Литы было честью называться его и'вэди. А ещё, на удивление, Найи плохо ладил с отцом – дае Мэйри требовал от сына разы больше, чем от других своих учеников и никогда не дарил ему ни единого ласкового слова, вместо одобрения бросал упрёки, всячески выражал собственное разочарование от неоправданности возложенных на Найи ожиданий. Лита не испытывал к наставнику особого тепла, но именно это отношение к его бесценному саи-ри вызывала в глубине души ярость и жажду мести, и это, на самом деле... пугало.

Ведь это было не в его природе.

Месть – не в его природе.

Где-то внутри плакал крохотный мальчик, отказавшийся от мяса, чтобы не убивали животных. Но… он это он, Лита вынесет всё, что ему отведёт судьба, но он не мог позволить кому-либо безнаказанно ранить чувства его родственной души.

Найи был достоен большего.

А пока… княжич улыбался своему наставнику, размышляя, как бы заставить его пожалеть обо всём том горе, что тот причинил его саи-ри. Улыбался своим недругам, выводя этим их из себя. Улыбался, очаровывая потенциальных союзников и завоёвывая восторги простого народа.

Найи говорил, у него красивая улыбка.

В какой-то момент Лита понял, что был частью Тау-Ри-Эвен в два раза больше, чем жил в поместье, и это осознание внезапно больно ударило по нему. Он не мог вспомнить лица матери. Не мог вспомнить её голоса… Все вступившие в орден отрекались от своей мирской жизни, Лита не был исключением, и даже если бы он очень сильно постарался, ему не удалось бы связаться с матушкой.

А каков был соблазн!

Он уже три года как ходил на охоты за Тварями, мог без вопросов со стороны Совета подолгу отсутствовать в школе и даже приобрёл некоторую славу в ближайших к Тау-Ри княжествах.

Сиятельный княжич на страже мирной жизни простых ледианцев – какая красивая история! Хоть кто-то из носителей священной силы Исы и последнего света Абеша действительно занимался делом, а не грабил собственный народ! Вот бы его в князья Расери!

…И плевать этому народу было, что княжич то не один уничтожал тех Тварей, а вместе с верными соратниками, вместе со своим саи-ри, тенью следовавшим за ним. Несправедливо было приписывать все подвиги ему одному!

Впрочем, на благо Лите, эти сплетни не доходили до Расери, иначе его жизнь точно оказалась бы в опасности. Хотя, как потом оказалось, Расери было совсем не до своего забытого сына. У них там была очередная война.

…Когда совершенно незнакомые ему вассалы отца пришли в Тау-Ри-Эвен, чтобы на коленях молить Литу о принятии им титула и спасении княжества от захватчиков, у него в голове промелькнуло всего три мысли.

В порядке ли матушка?

Причастны ли к этому те глупые истории про зажигавшего в руках звезды княжича?

Настал час расплаты.

Лита улыбался.

В конце концов, Найи говорил, что у него красивая улыбка.

[1] По легенде, Первые Звезды, создавая своим светом жену Всесоздателю, случайно породили сестёр-близнецов, Ису и Леду. Иса выпила весь свет своей сестры, став самым ярким светилом и женой Всесоздателя. Леда же, погасшая и холодная, настолько разозлилась, что её погрузили в вечный сон. Лед'ен верят, что живут на теле спящей Леды, а их прародители были созданы из света Исы и воли Всесоздателя.

Молодость

В лагере ополченцев Литу приняли настороженно.

Бывшая свита отца справедливо полагала, что младший княжич вполне мог затаить обиду на своего родителя и его приближенных, в конце концов, Лита косвенно по их вине когда-то уже пострадал. Однако ему не было дела до мелочной мести тем, кто и так уже получил сполна. Его возмездием стало само то, что все эти вельможи засунули свою дворянскую гордость куда подальше и приползли к нему на коленях, умоляли последнего княжича Расери о покровительстве и защите.

А он защитит.

И не из жажды власти, Лита всегда считал, что она – сомнительная награда, не более чем удобный инструмент в достижении тех или иных целей. А ещё власть – тяжкое бремя, ярмо, взвалить которое на себя надо ещё решиться. Зачем ему всё это? Соблазн отказать этим наглецам в помощи был слишком велик… Бросить их всех так же, как бросили его и матушку когда-то… чем не справедливое воздаяние за пережитые им когда-то страдания?

Нынешняя жизнь более чем устраивала Литу. Один из самых молодых мастеров ордена, один из немногочисленных светлых сайши, гораздо более эффективных в вопросах уничтожения тварей в виду специфики своей энергетики… Чистый же свет, которым управлял Лита, становившийся в его руках материей, стихией, наподобие воды, пламени или металла, был грозным оружием и против живых армий. Дае Мэйри был жесток в своих методах, и контроль, вбиваемый в Литу порою в самом буквальном смысле, не позволял юноше даже помыслить о том, чтобы использовать свои способности таким образом. И княжич прекрасно его понимал – пусть он уже и стал полноценным адептом, даже получил титул дае и имел множество сторонников и единомышленников, но это только накладывало на него ещё большую ответственность.

Совет мастеров боялся его, боялся его силы и того, что он может ввиду своей юности совершить непоправимые ошибки. И хотя импульсивным Лита себя бы не назвал, но он прекрасно понимал мотивы Совета и не обижался на накладываемые на себя какие-либо ограничения. Лита был в ответе перед школой, а школа была ответственна перед всей Ледой за его действия. И стань он из защитника захватчиком, объяви на него охоту маги, спасения ему будет.

Всем сайши – не будет.

Нельзя создавать прецедент.

Нельзя, будучи частью Тау-Ри-Эвен, будучи адептом ордена, подотчётным Совету, вмешиваться в политику княжеств. Поэтому, когда Литу поставили ультиматум – или княжеский титул, или бытие адептом ордена, он даже не удивился и не обиделся. Всё закономерно. И тогда он действительно хотел отказать отцовским вельможам, и просто смотреть, как горели земли Расери было бы забавно, это действительно стало бы самым лучшим отмщением…

Но Кэйны, поставившие уже на колени Тайнов и Расери, не остановились на Тарисе и Тай-Тане. В своей жажде контролировать всё западное побережье великого Танъя, они напали на земли Аэланов, братьев матушки. Если Ай, их столица, падёт, княжне не жить.

А этого допустить Лита не мог.

Не мог!

Не мог!!!

И если для того, чтобы спасти его дорогую матушку, ему придётся официально отречься от ордена, ставшего ему семьёй, и принять ненавистный княжеский титул, да даже сжечь дотла проклятую Та-Уди, он сделает это.

Он сделает абсолютно всё, чтобы спасти её.

Лита с ужасом ожидал, что Найи не примет его выбора, но всё же честно рассказал своему саи-ри мотивах, которыми был движем, о том, что не простит себе даже дня промедления, не то что бездействия… С каждым произнесённым словом своего признания Лита всё больше ощущал себя преступником, стоявшим на эшафоте.

Каков же окажется приговор…?

Но Найи не пожелал быть палачом.

Он и слышать не хотел о том, чтобы оставить своего и'вэди. Орден сковывал его, их обоих – приняв титул, Лита обретёт множество обязанностей, но они оба будут свободны от обязательств перед другими сайши. «Семья – самое важное!» – сказал ему Найи, готовый сражаться за матушку Литы. Готовый отречься даже от собственного отца, от матери, от всех тех, кто должен был быть его собственной семьёй, но так ею полноценно и не стал.

Княжич не готов был принять такую жертву брата, но в этом вопросе права голоса не имел.

Пришлось смириться.

Пришлось признать, что Найи, взрослый и самостоятельный сайши, один из сильнейших в своём поколении, имел право самостоятельно выбрать свой путь, даже если он был весьма сомнительным. Каждый имел право на ошибаться, но брат не считал ошибкой Литу. Не считал и не позволял даже думать в этом направлении, смехом изгоняя даже тень вины из его глаз.

…Хотя мысль, что его, именно его выбрали, несмотря ни на что, заставляла сердце сжиматься в приливе болезненной нежности.

После этого то, как его друзья, другие молодые сайши, ходившие с ним на охоты, оставили орден и пошли за ним, уже не стало шоком. Это делало выбор хоть чуть-чуть менее горьким – из их уст обращение «мой князь» не казалось ни насмешкой, ни нелепостью.

Благодаря им принять свою судьбу было легче.

Одного сражения с воском Кэйнов оказалось вполне достаточно, чтобы его вельможи стали смотреть на своего князя с должным уважением и надеждой. Они наконец-то уверовали, что поступили правильно, обратившись к Лите. Что уж он-то действительно сможет спасти княжество, освободить Тарису от захватчиков.

Конечно, не в патриотических чувствах, верности своему князю и долге перед народом тут было дело. Кэйны не церемонились с дворянами захваченных территорий и рубили им головы, даже если те клятвенно заверяли их в своей вечной верности и готовности верой и правдой служить новым господам. И Лита прекрасно понимал логику Хогура Кэйна – если дворяне покорённого им княжества солгали, то рано или поздно они ударят в спину, мстя за прошлые унижения, а если они и правда с готовностью отрекались от прошлого своего господина, то и от нового откажутся без всяких сомнений в случае чего.

Так или иначе, одной битвой войну было не выиграть.

И пусть каждый обученный сайши стоил многих сотен воинов, врагов было слишком много, и на их стороне были свои сай'нел. Не совсем понятно, каким образом Хогур сумел заполучить расположение магического братства и заставить его действовать в своих интересах, или он вовсе пригрел отступников, которым было и так нечего терять – суть от этого не менялась. Именно в сражавшихся за него магах заключался секрет успеха Кэйна. И им противостоять было намного сложнее, чем простым людям или бесхитростным тварям, теперь хозяйничавшим в лесах озёрного края… Да и поля сражений кишели ими – те, кого не успели упокоить, преображались и поднимались, становясь ра'меш, озлобленными мертвецами, или кормом для юкхе – нежити более высокого класса. Эти трупоеды были угрозой для всего живого, и всякая война порождала их тысячами. Ни один курган и братская могила не были защищены от осквернения…

Твари…

С самой Гибели Светил они заполонили уцелевшие миры, не давая жития простым смертным. И если бы дело было только в Искажённых, то их можно было спокойно истребить, оставив остальных быть головной болью шесс'ен и цав'ен – Леда располагалась далека от Разлома в Бездну, и самый страшный вид тварей под её небесами отсутствовал, а Грань, разделявшая миры, надёжно защищала от всех тех, кто в безумии своём или самоуверенности, или в просто животной ярости попытался бы сквозь неё прорваться. Поглощая и растворяя в себе, она возвращала энергию искажённых душ обратно в первородный хаос.

Но проблема была намного более глобальна – поступок Убийцы Светил нарушил вселенский баланс сил, и теперь всякое насилие и горе, всякое злое намерение, сдобренное достаточным количеством энергии и воли, возвращалось миру. Озлобленные мертвецы всех видов и форм: не похороненные по всем положенным обрядам жертвы убийц, солдаты, утопленные гулями рыбаки или утащенные в топи болотниками неосторожные путниками – насилие порождало чудовищ в самом прямом смысле, а те чудовища продолжали творить насилие, замыкая этот круг. Совсем недавно Лита был уверен, что посвятит всю свою жизнь борьбе с тварями… Теперь же он применял собственный свет, чтобы испепелять трупы на поле боя, не делая различий между своими и чужими – не было времени на достойное захоронение товарищей, слишком быстро те начинали преображаться... Гораздо проще и безопаснее для всех было предотвратить это, чем рубить потом головы тварям с лицами тех, с кем вчера ел из одного котелка.

Лита даже не мог сказать, что было более тяжёлым для него морально – просто видеть тех, с кем он уже успел познакомиться, к кому привязался даже, тех кто верил в него, в его победу, мёртвыми, или убивать врагов самому.

Первый бой стал для него шоком.

Доселе, не считая мятежника в детстве, Лита не отнимал ничью жизнь. И уж точно не делал это сознательно. Теперь ему снились крики вражеских солдат и ужас в их озарённых его светом глазах. Оставалось надеяться, что они не мучались… Но от этого не было легче. Тёплая рука Найи на плече была единственной поддержкой – брат, в отличие от него, не испытывал таких моральных терзаний, но считал своим долгом не позволить Лите утонуть в пучине самобичевания и бесконечных угрызений совести.

Найи говорил, что со временем станет легче.

Найи говорил, что направленные в пустоту глаза рано или поздно перестанут сниться.

Найи обычно не ошибался.

Но пока казалось, что с каждым убитым Литой солдатом что-то со звоном ломалось в молодом князе, что-то навсегда исчезало.

Ему везде мерещился запах крови.

Казалось, его руки были вымазаны в багровом.

Казалось, его всегда белоснежные одеяния были запачканы алым.

Казалось, ему никогда не отмыться от этого преступления против себя самого.

Но – это единственный способ спасти матушку.

И если ему нужно пройти ради этого через бездну душевных терзаний, то он готов ко всем испытаниям, что ещё встретятся у него на пути. Ради матери, ради того мальчишки, которым он был когда-то и которого больше нет и не будет никогда. Потому он загонял все сомнения в самые дальние уголки своей души, и шёл вперёд. Планировал сражения, рубил мечом и светом, а потом молился за души убитых.

И Найи – рядом с ним.

Думал.

Сражался.

Молился.

Был.

Так прошло несколько месяцев.

Осень уже, конечно, позолотила предгорья Тау-Ри. Буйство красок, несомненно, вновь наполняло долину Илевейи, в которую когда-то Лита и Найи, ещё будучи учениками, бегали в свободное время – небольшой торговый городок всегда был полон новых лиц и новостей, которых так не хватало в стенах школы…

Но то – в Тау-Ри, далеко на севере. Западный берег Танъя в это время обычно собирал урожай и готовился к ещё не скорым холодам. Но в этом году этим землям грозил голод – много хлебных полей сгорели или стали местом битвы, и запасать на зиму было просто нечего. Многих мужчин же из крестьянских семей забрали, многие женщины стали случайными жертвами, и в итоге уцелевший урожай убирать тоже было практически некому – дети да старики с этим не справлялись.

Сидя на отцовском троне в недавно отвоёванной Тарисе, Лита думал, что как бы не оказалось всё зря – тех, кто не погиб в войне заберёт зима. Разграбленная Кэйнами казна не могла обеспечить город – закупать даже самое дешёвое продовольствие у других княжеств было просто не на что. Да и не было у соседей доверия к Расери – дорогой отец постарался в своё время, разругавшись со всеми, с кем только можно было. Не удивительно, что к нему в итоге на помощь никто так и не пришёл.

…Как странно было идти по коридорам своего дворца. Слуги, желавшие польстить, говорили, что лицом Лита был вылитый отец, не подозревая, что для него это звучало скорее как оскорбление. Но он не подавал вида, уже давно научившись изображать равнодушие. Всё это, этот дворец, этот город, эти слуги могли принадлежать ему с самого рождения.

Могли.

Но не принадлежали.

Потому что старый мерзавец выбросил его, как что-то ненужное. Выбросил и забыл, продолжая вести свой народ к краху. Наверное, вселенская справедливость таки существовала, подумал Лита, впервые увидев отца – его голова, вместе с головами братьев, была насажена на пику в окружавшем дворец рву. Возможно, когда-то этот лед'ен и был красив, но его молочно-бледная кожа давно была охвачена разложением, обнажая куски ссохшейся плоти и побелевшее под жгучими лучами Исы кости. Чёрные волосы вместо того, чтобы гордо лосниться, громадным грязным колтуном свисали, делая это зрелище ещё более жалким. Пустые глазницы темнели провалами – птицы всегда любили первым делом лакомиться их содержимым лакомиться.

…Так ему и надо.

Да, есть во вселенной справедливость.

Одно радовало – приближавшейся зимы боялись не только его земли. Та-Уди, расположившаяся намного севернее, страдала от морозов сильнее. И хоть какой-то плюс был в войне – для Кэйнов это тоже было дорого, и сейчас им было вовсе не до сражений, самим бы пережить холодное время. Можно было выдохнуть с облегчением и перестать беспокоиться.

До того, как лёд сковал поверхность озера, ознаменовав конец судоходного сезона, рыбаки успели восстановить свой промысел и заготовить значительные припасы – угроза голода всё ещё оставалась, но уже не нависала мечом палача над шеей, а лишь мелькала там, в отдалённом будущем, в самом преддверье весны, до которой ещё надо было дожить.

С первым снегом в разорённую, но постепенно приходившую в себя и возвращавшуюся к привычной жизни Тарису заглянули неожиданные гости.

Не то чтобы Лита был не рад видеть дядюшку… Как почтительный племянник он приветливо улыбался, но как правитель своих земель – беспокоился о последствиях, всё же визит младшего князя не мог не тревожить. Слишком уж многие почему-то решили, что раз Расери проявили ранее слабость, то можно было повторить сомнительный подвиг Хогура Кэйна. Впрочем, ни одна из этих попыток не увенчалась успехом, и во многом благодаря тому ситуация в Тарисе и выправилась – жаждавшие выторговать свою жизнь захватчики-неудачники щедро платили и клялись никогда более даже не смотреть в сторону запада. Сомнительное заявление, конечно, но Лита не привык издеваться над проигравшими – не видел в том смысла.

Беспокойство же по поводу визита соседа оказалось напрасным – Аэланы лишь хотели поздравить племянника с восхождением на трон и предложить ему взаимовыгодный союзный договор. Выяснилось, что дражайший дядюшка готовился весной выступить против Та-Уди – Кэйны, пережив унизительное поражение от рук Литы, теперь ни за что не успокоятся, и лучше уж сразу окончательно устранить угрозу, чем жить каждый день ожидая удара. Предложение показалось Лите дельным, хотя и перспектива новой череды сражений не прельщала. Однако, оставлять на севере смертельно обиженного на него соседа было чревато, потому выбора-то особо и не было – и Лита согласился.

В середине зимы в Тарису прибыл ещё один неожиданный, но в этот раз очень долгожданный гость.

Гостья.

Матушка.

Впервые увидев её, Лита едва удержался, чтобы не разрыдаться. Он был выше её почти на голову, а она, прекрасная княжна Лаэси Аэлан, была высока, как и положено всякой высокородной лед'ен. Смотря на неё, изящную, хрупкую, но всё такую же юную, такую же печальную, Лита не мог понять, как у кого-то могла подняться рука, чтобы обидеть эту женщину.

Матушка осталась при дворе Литы – всё же она была вдовой прошлого князя и теперь, когда её сын принял титул, она переходила под его опеку.

Знакомя матушку с Найи, Лита внутренне трепетал, но старался этого не показывать это – ему было важно, чтобы два самых важных ему существа, две части его семьи, понравились друг другу и были дружны.

Переживал он зря.

Когда он назвал Найи своим саи-ри, она рассмеялась, счастливо и мило, и обняла брата, как родного сына. Не многие за пределами стен Тау-Ри-Эвен знали, что означало это сакральное слово, «саи-ри». Но матушка – знала. По легенде, когда боги создавали жизнь, то они из одного потока энергии могли сотворить две души, и они оказывались связанными меж собой. Но духовное родство было в почёте только у шесс'ен, ещё не успевших забить лик своего создателя. А ему вот повезло… Повезло, не имея праведных и любящих полнокровных братьев, обрести духовного. И матушка восприняла это с восторгом. С ней рядом стало легче.

Она знала, как управлять двором, и там, где Лита и Найи решили бы вопрос силой, она показывала, как решить всё мирно, беседою ли, хитростью ли, или как иначе.

Весна наступила практически внезапно. За управлением княжеством Лита не заметил, как промчались месяцы и нужно было снова с войском покидать Тарису.

Лёд на Ндаре вскрылся, и разлившаяся река несла свои воды в Танъя, прямиком со склонов южных гор. Вслед за этим сошёл лёд и на самом озере – можно было выдвигаться, пока измотанный тяжёлой для него зимой противник не успел собраться с силами.

…Под чутким руководством матушки двор преобразился. Совет исправно функционировал, управляя всеми аспектами жизни в княжестве, да и сама Тариса снова стала тем богатым и красивейшим городом, одетым в белый мрамор, с изящными храмами и широкими чистыми улицами, каким была когда-то, во времена своего расцвета.

Лита привык к этому городу, и тот уже не казался чужим, холодным и равнодушным. Он чувствовал Тарису, любил свою столицу, желал сделать её могущественной и прекрасной, увековечить её и весь свой род, как и её хранителей. Покидать это место, сумевшее стать Лите домом, отчаянно не хотелось, но его желания не имели значения – чтобы защитить Тарису, этот поход был необходим. А оставить столицу на матушку он мог со спокойной душой. Тем более в качестве её охраны остался десяток сильных сайши, тренированных им лично, вместе они могли противостоять целой армии.

Аэланы были известны своим мощным флотом. Он и должен был стать тем самым оружием, что сломит оборону Та-Уди и навсегда сокрушит чересчур наглых и самоуверенных Кэйнов.

Он – и сайши под командованием Литы.

И десятки тысяч солдат, которых они выставят против армии врага.

Найи в очередной раз оказался прав.

Не то чтобы Лита был удивлён сим фактом, к этому он-то как раз привык, всё же брат слишком редко ошибался, но князь таки вынужден был со смирением признать – он привык.

Привык к виду трупов, к запаху разложения, к постоянной усталости, к бесконечному ужасу в глазах врагов и опаске напополам с благоговением на лицах своих солдат. К выматывающим, не дающим полноценно выспаться и отдохнуть кошмарам.

К чужой смерти.

К чужой смерти от собственных рук.

К власти.

Ко вкусу сушёного мяса – оно было одним из немногих продуктов, за сохранность которых можно было не переживать и которого было вдоволь. А Лита считал, что князь должен есть еду солдат – чтобы понимать их. И показывать это понимание тоже было важно.

Несколько раз войска союзников Кэйнов из Тай-Тан пытались снять блокаду Та-Уди, и, пусть у них это не удалось, и со дня на день город должен сдаться или вымереть окончательно, отрезанный от еды и питьевой воды, но и потери среди бойцов Литы были более чем значительными – слишком дорого давалась им их свобода от всяких зарвавшихся завоевателей.

Жаркое лето вступало в свои права.

Безжалостная Иса выжигала своим светом поля, нагревала воздух, заставляя обе армии изнывать от зноя, от которого совершенно не было спасения. Был близок миг, когда упаднические настроения в столице Кэйнов победят и Расери с Аэланами возьмут город, поднимут головы князя и его совета на пики и навсегда поставят точку в этой войне.

Но…

Но Хогур Кэйн пошёл на отчаянный шаг, и, как всегда это бывало с теми, кому оказывалось нечего терять, преуспел – он, знающий, как важен для Литы его саи-ри, неведомым образом смог с помощью своих сай'нел взять в плен Найи и требовал теперь переговоров.

Лита понимал, что потребует Хогур – снятия блокады в обмен на жизнь Найи.

Но Аэланы не пойдут на это.

И дорогой друг погибнет.

А если Лита согласится на такую сделку… Тут уже дражайший дядюшка не поймёт его. Как не посмотри – выхода не было. Кэйны, загнанные в угол, нашли способ если не победить своих врагов, то хотя бы их рассорить.

Отчаявшись, Лита попросил несколько дней на раздумья, чтобы, получив отсрочку, придумать решение, в результате которого он сумел бы и обезопасить свои земли от посягательств Кэйнов, и спасти Найи. Но, если придётся выбирать – он выберет брата. Без всяких сожалений.

Отсрочку на раздумья ему таки дали, и половину этого времени Лита думал, но, не найдя решения, он молился всем богам, чьи имена были ему знакомы.

Но Боги оставались глухи.

Богам было всё равно.

Как всегда.

И тогда Лита недалеко от Та-Уди, внезапно для самого себя, нашёл полузаброшенный храм Даны – божества сна и разума, одного из сынов Тёмного Пантеона, покровителя странников и изгнанников. Может быть, хотя бы Дана мог дать ответ, как спасти и Литу, и княжество?

Зайдя в тот храм, Лита молился так, как не молился никогда. Воздух стал сизым от дыма зажжённых им благовоний, голова молодого князя кружилась и гудела, но безысходность не давала ему отступить – иначе придётся обречь ставший ему родным город на разорение, которое, рано или поздно, неизбежно вновь произойдёт, стоит Лите оставить княжество и не обезвредить угрозу со стороны Кэйнов.

Лита не просил о чуде – Найи сам был тем чудом его жизни, что случались лишь однажды, и просить о ещё одном было бы слишком самонадеянно.

Лита не просил о силе – личное его могущество уже было непостижимо для простого смертного, но этого оказалось недостаточно, и едва ли ещё силы, которые тем более он не умел бы контролировать, смогли бы исправить ситуацию.

Лита не просил об удаче – она была слишком капризной и зыбкой материей, полагаться на которую было глупо.

Лита жаждал иного.

И, видимо, именно это отличило его от многих тысяч иных прихожан, которые обращались с молитвами к Дане.

Как иначе было объяснить, что позади коленопреклонённого князя из дыма благовоний и неведомой тьмы соткалась высокая, угловая фигура, от которой исходила недостижимая живым сила. Тени танцевали в углах храма, трепетали и стекались к своему повелителю, сам свет словно бы померк, всё пространство перед алтарём погрузилось в полумрак.

Лита замер, скованный собственным ужасом и пониманием, с существом какого порядка ему довелось столкнуться. Даже пожелай он обернуться и с гордым видом встретить взгляд божества, не сумел бы пошевелить и пальцем.

Владыка Снов же, величественный и жестокий, неторопливо прошествовал к алтарю, чтобы едва заметным движением пальцев скинуть с него благовония и жертвенные предметы, и усесться на него, словно на трон. Тени, из которых были сотканы его одеяния, стелились туманом по полу, клубились в углах и вне поля зрения Литы.

А князь не мог оторвать взгляда от лица божества, чей насмешливый и любопытный взор ало-зелёных глаз пронзал насквозь.

Лита никогда не ощущал себя настолько беспомощным и ничтожным, даже тогда, в далёком детстве. Оказавшись лицом к лицу с той силой, которой невозможно было противостоять, чьего внимания он жаждал, но не ждал получить, он осознал, что это могло стоить ему, наивному и самонадеянному, смертному, жизни.

А то и обойтись намного, намного дороже.

А это значило, что Найи никто не спасёт… И это было страшнее всего. Потому что он Лита, был единственным, кому по-настоящему было дело до его саи-ри, и если не он, то никто.

Умирать Лита не имел права.

А значит – он должен был выдержать и взор откликнувшегося на молитву божества, и всё, что оно пожелает устроить.

Лита готовился к худшему, гася всякую робко теплившуюся в груди надежду – сейчас она была только лишней. Отчаявшись, не находя верного решения, он был готов пойти абсолютно на всё что угодно для спасения брата, и поздно было отказываться от собственных же намерений. Да и не желал Лита от них отказываться. Лучше он откажется от себя!

– Не часто можно увидеть светлое дитя в храме Тёмного Бога, – раздался словно бы одновременно и со всех сторон глубокий мужской голос. – И никогда ко мне не обращалось столь чистое дитя Абеша. Что же тебе нужно, смертный?

– Я… я хочу спасти своего саи-ри, – подавив внутреннюю дрожь, твёрдо ответил Лита, встретив взгляд Даны и не отводя глаз.

– Саи-ри? – тон божества был скорее удивлённым, чем насмешливым, но Лита не мог избавиться от ощущения, что его считали не более чем глупой букашкой, залезшей в неподвластные ей материи. Может, так оно и было. – А я уж-то думал, что только новые игрушки отца имеют рассечённые пополам души. Занятно… – в какой-то момент Лита осознал, что голос божества был, в общем-то юным, свойственным заносчивым подросткам, а не мудрым старцам, да и лицо его, сиявшее, белоснежное, похожее на безупречную маску, не выдававшую ничего, кроме равнодушия, принадлежало безупречному юноше. Лишь глаза и голос выдавали его эмоции, и этот диссонанс, словно бы к нему обращалась ожившая статуя, пугал более всего иного. – Что же ты, князь, не пошёл к своим богам, чьим именем тебя венчали на власть? Или, дай угадаю, они оказались глухи к молитвам и им всё равно.

– Всё равно, – отрицать смысла не было, а промолчать казалось неправильным.

Тихий, пронзающий насквозь подобно самому острому клинку смех разлился по пространству храма. Лицо божества, наконец, исказилось, придавая ему живости, какой-то… человечности, вероятно.

– Поверь, князь, ты бы не хотел ощутить на себе внимание Бога, – сказал Дана с жуткой ласковой улыбкой. – Последний, кто переживал за вас, смертных, в итоге убил Творцов и оказался навечно заточён за свою же попытку вас спасти. Вы нарекаете Таиша самым главным злодеем всех времён, хотя он единственный, кому было не всё равно. – Теплота в голосе Даны, говорившего, несомненно, про Убийцу Светил, погубившего больше половины всей жизни вообще, пугала даже больше, чем смысл его же слов. – Ну что, князь, хочешь сочувствия Бога? Или предпочтёшь его равнодушие.

Внимание богов убивало.

Значит, смерть?

Его, Литы, смерть? Если такова цена жизни его саи-ри, то он был готов её заплатить! Он многое задолжал Найи, что заботился о нём все эти годы. Быть может, ему и вовсе было суждено умереть ребёнком, и всё вело к этому моменту.

– Мне не нужно сочувствие, – словно бы вынося сам себе приговор, твёрдо сказал Лита. – Я хочу знание.

– Знание?

Казалось, Дана был озадачен.

– Знание, как я могу спасти своего саи-ри.

– Даже если за него тебе придётся заплатить непомерно высокую цену?

Даже если придётся пожертвовать абсолютно всеми.

– Найи – стоит всего.

Что-то странное сверкнуло в глазах бога, словно бы неведомое морское чудовище приблизилось к поверхности воды, но не пожелало показываться и снова исчезло в своей бездне.

Дана встал в полный свой рост, непреступной скалой возвысившись над всё ещё коленопреклонённым Литой, приблизился к нему вплотную, зашёл за спину, чтобы положить свои внезапно обжигающе горячие ладони ему на плечи. Сияние бледной кожи распространилось и на кафтан князя, окутало всё его тело, даря странную лёгкость, смывая усталость последних бессонных дней.

Сознание словно бы стало даже слишком ясным, острым – на фоне последнего времени это было ещё более очевидно.

– Мне нравится твоя дерзость. Твоя смелость и решимость. Я мог бы пожелать, чтобы десять тысяч моих храмов усеяли все те земли, куда достаёт свет Исы. Мог бы приказать принести мне в жертву десять тысяч прихожан Беш'авир'е. Мог бы пожелать твою душу, годы твоей жизни… Но твоя душа мне не нужна, и жить ты, Лита Расери, будешь очень и очень долго. Дольше, чем возможно себе представить, – это звучало как приговор, но Лита был к нему готов. Думал, что был готов. – Я попрошу за это знание немногое. Собери под своими знамёнами все княжества Леды. Сделай то, что сделал для шесс'ен мой милый брат Эйрен. А когда весь мир будет у твоих ног, расскажи всем, что в миг отчаянья обратился за помощью к Дане. И Дана ответил на твой зов.

Лед'ен, верные дети Светлого Пантеона, всегда говорили, что Тёмные Боги лживы и бесчестны. Даже матушка рассказывала об этом Лите, когда он, совсем ещё ребёнок тогда, расспрашивал её о рождении мира и происхождении народов Ианэ. Вот только на собственном примере князь убедился – верить чужим словам было нельзя. Верить можно было только самому себе. И – Найи, но он, саи-ри своего господина, был половиной души Литы, его частью, им самим в какой-то степени. Воспринимать его отдельно от себя князю казалось неправильным, даже преступным.

Да, верить можно было только себе.

Богам, пожалуй, только в определённых случаях – им не стоило именно что доверять, а верить или нет было выбором каждого.

Но Дана, на удивление, не обманул.

Единственный из всех, кто откликнулся на его молитву, Владыка Снов, называемый некоторыми ещё даже богом лжи и коварства, оказался на деле самым честным. Правда была его самым главным, самым разрушительным оружием, и Дана прекрасно умел им пользоваться.

О, Лита с гордостью мог бы назваться жертвой злого бога, но жертвой себя он не считал.

Владыка Снов действительно дал ему знание, которое могло бы помочь спасти Найи. Знание, неподвластное никому из смертных. Знание, находившееся на грани с божественными способностями, но, учитывая уровень сил Литы, вполне ему подвластное.

Магия душ всегда считалась чем-то запретным и тёмным. После Гибели Светил никто не смел даже думать заниматься чем-то связанным с душами, столь тонкой и бесценной материей они считались, столь просто было породить безудержное смертоносное чудовище, от которого слишком многим не было бы спасения. Но на деле это оказались не более чем глупые предрассудки и отсутствие понимания сути вещей.

Всё в Ианэ было создано из сай'и.

Материя, энергия, души, всё живое и неживое, абсолютно всё было воплощено Праматерью из самой сути, и всё в себе содержало эту суть. Физическая сила не имела никакого значения, когда в противостояние вступали те, кто мог манипулировать этой сутью, искажать её. Именно таких многие смертные называли младшими богами.

Лишь умение понимать суть мироздания и изменять её отделяло смертность от божественности – такая была подаренная Даной правда.

Все границы, барьеры и ограничения существовали лишь в головах – на деле было возможно абсолютно всё, хватило бы воли и энергии. Такое было знание, подаренное Лите коварным Даной.

Но воспользоваться им полноценно он сумел лишь многими годами позже. Тогда, только выйдя из храма, Лита уже знал, что мог сделать. Дана показал ему, что даже время было не более чем материей, и его поток можно было замедлить или ускорить, лишь пожелай он того.

Жестокая реальность оказалась разочаровывающей – души и время были ответственностью темных сайши, и ему, светлому, было бесполезно пытаться лезть в эти области. Они были несовместимы, зато ему было подвластно кое-что иное.

Свет. В самом прямом смысле этого слова.

Свет.

Тёмные сайши, матера Разума, верные жрецы Даны, могли накладывать иллюзии, путая и обманывая чужое сознание.

А он мог обманывать зрение.

Всё видимое было отражённым светом, а, значит, Лита мог перенаправлять потоки этого света, создавая самую настоящую иллюзию, вполне себе материальную и, самое главное, видимую не только кому-то одному, а вообще всем, кому её демонстрировали. Это открывало удивительные перспективы, и повеление Владыки Снов объединить Леда под своей рукой уже не казалось столь насмешливо невыполнимым.

Князь не знал, сколько времени прошло внутри храма, пока он под присмотром Даны постигал свои истинные возможности, пока он учился использовать в полную мощь силу своего света, но для всего остального мира не минуло и ночи.

Мир не заметил пришествия своего бога.

Мир не заметил его ухода.

Леде было всё равно.

Леда была достойной сестрой сиятельной Исе.

Лита же был её достойным потомком. От света рождённый, светом повелевающим.

…Обладая этим знанием, ничего не стоило проникнуть в город, перебить всю ослабленную стражу, освободить Найи и с рассветом вынести народу Та-Уди голову их князя. Потеряв своего лидера, сай'нел Хогура сбежали, а город сдался на милость победителя. С Кэйнов начался великий завоевательный поход Литы Завоевателя, что подчинил себе все народы Леды...

На праздничном пиру, где столы ломились от мяса, родился тот, кто стал первым и единственным императором Спящей, кто был почитаем как бог и ненавидим как демон.

Но никто из воинов не замечал печальный взгляд тёмных глаз друга Литы. Пока все праздновали победу, Найи оплакивал своего саи-ри. Ведь тот маленький мальчик, что боялся давить жуков и ненавидел алый цвет, что любил читать в тенистых садах своего поместья исчез навсегда.

Теперь – безвозвратно.

Вечность

С тех пор минули многие годы.

Промчались, как не бывало их – и так же промчалась бурная юность. Век лед'ен долог, да и Дана обещал Лите длинную жизнь, но с каждой осенью, с каждым первым выпавшим снегом он ощущал, как усталость наваливалась на него непосильной ношей. Словно чудовище из диких мифов, что держит небо на своих плечах, Лита нёс на себе корону.

Он честно выполнил свою часть уговора, одно за другим завоевал все княжества Леды, объединил их под своей властью.... Все народы континента ему покорились, даже Тау-Ри-Эвен признала покровительство светлейшего Императора. И он рассказал – рассказал, как в миг нужды обратился ко всем светлым богам, но они остались глухи к его мольбам. Только Дана, коварный и озорной Дана откликнулся – и дал божественное знание Лите.

И народ стал строить храмы Владыке Снов.

И народ стал воспевать тёмного бога, молиться на его имя.

И народ боялся.

Народ не знал, чего ожидать от своего богоподобного императора, что огнём и мечом собрал воедино своё государство.

Никто не знал.

Никто.

Серебряные нити седины терялись в пшеничных волосах Найи, но Лита, как ему казалось, замечал каждую – горькое напоминание, что, несмотря на всё своё могущество, он не способен был остановить время. Половина человеческой крови делала своё дело – однажды голова его саи-ри будет снежно-белой, но до тех пор было ещё далеко.

Несмотря на молодое лицо, взгляд и волосы выдавали возраст Найи – на его фоне Лита казался капризным юнцом.

Это пугало.

Впрочем, Лита выглядел ровесникам собственным детям – известное дело, чем сильнее сайши, тем дольше сохраняется его молодость.

Дети…

Матушка, вдовствующая княгиня, подсказала прекрасный путь мирного присоединения территорий. Шаффо правили предгорьем веками, и, вдохновившись примером Кэйнов и Расери, завоевали соседние княжества, значительно расширившись на север. Война с ними была бы делом долгим и затратным – брак оказался гораздо выгоднее обеим сторонам. Княжна Шаффо стала императрицей, её брат оказался наместником северных земель, все оказались в плюсе.

Лита к необходимости женитьбы отнёсся с равнодушием – бесконечные походы отнимали всё его внимание, и наличие супруги, а потом и наследника, стало чем-то само собой разумеющимся.

Принца в любом случае воспитывали его мать и матушка Литы – раз его она вырастить достойным лед'ен смогла, то и с внуком своим справится. Всё же она держала стальной хваткой в своих нежных руках весь двор и занималась политикой государства, пока сам император отсутствовал в столице. Когда же принц подрос, он стал в этом ей помогать, готовясь стать достойной сменой своему отцу.

Восточные княжества Лита присоединил тоже бескровно, выдав за их правителей своих дочерей – не таким уж жестоким он был, как рисовала его народная молва.

Годы существования великой империи Литы запомнились Леде людской вольницей – многие аниа за свои заслуги обрели свободу. Да и к полукровкам отношение стало более лояльным – все знали, что саи-ри императора был ледани, и одно неверное слово могло быть расценено как оскорбление Найи, а Лита этого не терпел. Испытывать терпение Владыки не желал никто.

Имелись печальные прецеденты…

Конечно, не обходилось и без восстаний в завоёванных княжествах – особо ретивые мятежники провозглашали своей священной целью свержение императора, более приземлённые просто не желали платить непомерную по их мнению дань и жаждали независимости во всех вопросах.

Когда-то Лита лично давил семена мятежа, выжигая крамолу порою в прямом смысле, испепеляя целые армии. Теперь же в большинстве ситуаций в этом не было необходимости. Верные военачальники императора, бывшие когда-то его товарищами в Тау-Ри-Эвен, отрекшиеся когда-то ради него от школы, решали вопрос с повстанцами быстро и жестко.

Когда коалиция торговых городов западного побережья континента пожелала освободиться от гнёта империи Литы, тот, привычно уже для себя образом, отправил туда армию с Найи во главе, ожидая скорых вестей о победе.

Но… в этот раз все случилось иначе.

Западные Города не просто так обрели смелость и дерзость – они нашли защитников в лице гонимых везде отступников из магического братства. Если большинство сай'нел покорились, в конце концов, Лите, то эти отказались признать власть императора, им были за это объявлены вне закона. Загнанные в угол, отчаявшиеся, всякие звери были опасны. Звери же, прикоснувшиеся к Сути и именующие себя магами, были опасны стократ больше всех иных.

И за последнее своё убежище они были готовы сражаться до конца.

Даже с богами.

Даже с Литой.

Удача, годами сопутствовавшая императору и его товарищам, была капризной особой, и, вероятно, терпение её было исчерпано – она отвернулась от Найи.

Никто не ожидал, что маги-отступники окажутся настолько решительными, что ради победы прикоснутся к запретным знаниям.

Никто не ожидал, что из всей громадной армии в живых останется после потрясшей небеса битвы только один всадник, что со стеклянным взглядом шёл потом по коридорам императорского дворца, чтобы передать владыке короб с подарком от своих новых хозяев.

Никто не ожидал, что в коробе том окажется голова Найи.

Говорили, крик увидевшего голову своего саи-ри был душераздирающ, словно бы рев раненного зверя, вой обезумевшего духа.

Говорили, император упал без чувств.

Говорили, сами боги прокляли магов-отступников и обрушили на оказавшиеся под их защитой города свою кару, выжигание всё живое бесконечным и неудержимым светом, от которого не было спасения. И остались на месте древних городов лишь серая пустошь и оплавленные скалы – ни руин, ни каких-то следов цивилизации.

Говорили, Лита сошёл с ума.

Говорили, это Дана помог отступникам, завершив тем свою злую шутку над императором, и потому светлые боги вмешались.

Говорили, вся Тариса облачилась в траурные одеяния, и никто не смел тревожить утонувшего в своём горе Литу.

Говорили, владыка что три дня и три ночи молился в храме Даны, и сам провёл все полагающиеся погребальные обряды для своего саи-ри.

Говорили, императора в последний раз видели в Тау-Ри-Эвен, когда он спустился в пронизывающие гору под храмом пещеру, чтобы погрузиться в волшебный сон и бросить вызов самой смерти и отыскать в загробном царстве друга, с чьей гибелью он так и не сумел смириться.

Никто не знал, что произошло на самом деле. И вряд ли кто когда узнаёт.

Одно было несомненно – навечно юное, нетленное тело Литы даже спустя две тысячи лет, обросшее кристаллами тау как щитом, так и сидело там. Его сердце билось, его грудь вздымалась с каждым вздохом, но открыть глаза ему было её суждено – как не суждено было жить этой пустой оболочке без души, что навсегда потерялась среди белых пустошей.

Никто не знал, что произошло… кроме самого Литы.

И хоть спросить его было уже невозможно, да и вряд ли бы он пожелал дать ответ, но, самое главное, он знал, каким силам бросил вызов и что совершил.

И за что был обречен вечность расплачиваться.

…Свет страшнее огня – он не оставлял после себя обугленных тел и потрескавшийся камень, только безжизненную выжженную пустошь. И свет тот тëк по венам Литы вместе с кровью, вместо крови, и не нёс этот свет жизни, в отличие от лучей Абеша и Творцов. Этот свет был чистой силой, воплощенным отчаянием и ненавистью.

Лите не раз доводилось получать новые уроки от Даны, когда Владыка Снов решал внезапно снизойти до него. Это знание он тоже получил от Даны – как отделять свой дух от тела, образуя астральное тело. Вся сила разумного содержалась в его душе, а силой той управлял разум, воля, и даже будучи нематериальной тенью, иллюзией, Лита мог пользоваться своими способностями, но уже не скованный ограничениями, которое неизбежно накладывают живое тело. Увы, плоть была хрупка, и навредить ей было слишком просто.

Это был опрометчивый шаг, он понимал, и Найи не пожелал бы, чтобы его смерть повлекла бы за собой гибель десятков тысяч мирных жителей, чьи вельможи решились на мятеж… Но Литу уже давно за спиной величали чудовищем – так зачем отказывать себе в удовольствии дать реальный повод для такого прозвища?

…Был бы он столь безжалостным, если бы отступники позволило похоронить Найи по всем необходимым обрядам? Стал бы он действовать так же, не отправь они намеренно его душу в Пустоши, которых так старательно все народы избегали погребальных ритуалами?

Наверное, нет.

Как не стал бы так мстить так за жену, за детей, за кого бы то ни было…

Наверное, Найи не хотел бы этого, но Найи больше не было, Найи был потерян в обители Саинэ, его останки были осквернены. Надругательство над телом покойника – одно из самых страшных, непростительных преступлений. Хуже только уничтожение души как таковой.

Но на такое даже отступники не решились. Может, потому что это не так просто, только особые печати тёмных сайши и браконьеров пламя могли стирать души. Крылатый народ служил только Эйрену и его потомкам, а формации сайши были неизвестны магам, слишком тщательно было оберегаемо это знание.

Может что-то дрогнуло в гнилых сердцах отступников.

Может, гадать не было смысла.

Может, Дата совершил ошибку.

Может…

Он – всё может.

Только вернуть Найи – не может.

Ощутить за спиной уже ставшее привычное за годы присутствие сотканной из тьмы фигуры не было чем-то неожиданным.

– Ты мне солгал, – без обвинения, скорее устало сказал Лита, даже не оборачиваясь к пришедшему. Они оба сейчас смотрели на то, что он сотворил. Одно утешало – жертвы его вспышки гнева, его потери контроля не страдали, стертые из реальности слишком быстро, чтобы даже осознать собственную смерть.

– Разве, князь? – отозвался своим громовым голосом Дана. – Не ты ли возжелал божественной силы? Не ты ли просил избавить тебя от слабостей? Не ты ли просил открыть тебе тайны мироздания?

Желал.

Просил.

Хотел.

Но!

Но…

– Найи не должен был погибать, – тихая злоба его слов, казалось, только позабавила божество. Действительно, сколь сильно разнилась нынешняя его дерзость с робостью и суеверным ужасом, испытанным в первую их встречу.

– Ох… Неужели? Разве ты забыл уже свои слова, смертный? Ты желал прославиться в веках, желал подчинить себе все земли Спящей – своё слово я сдержал. Я лишь давал варианты – выбор ты делал всегда сам.

Слова Владыки Снов попадали точно, прямо по сомнениям и неуверенности, прямо в самые уязвимые уголки души. Он знал, куда бить. И винить его в этом было бессмысленно – Лита сам пошел на это, и в наивном упрямстве и перекладывании ответственности не было смысла, как не было смысла в причитаниях.

И в жизни – тоже.

– Найи – половина меня.

– Не спорю. Более того – лучшая твоя половина, князь, как оказалось, – внезапное признание бога пугало больше, чем его присутствие и осознание его могущества, но отступать было слишком поздно и слишком бессмысленно. – На вершине мира всегда одиноко. Ты жаждал власти, славы, могущества – ты всё получил. Чем ты недоволен?

– Найи…

– Ах, твой саи-ри… А что с ним не так? У нас была с ним своя сделка, – это прозвучало как приговор. – Он желал вернуть тебе благоразумие. Желал вернуть того мальчишку, что плакал по ночам от вида мёртвых тел и ел с ним вишню в тенистых садах Тау-Ри-Эвен. Я сказал, чего ему это будет стоить. И он, в отличие от тебя, оказался готов заплатить необходимую цену.

Нет…

Нет!

– Он не мог бросить меня!

– Знаешь, князь… Тебя, чудовище во плоти, запомнят в веках как героя, как святого, а Таиша, что действительно жаждал вас спасти, но сошёл с ума от вашей боли, от вашего страдания, что он с вами разделил, для вас навсегда останется злодеем. Ты желал стать божеством среди смертных? Вот тебе правда – у божества не должно быть слабостей, не должно быть смертных привязанностей, ведь они его уничтожат. Я избавил тебя от этих слабостей, как ты и просил. То, что ты оказался не готов принять это – твоя, а не моя вина. Найи сам выбрал этот путь. И я, в отличие от тебя, князь, уважаю его выбор. Он пожертвовал абсолютно всем, чтобы спасти тебя от тебя же самого. Чтобы спасти твою душу.

– Как же так…

– Ну что, князь, готов ты отречься от своей главной слабости? Готов взойти на вершину и там воссиять, подобно Творцом?

Готов ли отречься от мирского?

Готов ли забыть половину своей души, того, кто пожертвовал ради него абсолютно всем?

Готов ли принять эту жертву…?

– Нет, – твердо ответил Лита, ощущая странную лёгкость на душе, словно бы не обесценивание он этим одним единственным ответом все свои завоевания, всё то, через что им пришлось пройти. – Если Найи не будет стоять за моим правым плечом – нет.

Выражение всегда бесстрастного лица Даны надломилось, став каким-то сложным, нечитаемым. Гордость, удивление и сожаление переплелись в странной улыбке, которая уже не казалась жуткой и потусторонней – что-то схожее не раз он видел на лице матушки.

– С одной стороны, я рад, что осталось в тебе что-то мирское и ранимое, что-то к чему твой саи-ри наивно вызвал, – протянул Дана задумчиво. – С другой – жаль, не слепить из тебя спасителя для этой глупой Ианэ. Что ж, я подожду, пока родится мой десница. И его руками исправлю ошибки прародителей.

Что ж, Дана действительно хотел сделать из него марионетку для воплощения своих планов. И почему-то теперь радовался, что у него ничего не получилось.

С другой стороны… Это всё теперь не важно.

Вряд ли Дана хотел завершить дело Убийцы Светил, скорее пытался исправить ошибки старшего товарища. Уж он то знал цену бессмертным душам…

Бессмертным…

Душам…

Владыка Снов всё не уходил, продолжая молчаливой громадой возвышаться рядом, словно бы ожидая чего-то.

И Лита его не разочаровал.

– Как воскресить Найи?

– Никак.

– Я тебе не верю.

Верил.

Не хотел в своём отчаянии, но верил.

И Дана, конечно, понимал это.

– Не верь, дело твоё, –– усмехнулся он. – Никому не под силу обратить круг жизни вспять. Даже Саинэ. Даже Праматери.

Должна быть какая-то лазейка.

Должна!

Должна…

– Она воскресила Абеша.

Дана точно хотел подсказать ему выход, но, словно бы, не мог напрямую дать ему решение.

– Он и не погибал никогда, князь. Никогда. Смерть и Время нельзя обратить вспять – вот тебе моя последняя правда. Последний закон Ианэ.

Нельзя обратить вспять.

Нельзя.

Но зачем отматывать назад время? Нет… Если хватает Воли, то из энергии можно создать что угодно, в том числе презренную телесных оболочку. Сил и знаний у него хватит.

Так зачем оборачивать время вспять?

Можно же просто создать что-то новое. Собрать из нового тела и затерявшейся где-то в Белых Пустошах души того, кто так дорог.

…Как Творцы.

Как и хотел Дана.

И, стоя у погребального костра, в котором не было ничего кроме головы и личных вещей его саи-ри, Лита окончательно решился на самый безумный, самый отчаянный свой поступок.

Читая протяжно стихи заупокойных молитв, принося жертвы богине удачи и судеб, надевая на шею медальон из праха самого дорогого ему существа, половины своей души, он не сомневался.

Сомнения были опасны.

Сомнения были бессмысленны.

Сомневаться было слишком поздно.

Слишком поздно было остановиться и обратить внимание на вялые угрызения совести – ради друга бросать семью, детей, матушку, всё то что он строил и оберегал столько лет было не самой лучшей затеей.

Но Найи отдал за него всё.

Лита не имел права отплатить меньшим.

Слишком много сделано.

Слишком много не сказано.

Матушка поймёт.

Матушка простит.

Матушка сама воспитала его таким.

Проповедники в храмах рассказывали – души умерших, над которыми не были проведены все необходимые обряды, попадали в Белые Пустоши, где вынуждены были скитаться целую вечность. Ну, или до тех пор, пока не сумеют очиститься до такой степени, что получили бы право на перерождение. Согласно легендам это случалось редко, но всё же имело место быть, Три Странницы тому прямое доказательство, как и многие иные достойные, собственно, рассказавших о том, что ждёт всех их после.

Добраться до обители Саинэ, до Белого Города могли лишь достойнейшие, но, имея в распоряжении целую вечность, это мог сделать каждый. Лите было некуда спешить. Слишком поздно торопиться – он уже опоздал. Всё же он обманул судьбу когда-то, оттянув на годы неизбежное, слишком возгордился, и мироздание щелкнуло его по носу, напоминая смертному его место.

Всё закономерно.

Так думал Лита, закрывая глаза в сердце их мира, в пещерах глубоко под Тау-Ри-Эвен, чтобы открыть их посреди бесконечного белого ничто.

Астральная проекция – не живое тело, и чувствовать в полной мере оно было не способно. Он – не бог, только они могли создавать свои полноценные аватары из крови и плоти, а не иллюзорное воплощение духа.

Лита просто знал – вокруг было невообразимо холодно. Снег должен был колоть щеки, липнуть к ногам, обжигать морозом голую кожу, но кожи не было – как не было и ощущений. Лишь серое марево без конца и края вместо неба и бесконечная метель.

Снег не таял от прикосновения босых ног, не сминался, не хрустел, и ноги эти не проваливались в сугробы – в нём не было веса для этого. Как не было и дыхания, чтобы облачка пара вырывались изо рта с каждым выдохом. Не было ничего, что свидетельствовало бы о том, что он всё ещё жив.

Он был этой метелью, белым ветром, лёгким, незримым, бессмысленным и потерянным.

Как, неверное, страшно было оказаться здесь Найи. Он конечно же сначала не подавал бы виду, притворялся привычно невозмутимой скалой, но потом, окончательно осознав, что некому наблюдать за ним, позволил бы собственной безысходности найти выход, криком ли, слезами ли, или тихим вздохом. Найи был очень эмоциональным, на самом деле. Просто не умел в полной мере выражать это, и только немногие, Лита и его матушка, умели читать его по глазам.

Интересно, лишённые тела души испытывали то же? Или они как раз могли ощущать и холод, и ветер, пусть те не способны были причинить им вреда – будучи мёртвым умереть очень сложно.

Лита пытался зажечь в своих прозрачных ладонях свет, но он озарял путь не далее чем на несколько шагов, а после теряюсь в бесконечной мгле. Белый сумрак был похож на что-то вязкое, поглощать и обволакивал, и, не оставлявший следов, Лита не знал, куда идти.

Вот только не было смысла пытаться применить мирские категории к загробному царству. Белые Пустоши располагались, как и прочие Иллюзорные Миры, в безвременье. В древних писаниях его ещё называли Гранью. Тут время, расстояние и всё материальное переставали иметь значение. Стена и сам Город предстанут перед ним тогда, когда Владычица решит, что он этого достоин.

Не раньше.

Но и не позже…

Нужно было просто набраться терпения и не отступать.

Не сдаваться.

Идти.

Это иллюзорные тело, оно не знали холода и голода, не знало травм и усталости, и только утомленный однообразие разум мог сыграть со своим хозяином злую шутку. В этом и был смысл Пустошей, как говорили им на проповедях в храмах Саинэ – здесь всякая душа оставалась наедине с собой, и этого было достаточно. Рано или поздно всякий мог раскаяться во всех каких бы то ни было грехах. И простить себя. И, очищенный и просветленным, войти в обитель Саинэ, где можно выбрать – остаться в прекрасных садах её Города иди отправиться в суету новой жизни…

Но чем дальше шёл Лита, тем больше ему казалось, что цели никогда не достичь. Всё чаще ему мерещились лица тех, кого он погубил. Тех, кого он не смог спасти. Или не – пожелал.

Он не жалел о содеянном, о том, какой путь ему пришлось пройти, чтобы вытащить родное княжество из той ямы, в котором оно было на момент его коронации. Он страдал не меньше всех остальных, перешагивая через себя, он тоже видел по ночам кошмары, но, в отличие от всех остальных, понимал необходимость этой жестокости. Найти тоже это понимал. И принимал.

Но разве этого он желал в детстве?

Разве таким князем он мечтал стать когда-то…?

Разве желал он им становиться…?

Усталость наваливалась валунами на плечи, неподъёмной громадой, что стремилась приставить его к мнимо мягкому сияющему покрову – усталость разума. Усталость от мыслей, которых было слишком много. Как наяву он видел лица тех, с кем начинал этот путь. Тех, кто поверил в него, кто счёл его достойным лидером. Тех, кто ушёл.

Он и Найи были последними.

Лита был последним.

И ни один из юных мастеров не был погребён по обычаю, в Садах, ни над кем не цвела ныне вишня. Их имена вычеркнут из истории ордена, или оставят как напоминание Отрëкшихся.

Чем они отличались от прочих отступников?

Нет, правильно Тау-Ри-Эвен была всегда вне политики. Хорошо, что так будет и впредь – его пример должен оказаться достаточно показательным. Пример того, как делать не надо.

Мать не была ошибкой.

Найи – не был.

Ничего из этого не было ошибкой.

Лите было не в чем раскаиваться.

Лита ни о чём не жалел.

Осознав это, он понял, что ему почему-то становилось легче с каждым шагом, хотя Лите и казалось, что шёл он целую вечность. И шёл он к этому освобождению тоже – целую вечность…

Может, так и было.

Может, там, в реальном мире, уже не существовало никакой Леды, холодная равнодушная Иса больше не светила с небосклона, и ничего не осталось в этой вселенной, кроме снега и бескрайней усталости.

И тогда, почти случайно, Лита наткнулся на стену, что уходила туда, где должно было быть небо, и терялась в низких тучах.

Когда же он нашёл Врата, ему уже не нужны были ни оставленная корона, ни кровью и болью добытая власть, ни признание других сайши. Ни мир во всём мире, ни любовь народа, ни память в веках.

Только живое лицо друга.

…После вечности холодных сумерек ослепительный свет Белого Города казался ошеломлял. Яркое голубое небо и бескрайние цветущие сады – самое мёртвое из существовавших во вселенной мест казалось Лите самым-самым живым.

Но ни единой души не увидел он – Город словно бы был совершенно пуст.

Это настораживало.

Только одинокая тень промелькнула в дали, и сердцем Лита почуял – вот она, та, кто могла всё исправить.

Бледнолицая, чернокрылая, величайшая Дха'авир была очень похожа на своего младшего родственника, и в то же время сильно отличалась от Даны – от неё не шло тех потоков заставляющей сердце замирать тьмы, лицо её было мягким, участливым, полным эмоций.

Леди Саинэ казалась самым светлым, что было вокруг – холодной сияние исходило от её кожи, вся она, старшая дочь Дха, была самым прекрасным и самым пугающим, что когда-либо существовало, пусть облик её и плыл, ежесекундно менялся.

– Бедное дитя… – со сожалением в голосе протянула богиня. – Ты не найдешь искомого здесь. Никогда.

Взгляд её прозрачных белых глаз пронзал душу насквозь, и будь у него сейчас сердце – оно билось бы невообразимо быстро, снималось бы от ужаса и отчаяния.

От безысходности.

– Я ведь…

Сделал всё как сказал Дана.

Сделал всё.

Понял всё.

Отпустил всё…

– Дана смутил твой разум, заставил поверить в свои силы, в то, что возможно всё, но…

Что-то неправильное было в тоне богини, что-то нарочитое, наигранное. Она говорила не то что думала, пусть и обманом это было назвать нельзя.

– Нет! – Вскинулся Лита. –Дана не лгал мне. Я, только я врал самому себе, верил только в то, что было мне удобно. Не надо винить Дану в моей собственной глупости и гордыне!..

Что-то переменилось в леди Саинэ.

Ушла жалостливость, ушла словно притворная забота, с которой обычно смотрели на обреченных, безнадежно больных и смертников.

– Вижу, жертва этого мальчика оказалась не напрасной, – медленно произнесла она, и лицо её словно снова поплыли, оплавилось, стало более юным, и – застыло фарфоровой маской, совсем какие Даны. Наконец богиня перестала притворяться. – Быть может, узнай он об этом, сумел бы простить себя. Но я – пленница в своей обители, как Таиш – пленник Бездны и собственного безумия. Я ничем не смогу тебе помочь, дитя.

Вот теперь она звучала искренне.

И Лита ей верил.

Верил, и хотел кричать от собственной беспомощности.

– Найи не может себе простить моего воцарения? Того, что я ради него пошëл на сделку с Даной?

– Нет, он не может простить себе, что ему пришлось тебя бросить. Оставить одного против всего мира. Он боялся, что твоë одиночество тебя и погубит, но ещё больше он боялся, что однажды, когда придёт время и тебе отправиться в мои владения, ты не сможешь простить самому себе всё тобою же сотворенное.

Ровно то, чего и следовало ожидать.

Ровно то, о чем говорил Дана.

Найи – лучшая половина Литы, и он был не достоин такого саи-ри…

– Он снова спас меня… – прошептал Лита потерянно. –Спас, обрекая себя на вечность скитаний…

– Мне жаль, дитя.

– Неужели ничего нельзя сделать?

Неужели?

Неужели всё было напрасно?

Неужели ему придётся отступиться? Сдаться?

Нет…

Нет.

– Нет! Я найду его! Найду и скажу, что не виню его ни в чем, что благодарен!

Богиня усмехнулся, печально и устало.

– Ты жив, дитя, сердце твоë бьется, он тебя не увидит.

– Тогда я убью себя и снова пройду этот путь!

– Убив себя, ты сразу переродишься. Ты уже вошёл в Белый Город.

– Нет…

Нет!

Не может не быть выхода!

Не может не быть решения!!!

– Не думаю, что Дана желал тебе зла, не гневайся, – сказала богиня утешающим тоном. – Знаешь, мальчик… Когда-то Дана был очень дружен с Таишем. И когда мой милый младший брат возжелал ответить на всякую к нему обращенную молитву, он узнал, что жизнь есть страдание, что жизнь полна бесконечной муки. И он сошёл с ума от этого знания, разделив со своими прихожанами их агонию. Дана пытался его спасти, предотвратить его падение во Мрак. Но всё оказалось бесполезно. Вот только чего стоят все мирские удовольствия, если неведомы горести? Чего стоит счастье, если не познаешь печали? Мы сами выбираем, страдать нам или верить, как относиться к той или иной ситуации. Вечное страдание ведомо только живым. Такая ли это цена за возможность познать смертное же счастье?

– Намерение Таиша было благое, но убеждения – ошибочными?

Богиня усмехнулась.

– Можно и так сказать. А можно не согласиться. Каждый сам верит в то, что хочет. Непреложных истин во вселенной, где лишь смерть и время незыблемы быть не может.

– Найи заплатил вечностью скитаний. Но Найи мёртв, ему не вкусить всей муки от этого, – Начал размышлять Лита, чувствуя, что ответ вот он – прямо перед ним, столь прост и очевиден. – Тогда я выпью эту чашу до дна за него! Быть может кто-то сжалится надо мной и подарит смерть моему телу… и тогда я приведу Найи за руку в Белый Город.

– Воля твоя, дитя. У тебя вся вечность в распоряжении. Я буду ждать.

Он верил, что однажды его тело там, в миру, погибнет, и он сумеет найти своего друга. Единственное существо в целой вселенной, которому он был дорог. Дорог настолько, что тот не сумел себе простить безумие Литы.

Словарь

Абеш – Первый Свет – бог дневного света, покровитель всего живого, родоначальник Светлого Пантеона. Лед'ен считают, что их народ пошел от светлых духов, потомков Абеша.

Аниа – люди.

Дае – Мастер (как титул).

Дана – бог снов, иллюзий и коварства, покровитель всех странников и изгнанников; входит в Темный Пантеон;

Иса – светило Леды;

Ледани – полукровка, ребенок лед'ен и человека.

Лед'ен (от «ледэ» – сон, спящий и «аен» – народ) – «спящий народ», «народ Спящей» – название расы, населяющей мир Леда и главенствующей в нем.

Нет'ен – народ мира Нетал;

Сай'нел – (от «сай'и» – магия, суть и «нел» – повелевать, управлять) – «повелители сути» – маги, те кто творит волшебство при помощи заклинаний, ритуалов и артефактов.

Сайши – сай'нел, использующий сай'и для укрепления собственного тела и в боевых искусствах, боевой маг. Заклинаниям предпочитают работу с энергиями напрямую.

Светлые народы – народы, чьи родоначальники происходили из Светлого Пантеона – нет'ен и лед'ен.

Сие – ученик.

Тау-Ри-Эвен – «Храм Тау-Ри», «Монастырь душ Тау» – крупнейшая и старейшая в Пятимирье школа-орден сайши.

Цав'ен – народ мира Цаверба;

Шесс'ен – (от «шесс» – дракон, драконий и «аен» – народ») – «драконий народ», название расы, населяющий мир А'Ксаан и главенствующей в нем;