Легенда о Кнуде Безумце

Предисловие

Дорогой читатель!

Добро пожаловать в мир, где скандинавские мифы — не просто легенды, а суровая реальность, с которой приходится сталкиваться его жителям. Мир, где люди гибнут не только от войн, болезней и прихотей правителей, но и по вине страшных чудовищ, что скрываются за завесой забвения во тьме ночи.

За стенами городов ведется безмолвная война. Ее солдаты — не герои саг, чьи имена воспевают скальды. Они — изгои. Одержимые. Безумцы. Те, кто видел подлинный лик ужаса и посвятил жизнь тому, чтобы вырвать его с корнем. Их удел — уничтожение древних порождений хаоса, что несут этому миру только горе и смерть, и чьё существование нарушает изначальный порядок вещей.

Впрочем, в отличие от людей, у чудовищ никогда не было возможности выбора.

Эта история — не сказ о борьбе света с тьмой. Война на истребление всегда находится за гранью истинной добродетели, ибо каждая жизнь по-своему ценна, и никто не хочет уходить безропотно во тьму, кем бы они ни были при жизни — губителями или спасителями, праведниками или грешниками, злодеями или героями. Это история о тяжелом бремени, которое возложили на себя люди смелые, отчаянные, самоотверженные. У каждого из них был свой мотив присоединиться к походу против грозного врага, и каждый из них знал, на что идет.

Это легенда о тех, кто не искал богатства и славы, а сражался за что-то куда более важное.

Это — "Легенда о Кнуде Безумце".

Глава первая

Холодный ветер с далекого фьорда гнал по ночному небу клочья озаренных лунным светом облаков и пытался сорвать с деревьев еще не опавшую листву. У подножия мшистого холма, под ветвями ясеневой рощи трещал костер, подле которого расположились четверо уставших от долгой дороги воинов.

Запах дыма, влажной земли и пота висел в воздухе, перемешиваясь с ароматом недавно прошедшего дождя.

— Мы уже близко. В последний раз рюртрольда видели недалеко от здешних мест. Как тебе на родине, Кнуд?

Сидящий рядом молодой воин не ответил, а лишь продолжил взирать на танцующие языки пламени. Треск тлеющей древесины напоминал ему о тех днях, когда на душе было спокойно. В теперь уже далеком детстве, он часто проводил в местных лесах ночи у костра, слушал как тихо поет старшая сестра, очищая от перьев пойманную в силки птицу.

Отец Кнуда сгинул в набеге, а мать угасла от легочной болезни еще до того, как увидела первые шаги сына. В памяти всплыл теплый образ сестры — ее руки, что укрывали его пледом в морозные ночи, ее голос, певший ему старинные песни в дни холодных, жутко воющих ветров.

Ее гибель от лап чудовища и привела его на путь воина.

На фоне своих соратников он мог показаться юнцом, но шрамы на его теле и лице говорили о том, что он уже успел снискать славу свирепого бойца. Впрочем, его заслуги на поля боя никак не мешали его боевым братьям подтрунивать над ним.

— Отвали от него, Рюгви. — потребовал сидевший напротив старый воитель, укладывая копье подле своей лежанки. — Как расправимся с Древним, тогда и пересчитаете друг другу зубы. А лучше оставь эту идею, с берсерками ввязываться драку — дело гиблое. Арнор! Кончай жрать наши запасы, толстяк, и становись в дозор. Не скули давай, настала твоя пора караул держать.

Грузный бородач отложил черствую корку хлеба, и нехотя приподнялся с лежанки. Попутно он успел и тяжело вздохнуть, и даже крякнуть от неудовольствия. Оперевшись на плечо крепкого как дуб Рюгви, он встал в полный рост, нависая над остальными будто скала над морем. Послуживший ему опорой боевой брат от такой тяжести ощутимо покачнулся, но все же удержался от падения на спину.

— Когда Мани добежит до средины неба, кто меня сменит, Хротгар? — вопросил пузатый великан, потирая затекшее плечо.

— Ты и выбирай, медведь. Кого сильней не любишь, тот тебе и сменщик. — ответил старик, и тут же пожалел об этом, так как своим перстом Арнор указал именно на него.

— Ты, старый змей. Тебя не люблю больше прочих. — усмехнулся его собеседник.

Другие также не сдержали смеха, но только не Хротгар.

Где-то вдали раздался одинокий волчий вой. Напоминание о том, что вокруг них находилась дикая природа, опасная и безжалостная, стерла улыбки с их лиц.

— Завтра. — прорычал Хротгар, не глядя на остальных. — Выступаем на рассвете. Пора покончить с бреднями о рюртрольде, и отправить его обратно к Хель. И помните, от его тела нужно будет избавиться, сжечь его. Если этого не сделать, эта тварь переродится и все наши старания окажутся напрасными. Впрочем, вы уже такое видали, так что лишний раз повторять не буду. Этот был не лишним.

Рюгви, Арнор и Кнуд закивали, демонстрируя, что они слышали каждое слово, сказанное старым воителем. Как и Хротгар, они посвятили свою жизнь истреблению чудовищ, что причиняли зло жителям земель от Согна до Уппсалы. Они несли на себе тяжелое бремя, ибо в отличие от героев саг, скальды не воспевали их подвиги, а народная молва считала их полоумными бродягами, что накликали беды на земли, в которых им довелось побывать.

Найти Детей Старого Мира было не так-то уж и просто, чудовища умело скрывались от людских глаз, а последствия их бесчинств часто приписывали диким зверям или вовсе забывали о них, будто бы их и не бывало. Хротгар и его соратники проверяли вести о безумцах, что стенали о порождениях тьмы, что несли с собой горе и вечное забвение. Чаще всего это были не больше чем бредни действительно свихнувшихся пьяниц. Но иногда именно благодаря их наводкам удавалось выйти на злобных тварей, что несли гибель всему живому.

— Скольких охотников он мог сгубить за годы после пробуждения? Мы уже никогда не узнаем. Нам надо быть осторожнее. — поделился мыслями Рюгви, перебирая в пальцах деревянную фигурку медведя.

Он всегда так делал, когда волновался перед предстоящим сражением. Эта фигурка была подарком от девы, к которой он жаждал вернуться однажды, стяжав в походах имя и богатства. Ждала ли она его по прошествии стольких лет или уже успела обзавестись семьей? О том ведал лишь Один.

— Не трясись от страха, мой друг, рюртрольд не имел дел с нами. А мы знаем толк в смертоубийстве злобных тварей, что не должны существовать в нашем мире. Верно говорю, старик? — ткнув Рюгви массивным кулаком в плечо, ответил Арнор.

Бородатый великан родился в семье годи и ведал о мироздании гораздо больше, нежели его соратники. Для него истребление чудовищ было не просто долгом, а исправлением миропорядка — ведь те несли миру лишь смерть и разрушение, не созидая ничего взамен.

— Ежели будем сражаться все как один — тем победу добудем и славу стяжаем. Так что все свои обиды и злые языки оставьте до того как над чудищем сдюжим. — Хротгар на мгновение смолк, оглядывая соратников.

Он вспомнил, как впервые увидел их втроем, запыханных, в крови, стоявших плечом к плечу. Уже тогда они были готовы умереть друг за друга, хоть и едва знали один другого. И несмотря на появившиеся за годы сражений разногласия, Хротгар нисколько не сомневался, что их прежняя решимость не иссякла и по сей день.

Хротгар остановился взглядом на Кнуде, понимая, что за чувства могут бурлить в душе молодого воина, который спустя столько времени вернулся туда, откуда начался его путь.

— Пусть тебя и прозвали Безумцем, но сейчас от тебя нам нужен ясный ум и твердая рука. Мрачные думы о доме оставь. Боль прошлых лет сейчас не будет в помощь. Охота на Древних требует ясного ума, свободного от пелены тяжелых воспоминаний. Оплачешь сестру, когда омоешь руки в крови рюртрольда. То будет по ней достойная тризна.

Кнуд кротко кивнул, но от терзающих его мыслей так и не смог избавиться. Многие годы не ступала его нога на родную землю, оскверненную тенью злого чудовища. С тех пор, как он впервые вкусил крови злобных порождений, он мечтал вернуться сюда. Вернуться и поквитаться с бестией за все горе, которое ему пришлось пережить, в том числе и за ярлык безумца, который на него навесила людская молва.

Грубая волчья шкура под боком и плотный походный плащ, в который он с головой закутался перед сном, оберегали его от холодного ветра и сырости дождевой земли. Кнуд терпеть не мог болеть, и на то у него была веская причина.

В самый мрачный день его детства, Кнуд немного прихворал. Желая помочь брату, сестра посоветовалась с местным знахарем, и вместе с подругами на заре ушла за редкими травами для целебного отвара в дремучую чащу в глубине леса. Песни девушек ещё долго звенели в утреннем воздухе, а потом растаяли в лесной тиши.

К полудню их нашли мертвыми. Стая воронов, что кружилась над одной и той же прогалиной, привлекла внимание охотников, и те обнаружили растерзанные тела девушек. По оставленным на земле и деревьях следам было ясно — здесь хозяйничал огромный медведь.

Когда к порогу его дома принесли холодное, растерзанное тело сестры, Кнуд ощутил, как прежний мир разбился в осколки, его сменила ледяная, безжалостная пустота. Стиснув зубы, он вытер горькие слезы и поклялся, что отомстит за ее убийство. На что старший из охотников хриплым голосом пообещал мальчику расправиться с тварью уже к закату следующего дня.

На тинге местные бонды решили выследить и убить зверя, что растерзал девушек. Почти каждый мужчина из деревни, кто входил в леданг и мог держать меч, копье или топор отправился на поиски бестии.

Вслед за ними, несмотря на хворь, тайком последовал и юный Кнуд. Он не мог участвовать в походе на равных, потому как еще не достиг нужного возраста и не считался воином, поэтому ему пришлось действовать скрытно. В свою очередь, женщины, дети, а также самый старый бонд и двое его взрослых сыновей оставались в деревне.

Но ни Кнуд, не отправившиеся в лес мужчины не ведали главного. Девушек убил вовсе не медведь, а пробудившийся из-за их песен рюртрольд — чудовище из старинных легенд о Детях Старого Мира, что дремали в глубоких пещерах вдали от людских поселений.

Зашелестевшие от порыва ветра листья ясеня вырвали Кнуда из сонмы тяжелых воспоминаний из детства. Лишь шум листвы, треск костра, и раскатистый храп Рюгви прерывали тишину ночи. Тусклый свет Луны едва пробивался сквозь плывущие тучи и ветви деревьев, окутывая окрестности призрачным сиянием. Спать совсем не хотелось, но перед завтрашним днем выспаться было просто необходимо.

Чутье подсказывало Кнуду, что уже завтра он встретится лицом к лицу со своим истинным страхом. С той непроглядной бездной, что все эти годы пожирала его душу.

Хель ждет. Так предначертано норнами.

Эта мысль одновременно приводила его в ужас, и пробуждала в нем ярость. Он закутался в плащ посильнее в поисках тепла. Шум его сердцебиения возобладал над другими звуками, и несмотря на злые думы, Кнуд все-таки уснул.

Он провалился в сон стремительно, словно чайка, пикирующая в холодную морскую гладь.

Перед его взором простерлась река. Ее воды были черными и густыми, словно деготь. Они беззвучно текли в бездну, скрытую пеленой густого тумана. Воздух здесь был удушливым, отовсюду несло гнилью и разложением, и от этого запаха нельзя было укрыться.

Гьёлль. Дорога мертвецов. Бесконечная река душ, что текла ближе всех к воротам царства мертвых, Хельхейма.

На другом берегу маячила фигура в окровавленном рваном платье. Его сестра. Веселая хохотушка при жизни, здесь, в этом кошмарном мире представляла собой мрачную тень — ее лицо было бледным, как лунный камень, а вместо глаз зияли пустые впадины. В своих руках она держала мертвого младенца, из которого сочилась черная жижа, тоненьким ручейком впадающая в поток Гьёлль.

Кнуд сделал шаг навстречу к сестре, и тут же встрял по колено в водах мертвой реки, хладных как лёд и вязких, будто болотная топь. Ему захотелось кричать от боли, но он не смог издать и звука, холодный плотный воздух буквально комом застрял в его горле.

Позади раздался хруст костей и сдавленный визг. Предчувствуя опасность, Кнуд обернулся, и узрел ужасную картину.

Среди искривленных, черных деревьев без листьев, двигались тени, а перед ними лежали его мертвые братья по оружию. В могучем старике с зияющей дырой груди и кровавым месивом вместо лица с трудом можно было узнать Хротгара. Подле него лежал Рюгви, чье изувеченное тело пригвоздили к земле огромным когтем. И растерзанный Арнор, из груди которого чьей-то мощной пастью выгрызли сердце. Безжизненный взор соратников был направлен прямо на Кнуда, выказывая ему немой укор за то, что он не спас их от жестокой расправы.

— Daudhii… — зашелестели тени, говоря на древнем языке, обещая Безумцу гибель.

— Daudhii! — вторила им хищная пасть рюртрольда, склонившаяся прямо над головой Кнуда.

Это был клич истребления. Жестокого. Позорного. Вечного.

Рюртрольд обнажил клыки, жадно глотая воздух ноздрями, будто впитывая страх своей будущей жертвы.

Благо, пробуждение от дурного сна наступило еще до того, как монстр успел бы вонзить свои клыки в череп Кнуда.

Глава вторая

Сквозь сон Кнуд услышал тревожный вой волчьей стаи. Он мгновенно проснулся и схватился за рукоять меча. Рюгви и Арнор тоже вскочили на ноги. Лишь только старый Хротгар с недоброй усмешкой взирал в предрассветную даль.

— Волчья стая наткнулась на чудище. Им не одолеть рюртрольда, но измотать его они вполне могут.

Стоило старику умолкнуть, как тут же раздались визг, рык и лай, от которых кровь застывала в жилах. Затем – глухие удары, треск ломающихся костей, короткие, отчаянные визги, что быстро смолкали один за другим. На несколько мгновений наступила гробовая тишина, еще более зловещая, чем предшествующий ей хаос. А затем оглушительный рёв торжествующего чудовища пронесся над головами воинов.

— Резво разделался. На их месте могли оказаться мы, но нам повезло. — подметил Рюгви, продолжая настороженно держать в руках топор.

— Выступаем. Он утомлен, а если Улль на нашей стороне, то возможно, и ранен. У нас есть шанс. — скомандовал Хротгар и поспешил в чащу, чтобы сквозь нее выйти к другой стороне реки, откуда и доносились звуки расправы над волками.

О том, что рюртрольд был способен легко дать отпор нескольким противникам, Кнуд знал непонаслышке.

Ему довелось стать свидетелем подобной расправы в детстве, когда чудовище напало на охотников и воителей, что искали зверя, погубившего его сестру. Наиболее стойкие пытались оказать сопротивление Древнему, иные же обратились в бегство, желая спастись, но монстр сокрушил своей мощью и скоростью каждого из них, не замечая нанесенных ему ран.

Убегая из лесной чащи, где свирепствовал рюртрольд, он наткнулся на двух сыновей бонда. Они вернулись из дозора, чтобы предупредить ушедших в лес мужчин о набеге врагов с моря. Кнуд попытался рассказать им о чудовище, но они не поверили мальчишке, решив, что тот просто увидел медведя.

Но вскоре им и самим пришлось вступить в бой с рюртрольдом. Один из них встретил монстра как подобает воину, бросившись на него с копьем. Другой же, увидев, как монстр в клочья разрывает его брата, в панике побежал прочь. Но и ему не повезло — выбирая между ребенком и им, чудовище предпочло добычу покрупнее. Лишь это позволило обезумевшему от ужаса Кнуду покинуть лес живым в тот день.

Теперь ему предстояла дорога обратно. В ту самую чащу, где все еще обитал убийца его сестры.

Не взяв с собой ничего кроме оружия, воины оставили лагерь и последовали за своим предводителем. Первые, бледные из-за тумана лучи солнца застали их уже в дороге. Хротгар и его соратники старались идти бесшумно, словно тени. Их путь пролегал вдоль русла ручья, что вливался в неширокую, но быструю реку с каменистыми берегами, которую им пришлось перейти вброд. Холодный и влажный воздух отдавал гнилью, солью и хвоей.

Через какое-то время они наткнулись на следы рюртрольда - огромные когтистые лапы вдавили влажный грунт на речном берегу совсем недавно.

— Странно. Сначала он шел вниз по течению, но затем что-то отвлекло его и он двинулся в противоположную сторону. — наклоняясь над следами, пробормотал Арнор. — Будто почуял кого-то еще.

Рюгви почесал бороду лезвием топора и сделал неутешительный вывод.

— Кажется мне, други, что шел он по наши души. Помните как миркхильди напали на наш лагерь у Сёр-Тренделаг, когда мы планировали разорить их гнездо у старого ристалища?

— Это когда Арнор от неожиданности в спущенных штанах запутался и кубарем покатился с холма? — припомнил Кнуд, улыбаясь.

Рюгви прыснул от смеха, а вот Арнору это упоминание явно пришлось не по душе. Но не успел он возмутиться, как Хротгар огрел древком копья и Кнуда, и Рюгви, после чего приложил палец к губам.

— Идиоты. — процедил старик, не сдерживая злобы. — Молитесь, чтобы рюртрольд не услышал ваш смех. Только разъяренной бестии нам не хватало.

Откуда пошло поверье, что Дети Старого Мира не терпят музыки и смеха, Кнуд не знал, но были все основания полагать, что оно было правдивым. Пиры и ярмарки людей были раздражителем для чудовищ. Случай с миркхильди у Сёр-Тренделаг служил этому подтверждением. В то время Хротгар и его соратники ходили под знаменами ярла Хакона Могучего, который в свою очередь пытался подавить восстание.

Пару ночей лагерь стоял у старого ристалища, которое в народе считалось проклятым. До того как выступить в поход, бойцы закатили славную пирушку. В ту же ночь, в предрассветный час на воинов напали миркхильди — косматые чудища с уродливыми вытянутыми мордами и острыми когтями, которых издали можно было принять за людей.

Они выбрались из своего логова и добрались до лагеря воинов Хакона, в то время как ярл предавался распутству в стенах города. Явно уступающих в численности чудищ перебили, однако и войску ярла сильно досталось, много воинов приняли бесславную кончину. Из-за отсутствия Хакона на поле брани и достаточно позорного исхода эта битва была предана забвению, хотя и стала роковой вехой на пути к падению ярла в ходе восстания против него.

— Я думаю, он и так достаточно разозлен из-за стычки с волками. Мы можем тут хоть пирушку закатить — злее он не станет. — фыркнул Рюгви. — Тем более, что злость мешает нормально думать и порождает тупость. Да, Кнуд?

В обычной обстановке шутливые перепалки между воинами были обыденным делом. Но сейчас язвительные комментарии Рюгви выдавали его серьезное беспокойство.

— Волнуешься? — огрызнулся берсерк. — Пирушку, тоже мне. Вам с Арнором лишь бы пировать да баб портить. Будь ваша воля, вы бы уже с утра набрались бы элем, только б в штаны не наложить перед чудищем.

— Ну не настолько, но немного выпить бы не мешало… — пробормотал оппонент Кнуда.

— Довольно, вы оба! — Хротгар не выдержал и схватил за грудки и того, и другого. — Замолкните, иначе я отрублю ваши языки и скормлю их первому попавшемуся псу.

Возразить старику никто из соратников не посмел. Но лишь только Арнор догадывался о том, что именно заставило их предводителя разгневаться.

В той битве у Сёр-Тренделаг Хротгар потерял своего младшего брата, с которым должен был стоять в карауле в ту ночь.

В полной уверенности, что ничего дурного не произойдет, Хротгар оставил дозор и ушел предаваться пьянству вместе с друзьями. Когда случилось нападение чудовищ, близость смерти заставила его протрезветь, и он был лучшим на поле боя в ту страшную ночь. Но когда последняя миркхильди испустила дух, а в лагере воцарилась тишина, нарушаемая лишь стонами раненых, он нашел брата среди мертвецов, он погиб одним из первых.

Хротгар, чье лицо было залито не только чужой, но и собственной кровью, не проронил слез, не вымолвил и слова. Кто-то из уцелевших воинов, дабы он оплакал гибель брата должным образом, поднес ему бурдюк с элем. Соратники ждали, что он осушит его или хотя бы пригубит, но вместо этого он с силой швырнул его в костер.

С того дня никто и никогда не видел, чтобы Хротгар прикасался к хмельному меду.

Когда ярл Хакон потерпел поражение и лишился головы, Хротгар собрал уцелевших воинов и посвятил свою жизнь истреблению чудовищ. Старик никому не рассказывал о том, что он чувствовал, когда лишился родича по вине ужасных тварей, но любые разговоры о том бое на старом ристалище заставляли его содрогаться от боли и скорби по сгинувшему брату. И не терпел увеселений в походе.

— Еще со времен Беовульфа известно, что чудища не терпят смех и веселье, а вместе с ними и мелодии. Мы могли привлечь внимание рюртрольда вчера, но волчья стая помешала его планам. — подытожил Арнор.

— А вы серьезно думали застать рюртрольда врасплох после того как развели костер недалеко от его охотничьих угодий? — поинтересовался Кнуд. — И не надейтесь. Он знает о нас, мы знаем о нем. Вопрос лишь в том, кто первым нанесет удар. И будь мы прокляты, если эта тварь опередит нас из-за вас, старые вы дурни.

Рюгви застыл в недоумении, поскольку он явно не заслуживал такого обращения к себе, будучи старше Безумца всего на три зимы.

А вот Хротгар вновь замахнулся для удара древком копья, но на этот раз Безумец успел его схватить до того, как старший воин успел его наказать. Казалось бы, подобная дерзость должна была разозлить старика, однако вместо этого он улыбнулся и кивнул.

— Может, ты и прав, малец. — усмехнулся он, зная, что его молодого соратника весьма раздражало, когда его называли “мальцом” или “юнцом”. — Но главный здесь я. Идем. Нужно понять, что случилось с волками, куда делся рюртрольд и в каком он состоянии.

При всем нежелании, Кнуд не осмелился выказать очередное неповиновение предводителю, поэтому отпустил орудие Хротгара и продолжил идти по следу чудовища. При этом он прислушивался к каждому шороху и озирался всякий раз, когда ему казалось, что что-то кто-то чужой находится рядом.

Знакомые виды и ощущение опасности пробудили воспоминания, которые Кнуд предпочитал прятать в памяти как можно глубже.

В детстве, спасаясь от рюртрольда, он бежал здесь, чтобы попасть в родную деревню. Но когда он в нее вернулся, то обнаружил, что местные ее уже покинули и отправились во владения хэрсира, надеясь найти защиту от налетчиков.

Мальчику ничего не оставалось, как последовать за ними по следу телег, на которых его соседи перевозили свои пожитки. Он часто оглядывался в страхе, проверяя, не гонится ли за ним чудовище. Из-за выпавших на его долю потрясений и хвори в пути он обессилел настолько, что потерял сознание и свалился наземь, не в силах продолжать идти.

И быть бы ему добычей волков или воронов, если бы его не подобрали странствующие торговцы, что также спасались от набежчиков. Добравшись до ближайшего поселения, они передали Кнуда беженцам из его деревни.

Старый бонд попытался выведать у него о судьбе своих сыновей, как только тот едва пришел в себя и смог говорить. В полусонном бреду мальчик стал рассказывать об увиденном, но его речи посчитали бредом из-за охватившего его жара. Никто из беженцев не поверил в то, что он рассказал о судьбе их родных, что пали жертвами рюртрольда. Никто не хотел верить в то, что мужчины больше не вернутся.

Им было удобнее поверить, что их мужья, братья и сыновья стали жертвами диких зверей или налетчиков, но только не чудовища. По какой-то причине они наотрез отказывались верить в существование монстра. Слова Кнуда назвали происками Локи, а самого мальчика прозвали “Безумцем”, потому что он приходил в ярость, когда его слова воспринимали за ложь и продолжал утверждать о существовании чудовища. Не желая делить свой кров с людьми, что считали его лгуном, Кнуд был вынужден бродяжничать и воровать. Чужак, безумец, бродяга и вор — ему пришлось несладко на новой земле и с самого детства ему приходилось сражаться за место под солнцем. “Безумца” награждали тумаками при всяком удобном случае.

Ни один из его бывших соседей не вернулся в родную деревню по прошествии лет. Она осталась заброшенной после разграбления набежчиками. Обозленные на то, что местные успели забрать с собой ценности, грабители сожгли дома, обратив их в пепел.

Глава третья

Через какое-то время воины Хротгара вышли на небольшую поляну у излучины реки. Еще не дойдя до места, они почувствовали отвратительный смрад.

— Мы близко. Пахнет кровью, страхом и выпущенными кишками. — сказал старик, крепко сжимая рукоять копья.

Картина, что открылась им по прибытии на место сражения, заставила даже видавших виды бойцов болезненно поморщиться. Это была бойня.

— Меня сейчас вывернет… — пробормотал Рюгви, едва сдерживая рвотные позывы.

Волчья стая была уничтожена. Не просто убита – растерзана с чудовищной силой и яростью. Тела серых хищников были разбросаны, будто тряпичные куклы, брошенные разгневанным ребенком. Повсюду валялись окровавленные клочья шерсти, обрывки сухожилий, осколки костей и ошметки звериных тел.

— Рюгви. Не смотри наверх. — скомандовал Хротгар.

Тот не ослушался старика, зная, что тот не сказал бы такое понапрасну. Но вот другие по праву не приняли это на свой счет, и тут же пожалели об этом.

— Клянусь бородой Тора!.. — побледнев, прошептал Арнор. Его рука невольно сжала рукоять секиры. — Это сколько злобы надо иметь, чтоб сотворить такое?!

Его взор был устремлен к кроне едва уцелевшей сосны, где висело волчье тело, насаженное на крупную сломанную ветвь будто на кол. Внутренности несчастного зверя уродливо свисали и окропляли кровью корни дерева, что лишь дополняло зловещую картину расправы над стаей.

Хротгар осмотрелся, оценивая масштабы бойни и сопутствующие ей разрушения. В какой-то момент битвы рюртрольд попал когтями по огромному валуну, и от того отвалился небольшой, но увесистый кусок.

— Чудовищная сила. — констатировал он хрипло, изучая отсеченную часть камня. — Камни крошит как песок. Вывернуть стаю волков кишками наружу? Это не зверь. Это древняя стихия.

Кнуд, в свою очередь, времени не терял и искал следы рюртрольда, дабы понять куда он направился после убийства стаи.

Хротгар склонился над самым крупным следом рюртрольда – глубокой вмятиной в грязи, размером с щит. Он провел пальцем по его краю, ощущая четкий отпечаток когтей, и отметил, что каждый был размером с небольшой кинжал. Потом посмотрел на хаотичные волчьи следы и на разброс тел.

— Он не защищался. Волки явно не хотели иметь с ним дел. Он напал первым. Трех убил сразу… — старик еще раз внимательно осмотрел тело, насаженное на ветви. — … а вот этого он оставил нам в назидание.

— И что он этим хотел сказать? Проваливайте, вам тут не рады? — горько усмехнулся Арнор, опираясь на свою секиру и глядя на побледневшего Рюгви, который все же нарушил наказ Хротгара и не сдержался при виде “подвешенного” волка.

Рюгви был единственным соратником Хротгара, который последовал за ним, будучи просто хорошим воителем. Его не вела дорога мести, как Кнуда, он не пытался искупить свой грех, как Хротгар, и уж совершенно точно не был заинтересован в восстановлении нормального порядка мироздания, как Арнор. Лишь из-за преданности своим боевым братьям он не бросил свое ремесло, хотя в такие моменты он начинал жалеть о своей верности.

Старик покачал головой.

— Это… насмешка. Арнор, ты помнишь миф об Одине и Иггдрасиль? Мы топчемся у корней Мирового Древа, а значит - мы мертвецы, и нам самое место в Хельхейме, владениях хозяйки этой злобной твари. — мрачно предположил Хротгар, указывая на волчий глаз, что лежал у корней дерева.

— Ну или он намекает, что мы по сравнению с ним гребанные коротышки и нам самое место в Свартальвахейме среди двергов. — фыркнул Арнор, в очередной раз демонстрируя свои познания.

— А давайте вы оставите всю эту чушь для вёльв и жрецов, и мы наконец займемся делом? — утирая дрожащие от омерзения губы, процедил Рюгви. — Сотворившая это тварь бродит где-то неподалеку и мечтает нас прикончить.

Кнуд недолюбливал Рюгви, но сейчас он был с ним согласен. Бойня, которую устроил рюртрольд, была демонстрацией высокой скорости, могучей силы и развитого интеллекта со стороны чудовища. В то время как погубленные Хротгаром и его соратниками Дети Старого Мира выделялись чем-то одним из представленных качеств и имели какие-то слабые места, этот рюртрольд, казалось, не имел изъянов и уязвимостей. Чтобы сбить с толку возможных преследователей, он в течение короткого времени прошелся по этой территории как минимум дважды, и каждый раз шел по разным направлениям.

— Большой и сильный как стигмар, быстрый как миркхильд, хитрый как снильспоры. С таким врагом мы еще не встречались. Хорошо хоть, не крылатый, как линдорм, а то совсем туго было бы. — подытожил Кнуд. — Он пытается нас и запугать, и запутать одновременно. Что скажешь, Хротгар?

Хротгар не сразу ответил. В его разуме возникли образы чудовищ, которых упомянул Безумец.

Стигмар представлял собой древнюю живую скалу, в чьей пасти легко помещался целый конь. Хротгару и его соратникам удалось победить его, хитростью заманив с помощью нескольких овец на край фьорда, с которого тот благополучно свалился вниз и разбился, после чего добить его и утопить останки в море было делом несложным. А тех, кого ловила в свои сети морская богиня Ран — она уже не отпускала обратно.

Гораздо сложнее было избавиться от снильспоров, которые кошмарили одну из деревень, куда прибыли Хротгар и его соратники. Змееподобные волки — похитители младенцев возникали из ниоткуда и исчезали в никуда, а даже если кого-то из чудищ удавалось погубить, они забирали тела погибших и позже каким-то образом возвращали их к жизни. Хитрые твари раз за разом одурачивали местных жителей ложными набегами и ночными вылазками, что позволяло им незаметно похищать детей, и при этом заметали за собой следы.

Перебить снильспоров удалось лишь благодаря случайности — испугавшийся мальчишка-раб в бражном зале обронил железный поднос, из-за чего тот гулко зазвенел, заставив сразу нескольких чудовищ застыть на месте от оглушения, а после поспешно ретироваться. Арнор прознал о случившемся, и следующей ночью воины Хротгара устроили засаду, вооружившись мечами и железными подносами вместо щитов. Как только первую группу оголодавших снильспоров удалось истребить, местные предали их останки огню, а Кнуду удалось по следам найти их гнездилище в одной из пещер поблизости. Пристанище чудищ сожгли, и вместе с ним сошла на нет и напасть, что не давала покоя местному люду.

Линдорма воинам Хротгара одолеть не приходилось, да и видели они его всего однажды. Огромный крылатый змей похитил лошадь Рюгви во время конного перехода на юге Агдира и унес ее на другой берег моря, в Ютландию, владения Свена Вилобородого. Позже оттуда дошли слухи о крылатом чудовище, пораженном отравленной стальной стрелой и бесследно исчезнувшем в море.

О том, что рюртрольды, как и стигмары, наиболее уязвимы в воде, Хротгар знал. Однако знал он и о том, что для убийства рюртрольда требуется не меньше дюжины воинов. Впрочем, так говорилось и о стигмаре, с которым он и его соратники справились вчетвером. На это же Хротгар понадеялся и в этот раз, вот только после увиденной расправы его уверенность начала испаряться.

— Отходим к броду и закрепляемся там. Дети Старого Мира становятся медлительными в воде, да и нас будет сложнее учуять. — скомандовал старик.

Кнуд явно оказался недоволен подобным решением. Перед его глазами возникли образы из сна, что он видел накануне. У реки их ждала только смерть, позорная смерть.

— Нет. Нельзя терять время. Нужно преследовать его, этого он точно не ждет. Он пытается запугать нас, чтобы выиграть себе время, и понять, как с нами лучше разделаться. Он силен, быстр, но прежде всего умен. И судя по этому… — Безумец указал перстом на подвешенного волка. — … он только и ждет, что мы соберемся в кучку и будем трепетать от страха, как кучка трэллов, которых принесут в жертву перед похоронами ярла!

— Но что если он заманивает нас в ловушку? — поинтересовался Рюгви. — Что, если он хочет, чтобы мы шли за ним?

— А для чего ему тогда путать следы!? — изумился Кнуд, не понимая, как его соратник мог подумать о таком.

— Довольно! Раздор нам сейчас ни к чему. Сейчас не время для споров, спорить будем после того, как покончим с этой тварью, и то, если она не прикончит нас первыми. Кнуд, мы не в том положении, чтобы вступать в бой с рюртрольдом черт знает где, а ты предлагаешь именно это. Я сказал свое слово, мы отходим к броду. Это не обсуждается. — Хротгару явно не нравилось вести переговоры с одним из своих соратников, хоть он и не требовал от них беспрекословного подчинения.

Старик взглянул на Арнора, будто искал его одобрения, но грузный бородач не мог скрыть тени сомнения на своем лице, впрочем, и голоса он тоже не подал.

Будучи мудрым воителем, Хротгар часто прислушивался к мнению тех, с кем сражался плечом к плечу, и нередко это приносило пользу. Но перед битвой с самым свирепым чудовищем, которого он когда-либо встречал, старик решил, что не может довериться мнению юнца, одержимого местью за погибшую сестру.

— Тогда я сам с ним разделаюсь! — взревел молодой берсерк, чьи глаза пылали от гнева.

Запах свежей крови опьянял, сводил его с ума, ярость затмила его разум красной пеленой, стук сердца напоминал ритм боевых барабанов. Близость заклятого врага мешала ему трезво мыслить.

Арнор, предвосхищая последующие события, положил свою тяжелую руку на плечо Кнуда. Обычно именно ему удавалось потушить пожар в душе его соратника, когда ему требовался покой перед битвой или уже после нее, но на этот раз ничего не вышло. Безумец грубо оттолкнул брата по оружию. Преисполненный решимостью настичь чудовище самостоятельно, Кнуд быстро направился в противоположную сторону от брода, туда, куда вели следы рюртрольда.

— Эй, куда это норны понесли твои ноги?! Нашел короткую тропу в Хель и нас за собой утянуть собрался!? — возмутился Рюгви, но берсерк не обращал внимание на его выкрики.

— Кнуд, довольно! Утолишь свою месть, когда вскроем этому чудищу череп! Ты нужен нам, а мы нужны тебе. — попытался было спасти ситуацию Арнор, но было уже слишком поздно. — Ты дал клятву!..

И лишь старый Хротгар понимал, что Безумец уже не остановится.

— Оставьте его. Его гнев требует сечи, и он уже не успокоится, пока ее не найдет. Идем к броду. Если богам будет угодно, малец задаст твари хорошую взбучку перед тем, как она выйдет на нас. — не без сожаления в голосе сказал он. — Идем к броду. Разделаемся с порождением Хель там, когда они закончат. Кнуд сам прыгает в пасть к Фенриру.

Рюгви и Арнор понуро побрели вслед за стариком. Слова их соратника про трепещущих перед жертвоприношением трэллов задели их, но и ослушаться предводителя они не могли.

В отличие от Кнуда, который по прошествии лет становился все менее управляемым. Хротгар припомнил, что берсерк уже дважды оставлял своих соратников, правда, в первый раз это вышло не по его воле.

В юности Безумца не избивал только ленивый, но со временем окрепший юноша стал побеждать даже в тех драках, где его враги имели численное преимущество. Это привлекло к нему внимание человека из хирда Хакона Могучего, который привел его в свой отряд. Но и там издевки над “чужаком-безумцем” не прекратились, травля только усилилась.

В одну из ночей, воспользовавшись тем, что он спал обидчики связали его и бросили в зимнем лесу на верную смерть, оставив лишь нож. Он не только выжил, пережив столкновение с диким волком, но и вернулся в лагерь в неумело освеженной звериной шкуре.

Испуганные обидчики боялись его мести и решили избавиться от Кнуда раз и навсегда, но двое молодых бойцов — Рюгви и Арнор — встали на его защиту. Именно тогда их и приметил Хротгар, который возглавил отряд, в который вошли Кнуд, Рюгви и Арнор. С тех пор они стали братьями по оружию. После разгрома войск Хакона и гибели ярла Хротгар собрал уцелевших в новый отряд, посвятивший себя охоте на чудовищ. По началу в нем было с дюжину воинов, но со временем он сократился всего до четырех человек — одни пали в бою против порождений старого мира, иные оказались слабы духом и сбежали.

Второй раз произошел уже после того, как Хротгар и его воины стали истреблять Детей Старого Мира. В одной из деревень местным жителям удалось обнаружить мертвое тело стигмара, однако его не сожгли, а через время оно исчезло. Тогда Рюгви, Арнор и Кнуд занимались его поисками, зная, что чудовище будет наиболее уязвимым в первые дни после перерождения.

Молодой берсерк обнаружил место обитания Древнего первым, но не стал сообщать о нем товарищам. В ту ночь он покинул своих соратников, решив расправиться с монстром в одиночку. При этом он полностью оправдал свое прозвище, запрыгнув на спину ослабленного после перерождения стигмара с копьем наперевес, предварительно сняв с себя доспехи. В бою он полагался лишь на скорость, и сумел одолеть монстра, пока остальные бежали на шум сражения.

Та победа над чудовищем придала ему уверенности в своих силах.

Он действительно считал, что сможет одолеть рюртрольда в одиночку. Гнев и гордыня заставляли его так думать.

Глава четвертая

Кнуд Безумец едва ли не бежал по следам рюртрольда. Требующая возмездия ярость взывала к нему, и он откликнулся на этот зов. Он больше не был воином из отряда Хротгара, он чувствовал себя воплощением неистового Тора, что шел крушить йотунов за похищение Мьёлльнира.

Воин стал заложником своей ярости и своего “звериного” чутья. Оно подсказывало ему, что рюртрольд уязвим, и сейчас — лучший момент, чтобы атаковать его. Опасность, исходящая от чудовища, не пугала его. Наоборот, близость заклятого врага манила его, сильнее зова боевого рога в день великой битвы.

Тишина леса поглотила его шаги почти мгновенно. Он двигался неосторожно, будто самим своим присутствием пытаясь вызвать чудище на бой, но при этом прислушивался к каждому шороху, впитывая каждый запах. Помимо следов рюртрольда, он видел и встречные следы волчьей стаи, растерзанной чудовищем.

На пути Кнуду встретились останки изувеченного молодого оленя, на которые пал его взгляд. Чьи-то огромные когти порвали шкуру и мясо, словно бумагу. Переломанные мощным ударом ребра торчали наружу, а внутренности зверя размазаны по земле и мху. Явно работа рюртрольда, которому было недостаточно просто убить свою жертву — он считал нужным изувечить каждого, кто имел с ним дело. Запах разложения был довольно сильным, туша провела здесь немало времени и могла привлечь других животных.

Волчьи следы. Туша убитого оленя привлекла сюда волков, которые даже успели немного перекусить, но затем рюртрольд расправился и с ними.

Перед глазами Кнуда возник образ подвешенного волка.

“Не мы здесь охотники.”

Приманка. Волки были не жертвами. Они были следующей приманкой. Рюртрольд не просто наткнулся на волков. Он загнал их сюда, к этой туше, как пастух загоняет овец в загон. Он использовал мертвого оленя как приманку, зная, что запах падали привлечет других хищников. Кнуд набрел не на следы охоты, а шел по проложенному для него маршруту. Чудище не просто убивало. Оно расставляло ловушки. И самое страшное — оно явно рассчитывало на то, что кто-то пойдет по этому кровавому следу.

Сердце Кнуда бешено заколотилось, выбивая тревожный ритм. Он с ужасом осознал закономерность. Это был не хаотичный маршрут голодного зверя. Это был четкий, продуманный путь хищника, знающего, что его добыча сама придет на кровавый зов. И он как последний дурак повелся на эту уловку, оставил своих братьев по оружию, и стал легкой добычей для Древнего.

Или?..

Со стороны реки в отдалении послышался разгневанный рев чудовища. Рюртрольд пошел в атаку, но не на него, а на его товарищей.

— Хротгар! Рюгви! Арнор!... — закричал Безумец, но его соратники не отозвались на его зов.

Холодная ярость смешалась с предчувствием беды.

“Идиот! Я оставил их, позволил этому отродью разделить нас, и тем обрек на смерть!” — злился на себя Кнуд. Он резко развернулся и бросился бежать к реке, где уже слышались звуки битвы. Склонившиеся ветви насмешливо били его по лицу, а корни так и норовили запутаться в ногах и уронить воина, словно старались замедлить его воссоединение с соратниками.

— Рюгви! Нет!!! — зазвучал в отдалении пронзительный голос Хротгара, что еще никогда не звучал столь отчаянно.

Металлический гул, звериный рык, вопли боли и ужаса доносились до ушей Кнуда. Его ярость рассеялась, а в душе теснилась слабая надежда на то, что к моменту его прибытия кто-нибудь из его братьев по оружию будет еще жив. Но с каждым внезапно затихающим воплем она угасала.

Он выбежал на берег как раз в тот момент, когда последний крик Арнора – не боевой клич, а чистый, леденящий душу гимн смерти – оборвался в мгновенье, как и остальные.

Это была бойня.

Хротгар лежал навзничь, его кольчуга была разорвана, как паутина, обнажив страшную рану на груди, из которой еще сочилась алая пена. Отсеченная острыми когтями голова Рюгви смотрела в серое небо, в то время как его иссеченное тело сплавлялось вниз по течению реки. Могучее тело Арнора лежало у ног рюртрольда. Виднелись его кости, раздробленные и вывернутые, клочья плоти. И над всей этой бойней витал сладковато-тошнотворный запах — свежей крови и последствий звериной ярости. Тишина снова воцарилась над рекой, теперь нарушаемая лишь журчанием воды и тяжелым, хриплым дыханием двух пока еще живых существ — Кнуда и его заклятого врага…

Рюртрольд.

Мерзкий скрежет его острых когтей по гальке неприятно ударил по ушам Безумца, заставляя зубы сжиматься до боли. Чудовище приподнялось от растерзанного тела Арнора, и его массивная тень легла на Кнуда. То, что Безумец увидел, превзошло все самые кошмарные ожидания.

Медвежье тело, покрытое свалявшейся шерстью цвета запекшейся крови и болотной грязи — каждый мускул под грубой кожей дышал первобытной мощью и казался живым камнем, готовым к разрывающему землю движению. Крупную голова чудовища венчали длинные, закрученные черные рога, как у барана, что выбрался прямиком из первородного пламени Муспельхейма. Они были покрыты глубокими царапинами и темными подтеками – свидетельствами бесчисленных схваток и ударов о камни. Из-под этих рогов горели два уголька – маленькие, глубоко посаженные глаза. В них не было ничего, кроме ядовитой, горящей злобы. Чудище впилось взглядом в воина, будто бы могло растерзать его на части одним только взором.

Рюртрольд зарычал, обнажая широкую, неестественно растянутую в оскале и обильно запачканную кровью пасть, и острые, искривленные клыки. Густая слюна чудовища капала на камни, омытые и речной водой, и кровью Арнора.

На теле чудовища виднелись свежие раны — соратникам Кнуда все же удалось нанести бестии урон, Рюгви успел нанести тому удар мечом чуть ниже правого плеча, Хротгар был близок к тому, чтобы пронзить сердце чудища. Арнору удалось распороть бок зверя рубящим ударом топора, откуда теперь уродливо свисал лоскут плоти чудовища с окровавленной шерстью. Однако, скользя взглядом по повреждениям чудища, он не увидел ни одного, что смотрелось бы смертельным или серьезно сковывало врага.

Рюртрольд жадно втянул воздух ноздрями и издал низкий утробный рык.

— Daudhii! — прорычало чудище, обещая смерть на древнем языке, что был старее, чем этот мир.

Охваченный горем и яростью, Кнуд зарычал в ответ, его рука мертвой хваткой сжимала рукоять обнаженного меча. Сначала родная сестра, а теперь и его братья по оружию стали жертвами этого отродья. Кто-то должен был отомстить за их гибель. Охвативший его страх уступил место всепоглощающей ненависти к чудовищу.

Рюртрольд сделал шаг вперед. Не рывком, а с чудовищной, неспешной уверенностью хищника, что знал, что добыча уже не уйдет.

Однако Кнуда не напрасно прозвали Безумцем. Его глаза горели. Он ждал этой встречи много лет. И сейчас, несмотря ни на что, он был готов встретиться со своим врагом лицом к лицу.

— Я пришел за тобой. — вставая в боевую стойку, процедил воин.

Не дав договорить человеку, зверь бросился в его сторону, чтобы мощным ударом снести его. Тот едва успел уйти от его атаки, бросившись в сторону и в ответ взмахнул мечом, оставляя широкое рассечение на предплечье чудища. Рюртрольд взвыл от боли и взмахнул раненой лапой, будто молотом сшибая наглого человечишку с ног в сторону реки. Кнуд отлетел в бурлящий речной поток, глотая воздух от боли в ребрах, и едва не заглотив ледяной воды, в которой он очутился. Прежде чем он пришел в себя, его снесло на десяток метров ниже по течению, и он с трудом смог выбраться на берег, пока рюртрольд осматривался по сторонам, пытаясь обнаружить пропавшего из вида противника.

Вылезая из воды, Безумец нащупал перед собой разбитый щит Рюгви — его стальной умбон по центру вдавило от мощного удара, а деревянный диск был расколот, однако все еще мог послужить новому хозяину и заблокировать один-два удара рюртрольда.

Воспользовавшись временным исчезновением человека, чудище бросило взгляд на рану, затем издало еще один рев и посмотрело в сторону Кнуда.

Тот уже успел подняться с ног и даже вооружиться щитом. Разминая шею, он постучал мечом по умбону, бросая чудовищу вызов.

— Ко мне, тварь! — закричал Кнуд.

Рюртрольд пришел в неистовую злобу от металлического гула.

Чудище бросилось на воина с намерением растерзать наглеца. Мощный удар рогов рюртрольда вновь сбил его противника с ног, превращая деревянную основу щита в щепки. Кнуд крайне болезненно влетел спиной в прибрежный камень у речного порога. Несмотря на болезненный удар, он не стал медлить и резко бросился в сторону, предвосхищая новую атаку врага. Челюсти чудовища сомкнулись в том самом месте, где мгновение назад находилась голова воина. От зверя пахло гнилью, солью и кровью.

Безумец извернулся, ударил рюртрольда умбоном по носу и пользуясь его кратким замешательством, хотел было рассечь Древнему горло, однако меч вошел неглубоко, оставляя лишь порез на массивной шее бестии. Рюртрольд болезненно поморщился, боднул человека лбом в лицо, разбив ему нос, и выбросил свою длинную когтистую лапу в область туловища противника, распарывая его грудь и живот.

Не успела вторая лапа обрушиться на него, как Кнуд уже откатился в сторону. Острая боль от предыдущего удара пронзила все тело, заставив его содрогнуться, но рука с мечом действовала сама — по инерции он нанес ответный удар. Клинок с глухим чавкающим звуком глубоко вошел в плоть кисти чудовища, но остановился, как только послышался хруст. Кость Древнего оказалась достаточно крепкой.

Зверь взревел от боли, и всем телом развернулся, отмахиваясь от Кнуда поврежденной рукой. Рукоять меча выскользнула из мокрых и окровавленных рук Безумца, а сам клинок отправился в полет, прямиком в чащу. Удар массивной лапы сбил воина с ног и вновь течение реки унесло Кнуда на несколько метров ниже.

Когда Безумец встал на ноги, он увидел, что рюртрольд осматривал полученную рану.

— Dhúr erd daudhur. Hela bíedhur. (“Ты мертвец. Хель ждет.”) — прорычал зверь, не то болезненно морщась, не то демонстрируя в очередной раз свой хищный оскал.

— Может я и мертвец. Но Хель ждет не только меня одного. — фыркнул Кнуд, сплевывая подступившую к нёбу кровь. Проведя часть жизни за охотой на Детей Старого Мира, он примерно понимал о чем говорило чудовище.

С потерей клинка надежды спастись и победить заклятого врага в этом бою у Безумца больше не осталось.

Кнуд сделал несколько шагов назад и остановился, оказавшись по пояс в прохладной горной реке. Умбон щита Рюгви с глухим всплеском упал на водную гладь, и начал быстрое погружение на речное дно.

Кнуд был обречен. Он видел раны на теле чудовища — ни одна не была смертельной. А значит, рюртрольд выживет. Выживет и переродится, как те снильспоры в прошлом. Мысль была короткой, как удар клинка, и такой же ясной.

А значит, оставалось лишь одно…

Древний подобрался к человеку поближе и занес когтистую лапу для удара. К удивлению чудища, Кнуд не стал бежать или молить о пощаде, как это делали все, кто встречались рюртрольду до него.

Острые когти легко вспороли живот воина. Кнуд вздрогнул, его тело скрутила судорога, лицо стремительно стало бледнеть. Сдавленный, хриплый стон вырвался сквозь стиснутые зубы. Рюртрольд наклонился, чтобы обнюхать свою новую жертву. Именно этот сладкий вкус первобытного ужаса перед бездной небытия он любил больше всего. Ярость его врага не мешала рюртрольду чувствовать тот самый страх, страх перед неизбежным концом, что объял душу Кнуда, когда тот увидел расправу над его соратниками.

Зверь приподнял воина над головой, вгоняя свои когти еще глубже в живот своей жертвы. Кнуд закатил глаза, из его рта обильно потекла кровь, руки бессильно повисли.

Чудовище удовлетворенно зарычало, примериваясь, какую часть человека ему стоило бы отведать первой. От пасти рюртрольда исходил жуткий, невыносимый смрад.

Скорбная песня Хель зазвучала в ушах Безумца. Ему действительно было страшно.

Вот только он страшился не гибели. Он боялся не успеть.

Тень смерти уже нависла над ним, опустилась тяжелым бременем на его окровавленные плечи.

Еще слишком рано. Еще не время.

Острый коготь чудовища впился в грудь воина, нацелившись прямо в сердце. Рюртрольд намеревался полакомиться им. Медлить было нельзя. До гибели осталось лишь мгновение. Кто-либо другой на его месте уже давно отдал бы душу богам, но только не он. Только не Кнуд.

— Умрр-рр-рриииии!!! — прорычал Кнуд, вонзая свои пальцы прямо в глазные яблоки рюртрольда, которого он так ненавидел, стремясь их вырвать и унести с собой в небытие.

Душераздирающий, нечленораздельный рев, больше похожий на рев поверженного ётуна, сотряс воздух. Оглушительная тишина после разрыва барабанных перепонок и неприятная, склизкая мякоть глаз чудовища, что лопнула от вонзившихся в них пальцев — последнее, что ощутил Безумец перед тем как погрузился в холодную, темную воду.

Зверь сбросил испустившего дух воина обратно в реку, а сам пришел в неистовство. Рюртрольд бешено тряс головой, из его разорванных глазниц хлестала черная кровь, смешиваясь с водой. Теперь заунывная песнь смерти затрубила и по душу чудовища. Ослепший Древний лишился возможности ориентироваться в пространстве. Он попытался выйти из берегов реки, но принюхавшись, не смог учуять собственный след среди водяных брызг и запаха свежей крови. Роковая ошибка привела его в бешенство, зверь бесновался от гнева, сотрясал землю ударами мощных лап. Он заманил охотников в ловушку, но при этом сам стал жертвой своей самоуверенности.

Лишенный глаз, он больше не мог ориентироваться в пространстве как прежде. Ему нужно было найти укрытие, чтобы залечить свои раны и выжить, но для этого ему требовался длительный глубокий сон в безопасном логове — в своей пещере или ином убежище. Но найти его он уже не мог, и потому становился легкой добычей для других людей или хищных зверей. Ужас перед долгой и мучительной смертью охватил рюртрольда – неважно, пришла бы она от голода, волчьих клыков, медвежьих когтей или людских копий и огня.

— Hela... Dhakh dhedda seema gjöfur. Bloódhe fyrir lífir (“Хела… Прими это в дар. Кровь за жизнь”) — прохрипел рюртрольд, после чего взялся лапой за выпирающие на левой груди ребра с хрустом и стоном сломал их, чтобы добраться до сердца.

Со страшным усилием он стал вырывать свое сердце из груди. Темная кровь хлынула потоком, смешиваясь с речной водой, омывая тело поверженного Кнуда Безумца. Вырванный, еще пульсирующий в лапе орган он опустил в поток реки, как жертвенный дар. Его массивная туша медленно осела на камни, но в угасающем взгляде еще горел холодный огонь надежды на милость Хель и перерождение.

Казалось бы, уже покинувший мир живых Кнуд на самом деле оставался в сознании все это время и внимательно наблюдал за действиями чудовища. После завершения жертвенного ритуала врага он перестал держаться за каменный порог. И омываемый водой и смрадной, жгучей кровью рюртрольда, позволил бурному течению реки унести его из этого мира. Павший без оружия в руках, Безумец был обречен оказаться в одном из худших загробных миров под корнями Иггдрасиль, но никак не в Вальхалле.

Но это случилось по его воле, во имя возмездия.

Глава пятая

Воды реки несли истерзанное тело берсерка вниз по течению, за пределы родной земли, за пределы известного ему мира. Его сознание то гасло, то вновь обреталось, в то время как мир вокруг стремительно менялся. Вода обрела неестественный оттенок ржавчины, поток ускорился в разы, берега застелило черным дымом, сквозь который медленно брели бледные фигуры в покрытых засохшей кровью изодранных одеждах, ржавых кольчугах.

Кнуда бросало из стороны в сторону в гуще клокочущей жижи, в которую превратилась река. Взвесь из стальной крошки и осколков костей неприятно терлась о немеющую кожу. Невесть откуда взявшиеся клинки вспарывали ее, образуя новые раны. Каждый порез отзывался не физической болью — а болезненной вспышкой памяти.

“Хротгар!” — прошептало лезвие, что рассек плоть Безумца, оголяя его ребра.

Перед его глазами возник образ седовласого соратника и наставника с рваной раной на груди.

“Рюгви!” — прошипел клинок, что вонзился в горло, и едва не лишил Кнуда головы, увлекаемый бурными потоками.

Безжизненные глаза брата по оружию ранили душу куда сильнее любой из его язвительных шуток, которыми он любил задевать молодого воина.

“Арнор!..” — прорычал воспрянувший из глубоких вод каменный порог, что сокрушил ребра Безумца.

Бледный бородатый великан взирал из-за спин Хротгара и Рюгви, его челюсть неестественно свисала, обнажая разорванные мышцы лица, а его тело, или то, что от него осталось, представляло собой кровавое месиво. Кнуд искал во взгляде соратников хоть что-то кроме холодной пустоты, хотя бы тень укора или искру надежды, но все было тщетно — ничего. Ничего, кроме смерти.

Но это были не его соратники. Бесплотные тени, сотканные из горя, боли и вины.

Хротгар, Рюгви и Арнор были мертвы, но верны своей клятве и погибли как воины. Это он предал их, подставил их под удар чудовища своей глупостью. Наваждение ушло, и тени погибших друзей покинули разум Кнуда, оставляя его одного в бурном потоке ненависти к самому себе. Течение стащило его с каменного порога, вонзив в его тело еще несколько клинков, после чего он начал погружаться под воду, то и дело натыкаясь на торчащие на дне колья и копья. Они впивались в плоть, но не могли задержать его надолго, отпуская вновь в неистовый поток.

Временами он выныривал на поверхность, чтобы глотнуть воздух, и сквозь кроваво-ржавую муть ему проступали другие бледные тела — воины, что погружались в пучину, рассекая черный дым. Они не боролись, а покорно позволяли реке тащить и кромсать себя, их рты были распахнуты в беззвучном крике, который тонул в общем скрежете клинков, что сплавлялись вместе с несчастными и оставляли на их телах жестокие раны.

Клятвопреступники. Предатели. Убийцы. Лезвия шептали имена тех, кто пострадал от глупости, трусости и вероломства окружавших его мертвецов.

Река Слид. Река позорной гибели. Река праведной ярости и возмездия, что обрушивались на недостойных.

Он заслужил оказаться в ней. Он обрек Хротгара, Рюгви и Арнора на гибель. Теперь его место здесь.

Кнуд закрыл глаза и прекратил двигаться, позволяя потоку отправить его прямиком на острие торчащего на дне копья. Вспышка боли — резкий удар в позвоночник, мерзкий хруст ломающихся ребер. Древко копья плотно застряло в камнях, что лежали на дне, и потому тело Безумца не продолжило путь, а осталось на месте, оседая вниз.

Он больше не чувствовал физической боли. А его сознание начало растворяться в вечном гуле и скрежете реки.

Из самых потаенных глубин его памяти вырвался новый образ. Не расплаты, не осуждения. Образ того, ради чего он принял смерть, принял вечное проклятие.

Рюртрольд.

Не тень, не воспоминание, а живая, горящая в груди ненависть. Неистовая, слепая ярость разрубила узы смирения. Кнуд открыл глаза и взревел от гнева прямо в воде.

Его месть не была совершена. Его долг не был исполнен.

Остаться здесь — было новой ошибкой. Трусостью. Бегством. Позором. Предательством. Он не имел права на покой. Не имел права позволить реке стереть себя, пока чудовище все еще дышит и может вернуться в Мидгард, может продолжить нести убийства и страдания людям.

Его тело, пронзенное и пригвожденное ко дну, затрепетало от напряжения, от той силы, что вернулась к нему, хотя казалось бы, была утрачена. Его пальцы, изодранные снующими в потоке клинками, впились в древко копья, торчащее из его груди. Кости его грудной клетки скрипели, рана разрывалась шире. Собрав всю свою ярость, всю боль, всю ненависть к себе и к погубившей его твари, он рванулся вверх, взбираясь по древку копья как по канату, однако речной поток не позволил ему подняться выше, будто бы сама Слид препятствовала намерению Кнуда.

И тогда с немым рыком он уперся ногами в острые камни и начал отталкиваться в одну сторону, а руками принялся гнуть на излом древко копья в другую. Раздался глухой, влажный треск. Прогнившая в водах реки древесина не выдержала напряжения и поддалась, разрываясь вдоль волокон, словно гнилая веревка. Оторваться от оставшейся части древка было попроще, и через мгновение бурный поток вновь понес Безумца навстречу острым клинкам и каменным порогам.

Но у него были другие планы. Он цеплялся за тела плывущих мертвецов, используя их как опору и щит одновременно, двигался к берегу реки. Те безудержно стенали, когда берсерк вонзал свои пальцы или добытое им острие копья в их раны, однако ничего большего поделать не могли. В них больше не было жизни, воли и ярости, и их существования не имело никакого смысла, кроме вечного страдания.

Когда Кнуд приблизился к краю реки и впервые увидел покрытый серым инеем берег, раздался ужасный, леденящий душу вой. Злобный пес гигантских размеров, чья грудь была обильно покрыта кровью, взирал прямиком на Безумца своими белыми как луна глазами. Ядовитая слюна зверя капала на бредущих в черном дыму мертвецов, и растворяла их, будто тех никогда и не существовало. Неестественное для этих мест “живое” поведение воина привлекло внимание стража загробного мира.

Пес вытянул морду, пастью подцепил Кнуда, вонзил острые клыки ему в спину и грудь и, рывком, выдернул из реки, будто сорняк из сада. Вернувшиеся к Безумцу ощущения заставили его взреветь от боли, так как помимо урона от самих клыков, что глубоко вошли в плоть воина, ядовитая слюна пса обжигала внутренности смертного, уже и без того обнаженные после боя с рюртрольдом. Зверю пришлось выслушать рык, проклятия и всевозможные ругательства из уст Кнуда.

Пес мог бы с легкостью перекусить воина пополам, и уже собирался это сделать, но внезапно почувствовал острую боль. Отравленное водами Слид и трупным ядом острие копья вонзилось прямиком в его язык. Проклятый смертный, как он посмел?!

Зверь инстинктивно заверещал от боли, поджал хвост и замотал головой, отбросив Кнуда на соседний ледник, что питал другие реки Нифльхейма, после чего понесся куда-то вдаль, по всей видимости, разыскивая своего владельца.

А для Безумца мир превратился в карусель из льда и теней. Ядовитая слюна пса мутила сознание, и последним, что увидел Кнуд перед тем, как тьма вновь поглотила его, были воды сияющей реки, что стремительно приближались к нему.

Через бесконечно долгое время его прибило к туманному берегу, где Кнуда уже ждала девушка в балахоне, что был соткан из тени и инея. Капюшон скрывал ее лицо, но из его глубокой тьмы исходило сияние двух ночных звезд, что служили ей глазами – леденящие осколки вечной мерзлоты Нифльхейма.

Ее ладони выловили тело Безумца из реки, будто бы опавший лист. Одна из них была мягкой и теплой, будто объятия матери, другая обжигала могильным хладом и была твердой, словно замерзшая сталь. Его сочащиеся кровью раны заледенели, но внутри него все еще тлела искра жизни.

Когда она медленно склонилась над телом, капюшон чуть съехал, открывая лицо. Оно было прекрасным и ужасающим одновременно. Левая половина, словно лунный камень — кожа безупречно гладкая, цвета свежего снега, черты — изысканные и спокойные, как у валькирии. Но правая половина являла истинную природу девушки: почерневшая кожа обвисла словно старая кора, обнажая местами серо-синюю плоть и желтоватую кость обнаженной челюсти. Губы на этой половине были стянуты в вечный оскал. Волосы, выбившиеся из-под капюшона, струились по плечам седым водопадом, холодные и влажные, как водоросли в глубине Гьёлль.

Владычица Смерти. Дочь Локи. Двуликая.

Хель.

Ее голос напоминал шелест травы от ветра и рокот камнепада одновременно.

— Тень воина, что ищет тень убийцы. Ты знал, куда тебе нужно стремиться. — речь богини была сплетением высокого слога и кеннингов.

Она распрямилась во весь свой исполинский рост, продолжая удерживать Кнуда в ладонях. Он все еще мог что-то чувствовать, но эти ощущения медленно затухали, как тлеющие угли костра под дождем.

— Даруешь гибель изгоям из Старого Мира. Что движет тобой, кормчий вороньего пира? — поинтересовалась Двуликая.

Он не смог ответить сразу — с каждым шагом богини, что приближал его к Хельхейму, он ощущал, как все глубже и глубже падает во тьму, и был не в силах пошевелить даже пальцем. Но где-то в глубине его души вспыхнула искра — и через миг сквозь наступающую тьму проступили языки пламени, колоссальным усилием воли Безумец заставил себя говорить

— М-е-есть. — тихо протянул Кнуд.

Хель чуть склонила голову, ее ледяные глаза чуть сузились. Уже давно она не слышала голоса тех, кто попадал в ее руки. Ее касание было губительным для всякого смертного, и жизненные силы покидали этого воина, как и всех прочих, к кому прикасалась богиня. Но именно этот смог удивить ее своей стойкостью.

— Песнь, гревшая дитя потеряна навеки, унесли ее в бездну мертвые реки. — теперь голос Хель напоминал журчание ручья, но весть ее была болезненной для Кнуда.

Под “песнью, гревшей дитя” богиня имела в виду сестру Кнуда, что приняла смерть от когтей рюртрольда. Как утверждали жрецы, в отличие от своего лукавого отца, богиня смерти не вела лживых речей и всегда говорила одну только правду, как правило, горькую. И если Хель сказала, что кто-то потерян навеки — значит, он навечно стерт из бытия.

В уже почти пустых глаза Безумца застыл немой вопрос — но почему?

— Рожденных из гнилых ногтей Имира отвергли всюду, даже в этом мире. К живым иль мертвецам они не принадлежали, а потому и здесь отвергнутыми стали. Великой Бездне их обязан род, но обречен и тот, кто жертвой их помрет. Их души в свое царство не могу принять, в Гиннунгагап плывут, на юг, под Гьёлль, теченья вспять. — пояснила богиня.

В глазах Кнуда стремительно темнело, а сознание будто вытекало из его тела, словно хмельной мед из кувшина в зале для тризны. Но слова Хель позволили ему понять, почему выжившие жители из его родной деревни отвергали саму идею о том, что их мужья, братья и сыновья могли быть убиты древним чудовищем. Не его слова были происками Локи, а происки Локи защищали чудовищ от внимания людей. Однако тогда почему он помнил о существовании рюртрольда?..

— Отвергнутый законом мироздания — войдешь ты в бездну, как и ее создания. Узревший изгоев, оставшись в живых — ты и тенью в Нифльхейме можешь помнить о них.

О том, по какой причине Кнуд был отвергнут законом мироздания, богиня решила умолчать. Мозг смертного не смог бы постичь суть этого.

Зато он мог понять кое-что другое.

Cвежая мысль будто стрела пронзила затуманенный разум Кнуда. Хротгар говорил, что Дети Старого Мира несут только смерть, а значит, служат Хель. Но в таком случае, почему жертвы чудищ не прибывают в ее царство?

Богиня вновь услышала его мысль, несмотря на то, что уста Безумца не произвели и звука.

— О том что служат мне они — ты думаешь напрасно, таких “союзников” держать весьма опасно. Мой ныне почивший отец им дар перерождения преподнёс — считал, что после те будут верны, будто домашний пёс. Взамен потребовал от них служения — но предан был во времена Миров Крушения. И как последний грянул Рагнарек — под рощей Ходмимир изгоев род себя сберег. — вещала Хель.

Локи. Теперь все встало на свои места. Бог обмана ненавидел асов и их творения - людей, и потому любыми способами вносил смуту, хаос и смерть везде, куда только мог дотянуться. Чудища, порожденные из сгнившей плоти Имира подходили для этой цели очень кстати. Но оставался вопрос — как они попадали в Мидгард? И почему она говорила о Рагнареке, как уже о свершившемся событии, а Локи упоминала как “ныне почившего”?

Двуликая дала ответ мгновенно, но лишь на один вопрос.

— Меж миром туманных льдов и землей срединной есть путь сокрытый и единый. Вниз по теченью Гьёлль тебе надо шагать — тогда и сможешь рюртрольда догнать... — Хель внезапно смолкла, будто бы высматривая что-то в белой пустоте Нифльхейма. — Он первый пересек грань меж мирами, и стал ключом, чтоб Древние не умирали. С его судьбой связал отец мой брешь — ты эту связь возмездием обрежь.

Туман, доселе окутывающий богиню и воина, рассеялся. Перед взором богини предстала вечное темное небо, под которым виднелась золотая рябь моста Гьялларбру, пересекающая мертвые воды Гьёлль. Там же стояла и колоссальных размеров черная башня, у подножия которой несла свой дозор великанша Модгуд, что наблюдала за потоком повозок и мертвецов, что направлялись в Хельхейм. Завидев Двуликую, похожая она покорно преклонила голову перед своей повелительницей, но при этом позволила себе бросить короткий взгляд на Кнуда, лежащего в ладонях богини.

— Нет, стражница порога Вечности, о нем забудь. Пряжей норн ему вышит совсем иной путь. Злой племянник Фенрира, сын твоего счастья, из реки клинков его выловил пастью. А вместе с ним орудие позора, что кровью вновь напьется скоро. Вальхаллы песнь его не манит, навеки сгинет — если не устанет.

Хель мягко опустила Кнуда на землю посреди рощи деревьев с железными листьями, что росла близ мертвых вод Гьёлль. Она присела перед воином, закрыла его веки, и вложила ему в руку обломок копья. Обломок, который Модгуд изъяла из пасти чудовищного пса, что вытащил Безумца из течения Слид.

— Здесь есть место твое, для Хельхейма теперь ты изгой. Коль от мести откажешься — обретешь здесь вечный покой. И от боли свободен, и от горестных дум среди братьев, ты останешься песней, что когда-то смогу вспоминать я. Воспротивишься если, и ступишь вслед за сестрою — для иных в мир живых я навеки ворота закрою.

Мрак. Полная, вязкая тьма, что обволакивала со всех сторон. Кнуд не тонул – он растворялся в ней. Это было полное угасание — мыслей, памяти, даже боли. Лишь смутное, замедляющееся ощущение погружения в бездонную пустоту. Холодное море, поглощающее все следы его существования, его ярости, его любви, его горя, его самого. Последние искры сознания гасли, как угольки под ледяной водой. Тишина. Бездонная, окончательная.

Убедившись, что воин дремлет, Хель приподнялась обратно. Возвышаясь над Модгуд, Двуликая бросила последний взгляд на Кнуда.

— Сон его не тревожь, обретает пусть силу. Миновал ради мести свою он могилу. Нет покоя ему никогда и нигде. Он за рюртрольдом сгинет в забвения тьме. — приказала Хель.

— Безумие смерти витает над ним? Как рюртрольда он одолеет один? — подала голос стражница моста, не решаясь взглянуть в глаза богине.

— Решенья в бою ему славу стяжали, не за чудь на пирах ему прозвище дали. — ответила богиня, намекая, что Кнуд и впрямь оправдывает свое прозвище.

От изумления Модгуд все же позволила себе взглянуть на лицо повелительницы. Приоткрытая “живая” часть ее лица расплылась в ироничной усмешке, тогда как “мертвая” половина была скрыта от стражницы капюшоном. Хель проявляла эмоции столь редко, что это становилось настоящим событием для тех, кому довелось это заметить. Впрочем, ее улыбка тут же сменилась прежним, холодным, как ветра Хельхейма, выражением лица.

— Неспроста этот смертный нашел сюда путь, без него справедливости мне не вернуть. Нет возможности мне с Древних жатву снимать, ведь на это способна лишь бездонная Мать. Лишь скверной сраженный, кем движет лишь месть — с Великою Бездной разделит эту честь.

Двуликая бросила взгляд на обломок копья, лежащий на груди воина.

— Чтоб изгоев навеки низвергнуть в прах, нужен тот, кто сжимает возмездие в руках. Так предначертано норнами.

Не промолвив больше ни слова, Хель перешагнула через Гьёлль как ни в чем не бывало и направилась в свои чертоги. Нескончаемый поток мертвецов продолжал движение в ее царство, и ни единый не ускользал от внимания зоркой Модгуд, что продолжила свой вечный дозор у моста.

Глава шестая

Боль.

Если кто-то наивно полагал, что после смерти можно избавиться от боли — Кнуд Безумец с ним бы не согласился.

Первое, что он почувствовал при пробуждении — ощущение, будто его бросили на острые камни у берега соленого моря, а затем заковали в оковы вечного льда. Сколько он провел здесь времени - было неясно, потому что в Нифльхейме оно текло иначе, чем в Мидгарде. Если в мире людей время можно было представить как поток реки, то здесь оно превратилось в застывшую ледяную глыбу.

Наполненные тяжестью веки разомкнулись, и мир предстал перед ним в мутном, расплывчатом мареве. Однако остальное тело не желало подчиняться воину, руки и ноги не слушались, не желая прерывать свой теперь уже вечный покой. Соленый привкус металла оставался во рту то ли из-за засохшей у уголков губ крови, то ли из-за стальной листвы, что склонялась над ним, колыхалась от могучего ветра и звенела, словно тысячи скрещенных мечей и топоров.

Прислушавшись к звону, Кнуд стал различать в них мрачные ниды — песни о ратниках кровавых битв старины. О тех воинах, что повели себя недостойно, покрыли себя позором и оказались тут, вне Вальхаллы и даже вне Хельхейма, но избежали участи оказаться в пасти дракона Нидхёгга.

Окружившие Кнуда железные древа хотели услышать и его песнь, звенеть листьями и воспевать гибель молодого берсерка, что успел пережить немало битв, но избрал для себя позорную участь — глупостью обрек своих соратников на гибель, а сам принял смерть без оружия, став добычей чудовища из Старого Мира.

“... вниз по теченью Гьёлль тебе надо шагать — тогда и сможешь рюртрольда догнать...” — донеслись из памяти слова Хель сквозь гул стальных листьев.

Рюртрольд.

Перед глазами Безумца возникли образы его растерзанной сестры, трупы Рюгви, Хротгара и Арнора, окровавленная пасть чудовища.

Ярость вновь заклокотала в смолкнувшем было сердце воина. И сердце ударило в ответ. Затем еще. И еще. И еще.

— Р-рр-ррр-рааа!!! — завопил Кнуд, пробудив обледеневшие легкие. Каждый вдох давался ему неимоверной болью, но именно эта боль заставила его поверить, что еще не все потеряно.

Он закончит, то что начал. Любой ценой.

Берсерк резким движением спины и плеч вырвался из ледяного плена, из-за чего заныли как старые, так и свежие раны на его теле. Когда он попытался встать на ноги — его ладони обожгло холодом от прикосновения к тверди Нифльхейма, а колени оказались вмурованы в лед.

Он осмотрелся и увидел, что роща усеяна вмерзшими в лед телами воинов, из части которых уже начинали пробиваться ростки новых стальных деревьев. Он все еще не до конца чувствовал свои ноги, но это не помешало ему начать свой собственный путь в новом для него мире. Острием копья он начал бить едва затвердевший лед, мешавший ему подняться на ноги, но промерзшее древко выскользнуло из его руки при первом же ударе.

В память врезалась рукоять меча, что вырвалась из его пальцев в бою с рюртрольдом.

Безумец сорвал с себя пару длинных лоскутов окровавленной рубахи, разодранной когтями чудовища, после чего крепко примотал обломок копья к своей ладони. Зажав древко в кулаке, он продолжил бить острием по льду, и вскоре смог высвободить вмерзшие в холодную плоть Нифльхейма ноги. Он встал, вопреки возмущенному скрежету железной рощи.

Первый шаг Кнуда был подобен движению валуна, который медленно перевалился с места под собственной тяжестью. Лед под подошвой воина затрещал от тяжести, железная роща никак не желала отпускать его. Неведомая сила пыталась заставить Безумца вновь погрузиться в выбоину, из которой он только что себя достал, но он не поддался ей. Второй шаг дался ему столь же трудно, но ход стал более уверенным.

Снизу, с тихим скрежетом, резко вскинулась почерневшая рука в ржавых, истлевших браслетах. Обмороженные кости пальцев впились в его лодыжку мертвой хваткой, желая затянуть ногу Кнуда обратно под лед, погрузить в бездонную пучину забвения.

Пустые глазницы схватившего его мертвеца были обращены к лицу Кнуда. Еще не успевший пустить росток железного дерева драугр будто бы призывал Безумца вернуться обратно, обрести покой в роще и больше никогда не покидать ее.

— Пусти меня! — хриплый крик Кнуда больше походил на рык раненого зверя, но мертвец был глух к его требованию.

Он не стал наклоняться, не стал пытаться разжать окостеневшие пальцы. Вместо этого он с силой, что брала свои истоки у его безудержной ярости, рванул ногу вперед. Мертвец, наполовину вмерзший в лед, подался за ней, затрещали его кости и лед вокруг. Но пальцы драугра не ослабили хватку.

— Да будь ты проклят! — взревел Безумец, и коротко размахнувшись, ударил обледенелого покойника в грудь ногой, сотрясая его заржавевшую кольчугу.

Сила удара была достаточной, чтобы рука мертвеца отделилась от тела и тот безвольно обмяк, будто бы пинком вышибли дух, владевший телом павшего. Пальцы драугра разжались, и рука, схватившая голень Кнуда упала наземь. Иные закованные во льдах обитатели этого проклятого места тоже стремились схватить Безумца за ноги, однако тот успевал пресекать их попытки, ломая и разбрасывая в стороны их замерзшие кости.

Железная роща шумела, осыпая ожившего воина отборной бранью и проклятиями. Ветви деревьев опускались, стремясь если не ранить, то хотя бы оцарапать плоть берсерка. Острые как клинки листья оставляли на его коже неглубокие порезы, из которых сочилась не горячая алая кровь, а черная, густая как смола, масса, которая тут же покрывалась ледяной коркой, затягивавшей раны.

Кнуд не останавливался. Он шел, раскалывая лед под своими шагами, оставляя за собой дорожку из черных проталин и осколков льда и костей. Его дыхание, хриплое и частое, клубилось ледяным туманом и сливалось с мертвым воздухом Нифльхейма. Когда колонны стальных деревьев начали стремительно редеть, а отвратительный смрад разложения от мертвых вод Гьёлль ощущался все явственнее, стальная листва внезапно смолкла. Призраки признали свое поражение, будучи не в силах остановить Безумца.

Еще ни один мертвец не выходил из Железной Рощи с живым, бьющимся в груди сердцем.

До этой поры.

***

Воды Гьёлль представляли собой вязкий, маслянистый мрак что влек к себе дух Кнуда, будто бы он был недостающим звеном чего-то целого, сокрытого от взора на самом дне мертвой реки. По рассказам жрецов, именно там находились неупокоенные души, у которых хватило наглости отвергнуть Хельхейм в качестве своего последнего пристанища. Берега реки были усеяны серым инеем — под ногами хрустели замерзшие мелко перемолотые кости.

Гьёлль не шумела, от нее исходил тихий шепот, что обещал забвение и покой. По обе стороны реки исходило зловещее зеленоватое свечение, похожее чем-то на игру болотных огней. У реки было значительно теплее, и бушующий морозный ветер, от которого содрогались даже стволы Железного Леса, обходил воды Гьёлль стороной.

Река из его снов. Вживую она была еще ужаснее, чем в кошмарах.

Кнуд присмотрелся к водам Гьёлль, желая узнать направление течения, однако отсутствие ветра, вечная тьма и черная речная гладь мешали рассмотреть движение потока. Тогда он опустился на колено, и едва не коснулся воды рукой, однако не успел он это сделать, как несколько бледных ладоней потянулись ему навстречу с речного дна.

Безумец отпрянул назад и грязно выругался, понимая, что едва не совершил самую большую глупость в своей загробной жизни. Неприкаянные души с большим удовольствием разорвали бы его на части, пытаясь уцепиться за живую плоть, чтобы хоть на мгновение ощутить близость с частицей родного и навсегда потерянного для них мира.

Впрочем, неосторожное действие подарило Кнуду решение проблемы, ему удалось проследить, куда поток Гьёлль унес тех, кто хотел забрать его с собой на дно, перед тем как их ладони скрылись в темных водах мертвой реки.

Хель говорила, что нужно было идти вниз по течению, дабы иметь возможность догнать рюртрольда. Ослушаться богиню было бы в высшей степени преступно, и Безумец последовал совету Двуликой.

Безжизненные пейзажи Нифльхейма не баловали разнообразием — иногда за густым туманом виднелись горы из черного льда. Они чередовались с бескрайними заснеженными пустошами, такими же пустыми и обреченными, как глаза его мертвых соратников, что теперь мерещились ему повсюду. На другом берегу Гьёлль, где-то вдали временами можно было увидеть устрашающих инеистых великанов — йотунов, что брели куда-то с одной только им ведомой целью, и не обращали на него никакого внимания, даже если он попадал в их поле зрения. Встречались ему и заблудшие души, что не отыскали дороги к своему пристанищу в загробном мире и навсегда застыли среди снегов Нифльхейма, превратившись в подобие ледяных скульптур. На мгновение Кнуд задумался, что разделит судьбу с этими несчастными, если ему так и не удастся отыскать рюртрольда.

— Этому не бывать. — пробормотал он, глядя на одного из таких бедолаг, и, встретив пустой взор очередной ледяной статуи, повторил. — Этому не бывать.

Он говорил это каждый раз, когда видел застывшую человеческую фигуру, заклиная себя не повторить участь тех, кто навсегда остался частью местного пейзажа. Слова превращались в щит против мертвящего безмолвия этого мира. Они были ритмом, под который билось его проклятое, но все еще живое сердце. Воздух был густым и тяжелым, обжигал легкие изнутри колючим холодом при каждом вдохе.

Туман у кромки мертвой реки сгустился до молочно-белой стены, поглощая звук и искажая расстояние. Видимость упала до нескольких шагов. Мир сузился до хруста костей под ногами, черной воды справа и белой пелены слева. Кнуд шел практически наощупь, вглядываясь в муть, и его рука не отпускала рукоять того самого обломка копья, что стало его последним оружием.

Именно сквозь эту пелену он сначала услышал это. Не шепот неприкаянных душ и не вой холодного ветра — а мерный, тяжелый, мокрый звук. Плеск огромной массы, медленно бредущей против течения. Шаг. Пауза. Еще шаг.

Кнуд замер и казалось, перестал дышать. Воздух застыл в его легких.

Плеск становился все ближе. Сквозь туман виднелся расплывчатый темный силуэт, крупный и медлительный. Ядовитый смрад мертвой реки смешался с жутким зловонием, исходящим от того существа, которое переправлялось вброд через Гьёлль.

Сжатый в кулаке обледенелый обломок копья захрустел.

Рюртрольд.

Чудовище двигалось медлительно, с большой осторожностью, будто каждое движение причиняло ему боль. Его шкура была изодрана, а рога несли на себе отметины новых сражений. Зверь был изранен, изможден, но ему осталось преодолеть последнюю преграду перед перерождением, перейти воды Гьёлль. Приглушенный болью взгляд янтарных глаз был устремлен на другой берег. Очевидно, что возвращение из Нифльхейма не было для Детей Старого Мира легкой прогулкой, и перерождение не обходилось без страданий, но он практически был у цели.

Древний не знал, что ему предстоит еще одно испытание. Он был настолько сосредоточен на переходе через Гьёлль, что не прислушивался ни к запахам, ни к шуму хрустящего льда, ни к своему звериному чутью. А стоило бы.

Кнуд вышел навстречу чудовищу с высоко поднятой головой. От прежнего ощущения истощения и отчаяния в нем не осталось и следа. Он был счастлив. Безумная эйфория от предвкушения предстоящей битвы захлестнула его разум и тело. Никакие испытания Нифльхейма не смогли удержать его от того, чтобы дать свой последний бой заклятому врагу, отнявшему у него всё.

Ликование.

Дикое, животное, всепоглощающее. Уголки губ Безумца сами собой поползли вверх, обнажая стиснутые зубы в оскале, который был страшнее любой гримасы боли. Из горла берсерка вырвался не крик, а сдавленный, хриплый смех — звук абсолютного, торжествующего безумия.

Рюртрольд остановился. Замер, не решаясь сделать следующий шаг, не веря в происходящее. Что за наваждение? Нифльхейм вновь испытывает его? Что за призрак предстал перед ним?

Ноздри рюртрольда недоверчиво втянули морозный воздух. Зрачки его расширились. Клубившийся подле него туман рассеялся, будто сама река сделала вдох, обнажая то, что не должно было существовать.

Не тень. Не призрак. Плоть. Кровь. И те самые глаза, в которых он видел последнюю вспышку ярости перед тем, как его собственная жизнь угасла в Мидгарде. Он застыл в недоумении, отказываясь принимать реальность. Невозможно. Противоестественно. Каждая жертва рюртрольда и любого другого Древнего отправлялась прямиком против течения Гьёлль в утробу миров Гиннунгагап. Тогда почему его жертва стояла на другом берегу, как ни в чем не бывало!?..

Что за мерзкая насмешка норн над сплетением судеб? Как Урд позволила этому произойти, почему Верданди ничего с этим не делает и что за судьбу этому мерзкому творению асов уготовила Скульд?

Даже асы после погибели не могли являться в мир туманов и льдов живыми. Даже прекрасному Бальдру, чью гибель оплакивали все жители девяти миров, кроме великанши Текк, удалось восстать из мертвых уже лишь после Рагнарека. А этот смертный… его тело было покрыто глубокими ранами, но мороз Нифльхейма остужал их, и кровь не покидала его тело. Все его естество и сущность будто бы застряли между миром живых и миром мертвых. Он никогда не выберется из Нифльхейма, но он ему не принадлежит.

— Куда собрался, вонючий огрызок Имира!? — грубо прервал размышления рюртрольда Кнуд.

Не дожидаясь ответа, берсерк бросился в бой. Вязкие воды Гьёлль не поспевали за его ногами, что обрели легкость и силу, но при этом все также сковывали движения рюртрольда. Чудовище решило атаковать первым, желая размазать Кнуда размашистым встречным ударом справа налево, вытягиваясь, и проведя лапой на максимально дальней от себя дистанции. Однако воин пригнулся и проскользнул под ней, спасаясь от рассекающих морозный воздух когтей. Не успел рюртрольд занести вторую лапу, как холодная сталь обожгла его тело неистовой болью. Безумец вонзил острие сломанного копья в живот чудовища, быстро вытащил его оттуда и зайдя под бок противника, что был открыт после замаха, нанес еще один удар под ребра.

Истошный рев Древнего усладил слух Кнуда, что продолжал заходить чудовищу за спину и открывать на его теле все новые и новые раны, пробивая их своим оружием. Рюртрольд вертел корпусом, желая достать назойливого врага, но тот моментально уходил в противоположную сторону и наносил ответные удары, пользуясь cвоей скоростью и неповоротливостью Дитя Старого Мира, что увязло в водах Гьёлль.

В каждый удар Кнуд вносил всю свою силу и гнев, пробивая толстую, крепкую, как кора дуба, шкуру рюртрольда. Кровь чудовища обжигала своим ядом плоть Безумца, но берсерк не обращал внимание на боль.

Ярость затуманила его разум, сердце клокотало в груди, дух его упивался каждым мгновением последней битвы. Мир Кнуда сузился до обломка копья в руке и заклятого врага впереди. Для него больше ничего не существовало. Ни вод Гьёлль, ни ледяных пустошей Нифльхейма, ни вечной тьмы. Сталь, плоть и кровь. Сталь, плоть и кровь. И ничего больше.

В этот момент рюртрольду и удалось подловить врага. Занося правый локоть будто бы для удара, чудовище резво извернулось и подалось рогами за свою же спину в противоположную сторону, поймав человека на встречном движении. При этом из-за вязкой воды и скользкой поверхности под ней, зверь и сам не смог удержаться на ногах и повалился вниз вслед за упавшим от удара берсерком, цепляясь когтями за уходящую из-под ног твердь.

Темные воды Гьёлль поглотили Кнуда. При погружении на дно он увидел, что переправа, по которой шел рюртрольд, представляла собой обледеневшую кость йотуна, застрявшую меж двух берегов. Под ней плыли мириады неприкаянных душ, среди которых оказался Безумец. Со всех сторон к нему потянулись бледные, холодные, безжизненные руки, что почувствовали тепло жизни, все еще не покинувшее тело берсерка. Оно манило духов, как огонь костра манил ночных мотыльков в кромешной тьме. В то же время они сторонились рюртрольда, и на то была причина.

Оскверненные касанием чудовища мертвецы мгновенно опускались на дно реки и исчезали во мраке. Однако сам он не тонул вслед за ними, поскольку вцепился в кость великана своими когтями и взбирался по ней наверх, оставляя Кнуда наедине с желающими растерзать его плоть духами.

Десятки пальцев обожгли могильным холодом руки и ноги Кнуда, крепко впиваясь в его плоть. Павшие схватили его в надежде урвать хоть толику жизненной энергии, однако тех, кто коснулся Безумцы, стало якорем затягивать вниз по воле Великой Бездны, как и тех, до кого до кого дотронулся рюртрольд. И в свою очередь, на дно за собой они тащили и берсерка.

“... их души в свое царство не могу принять, в Гиннунгагап плывут, на юг, под Гьёлль, теченья вспять…” — зазвенел голос Хель в мыслях Кнуда.

Безумец извернулся корпусом, оттолкнулся ногами от одного мертвеца, и вонзил острие копья в другого. В густом мраке вод Гьёлль раздался едва уловимый немой крик пронзенного. Его страдания оказались столь неистовыми, что в агонии он стал раздирать самого себя, напрочь позабыв о Кнуде. Те духи, что еще не успели соприкоснуться с берсерком, в ужасе отпрянули от него, в то время как почерневшие пальцы их уже оскверненных соратников разжались.

На мгновение берсерк почувствовал свободу, и начал было всплывать вверх, однако незримая сила продолжала тащить его на дно. Он ведь тоже принял смерть от когтей рюртрольда, а значит, Гиннунгагап жаждала заполучить и его. Воин взглянул вверх, где его заклятый враг уже взбирался на поверхность по ледяной кости великана, что была так далеко…

Где-то глубоко внутри Кнуда словно корни железного дерева, прорастало отчаяние. Бесславная смерть казалась неотвратимостью. Рой мыслей в голове Безумца рисовал мрачную картину завершения его пути.

Рюртрольд вырвется наружу. Рюртрольд пройдет через брешь между мирами. Рюртрольд переродится. И рюртрольд будет нести гибель и горе роду человеческому.

Так предначертано норнами.

Глава седьмая

Вся жизнь Кнуда прошла в сражениях. Далеко не все из них ему удалось выиграть, горечь и боль поражений ему пришлось вкусить сполна. Но одно свойство разительно отличало его от других. Он никогда не опускал руки и всегда дрался до полного изнеможения сил, не зная покоя. Так повелось с детства, когда он потерял сестру и стал изгоем. Благодаря этому он выжил в юности, гонимый будущими боевыми братьями. Когда он окреп, из-за его ярости и нежелания сдаваться его признали берсерком и призвали на службу к Хакону Могучему. Это же свойство послужило ему хорошим подспорьем, когда Хротгар и его воины начали охоту на чудовищ. И после смерти он продолжал упрямо идти к своей цели.

И даже сейчас, когда сама первозданная Великая Бездна пришла по его душу, этот безумец отказывался принять неизбежное.

— Этому не бывать. — вновь пробормотал воин, выпустив из легких последние запасы воздуха.

Его взгляд упал на мертвецов, что в спешке пытались отплыть от владельца столь ужасающего оружия. И в его голове возник план. Кнуд рванулся не в сторону, а в гущу отпрянувшей толпы. Теперь он не пытался отбиться — он атаковал. Острие копья не просто входило в мертвую плоть — оно впивалось в нее, словно волчий клык. Обломанный кусок древка заскрипел от давления, когда Кнуд подтянулся, используя пронзенного драугра как точку опоры, чтобы вытолкнуть себя вверх. Тот с тихим воплем стал тонуть, но берсерк был уже выше, оттолкнувшись от своей жертвы ногами.

Он не плыл — он карабкался по мертвецам, используя их страх, свою силу и свою ярость. Каждый удар копья — это новый шаг вверх. Каждое отталкивание от бледного, полуразложившегося плеча или раскроенной от удара палицей макушки — еще один рывок к цели. Мертвецы рассыпались под ним, как гнилые ступени, увлекая в мрак тех, кто оказывался под ними, но Кнуду было не до них. Его мир сузился до ледяной белизны гигантской кости над головой.

Собрав всю силу в ногах, он оттолкнулся от спины последнего мертвеца, и рванулся вверх, вытянув руку с копьем. Острие с глухим скрежетом впилось в шершавый, обледеневший край кости йотуна. Кнуд вцепился пятерней в первый попавшийся уступ, вгрызаясь в обледеневшую поверхность руками и ногами. Воды Гьёлль пытались утянуть его назад, чтобы преподнести Великой Бездне, но потерпели неудачу.

Рюртрольд медленно брел вброд Гьёлль, истекая кровью. Из-за проклятого человека он едва оказался на грани гибели совершенной и безвозвратной. И если бы он не успел вцепиться в кость давно сгинувшего инеистого великана, то уже стал бы частью потока, что стремился в Гиннунгагап. Каждый шаг сквозь воды мертвой реки давался ему с великой тяжестью, ибо если его жертвы, увлекаемые под дно Гьёлль, несли в себе лишь частицу оскверненного первородного хаоса, то он был его сосредоточением, и Великая Бездна жаждала его куда сильнее.

Позади массивной, израненной спины чудовища, на расстоянии нескольких шагов, раздался глухой плеск воды. Рюртрольд замер. Первобытный ужас сковал его движения, его густая, массивная шерсть встала колом. На несколько мгновений он даже перестал дышать. Зато за его спиной кто-то жадно глотал воздух, пытаясь прийти в себя после долгого погружения.

Этого не может быть.

Когда Древний обернулся, то реальность показалась ему сущим кошмаром. Из-под темных вод Гьёлль, вцепившись в поверхность кости йотуна, наверх вылезло самое ужасное порождение асов, которое когда-либо видело Девять Миров. Живой мертвец, что помешался на возмездии настолько, что смел отвергать саму смерть в любых ее формах. В теплых водах мёртвой реки лед на ранах человека растаял, из-за чего из его вспоротых рюртрольдом живота и внутренностей вновь заструилась черная, вязкая кровь.

Но ни изнеможение, ни вскрытые раны не помешали берсерку встать на ноги. Зажав в кулаке обратным хватом обломок копья, Кнуд Безумец принял боевую стойку. Боль, что мгновенно разошлась по всему телу, лишь распалила его ярость. Он оскалился в сторону заклятого врага, будто хищный зверь, окаймленная кровью слюна брызнула из его рта прямо на черную водную гладь Гьёлль.

— Eh, ljótur skíthall! Ekh muun drepha thik! (“Эй, ублюдок уродливый! Я убью тебя!”) — отдышавшись, прокричал берсерк.

Грязно выругавшись в сторону своего врага, и не скрывая своего намерения покончить с ним раз и навсегда, берсерк рванул в сторону древнего чудовища. Рюртрольд решил не повторять своей ошибки и не подставляться под удар человека, дождавшись, когда он сам подойдет на удобную дистанцию.

Сократив расстояние до чудовища до пары шагов, Кнуд прыгнул на врага, желая вонзить обломок копья в его шею. Рюртрольд вскинул свою массивную длань, чтобы помешать намерению человека, и сумел отвести угрозу, но при этом получил болезненный порез в области кисти, после которого его конечность стала стремительно неметь. Другой лапой Древний попытался провести боковой удар в корпус человека, но тот успел уйти от столкновения с когтями, хоть и едва снова не свалился за пределы кости йотуна. Ему даже пришлось упасть на колено, чтобы не соскользнуть вниз.

Сжав раненную пятерню в кулак, порождение мертвой плоти Имира обрушило его на Кнуда, словно молот. Тот припал к водной глади Гьёлль и вцепился острием копья в поверхность, благодаря чему не позволил течению увлечь себя за пределы переправы. Рюртрольд довольно оскалился, намереваясь растоптать врага, как он уже не раз делал с другими своими жертвами в Мидгарде. Но неумолимая хватка Гиннунгагап помешала ему, его погруженные в воды и налившиеся тяжестью нижние лапы никак не могли поспевать за полетом его мысли.

Удар рюртрольда пришелся по левому плечу берсерка и едва не раскрошил его ключицу. Кнуд резким движением смог вызволить себя из объятий реки мертвецов, и совершить проход в ноги чудовищу. Свалить его наземь не представлялось возможным, ибо лапы Дитя Старого Мира были чрезвычайно массивными. Но у воина был другой план.

Для него не прошло незамеченным, что с момента их первой встречи зверь заметно ослабел. Путь к бреши между мирами истощил его силы, как и нанесенные Кнудом раны, из-за которых он потерял достаточно много крови.

Древний взревел от боли, когда острие копья вонзилось ему в заднюю часть бедра. Безумец нашел уязвимое место чудовища, которое при других обстоятельствах не было бы столь беззащитным. Однако его нижние конечности, отяжелевшие в водах Гьёлль и неповоротливые, не позволяли ему помешать замыслу врага.

Чудовище попыталось было схватить берсерка и отшвырнуть его, но не смогло преодолеть его мертвую хватку. Кнуд продолжал наносить удары, раздирая мышцы, сухожилия и сосуды уже под коленом врага. Даже когти зверя, что вошли в тело берсерка уже достаточно глубоко, не смогли остановить его яростный натиск.

Уже через мгновение рюртрольд рухнул вниз, не в состоянии удержаться от падения из-за полной потери контроля над своей правой ногой. В этот же миг воды Гьёлль стали медленно стягивать его с кости йотуна, будто беззубый старик, что жадно обгладывал мясо с кабаньей голени на пирушке в чертогах ярла.

Удержаться. Весь мир, все что когда-либо существовало в бесконечно долгой с точки зрения человека, но крайне непродолжительной с точки зрения порождения мертвой плоти Имира жизни, сузилось до одного простого стремления. Удержаться. Любой ценой.

Уцелевшая лапа рюртрольда с размаху впилась в поверхность кости великана. Острые когти, способные крошить камень, удерживали его от дальнейшего соскальзывания вниз. По телу чудовища пробежала судорога от невыносимого напряжения. Он находился у края всепоглощающей бездны, что уже обвивала его тело своими склизкими щупальцами. Он чувствовал, как Гьёлль и утроба Гиннунгагап жадно тянут его вниз, в вечное небытие, что пугало его куда сильнее даже тысячи смертей. И все свои силы, всю свою волю Дитя Старого Мира вкладывало в то, чтобы продлить свое существование.

И ему бы это удалось, если бы не…

Кнуд. При падении рюртрольда он все также продолжал держаться за его голень, и как только тот рухнул, начал подниматься вверх, к туловищу монстра. Он и сам прилично обессилел из-за открывшихся ран и крайнего утомления, но позволить себе остановиться тоже не мог, даже если бы захотел.

Истекая черной кровью, Безумец подполз к груди рюртрольда и приподнялся над ней. Рыча от боли, чудовище попыталось смахнуть его с себя онемевшей рукой, словно плетью, однако берсерк сгруппировался и мощным пинком ноги пресек попытки врага спастись от него. У рюртрольда уже не осталось сил сопротивляться, когда его раненая лапа опустилась в Гьёлль и больше не смогла восстать над темной гладью воды.

Кнуд смотрел на почти поверженного врага взглядом, в котором не было ни триумфа, ни жалости. Даже жажда возмездия, что все это время и поддерживала в нем жизнь, прекратила быть чем-то существенным на пороге истинной смерти. Он не произнес ни слова. Медленно, с трудом превозмогая боль, берсерк поднял над головой примотанный к его руке обломок копья. Впервые за все это время рюртрольд обратил внимание на оружие в руках его врага.

— Hvedhrungs gherr? Hvé? ("Копье Хведрунга? Как?")— едва дыша, просипело порождение гнилой плоти Имира.

— Slidhr. ("Слид.") — пробормотал Безумец, готовясь нанести удар.

В этот момент Древнего осенила одна простая, но очень жестокая, обезоруживающая мысль.

Хель. Она это подстроила!

Даже мокрая шерсть рюртрольда встала дыбом. Точно так же, как в тот миг, когда огненный великан Сурт вонзил лезвие своего меча в кору Иггдрасиль в Конце Времен.

Рожденный из гнилой плоти Имира, переживший Рагнарёк, этот Древний вновь ощутил близость конца. Только теперь уже его собственного.

Этот смертный не просто нашел его. Он преследовал его сквозь смерть, несмотря на тяжелейшие ранения. Магия Хель поддерживала в нем жизнь все это время, не давая ему обрести покой, благодаря ее усилиям он до сих пор не оказался в Гиннунгагап, как другие умершие жертвы Детей Старого Мира.

Дочь Локи использовала человека как орудие возмездия и как насмешку одновременно.

Рюртрольд считал, что богиня смерти давно могла бы стереть порождения гнилой плоти Имира из бытия, но она решила устроить им наказание, достойное памяти ее отца. Дети Старого Мира ненавидят творения асов, и именно творения асов станут причиной их гибели. Двуликая закроет брешь между мирами, и больше ни один Древний не сможет переродиться, и все они рано или поздно вернутся в Гиннунгагап, где исчезнут навсегда.

Удар копья прервал мрачное “озарение” чудовища.

— За мою сестру… и моих братьев по оружию. — едва дыша, пробормотал Кнуд.

Тусклое и гладкое лезвие копья на миг отразило отсвет бледных душ, блуждающих в черных водах Гьёлль. И затем обрушилось вниз, ведомое окровавленной рукой берсерка, вонзаясь прямиком в новое сердце чудовища. Рюртрольд не смог совладать с древними инстинктами, его уцелевшая лапа вновь устремилась навстречу свежим ранам Безумца, с хрустом отцепившись от кости йотуна.

Чудовище и Безумец соскользнули в поток Гьёлль, стремительно падая на самое дно реки и продолжая кромсать друг друга. Снующие мимо мертвецы не осмеливались преграждать им путь, минуя их стороной. Нанося друг другу удар за ударом, рюртрольд и берсерк все быстрее приближались ко дну реки, пока, наконец, не прошли сквозь него, увлекаемые притяжением Великой Бездны.

В этот момент зов Гиннунгагап оказался столь могучим, что Древний уже не смог нанести очередной удар Кнуду, будто бы незримые оковы помешали ему дотянуться когтями до разорванного бока воина. Глядя на это, Безумец недовольно поморщился, размотал руку и отшвырнул от себя обломок копья, что устремился вверх, увлекаемый обратным воздушным потоком. Битва была закончена. Теперь заклятым врагам оставалось лишь принять ее итог.

Прямо под ними разверзлось ночное звездное небо, в бесконечно далекой глубине которого зияла огромная дыра, окольцованная мутными янтарными ободами. В этот момент рюртрольда выдернуло из-под ног берсерка, и с неистовой силой потянуло к внеземной бездне, оставляя человека парить среди тьмы в одиночестве.

Немой вопль ужаса. Это последнее, что увидел Кнуд в глазах своего заклятого врага перед тем, как он растворился во мраке космоса и свете звезд. Рюртрольд не боялся смерти, но боялся исчезнуть навсегда. И сейчас страх воплотился в реальность, спастись от неотвратимого конца было уже невозможно. Порождение гнилых ногтей Имира с безумной скоростью затягивало в черную дыру Гиннунгагап.

Его сестра, Хротгар, Рюгви и Арнор были отомщены. Теперь он мог обрести покой. Больше никаких сражений. Больше никакой крови. Больше никакой боли. Только тишина и созерцание вселенской пустоты в ожидании неминуемого вечного забвения.

Неосязаемый поток тянул Кнуда в том же направлении, но значительно медленнее, с куда меньшей силой. Осмотревшись, берсерк обнаружил, что его тело куда-то исчезло, а сам он представлял собой бесплотный дух, сияющий во тьме. То, что казалось ему звездами, было вовсе не небесными светилами, а скоплением душ, таких же как и он, что медленно плыли в сторону зияющей бездны. И не было им числа.

Могло ли столь великое множество пасть от лап Детей Старого Мира, даже за все время существования миров? Сомнительно.

“... и как последний грянул Рагнарек — под рощей Ходмимир изгоев род себя сберег…” — вновь зазвенел голос Хель в воспоминаниях Кнуда.

Конец Миров. Именно сюда, в бездну Гиннунгагап попали все, чьи жизни и чье посмертие были прерваны в Рагнарек. Все они медленно плыли в темном океане космоса, ожидая часа вечного забвения.

А что, если?..

Кнуд устремился к одной из ближайших “звезд”.

Эпилог

Хель предалась воспоминаниям о Старом Мире, стоя на берегу Гъёлль.

Близ реки в глубине одного из многочисленных ледников Нифльхейма, зияла брешь в самой ткани мироздания. Она возникла в одну из девяти ночей, когда Один, лишенный дара всеведения, пригвоздил себя копьем Гунгнир к стволу Иггдрасиль в поисках магических рун и пребывал меж его ветвей.

Именно в эти девять ночей, когда Всеотец не сидел на троне Хлидскьяльв и не обладал даром всевидения, Локи занимался созданием своей армии, которую он собирался вести на Асгард во время Рагнарека — навещал своих детей — ужасного волка Фенрира, мирового змея Йормунганда и богиню смерти Хель, дабы убедить их присоединиться к битве. Не забывал он и о униженных асами инеистых и огненных великанах — подстрекал йотунов к войне, а также заключил временный союз с владыкой Муспельхейма Суртом, что желал гибели всему миру.

Двуликая недовольно поморщилась, вспоминая неприятный разговор с отцом.

“Коль отправлюсь я в смертный бой - кто мертвым душам подарит покой?” — на этот вопрос дочери бог обмана дать не смог, и вскоре покинул ее покои, довольствуясь лишь ее обещанием отправить на войну с асами корабль Нагльфар и не препятствовать исходу йотунов из Нифльхейма, что намеревались пойти за Локи.

Он, в свою очередь, решил заручиться помощью других изгоев, которых, как и его дочь, сослали в царство вечной тьмы, но не для того чтобы им править, а для того чтобы они никогда не поднимали оттуда головы. Для того чтобы добиться преданности порождений гнилых ногтей Имира, он решил открыть им путь в Мидгард, где они могли бы утолить свой голод. Локи решил пробить брешь между Нифльхеймом и миром людей. Но для этого ему нужно было оружие, которое могло пробить все что угодно, включая материю, из которой норны плели ткань бытия. А значит, ему нужно было копье Одина — Гунгнир.

Локи дождался, пока белка-вестник Рататоск отправится вниз по стволу Иггдрасиль с очередной порцией ругательств к Нидхёггу, принял ее образ, и взобрался к ветвям, где висело тело Одина. В тенях ветвей Мирового Древа бог лукавства был недосягаем для ястреба Ведрфёльнира, что охранял покой мирно дремлющего орла на вершине растения.

Неимоверная скорость помогла Локи похитить Гунгнир, молниеносным и метким ударом подменив его в груди Одноглазого на другое копье — Лайрад. Украденным оружием Всеотца он пронзил саму суть бытия и оставил тайную тропу меж миром мертвых и миром живых, скрыв ее в одном из ледников Нифльхейма. Дабы избежать разоблачения своего плана, Локи вернул Гунгнир на место, вонзив его в Одина, а Лайрад утопил на дне реки Слид.

Бог Лукавства не просто воспользовался мигом слабости Всеотца. Он надругался над его священным актом самопожертвования, не только используя Гунгнир для воплощения своих гнусных происков, но и пронзив кору Иггдрасиль “недостойным” копьем. Однако главная насмешка Локи заключалась в том, что он сумел сотворить это с богом, который считался всевидящим и всезнающим жителями Девяти Миров, провернув свою идею буквально у него под носом.

Локи поведал об этом дочери перед тем, как воплотить свой коварный план по умерщвлению Бальдра. Хель с присущим ей холодным спокойствием приняла весть о том, что он нарушил законы мироздания, тем более, что это произошло вне ее владений и касалось неподвластных ей порождений гнилой плоти Имира. Тем более, что никаких теплых чувств к асам она не испытывала, и лишать своего отца союзников в борьбе с Асгардом она не собиралась.

Искренний смех Локи, что наслаждался своей злой шуткой над Одином стал ее последним воспоминанием о еще живом отце. Это была их последняя встреча. Он понимал это, но не стал и пытаться убеждать Хель все же присоединиться к его армии. Он знал, что за бремя она несет, и почему не может от него отказаться.

Чего бог лукавства знать не мог, так это то, каким суровым будет его наказание за смерть Бальдра, и как оно устрашит чудовищ-изгоев. Устрашившись гнева асов, они предали Локи тем, что не вышли под его знаменами во время последней битвы, зарылись глубоко под корни в роще Ходмимир во время Конца Миров, но сумели пережить Рагнарёк.

Обломок копья, что принадлежал Кнуду, всплыл на поверхность Гьёлль, привлекая внимание богини.

— Вот и ты, Всеотца кровь вкусивший, и отцу моему послуживший. — Хель склонилась и выловила Лайрад из вод мертвой реки. — Ты закроешь брешь меж мирами и покой обретешь подо льдами.

Двуликая вновь вытянулась во весь свой исполинский рост, окинула взором окрестности и, остановившись глазами на нужном леднике, обратила острие орудия Кнуда и своего отца к леднику и отпустила его. Лезвие копья, ведомое волей богини смерти, рассекло мертвый воздух и вонзилось в самое сердце ледяной глыбы.

Древний лед Нифльхейма, помнивший дыхание Имира, содрогнулся от прикосновения оскверненного металла. Послышался не грохот, а сокрушающий кости мироздания хруст — и в самое сердце ледяной глыбы, туда, куда вонзился Лайрад, разверзлась огромная трещина. Сама твердь тут же принялась спешно залатывать свежую рану.

Стены ледяного туннеля сквозь который Дети Старого Мира пробирались в Мидгард, схлопнулись и обвалились в едином порыве, раздавив будто насекомых и несколько чудовищ, что спешили вернуться в мир живых, не зная о том, что отныне их удел — вечное забвение. Зеленое свечение, что лилось из проема, погасло, а морозный воздух завыл с яростью плененного Фенрира.

Зияющая дыра на теле Нифльхейма быстро затянулась стеной черного льда, пронизанного трещинами что напоминали заживающие шрамы. Брешь между мирами была запечатана. Копье Лайрад, о существовании которого знала лишь богиня смерти, осталось во льдах Нифльхейма. Навсегда.

Хель оставалась неподвижной все это время, безмолвно наблюдая за восстановлением космического порядка. Она знала, что своим деянием привела в действие смертный приговор порождениям гнилой плоти Имира. Не имея возможности вернуться в Мидгард, они сгинут от холода, голода и боли в пустошах Нифльхейма. И последние частицы могучего Имира наконец вернутся в Великую Бездну вслед за остальными частями его мертвого тела, что представляли собой миры, сгинувшие в Конце Времен.

Двуликая задумалась о тех замысловатых сюжетах, которые плели норны. Мимолетная хворь ребенка запустила цепь событий, что привели к истреблению вида древних порождений оскверненного первородного хаоса.

Потеря семьи и родного дома сломала немало судеб, вот только Кнуд обратил свою боль и горе в море ярости, что бушевало в душе воина и не давало ему свернуть с пути возмездия. Но он бы не смог свершить то, что свершил, если бы не его соратники. Рюгви и Арнор не раз спасали его жизнь, как в бою против врагов Хакона Могучего, так и при столкновении с чудовищами. В свою очередь, именно Хротгар собрал всех их вместе и он же избрал для них путь истребления Детей Старого Мира. И пускай Кнуд чувствовал вину за их гибель, но на деле каждый из его соратников знал, на что шел. Подобной решимостью перед лицом страшной гибели не могли похвастать даже многие из асов.

Асы…

Богиня смерти взглянула наверх. Видар, сын Одина, и ее прежний узник, Бальдр сумели вырастить из сердца погибшего огненного великана Сурта новое Мировое Древо, что было совсем не похоже на Иггдрасиль. Если корни прежнего дерева уходили в старый Асгард, Мидгард и Йотунхейм, то теперь Мировое Древо брало свое начало из Нифльхейма.

Уцелевшие в Рагнареке, как и их предки, возвели свой чертог на вершине черепа погибшего великана Сурта, прямиком над его остывшим телом, из которого сотворили новый Мидгард. Не иначе, с подачи сыновей Тора, Моди и Магни. Как и их отец, они были еще теми надменными гордецами.

Их гордыня и последующая борьба за Мьёллнир станет причиной нового Рагнарека, и тело Сурта тоже вернется в Гиннунгагап, куда уже отправился и Кнуд Безумец, и его соратники, и их заклятые враги — Дети Старого Мира. И всех их предадут забвению.

И только Хель суждено быть вечной.

Так предначертано норнами.

Глоссарий

Примечание: автор не является экспертом в скандинавской мифологии, поэтому в случае обнаружения каких-то неточностей или ошибок, вы вольны связаться с автором и сообщить ему о найденном вами недочете. Как говорится, "я не волшебник, я только учусь", и буду благодарен за обратную связь.

I. Мифологические существа и чудовища

Рюртрольд (Ryrtröld) — Авторский термин. Образован от "rýr" (рок, судьба) и "troll" (великан, тролль). В тексте — могучее древнее чудовище с телом медведя и рогами барана, порождение "гнилой плоти Имира".

Дети Старого Мира — Авторский термин, обозначающий древних чудовищ, порождённых в начале времён (из гнилых ногтей великана Имира), которые враждебны богам-асам и людям.

Йотун (Jötunn) — В мифологии: великаны, изначальные хтонические силы, противники богов. В тексте: инеистые великаны, обитатели Нифльхейма.

Драугр (Draugr) — В мифологии и скандинавском фольклоре: оживший мертвец, охраняющий курган, в котором он захоронен.

Линдорм (Lindorm) — В скандинавском фольклоре: крылатый змей, дракон.

Миркхильди (Myrkhildi) — Авторский термин. Образован от "myrk" (тьма, мрак) и "hildr" (битва). Косматые чудища с вытянутыми мордами, что живут у старых ристалищ и заброшенных кладбищ.

Стигмар (Stígmar) — Авторский термин. Образован от "горный путь" (stigr), "кошмар" (marr). Крупное, медлительное чудовище, похожее на скалу. Живут в горных пещерах и морских гротах.

Снильспоры (Snilsporir) — Авторский термин. Образован от "snjallr" (хитрый), "spor" (след). Хитрые змееподобные волки-похитители младенцев. Живут в пещерах в лесных чащах, искусно заметают следы.

II. Миры, локации и объекты

Асгард (Ásgarðr) — В мифологии: небесный город, крепость богов-асов.

Вальхалла (Valhöll) — В мифологии: "чертог павших", рай для доблестных воинов, куда их забирают валькирии. Туда попадают павшие в бою.

Валькирия (Valkyrja) — В мифологии: "та, что выбирает павших", дева-воительница на службе у Одина, решающая исход битв и забирающая павших воинов в Вальхаллу.

Гиннунгагап (Ginnungagap) — В мифологии: мировая бездна, хаос, существовавший до творения. В тексте — конечная точка забвения, куда уходят души жертв Детей Старого Мира и сами чудовища.

Гьялларбру (Gjallarbrú) — В мифологии: "громкий мост", мост через реку Гьёлль, ведущий в Хельхейм.

Гьёлль (Gjöll) — В мифологии: одна из рек в мире мёртвых, протекающая ближе всего к Хельхейму. Через неё перекинут мост Гьялларбру.

Иггдрасиль (Yggdrasill) — В мифологии: Мировое Древо, ясень, связывающий все девять миров.

Мидгард (Miðgarðr) — В мифологии: "срединная ограда", мир, населённый людьми.

Муспельхейм (Múspellsheimr) — В мифологии: огненный мир, царство огненных великанов, которым правит Сурт.

Нифльхейм (Niflheimr) — В мифологии: "туманный мир", царство льда, холода и туманов. Один из первомиров.

Слид (Slíðr) — В мифологии: одна из рек в Хельхейме, текущая отколотыми мечами и кинжалами.

Согн (Sogn) — Историческая область (фюльке) в Норвегии, известная своими живописными фьордами.

Свартальвахейм (Svartálfaheimr) — В мифологии: мир тёмных альвов (двергов/карликов), мастеров-кузнецов.

Уппсала (Uppsala) — Реальный город в Швеции, в древности — крупный религиозный и политический центр.

Фьорд (Fjǫrðr) — Узкий, извилистый морской залив со скалистыми берегами.

Хельхейм (Helheimr) — В мифологии: царство мёртвых, владения богини Хель, куда попадают те, кто умер от болезни или старости.

Ходмимир (Hoddmímir) — В мифологии: роща, в которой во время Рагнарёка прячутся и выживают два человека, дающие начало новому человечеству.

III. Боги, сверхъестественные существа и жрецы

Асы (Æsir) — Одна из двух групп скандинавских богов (наряду с ванами).

Бальдр (Baldr) — В мифологии: бог света, сын Одина и Фригг, самый прекрасный из асов. Убит по козням Локи.

Вёльва (Vǫlva) — В мифологии и реальной истории: провидица, шаманка.

Видар (Víðarr) — В мифологии: сын Одина, "бог молчания". Отомстит за отца, убив волка Фенрира во время Рагнарёка.Ведрфёльнир — В мифологии: ястреб, сидящий между глаз орла на вершине Иггдрасиля. Считается, что его взгляд охватывает всё происходящее в мире. Символизирует зоркость и наблюдение.

Годи (Goði) — Жрец, вождь в древней Скандинавии.

Локи (Loki) — В мифологии: бог хитрости, обмана и коварства, плетущий интриги против асов. В тексте также упоминается как Хведрунг (одно из имен Локи).

Мани (Máni) — В мифологии: персонификация Луны.

Магни (Magni) и Моди (Móði) — В мифологии: сыновья Тора, что унаследуют молот Мьёлльнир после гибели отца в Рагнареке.

Модгуд (Móðguðr) — В мифологии: дева-страж, охраняющая мост Гьялларбру на пути в Хельхейм.

Норны (Nornir) — В мифологии: три женщины, прядущие нити судьбы богов и людей (Урд — прошлое, Верданди — настоящее, Скульд — будущее).

Нидхёгг (Níðhöggr) — В мифологии: дракон, грызущий корни Иггдрасиля.

Один (Óðinn) — Верховный бог скандинавского пантеона, бог войны, поэзии, магии и мудрости.

Ран (Rán) — В мифологии: богиня моря, жена Эгира. Ловит моряков в свои сети и топит их.

Рататоск (Ratatǫskr) — В мифологии: белка-посредник, постоянно снующая по стволу Мирового Древа, Иггдрасиля. Белка-гонец, доставляющий оскорбительные послания между орлом, сидящим на вершине Иггдрасиля, и драконом Нидхёггом, грызущим его корни. Является олицетворением раздора и посредничества.

Сурт (Surtr) — В мифологии: огненный великан, владыка Муспельхейма. Во время Рагнарёка сожжет мир.

Тор (Þórr) — В мифологии: бог грома и молний, защитник богов и людей, сын Одина.

Улль (Ullr) — В мифологии: бог охоты, стрельбы из лука, передвигающийся на лыжах.

Фенрир (Fenrir) — В мифологии: гигантский волк, сын Локи, который убьёт Одина во время Рагнарёка.

Хель (Hel) — В мифологии: богиня смерти, дочь Локи, владычица загробного царства Хельхейма.

Йормунганд (Jörmungandr) — В мифологии: Мировой Змей, дитя Локи, опоясавший Мидгард.

IV. Предметы и артефакты

Гунгнир (Gungnir) — В мифологии: магическое копьё Одина, которое никогда не пролетает мимо цели.

Лайрад (Læráðr) — Авторский термин, основанный на мифологии. В мифологии Лерад — дерево у Вальхаллы, в тексте это копьё, которым Локи подменил Гунгнир.

Мьёлльнир (Mjöllnir) — В мифологии: молот бога Тора, его главное оружие.

Нагльфар (Naglfar) — В мифологии: корабль, сделанный из ногтей мертвецов, на котором Локи приплывёт к полю битвы во время Рагнарёка.

V. Социальные, военные и бытовые понятия

Берсерк (Berserkr) — Воин, впадавший в боевую ярость. Часто ассоциируется с неистовством, носящим почти магический характер.

Бонд (Bóndi) — Свободный землевладелец, глава семьи.

Викинг (Víkingr) — Участник морских походов, воин-мореплаватель.

Годи (Goði) — жрец.

Кеннинг (Kenning) — Поэтическая метафора, характерная для скандинавской и древнегерманской поэзии (например, "конь волны" — корабль, "кормчий вороньего пира" - убийца).

Ниды (Níð) — Позор, бесчестье; также позорные песни.

Сага (Saga) — Древнескандинальное эпическое повествование о истории и подвигах.

Скальд (Skáld) — Поэт-певец, сочинявший хвалебные или хулительные песни.

Тинг (Þing) — Народное собрание, совет, суд.

Трэлл (Þræll) — Раб.

Херсир (Hersir) — Военный вождь, местный правитель.

Хирд (Hirð) — Дружина конунга или ярла.

Ярл (Jarl) — Знатный человек, вождь, правитель области.

VI. Исторические личности

Беовульф (Beowulf) — легендарный герой одноимённого англосаксонского эпоса, сразивший Гренделя и его мать на территории современной Дании, а затем ставший королем племени гётов, которые проживали на территории современной Швеции.

Хакон Могучий (Hákon Sigurðarson) — реальный исторический правитель Норвегии (годы правления 975–995 н.э.), родился в 935 году, был убит в 995 году. Прозвище "Могучий" за военный успехи. Ярый язычник и противник христианства.

Свен Вилобородый (Sweyn Forkbeard) — в разное время— король Дании и Норвегии, а также Англии. Родился в 960ые, умер в 1014 году. Отец знаменитого Кнуда Великого. Прозвище получил из-за характерной формы бороды.