Ледяное сердце Зимы
Эпиграф
ЛЕДЯНОЕ СЕРДЦЕ ЗИМЫ.
Из дневников Вендиго
Кто говорит, что спит земля зимой?
О Милости она благовествует.
(с) Иеромонах Роман,
22 декабря 1994
Заглавная композиция, подарившая истории
название и концепцию:
Lord of the Lost «Winter’s Dying Heart»
Предупреждение от Переводчика
Произведение является отсылкой
на серию книг «Песни Са́гии» о Вересовом
князе и хронологически идёт за третьим
романом, предваряя четвёртый.
Переводчик ничего не пропагандирует
и эта история носит
развлекательно-философский характер.
В целях удобства чтения в процессе перевода
часть терминов и понятий Мира Сагии была
заменена на аналогичные по смыслу земные
слова, такие как «доктор», «больница»,
«лицензия» и так далее.
Добро пожаловать в Сагию — мир Великого
Леса и древних сил, что сплетают воедино
Небо, Землю и Человека!
Приятного Приключения!
УВЕРТЮРА
Ой ты, гой еси Вересовый князь!
Пожаловала тебе Зима ледяное сердце,
нарекла своим князем во веки веков!
А ты к нам возвращайся, княже!
К людям возвращайся, любимое дитя Зимы!
Стол накрыт, ворота отперты, ждём
Тебя, как дорогого гостя!
Ты и есть самый желанный и любимый
гость! Ждём тебя в самую тёмную
Пору, ждём тебя, как луч зари
Нового солнца. Как знак, что Тьма-Зима
пошла на убыль.
В снегу видим сливу в цвету,
Княже! Возвращайся! Возвращайся!
Приходи! С новым годом,
Новым светом!
Из северных закличек в ночь зимнего солнцестояния в честь праздника Йе́ле-Не́, записано Дж. Г. Кро́утли в 577 году от окончания Войны Шипов.
ПЕСНЬ ТЬМЫ
638 год от окончания Войны Шипов
Юго-восточное Прилесье, Ба́лдуэдд
Ганнибал смотрел на банку и банка смотрела на него.
Выпуклые подёрнувшиеся белесостью лиловые глаза узника банки, слегка закатившиеся вверх, выражали полное безразличие пьяности, хотя, в данном случае уместнее было бы определение «смерти». Розово-бледное тельце существа, похожего на ягнёнка, лишённого шерсти и с длинным хвостом, подогнув ноги, заканчивающиеся раздвоенными копытцами, лежало в лиловеющей жидкости, щедро начинённой лимонными дольками, и, припав грудью и шеей к стеклу, создание якобы держало голову прямо. И в упор смотрело на гостя.
И гость со всем возможным вниманием за внешним высокомерием отвращения смотрел сквозь стекло, будто не было барьера между пленником и тем, кто его наконец-то увидел. Услышал. Понял. Молчащего ягнёнка.
Возможный освободитель — желанный, но невозможный, всё-таки явился. В лице этого гостя. Высокого северянина, лет за сорок. Под пятьдесят. Пепельно-седые волосы, аккуратно лежат пробором справа налево, чёлка чуть небрежно пытается закрыть глаз. Острые скулы, благородные черты, нос с лёгкой горбинкой, небольшие миндалевидные глаза — жгуче-тёмные, словно солнечный гречишный мёд, замешанный пополам с дёгтем. По городской моде длина волос на пол пальца ниже линии подбородка. Изящество, элегантность, вкус. Во внешности и в одежде.
Тёплый коричнево-серый костюм оттенка дубовой коры — что нижняя куртка, сшитая по фигуре, что штаны. На шее повязан персиковый платок.
Сапоги, коричневые — с высоким голенищем, любовно начищенные.
Не щёголь, нет. Просто внешнее — отражение внутреннего.
В довольстве и гармонии.
И взгляд гостя — действительно, обещал освобождение.
Всего пару мгновений.
Раздался надтреснуто-сухой голос хозяина и банки, и всего поместья, со всем бесценным содержимым:
— Вы не ценитель церпеа́нских [1] напитков?
Ганнибал, усмехнувшись, откинулся на спинку кожаного красно-каштанового кресла, лишив банку абсолютно любого проявления внимания, что заставило узника безмолвно взвыть:
— Предпочитаю вино.
— Вина господину Лекарю! — махнул рукой хозяин, тонущий в бирюзово-серебряных шелках необъятно до омерзения дородный Бур’Хима́-кан, больше известный в низших и высших кругах Балдуэдда как Бурима́, предприимчивый торговец пряностями, людьми и информацией.
Тёмное закопчённое лицо возвысившегося кочевника [2] лоснилось маслом, тонкая бородка доходила ему где-то до груди, длинные чёрные волосы зачёсаны назад и убраны в высокую причёску, скреплённую разноцветными — голубо-рубиново-золотыми — лентами. Взгляд — маслянистый, заплывший. Пальцы толстые, короткие, унизанные перстнями.
Расторопный тёмно-серый волко-человек в зверином обличье, одетый в белую шёлковую рубаху и златотканые широкие штаны, пестрящие красно-синими цветами, быстро, клацая по полу когтями задних лап, предоставил бутылку вина и серебряный кубок, услужливо поставил их на столик рядом с банкой. Для полной гарантии, что приказ хозяина исполнен, оборотень положил рядом с кубком гроздь лилово-пунцового винограда, под стать что вину, что ягнёнку в банке.
Бурима одобрительно кивнул, волко-человек, сложив руки-лапы у груди, почтительно откланялся и удалился за дверь, подобострастно пятясь задом.
Хозяин хмыкнул, подхватил со столика глубокую пиалу, расписанную бело-красным кочевническим узором, и налил себе содержимое банки.
Ганнибал движением пальцев заставил пробку выйти из горла принесённой оборотнем бутылки, на что Бурима откликнулся восхищённо-заинтересованным взглядом маленьких узких глазок. Ещё бы, искусство тех, кто взаимодействует с пространством без посредства каких-либо фамильяров, всегда производит впечатление!
Хотя хозяина, Ганнибал знает, повергло в трепет не только это… Он ждёт, ждёт, и, по милости Лекаря, получит желаемое…
Внешне же гость, не показывая того, что читает хозяина, как открытую книгу, словно бы уловил букет вина, сам налил напиток в бокал, покачал тёмно-ирговой жидкостью, наблюдая, как она плещет, перекатывась волнами едва не достигая края кубка, подчиняясь силе движения и воле руки, держащей кубок.
Бурима отхлебнул своего напитка:
— То ли дело! — он поднял пиалу на вытянутой руке. — За ваше волшебное искусство, господин Лекарь!
— О да, за ведовство, — учтиво улыбнулся Ганнибал и поднял кубок.
Отпил из него, как и Бурима глотнул настойки на церпеанском ягнёнке — детёныше то́рру-ши́, добрейшего и нежнейшего животного.
Ганнибал внутренне усмехнулся:
— Ты считаешь, что я — твоя добыча! Вот и посмотрим, кто кого!
— Я знаю, что ты — Вересовый князь [3], ведун-северянин, — мысленно посмеялся Бур’Хима-кан. — Ты для меня — самый дорогой и желанный гость!
* * *
Ганнибал Лекарь.
Ганнибал Лекарь быстро прославился в Балдуэдде [4] и без боя завоевал себе звание лучшего доктора-ведуна [5], и очередь из желающих опробовать на себе его искусство тут же выстроилась потрясающе неприличная, однако северянин сам же пресёк возникшую было ненависть и зависть со стороны коллег-врачей.
И сделал это так внезапно, легко и виртуозно, что у всех соперников челюсть отвалилась.
Северянин, обучавшийся в землях Корви́нде [6] у знаменитого упыря-врача герцога Фе́йер-Ба́ха, вдруг взял и решил оставить лечение болезней физических и целиком сосредоточился на недомоганиях душевных.
«И мудро поступил!» — заметил как-то в частной беседе глава балдуэддской больницы Фредерик Ча́йлдон. — «Сохранил себе и жизнь, и репутацию!»
Действительно, люди науки не жаловали в больших городах самоучек-ведунов, предпочитая общение с дипломированными колдунами и оставляя только за собой особое и неприкосновенное право в лечении того или иного несчастного.
Большее, что могли сделать колдуны — снять порчу, заклятие, влияние чар, а в остальном — дело за врачами.
Разумеется, Ганнибал не рассказывал никому, каким именно образом получил свою лицензию на врачебную деятельность, за подписью не кого-нибудь, а самого Э́лвига Фейер-Баха!
Разумеется, он не проходил у знаменитого упыря многолетнее обучение. Разумеется, не сдавал экзамены.
Его единственным экзаменом было… показать себя. Без масок. Чистый облик. Чистую сущность. Элвигом двигал не холодный интерес, а горячее желание понять. Познать.
Приобщиться к существованию такого создания.
Прикоснуться к тому, что Лекарь и так предельно ясно объяснил на словах.
Человек-ве́ндиго [7]. Вендиго-человек.
А по факту и по сути — вендиго в человеческом обличии.
Творение Древа, Зимы и эльфийской магии.
Пожиратель, как говорят на Севере.
Элвиг максимально скромно пожелал увидеть его истинное обличье. И Ганнибал милостиво явил себя. С восхищённым трепетом почтенный орлиноносый седовласый упырь, качнув полами шёлково-чёрных одежд, подался к возникшей пред его взором твари. Коснулся её костлявой грудной клетки, обтянутой чёрной кожей, видя, как сквозь рёбра просвечивает бело-голубоватым ледяным пламенем сердце — жуткое и безжалостное творение Зимы, созданное в назидание смертным, как вечное напоминание о лютости и беспощадности поры Тьмы, что каждый год падает на землю. Душа же Лекаря принадлежала к роду И́рде, чей девиз [8] испокон веков напоминал о том, что за зимой всегда приходит весна, что самую непроглядную Тьму рано или поздно сменяет Свет.
Тело и сущность — от Тьмы, дух, направляющий естество — от Света.
Элвиг восхищённо пробормотал:
— Ледяное сердце Зимы… одолеет Дракона…
Вендиго — тёмное существо, по форме своей напоминающее фигуру человека, измождённую до невозможности, с искажённо-длинными конечностями и ветвистыми рогами на голове, — блеснуло бледными глазами и подалось на упыря:
— Что ты сказал? — голос Лекаря, обычно звенящий, как металл, обёрнутый в бархат, прозвучал холодом и стылостью мрака, безысходностью Зимы.
— Сир! — почтительно склонил голову Элвиг. — Мне нужно удостовериться в том, верно ли моё предположение…
— Какое предположение? — голос голодного духа тянулся плавно и холодно, как если бы открыли окно нараспашку в безветренный, но зверский мороз.
— Умрёте ли вы, если вынуть ваше сердце…
— Вот как… — Пожиратель качнул головой и протянул к упырю блестящую длинными обсидианово-чёрными когтями руку. — К чему это?
— Думаю, найдутся безумцы и эльфийцы [9], которые попробуют это сделать. Изъять, — уведомил герцог, кивнув на свет в груди монстра и осторожно бережно отнял от него руку. — А один из свитков, виденных мной, гласит, что ледяное сердце Зимы сразит Тёмного Дракона…
— Это ведь может быть иносказание, — голос голодного духа упал в глубокую пустотность, которая эхом царит в огромных, но совершенно неприкаянных залах давно заброшенных торжественных чертогов.
— Большинство тех, кто знаком с апокрифами о вас, весть о том, что Вересовый князь стал Пожирателем, тоже воспринимают как иносказание, и ищут за этими словами всевозможный философский контекст, — пожал плечами Элвиг. — Думаю, в случае вас любое пророчество нужно рассматривать как буквально, так и иносказательно.
— Ты прав… — пророкотал бывший правитель Севера, ныне же — дух-людоед, на протяжении вот уже более шести веков как. — Что тебе нужно?
— Пара инструментов и щепотка вашего доверия…
Тогдашнее исследование герцога дало тошнотворное ощущение и положительный результат: да, сердце Верховного Пожирателя, отличного от других вендиго благословением Леса, гипотетически можно вынуть и его носитель при этом останется жив.
Для чего это может понадобиться, Ганнибалу не хотелось тогда прогнозировать и размышлять, усталый и голодный, он тогда думал о том, чтобы смыть с себя неприятные чары нежити и поговорить с Элвигом о вещах гораздо более приятных, нежели пребывание в своей истинной сущности, хотя Лекарь к тому времени, наверное, уже почти привык к своей судьбе. Духа-людоеда. В человеческом обличии. Что всегда будет маской.
Но Ганнибал запомнил слова герцога. Тем более, что они соответствовали тому, что изрекло Великое Древо, призвав князя-Пожирателя к своим корням:
«Однажды получивший из ладоней Зимы ледяное сердце остаётся с ним навсегда. Его можно вынуть и даже положить обратно, но иное сердце вложить — не получится».
Достаточно много воды утекло с той встречи с Фейер-Бахом, и вот теперь Лекарь сидел в гостях у жуткого типа — Бур’Хима-кана, чтобы добраться до некоего артефакта, именуемого «Сердцем Зимы».
На самом деле, не особо-то нужен был князю это артефакт, можно сказать, не нужен. Нужно было то, что стояло за артефактом. Эльфийские чары, при посредничестве которых, согласно информаторам, и была создана эта вещица.
Последним обладателем которой благодаря цепочке убийств стал как раз Бур’Хима-кан.
Коллекционер, богатей, любитель людей — в смысле, благотворитель. С той стороны, какую показывает обществу и каковым его знали прежде. А с другой — работорговец, закоренелый эльфиец и тот, на чьих руках кровь собственного брата, предыдущего владельца поместья.
Хотя, в этом случае достопочтенный Бурима обошёлся без кровопролития, но отнял жизнь — это точно.
Разлучил душу с телом. Красиво, тонко, никто и не заметил подмены…
Пока Вересовый князь по наводке почившего друга не взялся за это дело…
* * *
Это был декабрь, грязно-снежный, размазанный слякотью по булыжной мостовой Балдуэдда.
Ганнибал всё ждал, пока Бурима сделает свой ход, и кочевник наконец решился. Ведуны для этого закоренело-взыскательного убийцы — лакомый кусок. Странный случай — одна из спутниц Буримы заболела — да так непонятно, что врачи и колдуны не могут вылечить. К кому тогда обращаются? Правильно, к ведунам! А Бур’Хима-кану, как шишке значительной, непременно нужен лучший ведун из имеющихся в наличии! Он щедро заплатит, очень щедро, всё, что нужно, сделает! Чтобы вылечили его очередную любовницу…
И, скрипя зубами, доктор Чайлдон написал Лекарю. Так и так, очень просим, северное искусство тут очень к месту и так далее. Будем очень признательны. Если это маленькое чудо останется только между нами и почтенным Буримой. Примерно такого содержания было письмо. И Лекарь легко согласился на эти условия. За солидную плату, разумеется. Таков мир людей и в целом таков мир — отдавая получаешь, получая — отдаёшь. Равновесие, но без корысти, гнева и жадности. Естественность — это действие без усилий. Своевременно и легко.
Жизнь — как танец. Каждый день жизни — как танец.
Этому учился Лекарь, и это передавал другим.
Своим примером.
Лёгкость и любовь.
Пожалуй, это всё, что нужно сердцу в этом мире.
Из этих составляющих сотворяется счастье.
Да, лёгкость и любовь в таком случае припорашивается тёплой радостью. Улыбкой сердца.
И вот оно счастье. В любой момент времени.
Идёшь ли ты по слякотной улице спешным, но могучим и упругим шагом, сидишь ли в кругу близких или один, как в поле куст чернотала, всё ли хорошо или случилась неурядица — это чувство под грузом, гнётом, печатью эмоций ты можешь достать всегда. Когда вспомнишь — что жив, ибо нельзя исправить только смерть. Танец жизни и смерти многогранен, и нельзя исправить только смерть физическую. А смерть символическая и психологическая — очень и очень нужны.
Они — обновление, они — «перезапуск системы», если говорить на языке современных, много что выдумавших, людей.
Но они должны быть обставлены правильно. Направлены бережно. Знающей, ведающей рукой.
Так уж сложилось, что Вересовый князь, а ныне Ганнибал Лекарь, стал проводником в Смерть, стал олицетворением Тьмы.
О, если бы он мог не нести смерть физическую в себе самом, в самом своём существовании!
Но при всех победах прошедшего времени это качество его сущности осталось неизменным. Ему нужно убивать. Чтобы жить. И не убить тех, кто рядом.
О, если бы просто убивать!
Но проклятье эльфов шагает глубже и дальше, всегда…
Голод, став другом во многих передрягах, по-прежнему правит. Довлея уже не сверху, а дружески находясь рядом.
Это уже приятно.
Привычно приятно. Пожалуй.
Когда не доводишь себя до исступления, перегибая и ломая грани всевозможно допустимого. Нет, от такого страдания Голода Ганнибал после нескольких жутчайших инцидентов оберегает. Успешно. Его задача — забыть о Голоде, и шаг за шагом это получается. Наверное.
Перерывы между приступами — дольше, счастье от полученного — дольше. Но вот когда предстоят дела, подобные встрече с Буримой, здесь нужно быть готовым ко всему.
И к потере сил, и к Голоду.
А на тело Буримы у Ганнибала совсем отличные от того, чтобы съесть, планы. Вернуть законному владельцу. Да помогут Боги, пусть получится!
Пасмурность неба. Серая мостовая, серые каменные стены. Расцвеченные гирляндами домики — деревянные и каменные, одно-, двух-, трёхэтажные. Лавки, украшенные еловыми ветвями и узорами из остролиста. Музыка струнных инструментов, доносящаяся из харчевен, кофеен и ресторанов.
Люди готовились встречать Новый год — так называется этот праздник теперь. Момент перехода в ночь зимнего солнцестояния. От Тьмы к Свету. Момент рождения нового света.
Во времена Вересового князя на Севере это событие звали Йеле-Не. Отсюда одно из современных названий праздника — Елень, и один из символов его — ель.
Означающая и Великое Древо, и великий Переход, а также вечное превращение, вечный танец Тьмы и Света, достигающий в ночь зимнего солнцестояния своего апогея. Венца, унизанного звёздами, сотканного из самого глубокого мрака объятий недр и неба. Союза неба и земли.
Осиянного светом.
Но сейчас жители Срединных земель [10] праздновали этот день, как рубеж календарный, жизненный, не обращаясь к корням, но чувствуя великую суть. Праздничный стол, подарки — это послание, настрой на весь последующий год, и как же важно принимать, благодарить эту пору чуда, которую порой уже не ценят даже дети…
Правда, сейчас по улицам слышался детский смех.
Ганнибал обгонял прохожих, многие здоровались, и он — в ответ, тоже. Его многие знали, оно и понятно, встретив Лекаря однажды, его не могли не забыть, не развидеть, такое уж производил впечатление легендарный герой и великий в прошлом воин, о присутствии которого в городе подозревали разве что некоторые из эльфийцев. В том числе Бурима. Возможно.
И идти в логово дородного не льва, не медведя, а, скорее, разъевшегося барсука князю-Пожирателю, возможно, было бы рискованно, но эльфийцы — это не эльфы, и большего риска, чем попасться собственно эльфам, в жизни Лекаря не существовало, а так как эльфы ещё не вернулись, действительно опасаться на всесагийском уровне было нечего.
Ганнибал ничем не рисковал.
Кроме своих сил.
Потратить их значит пробудить Голод. Но у Лекаря припасено на этот случай лекарство, так что, никаких рисков.
Только игра. В жизнь и смерть. Князя-Пожирателя и тех, кто посмеет бросить ему вызов.
Легко Ганнибал в течение двух часов вылечил любовницу кана. Легко снял хворь, которую на неё, скорее всего, наложил сам Бурима, чтобы приманить ведуна. И затем, благодарный, кочевник пригласил Лекаря домой. То, что нужно.
И вот князь-Пожиратель здесь.
Глотнул вина. Без сомнения, отравленного.
Именно так кочевник расправлялся со всеми умерщвлёнными прежде ведунами, а отказаться — значит выдать себя, как Вересового князя.
Что ж, это один из элементов игры.
Всё равно, так или иначе, Бур’Хима-кана постигнет заслуженная кара.
Зимы, Тьмы и Леса. За нарушение законов Мироздания.
За чёрное невежество, за грязь мыслей, чувств, желаний.
Деяний. За всё.
Пожиратель придёт в его мир и очистит от скверны.
Лишит того, что кан приобрёл.
И, скорее всего, это будет грубо. И больно.
Так карается невежество. Причины и следствия.
* * *
Яд. Горько-вязкий, обжигающий. Буриму можно покарать уже только за то, что он целенаправленно осознанно жесток. К своим жертвам. Во всех отношениях. Выбрал сочетание слюны гарпии и яда мантикора. Как грубо!
Ему, видимо, нравится смотреть, как жертвы задыхаются и корчуются. Прикрыв веки, Ганнибал внешне словно бы ловил вкус вина, а внутренне созерцал распространение яда по телу. Вино — терпкое, с нотами дуба, граната и сливы. Послевкусие глубокое, затягивающее. Такое бы к тартару [11] из говядины. Разумеется, из говядины. С бальзамическим уксусом, веточкой фиолетового базилика и черешней. О да, и можно немного подрумянить хлеб. Будет превосходно, то, что нужно. В самый раз. Совсем немного и в то же время бесконечно много. Сырая. Говядина. Ы-ы-ых-х, яд. Для людей он безвкусен и не имеет запаха. Но не для вендиго. Голодный дух разбирает всю вопиющую жуть этой отравы, безжалостную, пахнущую плесенью, гнилью и рьяно-жёлтой кислотой. Человек ощутит действие через четверть часа. Разъедает внутренности без боли. Пока — без боли. Пропитывает их. Готовится разъесть. Такое мягкое начальное действие изуверской смести придаёт вытяжка горькой серебристопятной полыни в сочетании с церпеанской розой.
Но какой же ты грубиян, Бур’Хима-кан, непростительный грубиян!
Так обходиться с живыми существами!
Губы кочевника растянулись в слащавой улыбке:
— Как вам вино, господин Лекарь?
Ганнибал коротко улыбнулся, кивнул:
— Благодарю, господин кан! Оно превосходное, я с удовольствием прихватил бы с собой бутылку-две, выпади такой случай!
— О, это очень легко устроить! — Бурима махнул рукой, в дверях появился оборотень-слуга и по знаку хозяина внёс в комнату и поставил на столик ещё две бутылки. — Они все ваши! — широким жестом представил вино гостю кан.
— Премного благодарю! — глотнул ещё вина Лекарь, ловя аромат, сотканный из цветов сливы, припороха кардамона и горечи коры дуба, отодвигая жидко-липкую вонь яда. — Вы слишком щедры!
— Отнюдь, — улыбался Бур’Хима-кан. — Я всё сделаю для того, кто спас мою ненаглядную Церпеа́ну!
— Это всего лишь мой долг, — хмыкнул Ганнибал.
— А мой долг — отблагодарить! — блеснул рядами превосходных зубов хозяин.
Лекарь выразительно кашлянул.
Бурима весь подобрался, видимо, предвкушая своё любимое представление — созерцание. Чужой смерти. Почему он так не любит ведунов, почему мстит им? Заманивая в качестве благодарности домой? И так жестоко убивая…
Нет, давать яду проявиться внешне ещё рано.
— Простыл немного, — усмехнулся князь-Пожиратель.
— Аккуратней! Носите шарф потеплее! — заботливо улыбался Бур’Хима-кан.
Ганнибал протянул руку к грозди винограда и оторвал ягодку, покрутил её в пальцах:
— И это всё?
— Что, всё? — в глазках кочевника полыхнул огонь.
Лекарь скроил совершенно невинное простодушное лицо:
— Подарков больше не будет? — он растерянно развёл руками.
— О. Хо-хо… — Бур’Хима-кан откинулся на подушки, на лицо его пала тень. Вендиго почувствовал: убийца ведунов засомневался. В чём? Что перед ним Вересовый князь? Вдруг, он ошибся и человек, пьющий отравленное вино — всего лишь очередной ведун, один из многих, что по-прежнему населяют Сагию и коих Бурима тщетно пытается искоренить?
— Как вы себя чувствуете? — участливо, но прожигая князя взглядом, осведомился кан, подавшись на столик и гостя.
— Эх, значит, это всё, — грустно вздохнул Лекарь, покачав вино в кубке, смотря в него. — А я люблю подарки. Тем более, неожиданные и приятные… — гость съел ягоду винограда, тем самым ускорив действие яда.
Бур’Хима-кан процедил сквозь зубы, прикрывая улыбкой своё разочарование:
— Пусть вино скрасит ваши вечера и поправит здоровье! Думаю, оно — отменный подарок!
— Да, но… — Ганнибал ещё хотел построить из себя настойчивого любителя подарков, совершенно не вяжущегося с образом легендарного князя, но яд как раз пропитал его всего, и… время действовать. Нога предательски дёрнулась в непрошеной конвульсии, тут и велеть телу ничего не нужно.
Всё произойдёт само. А чтоб не чувствовать боль так рьяно, следует отшагнуть в тень. Сознания. В мироощущение. Вендиго. И… руководить. Созерцать. Внимать. И ждать.
* * *
Обитатель банки, подёрнутый смертью, мог лишь молча смотреть. Как тот единственный, кто его увидел и понял, умирает, как многие и многие до него.
— Что такое? — участливо вопросил Бур’Хима-кан, в глазах его плясали язычки гнева, что жёстко ошибся, что и эта жертва не оказалась Вересовым князем. А ведь так похож! Во всём подходил! Кроме того, что оказался любителем дармовщины! Вот теперь и подыхай! На потеху кану, служащему Трёхкрылому Владыке [12] душой и телом! Ну, в первую очередь, кан служит себе, а Владыка — так, для галочки, чтобы занять уютное прикормленное место, когда явятся хозяева нового порядка!
Бур’Хима-кан ко всему готов, всё предусмотрел!
Осталось только дождаться явления Золотого моста, чтобы свершилось Второе Пришествие! А за преданную службу кан наверняка получит всё, что захочет!
— Мне как будто… нехорошо… — поведя головой, молвил Лекарь. — Очень… нехорошо, — захрипев, он подался вперёд и схватился рукой за горло.
Бурима наблюдал за ним с мрачным удовлетворением мести очередному северянину, не оказавшемуся обещанным князем. Пусть же его постигнет участь всех прочих!
— Что!… Ты!… Сделал! — с кровью выплюнул, хрипя, обещанный князь, резким жестом подвинул кресло от стола, чтобы случайно не сшибить банку, да и вино неотравленное, если что, жалко, и встал. Резко, грозно, Буриме на мгновение стало страшно, что в предсмертной муке этот человек сейчас бросится на своего убийцу и вцепится ему руками в горло.
И северянин действительно сделал в сторону кана шаг, но только один. Яд свалил его на пол, причиняя умопомрачительную боль, разъедая изнутри, и так как лёгкие уже превратились в разваленное подобие себя, кричать ведун не мог, только хрипеть, истекая кровью через рот и уши.
— Это — яд, — пожал плечами Бур’Хима-кан, беря в ладонь пиалу и наливая себе ещё содержимого банки. — «Шип сорокопута», если вы не поняли! — убийца торжествующе улыбнулся.
— За что… — выдавил князь, шоково перебирая пальцами, слабо дёргаясь от действия яда.
— За то, что вы, — Бурима отпил напитка, — очень похожи на Вересового князя!
— Чт… — Ганнибал стиснул зубы, чтобы не взвыть нечеловеческим голосом. Боги! Он не играл, не притворялся, отдав своё тело яду, но то, что он услышал и осознал, было во сто крат больнее.
Боги!
Бурима убил всех тех людей, проверяя, Вересовый князь они или нет!
Вересовый князь — причина их смерти!
А ведь среди них были и женщины! Неужели Бурима подозревал, что пророческий князь вернётся, как женщина?!
О чём вообще эти эльфийцы думают!
Не разжимая челюстей, Ганнибал глухо протяжно простонал, позволяя таким образом буре, бушующей внутри, прорваться наружу.
Столько людей умерло из-за него, за него и для него!
Сколько умрёт впредь?!
Людей невинных, как эти ведуны, что оказались повинны лишь в том, что владеют своим искусством и родом с Севера?!…
Сколько их было, согласно записям?
Тридцать семь!
Тридцать семь!
Что за цифра такая, ирония!
Столько лет было Вересовому князю Галену Ирде! Когда он умер! Стал Пожирателем! Боги! Боги! Боги!
Время умереть…
Чтоб затем узнать то, за чем пришёл…
Но это действительно… самая настоящая агония… мука смерти… тридцати семи невинных душ…
Загубленных из-за него. По прихоти злых сердец.
Довольно! Достаточно! Поймав губами воздух, Лекарь тёмной внутренней дланью вендиго остановил себе сердце и заставил всё тело вытянуться. Теперь ждать.
Чтобы пройти через защитные чары, которые распутывать слишком долго и муторно, лучше так, разыграв смерть. А в обратную сторону они уже не подействуют.
А ещё Лекарю нужны имена. И лица. Эльфийцев. Чтобы найти этих людей когда и где угодно. В границах Прилесья, разумеется. И Пустошей [13], если вдруг эти личности вздумают поехать в земли Корвинде. А вот дальше… Вересовый князь пока дотянуться не может. Ведь ему нужно стать человеком, чтобы покинуть пределы Великого и Умершего Лесов, а это… невозможно. Но невозможное возможно, понять бы только, как, вот князь и ищет, строит свою человечность вот уже полтора года как… С маленькими победами и большими провалами, идя в неизвестность. Лёжа в сторону неизвестности, в данный момент.
Бурима не сразу избавлялся от тел. Забирал их ведовскую силу себе, а для проведения ритуала должно пройти время.
Так что у Лекаря целая ночь, чтобы разобраться с «Сердцем Зимы» и узнать нужные ему имена и лица. У Буримы.
Его отнесли в библиотеку-лабораторию, где книги и свитки перемежались с алхимическими столами и всевозможными склянками и приборами, которые стражи КОТа [14] сразу бы признали незаконными.
Но так уж сложилось, что эльфийцев полно и среди «котов», так что Вересовому князю, при одной благой цели со стражами, совсем с ними не по пути. То есть, они идут параллельными дорогами, и князя-вендиго «котам» не видно, за аллеей ли, дикими зарослями ли, а тот их тем временем изучает…
Слуги-волколюди водрузили тело почившего ведуна на стол и, заперев дверь на три замка, удалились.
Ганнибал тут же, призвав силу вендиго, ощупал чувствами пространство помещения. Видящих камней — три штуки. Под потолком, рядом с дверью и напротив неё.
Предусмотрительно.
Вендиго-ведун незримо начертал в воздухе когтем сочетание рун, накладывающее слепоту на видящие камни — они будут показывать замершую картинку, в которой ничего не меняется.
Вот теперь можно действовать.
Лекарь заставил своё сердце биться и глубоко вздохнул. Как хорошо снова жить! Яд за это время поглотился Пожирателем, и человеческое тело превосходно себя чувствовало, почти. Ганнибал знал, что совсем скоро оно запросит есть. Вместе с сущностью духа-людоеда.
А пока — ведун сел на столе, спустил ноги вниз. Окон в помещении не было, но голодный дух спокойно ощущал всё, что находится вокруг, ему не нужны для этого глаза. Тем более, что однажды он уже был физически слеп, когда ещё и двух месяцев не прошло после его возвращения в мир людей. Из когтей Тьмы — в свет подлунного мира.
«Сердце Зимы», эльфийские чары… Голодный дух искал, ощупывал чувствами. Шкафы, столы, банки, склянки, предметы. Нащупал нить… эльфийского колдовства. Эти чары, оставленные в Сагии Войной Шипов, князь-вендиго легко узнает всегда. Их основа, при богатстве цвета и букете аромата всегда — пустота. Как безжизненно-пустотный голос эльфийского шамана, что сделал князя таким, обрёк на шесть веков существования Пожирателем, после чего Великое Древо подарило голодному духу человеческое лицо, не сумев вернуть человеческое существование полностью. Итог — Верховный Пожиратель.
Могущественный и одинокий, в своём пути и искании исцеления — для Леса, людей и всей Сагии. И для себя. Под угрозой эльфийского Пришествия. Оно случится, Лекарь знал.
Как случилось его возвращение и много что из того, что напророчила давным-давно Гаа-Зере и что пророчит сейчас её преемница или она сама же — Гаа-Зеле.
Эльфы… и их чары. Отняли жизнь главы Великого Дома Вереса, правителя Севера — князя Галена Ирде. Отняли его судьбу, его дочь… Пресекли род… Содеяли с отцом и дочерью то, о чём не пишут сейчас книги и учебники истории, ибо это слишком тёмный и жестокий ритуал… который князь-Пожиратель несёт с тех пор в своём теле и сердце. Безжалостный ритуал.
Тоже пронизанный пустотностью и бесчувствием эльфийских чар… оставивших на шее и плечах князя отметины-шрамы в виде вязи чуждых Сагии рун. Когда-нибудь Лекарь сумеет их прочесть. И узнает, почему и для чего эльфийский шаман создал его. Как инструмент? Как раба?! Как узнать и разбить планы, которые не знаешь?
Ища пресловутый эльфийский словарь, то ли существующий, то ли нет. В том числе среди таких личностей, как Бурима и другие эльфийцы.
Среди сонма нот множества предметов, находящихся в помещении уловилось оно. Как запах человечины для голодного вендиго. А ведь действительно, похоже на зиму и мороз!
Пустотность, не-явленность, отсутствие даже самой пустоты — основа аромата. Над ней, пугающе тихой — мягкий припорох леденисто-вкусного, тающего во рту, снега, далее — голубоватая дымка зимнего неба, отдающая призраком белых роз и свежестью хлопка. Забавно, забавно…
Не сделав ни единого движения, Ганнибал выяснил, где находится предмет. В соседней комнате. Отлично. Мягким движением Лекарь ступил со стола на пол, поправил на себе одежду. Движением пальцев, не касаясь, убрал кровь с лица. Ведун подошёл к двери, лёгким движением руки заставил отомкнуться все замки и в следующем помещении тоже ослепил единственный находившийся там видящий камень.
Тоже темно, хоть глаз выколи, нет источников света.
Ганнибал уверенно подошёл к резному шкафчику и отпер его призванным обсидианово-чёрным когтем вендиго, что вполне естественно явился продолжением человеческого указательного пальца. Щелчок, дверца отворилась, на полочке — светящаяся во мраке бело-голубоватым светом шкатулка.
Человек-Пожиратель медленно втянул в себя воздух. Он всегда… чувствует с эльфийскими чарами связь. Если не сродственность. Ну, конечно, ведь и его создали эльфы, и артефакты, разбросанные по всем землям, и скверну, что угрожает всей Сагии и Великому Древу, тоже оставили они…
Но, в отличие от артефактов и скверны, Верховный вендиго не враждебен этому миру, а наоборот, естественен. Его основой не является пугающая, словно растворяющая в себе любые проявления, пустотность. В нём её нет. Ещё бы! Ведь род Ирде — последний Великий Дом, что сохранял и укреплял связь со своим Древом… И потому Древо вернуло Галена Ирде, как единственного и последнего защитника что Древа, что всей Сагии.
Вернуло в искажённой, тёмной форме, и всё же глубоко естественной — так Зима сотворила первого Пожирателя из души и сердца древнего воина Галада много-много лун назад.
Гала́д и Кала́рис, печальная история разбитой вдрызг на осколки льда любви. Гален-Ганнибал и где-то однажды по кромке его жизни светом счастья вспыхнула Кларисса. Забавное созвучие имён. Главное, чтобы не оказалось роковым. Полноте! Юная лучница сгинула из жизни князя-Пожирателя по воле рока, и слава Богам, да будет так! Все люди, за исключением маленькой шаманки из племени найнов, что оказывались слишком близко и были рядом достаточно долго, умерли. И хоть князь сам не прилагал к этому руку, но… больно, больно.
Он всегда несёт в самом себе смерть, он — печать, длань и продолжение Смерти. Обрекающий на смерть и являющийся смертью. Во плоти. Голодной смертью. Вечно голодной.
И эта смерть во плоти… умудряется быть счастливой. После всего, что содеяла. Не спасла. Разрушила. Почему так?
Потому что… может быть, потому что… это сердце, врученное Зимой взамен уничтоженного проклятьем — вопреки всему, это человеческое сердце?
А люди созданы для счастья… Если не быть счастливым, не проживать это чувство, то тогда вообще какой смысл жить?
Когда вокруг столько боли, грязи и тьмы?…
Человеческие сердца не созданы для страданий, они созданы для любви. Вот только люди разучаются любить и привыкают страдать. И это болезнь, которая опасней всех болезней физических, опасней эльфийской скверны и опасней самого Пришествия эльфов.
Потому что физическая скверна, поражающая Лес и людские сердца, проистекает как раз из отсутствия любви. И действие её множится и ширится… И конечно же, чтобы противодействовать ей, тот, кто послан Древом, обязан быть оплотом, носителем и состояния, и проявления любви в мысли, слове, действии. А чтобы любить — искренне, глубоко, по-настоящему, нужно быть счастливым. Чувствовать счастье. Прямо сейчас. Слать его миру, делиться им, исцелять то, что ранено и созидать там, где прежнее было разрушено.
А что такое счастье? Это тёплый покой. Доверия, безопасности, безмятежности. Это не эйфория, не буря, не экстаз, а именно покой — лучистый, как свет. Он и есть свет. Это высшее счастье — когда тебе светло, безмятежно и спокойно. Это лучшее состояние, из которого стоит созидать жизнь. Покой и почтительность ко всему окружающему миру. Лёгкая улыбка сердца. И могущество созидания. Из спокойного света.
Это счастье — когда всего тебя наполняет тихий струящийся свет. Из него стоит жить. Из него — нужно жить. Задача любой жизни — приобщиться к этому свету самым счастливым для души образом, чтобы она могла нести… это счастье и свет в мир.
Принимать решения из этого состояния. Строить отношения из этого состояния. Созидать свою жизнь — удивительную, прекрасную, неповторимую — в сочетании слов, звуков, красок, рождённых светом — это бесценный дар для каждой души, родившейся человеком.
А когда ты не-человек, но по прихоти Судьбы и по желанию сердца должен и хочешь быть человеком — всё чуточку сложнее.
Ты платишь цену, которая людям и во сне не снится. Которая облечена в слова разве что в северных апокрифах, и эти истории настолько леденят кровь, что официально запрещены.
Конечно, ведь Гален Ирде — герой, а не монстр-людоед. А ведь он стал людоедом, ещё когда был жив, как человек. О Майя, призрак твой ждёт встречи с отцом в Ре́ван-Те́ле [15], но как нескоро ещё свидитесь вы! Как нескоро! В логове эльфийев… и в оплоте ли эльфов, когда они вернутся?…
Осквернённый и поруганный дом. Каков ты теперь, спустя шестьсот тридцать восемь лет? Заповедная территория, то ли музей, то ли пристанище эльфийцев и всякого сброда, что ждут то ли возвращение Вересового князя, то ли Второе пришествие, то ли и то, и другое вместе и одновременно.
А в это время князь заперт в древних границах Великого Леса — благо, Балдуэдд, входит в эту непреодолимую для вендиго черту, и переступит её Лекарь лишь тогда, когда станет человеком.
Каким образом? Как?! Никто не даёт ответов.
Было бы удивительным восхитительным чудом, если бы князь прочёл руны на своём теле и проклятье Пожирателя отпустило бы его навсегда целиком и полностью! Но нет, Ганнибал чувствовал, что всё не может быть так просто.
Что руны не снимут проклятье, нет — оно ведь его плоть и кровь, — но, скорее, они откроют глаза на нечто ужасное, что князь по долгу службы и сердца обязан будет превозмочь. Или принять. И поставить на службу себе и Сагии, обойдя все планы эльфов.
Что даст «Сердце Зимы»? Подарит ли какой-то из ответов или хотя бы намёк на него?
Время узнать!
Ганнибал, ощущая покалывающее давление эльфийских чар, протянул руку и достал шкатулку, поставил её перед собой на столешницу. Изделие прямоугольное, по размеру умещающееся в обеих ладонях, облицовано волшебно-голубым перламутром — такого быть не может в Сагии, и он-то и издавал дивное нежное свечение. Крышка — в виде усечённой близко к основанию пирамиды, тонкие ножки словно сотканы из морозных узоров серебром. На крышке, в качестве ручки — переплетение морозных лапок и хвои, то ли в насмешку, то ли по иному умыслу напоминающее герб рода Ирде — три можжевеловые ветви и шишкоягоды. О да, они здесь есть. Лекарь хохотнул. Владыка Шипов, красный эльф Ро́ан’Ан [16], всегда отличался особым чувством юмора, умельцы, что создали этот ларец, наверняка щепоть шутливости позаимствовали у него.
Или это не насмешка?
А знак, что тут должно лежать его сердце?
Лекарь вдохнул в себя воздух и острожно коснулся шкатулки ладонями с обеих сторон. Изделие слегка загудело, напоминая вой ветра в печной трубе, но очень и очень тихо. Артефакт мелко задрожал. Эльфийские чары, которыми спутаны тело и сущность князя, переплелись с чарами шкатулки.
Щёлк — она открылась, откинув крышку, внутри — бело-перламутровую. Ганнибала как будто что-то хлопнуло по лицу, человек-вендиго на мгновение зажмурился.
Открыл глаза — в шкатулке мерным тёплым светом горело несколько десятков огоньков, а если быть точным — тридцать семь.
Ганнибала как жидким льдом облило, тут же застывшим в чувствах и в сердце.
Они… они вынимали этот огонь из сердец!
Огонь как воплощение самого нужного, важного — того, что делает человека человеком! Однажды такой огонёк Лекарь принёс из-за завесы Тьмы для отважной Хранительницы-совы, и его же использовал, чтобы исцелить не менее отважную лучницу.
Бурима, чёртов демон! Зачем ты это делал!
Ощущая на чувствах горкло-плесневелый вкус темнейшего ритуала, применявшегося над сердцами бедных ведунов, Ганнибал почувствовал спиной взгляд.
Из зеркала, что слабо бликовало от свечения эльфийской шкатулки.
— Однажды я уже встречался с одной любительницей зеркал, — хмыкнул Лекарь, не оборачиваясь. — Она обратилась в пепел.
— Неужели ты думал, что я так прост? — посмеялся Бурима, лицезреющий сквозь зеркало князя. — Приятно, как приятно, что это всё-таки ты! — кочевник предвкушающе потёр ладони. — Я переиграл тебя, князь! Ты у меня в руках!
— Нельзя поймать тень без особо сплетённых чар, кан. А я — как раз тень, — всё также не оборачиваясь, Ганнибал, не обжигаясь, легонько коснулся пальцами сердечных огней — те словно слёзно-жалобно потянулись к ведуну, в гробовом молчании, но Лекарь сразу ощутил звон их чувств — просящих, отчаянно желающих освобождения. Для и себя и собратьев. Хором и одновременно.
— А я, быть может, мастер таких чар! — самодовольно усмехнулся Бур’Хима-кан. — Я очень долго готовился к нашей встрече!
— Зачем? — Ганнибал бросил через плечо. — Ты пленил сердца ведунов? Ведовскую силу ты впитываешь через кровь, поддерживая своё существование, но это… совершенно бессмысленная жестокость!
— Бессмысленная?! — Бурима расхохотался, из-за чего всё его грузное тело заколыхалось, Ганнибал словно услышал это шумное перекатывание жира под складками одежды. — О нет, не бессмысленная! Я положу в эту шкатулку твоё сердце, князь, и поднесу Владыке эльфов!
— Какое невежество! — усмехнулся Ганнибал. — Надменность. И высокомерие, — вендиго повернулся к зеркалу лицом. — Уверен, Владыку Шипов очень бы рассмешило твоё заявление, — взгляд князя вспыхнул бледным огнём. — Ты знаешь, кто я? Как ты хочешь меня поймать и, тем более, завладеть моим сердцем?
Движением пальцев Ганнибал велел шкатулке захлопнуться и она повиновалась. Человек-Пожиратель шагнул к зеркалу.
— О, нет-нет! — словно сдаваясь, показал большие бледные ладони Бурима — в его комнате лил в окна лунный свет. — Так ты ко мне не пройдёшь! А вот мои чары и путы — уже у тебя! Принимай гостей! Вересовый Пожиратель, Вересовый людоед!
— Прошло то время, когда я пытался отрицать то, кем являюсь, — оскалился в мягкой улыбке голодный дух. — И наивно полагать, что после противостояния с Браервудом какое-то из твоих средств действительно мне может навредить!
— А вот и проверим! — щёлкнул пальцами Бурима, и помещение, в котором стоял Лекарь, озарилось под потолком мягким свечением, будто рассыпали там в мгновение ока миниатюрное звёздное небо.
И это небо стало мягко опускаться на человека-вендиго.
— «Звёздная пыль», — бархатно-хищно усмехнулся князь. — Меня ей уже травили. И благодаря этому я ещё больше задружился со звёздами!
Взмах левой рукой, со словно бы тенью руки иной — более длинной, уродливо-костлявой — и колдовской порошок прекратил своё движение вниз, замер и устремился обратно к потолку, лёг на него узором настоящих созвездий, поблёскивая и мерцая.
— Жди, кан, я скоро приду! — Ганнибал взял шкатулку и пошёл к двери, которая, он чувствовал, ведёт в покои хозяина, через пару других дверей.
Бур’Хима-кан взвизгнул:
— О да, я тебя жду!
Ганнибал зыркнул на зеркало, и оно со звоном обвалилось, разбившись на множество кусков.
Внутри князя клокотал мрачный гнев. Он душил и рвался наружу. Тридцать семь ведунов за одного Вересового князя, тридцать семь жизней, тридцать семь сердец.
Впридачу ко всем тем смертям и разрушенным жизням, что и так сотворил Бурима. Если бы Лекарь знал, что Бур’Хима-кан убивает ведунов из-за него, смог бы подобраться к кочевнику раньше? Вряд ли. Как это ни ужасно звучит, но всё происходит вовремя, в том числе в конкретно этом взятом случае.
А почему? Для чего? Зачем?
Это всегда видно позже, потом.
Жизнь объясняет узор совпадений и случайностей, показывая, что это были послания. Знаки. Смыслы. Роста. Ухода — ненужного. Очищения — от отжившего. И кто знает, какая бы приключилась с этими ведунами жизнь или смерть, если бы до них не добрался Бурима. А вот когда ты не успеваешь спасти жизнь в моменте — это да, больно, горько.
Как и эти непрожитые утраченные тридцать семь жизней, за них тоже горько, но нужно будет смириться. После. Когда вендиго-Лекарь разберётся с Буримой и устранит эту гнойную язву на теле что общества, что мира в целом. Как же легче станет дышать! Станет… легче!
Стиснув зубы, человек-Пожиратель прошёл мерным шагом через одну, дверь, через другую и третью, легко сняв с них защитные рунические зачарования.
Бур’Хима-кан возомнил, что может одолеть Вересового князя, возомнил, что может владеть его сердцем!
Этого не сумели ни Владычица Гор Ци́рис Адальве́йде [17], ни дерзкий гордый герцог Бра́ервуд, не говоря уже о жутко гениальном юноше из друидов по имени Ка́леб До́йл…
Все они… жаждали власти и победы, и в той или иной мере хотели занять место князя. И все проиграли. В первую очередь, самим себе. Не князю. Глупо, бесконечно глупо и невежественно претендовать на делание, которое поручено Древом не тебе.
Не твоему сердцу.
Но как слепы порой люди и не-люди, гонясь за желанием, тщетной мечтой, которая на самом деле, в чистом виде не является желанием их сердца.
Желания сердца… всегда проистекают из любви и света.
А раненые, истерзанные, глубоко больные сердца пытаются заткнуть свои раны, язвы и червоточины как раз таки искажёнными желаниями, что питаются не светом и любовью, а страхом, одиночеством, ненавистью, болью. Неудовлетворённостью. А по сути — Голодом.
Голод сердец толкает людей на ужасные вещи.
Как Голод вендиго толкает свою жертву на убийство.
Снова и снова.
Снова и снова.
Вот только Голод сердца можно вылечить, а вот Голод вендиго — нет. Частично — да, полностью — пока нет.
Люди-люди, цените то, что имеете!
Любите то, что имеете!
У множества существ нет возможности, как у вас, творить свою жизнь, любить, наслаждаться ею — уже сейчас!
Для этого ведь совершенно ничего не нужно!
Когда голодным духам за мгновение счастья приходится безраздельно страдать…
А таким голодным духам, как Пожиратели — ещё и убивать.
Гнев за то, что не ценят, топчут бесценные дары жизни — чувствование, видение, слышание, обоняние, вкус, возможность направить их всех на познание, на счастье, на наслаждение и созидание счастья — этот гнев звал разодрать грудные клетки виновных и вынуть их сердца. Да-да, за сердца убитых ведунов!
И вынуть так, чтоб виновные смотрели на них, в своих же руках! Обагрённых своей же кровью!
О, это хорошая расплата!
Но вот загвоздка в том, что Лекарь — монстр во плоти, да, но… он не позволяет себе стать подлинным монстром — тем, кто только разрушает. Бесконтрольно, бессмысленно, круша и себя, и всё, что вокруг. Видел князь таких. Убивал таких. И не раз.
Отдаться гневу неправильно значит разрушить звучание жизни, грубо вторгнуться, перемешать, оборвать ладно звучащие струны, и чем более ты могущественен, тем более разрушителен твой гнев.
Время — направить его на очищение. И исцеление. Жизни настоящего Бур’Хима-кана.
Сдвинув брови, Лекарь отомкнул когтем последний замок, взялся за круглую резную ручку в виде драконьей морды и толкнул дверь от себя. Вошёл в пространную комнату.
Лунный полумрак, на полу тени от окон, мебели, статуэток. В кресле в другом конце зала — Бурима, на столике рядом с ним — банка с ягнёнком. Он что, правда, своего поражения хочет? О, это вряд ли. Скорее, он настолько в себе уверен.
Что же приготовил высокомерный эльфиец-кочевник? Чем будет потчевать легендарного гостя, князя-Пожирателя?
О, вот оно что!
От стен с обеих сторон отделились полупрозрачные бледные фигуры — они покинули скульптуры церпеанских воинов при полном доспехе и вооружении, с табарзинами [18], и в точности повторили формы статуй.
Призраки. Оружие взяли настоящее, из рук скульптур. Ганнибал потянул носом — хо-хо, да, ещё бы они не взяли эти топоры! Ведь выкованы они из лунного железа — лучшего средства против Пожирателей! Наравне с огнём и когтями и клыками самих Пожирателей.
Призраки со скоростью мысли рванулись на князя, он призвал меч — чёрный, мерцающий рубиново-белыми прожилками, отразил один удар, увернулся от другого, и в завязавшийся поединок Бурима послал двух огненных саламандр, принявших облик мощных шипастых ящеров, передвигающихся на задних лапах. Они дышали огнём и испускали снопы искр.
Возможно, Бур’Хима-кан предвкушал красивое сражение. Возможно, он всерьёз верил, что Вересового князя одолеют, загонят в угол, лишат сил два лунных лезвия и два духа огня.
Мелодичный, как всплеск воды, звон клинка, лишь слегка задевающего табарзины, треск огненных хвостов и лап, что пытались схватить, ударить голодного духа — это продлилось всего несколько вздохов.
Словно для красоты, потому что и вправду выглядело, как танец. Древний князь, пропитанный тьмой, с тёмным рдяно-голодным до крови мечом, воины-призраки в доспехах из одной с ним эпохи, и огненные духи, озаряющие комнату переливами живого, яростного, обжигающего и пожирающего при встрече огня.
Миг — оба духа погасли, потому что вендиго позволил им себя коснуться. Бурима опешил. Как такое возможно! Ни один Пожиратель не сможет выстоять против колдовского огня! Ещё мгновение — один призрак пронзён мечом князя, ещё миг — лезвие табарзина другого стража коснулось руки Пожирателя, оставив царапину, и она тут же зажила!
Это невозможно!
Бур’Хима-кан привстал на своём ложе.
Лунное железо… обязано ранить и убивать Пожирателей!
Что такое Вересовый князь, если его не берёт оружие, по природе своей ослабляющее и убивающее вендиго!
Во время этого вихря мыслей человек-Пожиратель на глазах у кана развоплотил одного призрака, выдернув из него меч, и отправил в небытие второго, снеся ему голову красивым плавным движением. Замерев с вытянутой чуть согнутой рукой, держа тёмный клинок горизонтально, Ганнибал усмехнулся, изящно выпрямившись:
— Что дальше, кан?
— Дальше… — глаза кочевника полыхнули мстительным торжеством. — Мой ход! — он прищёлкнул пальцами, и банка с узником-ягнёнком полетела со стола на пол.
Ганнибал подался к ней, поймал чарами, заставив повиснуть в воздухе и в тот же момент едва успел отбить мечом удар третьего призрака, вынырнувшего из картины и схватившего висящий у стойки лунный меч. Одет воин был в доспехи гвардии Королевы Змей [19], и имел облик девушки с длинными волнистыми волосами и крючковатым словно бы совиным носом.
Щёлкнув пальцами, Бурима заставил банку мотнуться в сторону, и Лекаря с его чарами дёрнуло за ней. Призрак воспользовался этим и ткнул князя мечом в руку, но рана также быстро, как царапина, зажила. Ганнибал, отбивая удар за ударом, подбирался всё ближе к банке, стремясь коснуться её физической рукой.
Кочевник стиснул зубы, цыкнул сквозь них и послал банку быстро и резко на себя, Лекарь рванулся за ней и перед ним вдруг возник четвёртый дух, с лунным мечом, и крепко так вонзил клинок князю в грудь, по самую рукоять. Ганнибал ошарашенно замер, Бурима самодовольно чарами опустил банку обратно на стол.
— Ну, — он сцепил пальцы на жирном животе. — Как ощущения?
— Да, ничего, — кашлянув кровью, вендиго подался чуть назад, стремясь снять себя с меча, но спиной почувствовал клинок девушки-призрака, направленный ему в спину.
— Мне и ей велеть нанести удар? В сердце, м-м? — улыбаясь, прищурился Бурима, беря в ладонь пиалу, чтобы налить себе напитка из банки.
— Кх! Ну, давай! Бей! — оскалившись, Ганнибал сплюнул кровь, ощущая, как горит ледяным огнём пронзённое лунным мечом сердце, и зачарованный клинок начинает пламенеть этой же силой.
— Как хочешь! — пожал плечами кочевник и сделал знак рукой призраку, стоящему позади князя.
Удар. Пожиратель с человеческим лицом глухо прорычал.
— Ну, покажи своё лицо, Вересовый монстр! — плеснул себе жидкости из банки Бурима. — Что с тобой будет, когда я велю вынуть мечи? Оправишься ли? — кан хохотнул.
— Вот… и смотри! — Ганнибал выпрямился на по-прежнему верных ногах, не смотря на натёкшую из ран лужу крови. Яркая бело-снежно-голубая вспышка, бледный пламень объял лунные мечи, из-за чего оба призрака с жалобными воплями растаяли, и оружие, которое должно по природе своей ранить вендиго, с извиняющимся и сожалеющим звоном упало на пол.
Человек-Пожиратель, зажав рукой раны на груди, глубоко дыша, стоял и смотрел бледно горящим взглядом на кочевника.
Бурима выронил пиалу с напитком, она печально стукнулась о стол, опрокинув питьё на халат хозяина.
— Я и с Луной примирился, кан… — Ганнибал шагнул на противника. — Лунное оружие не может навредить мне. Полагаю, у тебя осталось припасено последнее средство… клыки и когти Пожирателя, где они?
Лекарь, ощупывая чувствами пространство, медленно подходил к Буриме. Тот сделал движение, чтобы использовать банку, но незримая тёмная длань вендиго его опередила, сосуд оказался в руке ведуна. Ганнибал осторожно поставил хрупкую тюрьму на пол и начертал над ней в воздухе руну защиты, вспыхнувшую бледно-голубоватым огнём, теперь какие-либо чары кочевника до неё не доберутся.
Лекарь выпрямился, меч из его руки растаял в лунном свете:
— Твой ход, — голос вендиго оставался бесстрастно спокоен, кровь уже перестала струиться из его ран.
Бур’Хима-кан сглотнул:
— Предлагаю договориться…
Древний князь согласно склонил голову:
— Я тоже. Мои условия: ты возвращаешь тело брату, и уже он и совет твоего Рода решают твою судьбу.
Лицо Буримы побагровело:
— Ни за что!
— Я за этим и пришёл, — хмыкнул Лекарь. Кивнул на банку. — Истинный Бур’Хима-кан имеет полное право жить и использовать все те возможности, что даровала ему жизнь. Без эльфийцев. И без тебя.
— Не позволю! — сжал кулаки кочевник.
— Каким же образом? — мрачно усмехнулся Ганнибал. — Но прежде, — он неумолимо приблизился к псевдохозяину поместья, чьё лицо из багровизны теперь обратилось в бледность, и подвинул столик, — я прочитаю твоё сердце…
Взмах широкого рукава халата — в правой руке Буримы блеснул обсидианом кинжал с когтем вендиго, но Лекарь, прищурившись, с улыбкой поймал убийцу за кисть и с хрустом вывернул её, заставив оружие выскользнуть из ладони.
Бурима взвыл и дёрнулся, ощущая всем существом, что схватила его не только рука ведуна, но и незримые тёмные руки-лапы, одна — за плечо, другая — за рёбра, прожигая одежду ледяной безысходностью когтей и морозной сущности невидимого существа.
— Я — гораздо больше, чем просто Пожиратель, — Ганнибал чуть склонился к лицу своей жертвы, усмехаясь холодным взглядом, в котором метался бледный нечеловеческий огонь. — Я — последствие своих выборов, ты — последствие своих…
Бурима, обливаясь холодным потом, не мог отвести взгляда от монстра-князя, оказавшегося действительно страшнее и сильнее всего того, что эльфиец мог предположить.
— И ты… — леденяще ровно продолжил вендиго, — продавшийся Голоду власти и амбиций, предавший заповеди мира и предков, — князь резко положил свободную руку кану на грудь, из-за чего тот испуганно дёрнулся и простонал, ощутив на этой стылой длани когти — такие же, как на невидимых лапах, такие же, как в кинжале, которым кочевник не сумел воспользоваться, — покажешь мне то, что я хочу увидеть.
Рывком Пожиратель надавил человеку на грудь, у того в глазах потемнело от хладного ужаса, Бурима смог только тонко заверещать, чувствуя, как незримая рука — тощая, длиннопалая, легко прошла сквозь грудную клетку и коснулась сердца, плавным мягким движением взяла его в горсть, не сжимая.
Стыло-мёрзлый ужас сковал всё существо кана, более он не мог ни издавать звуки, ни шевелиться, только дышать — поверхностно, цепляясь за свою вяло-бьющуюся жизнь, что находилась сейчас в полной власти голодного духа, любимого творения Зимы — вендиго. Безмерно могущественного по сравнению со своими собратьями.
— А я ведь… — Ганнибал медленно склонил лицо к уху жертвы, — прежде съедал сердца, чтобы прочитать их память.
Ощутив, как содрогнулась жертва в приступе безумной паники, вендиго улыбнулся:
— Но тебе повезло. Во-первых, мне отвратно даже думать о том, чтобы съесть твоё сердце, а во вторых, — Пожиратель усмехнулся, — твоё тело всё ещё нужно. Мне и этому миру. Так что, твоё счастье.
Ласково-ледяной взгляд человека-монстра.
И Бурима ощутил, как через невидимую костлявую руку, сжимающую сердце, в его тело и разум вторгнулось чужое сознание. Могущественное, неумолимое, дышащее тьмой, морозом и льдом. Бурима еле шевельнулся, тихо простонав.
— Ш-ш-ш-ш, это быстро, — отозвался Лекарь.
Он легко прошёл по словно бы подземному коридору памяти Бур’Хима-кана и отворил нужную, увитую резными кочевническими традиционными узорами, дверь — прямоугольную, с тяжёлым чугунным кольцом.
Собрание. Эльфийцев. В доме Буримы, вернее, лже-Буримы, вот уже два года как. И это собрание — последнее. И явились все члены списка, отлично. В ночи, при тёпло-золотых колдовских огнях. Лекарю нужны лица. Мнения. Голоса. И вот они все, как на ладони.
Кое-какие лица знакомы. У кого-то князь даже был в гостях или пересекался по работе. Как широка сеть эльфийских обществ, Клубов, организаций. И кто только в них не состоит! Кто — добровольно, кто — принудительно. Кто — из научного интереса, а кто — попросту одержим эльфами.
Сколько вас всех, у каждого за плечами — своя история!
И много среди вас чёрных сердец, изуверских, которые уже не вылечатся. Очень много…
А другие сердца просто запутались…
Как спасти тех, кто захочет спастись, как помочь им?
Время укажет, мир подскажет.
А если человек сам не захочет себя спасать, ему никто не поможет. И в этом великая свобода выбора. Людей. Но не голодных духов. И один голодный дух волею Великого Древа имеет право и возможность выбирать. Благодарю!
Ясно. Понятно. Запомнил.
Всё, что нужно.
Усмешка.
Длань вендиго отпустила сердце Буримы, мысленно Лекарь вернулся через подземный проход в своё тело.
С улыбкой вернулся в родные, до боли и до счастья знакомые чувства, с одной стороны — тепла и человеческого удовлетворения выполненным делом, а с другой — холода, тьмы и Голода, нарождающегося после всех приключений вечера и ночи.
Он получит заслуженную плату, два лунных клинка в сердце это не заноза в пальце, но Голод молодец, справился, став созвучным слепящему лунному пламени.
Да и плата тут, недалеко…
Ганнибал поморщился. Голод незримой безжалостной хваткой потянул на себя все чувства и мысли, готовя ледяную пытку внутренностям и душе, привязанной к измождённо-тёмному телу. Ослабив хватку незримой лапы, держащей кана за плечо, ведун коснулся указательным пальцем лба жертвы и наложил этим жестом чары недвижности.
Взял с пола банку, поставил её на подвинутый столик, обратился к ягнёнку:
— Не бойся, когда ты вернёшься в своё тело, оно тут же придёт в нормальную форму. Его так раздуло из-за несоответствия энергий. Мне очень жаль, что тебе пришлось терпеть всё это.
Под чарами лже-Бурима смог только что-то промычать.
— А ты, — князь повернулся к поверженному эльфийцу, — займёшь его место, в банке. Понимаю, если бы она разбилась, тебе бы это не повредило, но ему, — Лекарь кивнул на ягнёнка, — весьма. Остался бы жив, чтобы поддерживать тебя, но сущность была бы непоправимо покалечена. Хвала Богам, — Ганнибал сдвинул брови, — что всё обошлось. Ты готов? — заинтересованно-миролюбиво обратился Лекарь к узнику банки. — Знаю, что нет, но терять время нет смысла.
Человек призвал силу вендиго, отчего его левая рука приобрела форму пожирательской — чёрной и костлявой, и в раскрытой ладони голодного духа вспыхнул бело-голубой огонь.
Если бы кто-то из людей к нему сейчас прикоснулся, то понял бы, что пламя это не только не жжёт, но вообще холодное.
Ведовской огонь, сотканный из силы Зимы, Луны, Пожирателя и человека, плавно поместился ладонью вендиго над банкой, правой рукой, также принявшей вид пожирательской, Ганнибал такой же язык пламени расположил над теменем лже-Буримы. И ведун сел на пол, закрыл глаза.
Плести чары перемещения душ.
С этим диким, опасным, тёмным искусством он столкнулся под сенью Умершего Леса в паутине жестокого обмана безжалостной игры. Судьбами, жизнями. Чувствами.
И тогда Ганнибал впитал в себя нужную, созидающую часть запретных чар. Применённых и в случае с Бур’Хима-каном и его братом — Дор’Химо́й. Но более грубо, можно сказать, вульгарно по сравнению с тем, что творилось в Умершем Лесу.
Выровнять потоки движения энергии между двумя телами — человека и ягнёнка торру-ши. Сыграть мелодию. Гармонии, верного звучания души и тела Бур’Хима-кана.
Для этого нужен инструмент. Лёгким движением руки, не открывая глаз, Ганнибал открыл створку окна, впуская вместе с морозным воздухом кота — пушистого, серебристого в ночи, с тёмными полосатыми носочками на лапах и темноватым носом. С лунно-голубыми глазами.
Кот, мурлыкнув, прыгнул с подоконника в комнату, потянув за собой ремень большой сумки — светлой в ночи, вышитой узором то ли безлистых ветвей, то ли рогов, и подтащил её к ведуну.
— Здравствуй, Аззи! — молвил Лекарь. — Благодарю!
— Я выждал, как ты и велел, Князь, — отозвался кот на языке Леса.
— Хорошо, — кивнул Лекарь. — Жди, пока я не закончу. Останешься с каном, ему точно будет нужна кошачья поддержка.
— Разумеется, как пожелаешь! — муркнул кот, сев рядом и обвив лапы хвостом. В глазах его отражались огоньки ведовского пламени.
Ганнибал, не размыкая век, достал из сумки, вмещающей всё, что угодно, большую семиструнную драконью цитру [20], стилизованно изображающую как раз таки морду дракона.
Грива могучего существа выражалась в изящно-длинных шёлковых кистях, украшающих конец инструмента, у которого крепились струны.
— Сере́нне [21], — ласково позвал князь, проведя рукой по струнам. — Время совершить тихую бережную работу. Знаю, ты готова, и я — тоже.
Цитра сама собой отозвалась Лекарю тихим звоном.
И человек-Пожиратель, поведя головой от когтей Голода, плавно прошедшихся по желудку, начал целительскую игру. Восстановления. Гармонизации. Возвращения души Бур’Хима-кана в собственное тело. Тогда как душа его брата неумолимо вытягивалась и помещалась в сосуд — в тело заспиртованного ягнёнка, так как использовать его тело сейчас не представлялось возможным. Тем более, что Лекарь не мог сказать, существует ли сейчас в подлунном мире тело Дор’Химы, в которое можно было бы вернуть его душу.
Покой. Тишина. Мелодичный звон струн. Звуки земли — низкие, глубокие, пробивающие мощью ноги и таз, выстраивали верную опору души и тела. Звуки человека — более высокие, ярко-индивидуальные, словно обладающие личной харизмой и пылким сердцем, сплетались со звуками земли и ровняли живот и грудь. Звуки неба, звеня чистотой и высью, созидали шею и голову. И все эти волны — звука, силы, мысли, состояния — ткали энергетически сызнова жутко пострадавшее от тёмных чар тело Бур’Химы-кана. И оно на глаза уменьшалось, сглаживалось, исцелялось, пока Ганнибал играл. Песню. Гармонии мироздания и трёх его великих сил — земли, неба и того, кто объединяет их воедино в своём сердце и творчестве — человека. И Бур’Хима-кану эта песня возвращала человеческое воплощение. Шумела водопадом. Гремела грозой. Пела недрами и шелестом листвы. Выла бурей. Играла припорохом звёзд. И теплом материнского сердца. Любовью отца. Счастьем детей. Пела всем, чем полон мир. Из любви, созидания, бережности и тишины.
Текли часы. Перед рассветом ведун закончил.
Мерная боль от Голода горела во всём существе, но отстраннёно, словно бы где-то далеко, позволяя ведуну совершить своё делание до конца.
Огни сами собой потухли над теменем кана и банкой.
Убрал в сумку цитру. Аккуратно уложил стройного лёгкого Бур’Химу-кана на ложе, складки халата на кочевнике теснились множеством волн.
Лекарь выпрямился и осмотрелся. Достал из сумки лёгкую бамбуковую флейту [22], украшенную огненно-охристой шёлковой кисточкой, и, приставив инструмент к подбородку, заиграл протяжно-плавную мелодию.
Под её звучание Голод даже как будто притих, подубрав когти и затаив клыки, отпустив на время сущность вендиго, живущую сейчас во всей полноте в человеческом теле.
Песня флейты заменяла память спящих и уже бодрствующих слуг — они забывали о визитах странных лиц, собраниях у кана, что происходили в этом доме на протяжении двух лет, забывали о бесчинствах и оргиях, которыми промышлял Дор’Хима.
Вспоминали, освежали в памяти, каким Бур’Хима-кан был прежде — до превращения в молчащего в банке ягнёнка. Дор’Хима теперь смотрел на всё это сквозь мутные прямоугольные зрачки им же умерщвлённого детёныша.
Напоследок Ганнибал оставил Бур’Хима-кану записку, рядом на столе:
«С возвращением, дорогой кан!
Ваш брат — в банке с торру-ши. Прошу, отправьтесь с ним на суд Рода и судите по вашим законам. Ваши недруги, а его друзья, о вас и не вспомнят. Я позабочусь об этом. Живите ту жизнь, какой жили до кражи вашего тела.
Со всем уважением, доброжелатель».
Памяти Бур’Хима-кана Лекарь на флейте играть не стал. Кочевник и так забыл всё то время, какое провёл в банке. Он будет помнить лишь миг перемещения в торру-ши и осознание этого. Да помогут ему Боги сохранить открытым сердце после такого предательства!
А у Лекаря есть время навестить всех эльфийцев, что посещали дом Буримы, и подправить их память. Как и память всех тех, с кем Дор’Хима через тело брата вёл грязные дела.
И с каждым из эльфийев, кто играет более-менее значимую роль, у Вересового князя будет свой, индивидуальный и неповторимый разговор. Он готов помочь тому, кто жаждет и ищет исцеления. А кто погряз во тьме — что ж, это их выбор.
А Ганнибал будет поступать по сердцу и по совести.
По древним законам Севера, что он несёт в себе.
Но главное — по сердцу.
Закинув на плечо сумку, Лекарь взял «Сердце Зимы» и через окно покинул дом Бур’Хима-кана, в предрассветной серо-лиловеющей мгле.
Хрустя свежевыпавшим снегом, канул в тенях.
Чтобы утолить и прекратить муку Голода.
А Аззи запрыгнул кану на грудь и громко мелодично замурлыкал.
Рядом на столике лежала записка и безмерно одиноко застыл в банке молчащий ягнёнок.
И пустота смотрела в него, а он — в пустоту.
Примечания:
1 — Це́рпе — южные земли Сагии, владения Великого Дома Змеи рода Церпе.
2 — Кочевники — народ Восточных степей.
3 — Вересовый князь Га́лен И́рде — правитель Севера, глава Великого Дома Вереса, легендарный герой Войны Шипов.
4 — Балдуэдд — единственный крупный город Прилесья — земель, прилегающих к Великому Лесу.
5 — Ведуны — те, кто плетут чары без посредства специальных заклинаний и предметов-проводников — фамильяров. Колдуны — плетут чары при помощи заклинаний и личных предметов-фамильяров. Фамильяром колдуна может стать как палочка, посох, так и шарф, стул, книга, тут не человек выбирает вещь, а вещь выбирает человека. Друиды — прежде так называли северных ведунов-служителей Древа, ныне считаются опасными ведунами-сектантами.
6 — Корвинде — западные земли, владения Великого Дома Ворона рода Корвинде.
7 — Вендиго или Пожиратель — один из видов голодных духов Сагии и самый опасный из них. Монстр-людоед, олицетворение смертельного могущества Зимы, её любимое творение. Неутолимый Голод заставляет вендиго вновь и вновь искать и пожирать человеческую плоть. Образ взят из мифологии индейцев-алгонкинов.
8 — «В снегу вижу сливу в цвету» — девиз Великого Дома Вереса (Можжевельника), отсылает к символике сливы как провозвестницы Весны и света, что всегда сменяют Зиму и тьму.
9 — Эльфийцы — те, кто верят в эльфов, ждут их Второго Пришествия и делают всё от себя зависящее, чтобы оно случилось.
10 — Срединные земли — владения Великого Дома Звезды рода Старгейзе, правящей династии Сагии.
11 — Тартар — блюдо высокой кухни из сырого мяса.
12 — Трёхкрылый Владыка — так эльфийцы называют неведомого Верховного предводителя эльфов. Трёхкрылие — колесо из трёх крыльев, символ эльфов, взят с их стягов во времена Войны Шипов. Никто точно не может сказать, что на самом деле значит эта эмблема.
13 — Пустоши — земли, прилегающие к Умершему Лесу.
14 — Королевский Отдел Тайн (сокращённо КОТ) — организация при короле, занимающаяся делами, с которыми не справляются обычные органы правопорядка. Герб — геральдический восстающий огненно-рыжий кот на чёрном щите, потому народное прозвище стражей Отдела — «коты».
15 — Реван-Теле («Лисьи огни») — стольный город рода Ирде.
16 — Владыка Роан'Ан — предводитель эльфов в Войне Шипов, убит Вересовым князем.
17 — Восточные земли — владения Великого Дома Эдельвейса рода Адальвейде, после Войны Шипов род был низложен.
18 — Табарзин — разновидность боевого топора.
19 — Королева Змей — титул правительницы земель Церпе.
20 — Драконья цитра — аналог традиционной китайской цитры «гуцинь» по устройству, символике и звучанию.
21 — «Серенне» значит «Безмятежность» на языке Севера.
22 — Священная флейта Ки — аналог традиционной китайской бамбуковой флейты «сяо» по устройству, звучанию и символике. Считается, что звук сяо есть голос Пустоты-Наполненности в чань-буддизме. Пустотность эльфийских чар же значит Пустоту-отрицание, в противовес Пустоте-принятию голоса флейты.
ПЕСНЬ СВЕТА
Новый 639 год от окончания Войны Шипов
Юго-Восточная окраина Великого Леса
Лес стоял высокой безмолвной стеной голых берёз и густохвойных сосен. Луна, вошедшая только вполсилы, серебрила снег на холмах и кронах деревьев, на кустах и ветвях, случайных пеньках.
Стояла тишь, которая возникает перед рождением чуда. Это самая долгая ночь года. Ночь зимнего солнцестояния, солнцеворота, в древности в это время праздновали Йеле-Не, но Лекарь не помнил, как это происходило в его времена.
Сейчас люди собираются с родными за столами, праздничными огнями, и дарят друг другу подарки. В городе запускают фейерверки, а князь — возрождённый Лесом, возвращённый Древом из юдоли страданий, спасённый от участи голодного духа хотя бы частично — и весьма весомо, в одиночестве шёл к Лесу.
Небо над головой сияло звёздами.
В городе у него много приятелей, и очень хороших, и многие из них хотели бы зваться его друзьями. Но — не стоит, опасно.
Да и не готов Лекарь с кем-либо строить дружбу. Дружба значит доверие, а в его случае это грозит смертью, если не от эльфийцев, то по какой-либо случайности, в которой так или иначе будет замешан его внутренний или чей-то внешний монстр. Дружба значит открытость, а она тянет за собой уязвимость. Душа князя была открыта миру и Лесу, но перед ликом людей он обязан быть неуязвимым. И потому идёт один.
Те души, какие он почувствовал как родственные, для него недоступны. Видимо, это к лучшему.
Поэтому — один. В единстве со всем миром.
Потому в груди нет тоски, она улетучилась, едва Ганнибал покинул уютные пространства окон, за которыми дышали, праздновали, смеялись, а если ссорились, то быстро мирились, семьи. Лишь только созданные — молодые, и зрелые, обросшие детьми, и объединившие несколько поколений, шумные такими разными, но всё равно близкими членами рода.
А если не семьи — то добрые ватаги друзей и знакомых. Да даже и малознакомых…
Тоска по единству с людьми разъела сердце, но исцелилась созерцанием красоты подлунного зимнего мира.
Тишина. Покой. Свет звёзд. И луны. Они отражаются в сиянии снега. Скрип сапог. Ганнибал, с сумкой на плече, одет также легко, как у Бур’Хима-кана — ему ни к чему бояться холода, тем более сейчас, когда, скорее всего, вновь предстоит плести чары. Лишь накинул торжественный тёплый красный внутри, снаружи синий плащ, опушённый белым мехом северной лисицы. Этот плащ напоминал о служении. Правителя Севера, что продолжается в его новой, очень странной и жестокой жизни под именем Ганнибала Лекаря.
Он зашёл под сень деревьев. Цепочки мышиных следов. След лисицы. Прыжки косули. Взвихрившиеся узором касания крыльев взлетевшего рябчика. Лес полон жизни.
В ночи. Зимой.
Ганнибал прошёл сквозь заросли молодого сосняка на поляну, одетую нетронутым пушистым снегом. Прошёл на её середину, поставил шкатулку на снег.
Своей связью с чарами эльфов вновь заставил «Сердце Зимы» открыться. Огоньки сердец задрожали, узрев провал звёздного неба над собой. Это был зов свободы. И силы.
Новой жизни.
В самую глубокую тьму самой долгой ночи всегда вспыхивает свет.
Рождается новое солнце, и время тьмы, время Зимы, идёт на убыль. И в эту ночь торжества Света Ганнибал решил освободить пленённые Дор’Химой сердца.
Он знал, что это будет стоить сил. Работа с эльфийскими чарами всегда платится приходом Голода. И у Лекаря есть запас мяса. Хорошего мяса. Оно ждёт в сумке.
Плохие и тёмные люди, увы, не подходят. Только усиливают Голод, насыщая на короткую малость. В этом Ганнибал горько убедился под сенью Умершего Леса, получив очередной оплаченный кровью урок.
Сейчас же… Лекарь закрыл глаза.
О Лес. О Небо. О звёзды. О Земля. О сердце.
Внемлите. Помогите. Всё сделать правильно и во благо этих сердец! И во благо собственного сердца.
Ганнибал опустил сумку на снег.
Достал флейту, имя которой — Хэ Синьге́, «Маленькое счастье» на языке Севера. Окинул взором поляну, ощутил под ногами землю, а над головой — небо, и воззвал. Песней.
Зазвучавшей из сердца и из флейты.
О время Тьмы, время Зимы, ты благословенно!
В твою пору земля отдыхает, деревья засыпают, поколения трав и малых зверей сменяют друг друга, а люди… люди получают возможность светить сердцами. Согревать друг друга и живым огнём, и сердечным теплом. Становиться чутче. Мягче к ближним. Трепетней, бережней к жизни и к самим себе.
Время тьмы и холода объединяет людей.
Обнажает тьму в сердцах, да, но своей же силой и исцеляет, когда человек хочет исцелиться и делает шаги к этому.
Зима баюкает, обнимает и шепчет сказки о волшебстве.
Одно чудо случилось — Бур’Хима-кан, человек в высшей мере достойный, вернул себе свою жизнь. Другое чудо свершается сейчас — тридцать семь сердец получают свободу. И во всём мире совершается чудо рождения Света.
Лети, Свет, лети сквозь Тьму, пронзай её ясностью устремления любви и счастья, и тогда Тьма из глухого страха и ужаса преобразится в силу — могучую, текущую сквозь существо и пальцы, как продолжение тебя.
Зима роскошна, прекрасна звёздным пологом и сияющим рассветом, застывшим льдом и вихрями снега.
Пой, Зима, колыбельную миру, пока твой слуга поёт песню исцеления, успокоения и освобождения для тридцати семи сердец!
Поднялся ветер, схватив князя за пол плаща, играя волосами, в которых, не тая, запутались снежинки.
Зимняя сказка лунного, звёздного и снежного света текла в зияющую пасть ночи, что, казалось, засасывает в себя силуэты дерев и кустов, и живности, что порой заинтересованно пробегала рядом.
Ночь, теки. Мир, живи. Отдыхая Зимой. Преображаясь Зимой. Ибо Зима, как и Смерть, это пора преображения. Очищения. Нового наполнения.
Наслаждайтесь Зимой, глубиной, тишиной.
Замораживает Зима только мёртвые, отжившие своё, в этой рубашке, сердца. Забирает Зима умершие духовно сердца. Исполненные Голода алчности, жадности. Жестокие сердца. Не желающие зреть и ощущать Свет. Их Зима с удовольствием поглотит. Смерть поглотит. Как Пожиратель.
Пока князь играл, рядом с ним виднелась чёрная глубокая тень с ветвистыми рогами.
И когда он, согласно сердечному велению, вдруг оборвал песню флейты, со всего мира — из Леса, из земли, из неба Лекарю загремел ответ. Благодарности, мощи, силы — он подхватил, обмыл волной всё тело и чувства, помотанные в противостоянии Дор’Химе и голос словно бы всего пространства возвестил: «Всё — не напрасно! Каждый шаг — не напрасен! Каждый вздох — не напрасен! Твоя мечта и любовь, согретые сердцем, не напрасны! Мир слышит их! Слышишь?!…»
Всплеск. Света. Все огни в шкатулке вдруг объединились в один более большой огонь. Ганнибал с замиранием сердца смотрел на него. Человек-вендиго ощутил, как натянулись нити эльфийских чар — его собственных пут, и князь словно бы уловил отзвук слов. Да-да, слов! Эльфийских! И как будто ещё чуть-чуть, и он сможет их понять! Но нет! Время утекло, чары, сплетённые вокруг шкатулки, развеялись вдохом и выдохом ветра, а оковы-чары князя остались на месте. А огонь тридцати семи сердец мягким тёплым светом поднялся в воздух и устремился всё дальше и выше, всё быстрее и чище, и дальше и дальше, пока не затерялся среди сонма иных звёзд.
Ганнибал выдохнул. Он понял — Голода нет. Он не пришёл в этот раз. Хотя прежде всегда являлся, стоило коснуться эльфийских чар.
Лекарь тихо улыбнулся.
Это Чудо. Глубокое спокойное мерное чудо.
Кровавая дань не понадобится сегодня.
Хоть и выглядит она, как котлеты.
И человек-вендиго ощутил, как в его ледяном чёрном проклятом сердце горит мягкий тёплый огонь.
Он постепенно затоплял, растоплял всё вендиговое, пусть на вид и человеческое, тело, погружал его в негу счастья, нежности и любви. Ко всему миру. Самому себе. И счастью — жить.
«С Новым годом,» — подумал Лекарь. Год назад он встретил ночь зимнего солнцестояния так себе, сказались приключения в Умершем Лесу. Сегодня же — так тепло. Хорошо. Бережно. Свободно.
Ганнибал медленно поклонился замершему в безмолвии Лесу. И миру. И великому Нечто, что всегда направляет. Поддерживает. Указывает. Через сердце. Знаменуя путь звёздами и состоянием любви.
— Благодарю, — молвил князь-вендиго.
И шкатулку, созданную эльфами, бережно и звёздно-искристо замело снегом. Зима забрала её себе.
Ибо истинное сердце Зимы есть никоим образом не шкатулка, а сердце существа, объединившего в себе голодного духа и благородного отважного человека. Настолько отважного, что раз за разом в своём ледяном сердце зажигает огонь человеческого тепла. И человеческой любви.
Способной исцелять, преображать, наполнять всё, что угодно.
Даже сердце голодного духа.
Тем более сердце голодного духа.
Даже когда все знания разума твердят, что это невозможно.
Невозможное возможно.
Всегда.
Когда произрастает из глубины сердца и расцветает мечтой.
Которая постепенно, шаг за шагом, проявляется в жизнь.
Через мысли, слова, дела.
Выборы и состояния.
Время загадать желание.
Ганнибал, стоя посреди заснеженного серебром и лунным светом зимнего леса, глубоко вдохнул в себя чистый хрустально-звенящий искорками чуда воздух.
Избавленный в эту ночь от Голода, человек-вендиго пожелал из ощущения спокойной тихой силы и сердечного тепла:
— Пусть новый год будет гораздо глубже, счастливей и чище предыдущего! Пусть он будет наполнен нежностью, бережностью и светом для меня, для каждого живого существа и для всего мира! Пусть случится огромное тихое счастье для каждого сердца! Да будет так! Так есть!
Молвил князь, и его слова подхватил зимний ветер и вознёс к звёздам, сияющим в кристально-чистой глубине бездонно-тёмного неба. Свет всегда горит во тьме. И всегда тьма хранит и бережёт свет. Таков закон Неба, Земли и Человека, созидающий жизнь на протяжении веков.
Через сердце человека. Сердце творца. Сердце света.
Проявляющееся в чуде счастья, любви и созидания.
В самую долгую и тёмную ночь зимнего солнцестояния, когда рождается Новый год.
Из ледяного сердца Зимы.
ОТ АВТОРА
История написана в писательском активе у канала «Перо под ребро» t.me/avtor_s_perom на случайно предложенный арт от Zayana Tattoo, мне выпала тема «Напиток». Задачей актива было использовать рисунок именно как референс к конкретной сцене. Забавно, что выпавший мне арт значился под номером 13, а в банке оказалось существо, похожее на телёнка/ягнёнка, и я не могла пройти мимо такой вопиюще замечательной отсылки на «Молчание ягнят» и Ганнибала Лектера, а значит, и моего Ганнибала Лекаря.
А число 13 есть число Трансформации и Смерти-Преображения, и оно лейтмотивно идёт через всю историю Вересового князя.
История создалась стихийно и спонтанно в кратчайшие сроки после болезни и претендует лишь на то, чтобы быть тёплым посланием любви и света моим читателям, что любят моего героя и ждут «Сумеречного воина»!
31 декабря 2025 года, г. Хилок, Забайкальский край, Россия
Спасибо за чтение
Вернуться к книге