Л-рей

Глава 1

– Псы пойдут впереди тебя, вынюхивая проклятых и ставя печать. Псова отметина продержится только одно полнолуние, не успеешь снять – так никто и никогда не сможет, и Псы больше не почуют. Твоя судьба отныне – дорога, из города в город, полнолунье за полнолуньем.

Перед тобой откроются все ворота и границы. Ты больше не подданный короля, у тебя нет рода, и твое имя скоро забудут. Отныне ты – л-рей.

Конь ступил на осклизшие бревна моста, и сырой вечерний воздух прошили звуки охотничьих рогов.

Толстый барон выпихнул вперед дочь с караваем на расшитом полотенце. Хлеб неаппетитной грудой лежал на тарелке. Дева простужено шмыгала носом и кокетливо переступала, точно собиралась пуститься в пляс. Остальные встречающие слились в неподвижную массу. В свете множества факелов поблескивали алебарды стражи.

Л-рей слез с лошади, передал поводья Крею и неторопливо пошел к барону. Звуки его шагов – единственное, что было сейчас слышно, даже девица замерла. Темнота, что оставалась за спиной, становилась все бледнее, Матвей входил в освещенный факелами круг. Барон чуть дернул головой, словно хотел оглянуться, но не решился. Дочь пристукнула каблуками сапог; с приближением л-рея на ее лицо наползала смесь разочарования и обиды.

Матвей сходил с моста, когда послышался стук подков – Крей сдвинулся с места и повел за собой лошадей.

Л-рей встал перед бароном, не потрудившись поздороваться хотя бы кивком. Если толстяк желает произнести приветственную речь – его право. Но лучше бы не затягивать. Матвей уже и не помнил название города, в котором они были в прошлое полнолуние. Зато тамошний хозяин не скоро забудет дерзкого мальчишку-л-рея. Сам виноват: незачем было нарушать традицию, еще бы карнавал в честь его приезда устроил.

– Сколько? – перебил Матвей барона.

Толстяк заморгал недоуменно.

– Сколько? – холодно повторил л-рей.

– Семь, – подсказал кто-то догадливый из-за спины барона.

Матвей на мгновение опустил ресницы.

– Умыться. Ужин для него, – л-рей небрежно махнул за спину, показывая на Крея. – А потом всех собрать в одном зале. Кстати, вы, барон, там будете не нужны.

– А вы поужинаете с нами? – пропела приставленная к караваю дочь.

Л-рей прошелся холодным взглядом: вылезла таки дура, вон папаша побагровел, того и гляди удар хватит.

– Нет, сударыня. Ненавижу давиться блевотиной, – Матвей еще бы добавил, но в животе отдалось резью – семь.

Снова противно взвыли рожки. Процессия двинулась – от крепостных ворот к рыночной площади, через нее к ратуше. Дальше дорога поднималась на холм, на котором возвышался замок.

В разговоры за спиной Матвей не вслушивался. Как обычно, пытаются договориться с Креем; седой старик с осанкой воина выглядит солиднее, чем мальчишка, пусть и л-рей. И не так страшен – подумал Матвей, презрительно изогнув губы. Их тут же свело судорогой: семь. Семь! Постарались Псы, вынюхали.

Барон тащился следом, не веря, что мальчишка посмеет выставить его в собственном доме. Но л-рей даже не повернул голову в его сторону, а Крей, переступив порог, аккуратно оттеснил хозяина и прикрыл дверь.

Семеро жались к стене. Шестеро в затасканной одежде, со следами кандалов на запястьях и щиколотках. Понятно, Псы вынюхали проклятия давно, и до приезда л-рея мальчишек на всякий случай держали в подвалах замка. А вот этого, совсем малыша, нашли недавно, день или два как привезли.

Крей строил мальчишек в шеренгу, молча хватал за плечо и толкал на середину зала. Не грубо, но равнодушно, точно поленья. И каждый, кого он касался, обмякал и покорно становился в строй. Опускались безвольно плечи, повисали руки. Кто смотрел испуганно, кто с надеждой, а кто-то и отворачивался.

Матвей вгляделся в осунувшиеся лица: крут барон, кабы не страх, придушили бы пленников, и готово. Да и л-рея вежливо выставили бы за ворота. Вот только с тех пор, как вымер Кураль, таких смельчаков не находится. Знали же там, что Псы чуют, но не могут разглядеть сути. Знали, что большинство проклятий возвращается – на убийц и их семьи. А все равно додумались сжечь дом, в котором побывали Псы. Трех полнолуний не прошло, как город вымер. С тех пор стали осторожны: в подвал, в кандалы да голодом морить – это пожалуйста, но до приезда л-рея дожить должны.

Матвей остановился напротив первого, самого старшего. Уже и не мальчишка, парень; старается смотреть нагло, но страх все равно прорывается судорожными подрагиваниями губ. Вытащили из сытой жизни, да в подвалы бароновы – несладко, видно, пришлось. Л-рей вгляделся в Псовую печать и чуть не выругался от отчаяния: ну что ж так сразу?! Оборотень. Через пару лет начнет перекидываться. С десяток жертв, и односельчане выследят. Все знают: звериным убийцам кары нет. Парня засмолят в бочке и сожгут. А как больно снимать такое проклятие! Кости выворачивает, резь во всем теле, точно тебя сминают и запихивают в шкуру зверя; выть хочется и кусаться, сам себя не помнишь.

Л-рей шагнул к следующему. Проклятие-удача? Бывает такое: всегда везет, во всех азартных играх, во всех спорах. Хорошо, да только проигравшему никогда больше не повезет. Даже если споткнется на крылечке из трех ступеней – все одно упадет и сломает шею. Зато такое проклятие снимать не очень больно.

Дальше привычный, попадающийся чуть ли не в каждом городе «черный глаз». Забавно – чаще встречается у мальчишек со светлыми радужками. Вон как у этого – голубые, неестественно яркие на похудевшем грязном лице. Повезло стражникам, что парень в силу не вошел. А то бы последние дни доживали, хворями мучались.

Четвертый смотрит в пол. Погодник. Пойдет такой полем, глянет на наливающиеся колосья, переведет тревожный взгляд на небо: «Кабы града не было». И готово – назавтра хлынут с неба ледяные капли, ломая и вбивая в землю пшеницу, хлестанет по взлелеянным огородам. А что такое деревня без урожая? Голодной смерти на поживу.

А вот этот смерть бы обманул. Ему отмеряно больше века и здоровье до последнего дня – как молодому. Своего не хватит, чужое возьмет: лет через десять сначала родные, а потом и соседи умирать начнут. Интересно, если сказать барону, что будет? Проклятие-то вернется, а кому не хочется жить долго? Или все-таки пожалеет свою дуру-дочку?

Нет, ну что за город такой?! Вампир. Наверное, уже сейчас следит жадно за тем, как колют по морозу бычков и дымящаяся кровь прожигает в снегу красные лунки. У Матвея самого точно рот кровью наполнился, еле сдержался, чтобы не сплюнуть. А снимать такое проклятие – и вовсе захлебнется.

Последний, тот самый малыш, привезенный из дома. Л-рей, чтобы не наклоняться, вздернул ему подбородок. Мальчишка запрокинул голову, зажмурился и часто задышал. Это… Каменная стена оплыла перед глазами Матвея. Давит горло ворот камзола – не вздохнуть!

Крей подхватил качнувшегося л-рея, заглянул тревожно в лицо. Матвей отстранился и быстро, стараясь не оглянуться на малыша, пошел к двери. Створка чуть не треснула барона по лбу.

– Я должен подумать. Приготовьте комнату без окон. Поставьте туда лавку и веревки покрепче принесите, – л-рей не вдумался в произносимое, сколько уж раз звучали эти слова.

– А может, их снова заковать?

Матвей зло усмехнулся:

– Веревки для меня. Крей… – но старик и так уже шагнул к барону. – Да, и принесите колоду карт. Любую, – добавил, опережая вопрос.

На самом деле можно обойтись и без карт. Просто Матвею удобнее размышлять, тасуя колоду. Проще, конечно, возить свою, но каждый раз, натыкаясь в сумке, вспоминать эти часы? Нет.

Искусно расписанные карты веером легли на стол. Семь – остальные Матвей сложил аккуратной стопочкой и отодвинул на край стола. Семь, из которых нужно выбрать пятерых. Или двоих, это уж как посмотреть. Кто? Оборотень? Удачник? Черный глаз? Погодник? Высасывающий силы или высасывающий кровь? Или…

Оплывали свечи в громоздком уродливом подсвечнике. Тени угодливо ложились под карты, подсвечивая траурным движения л-рея. Семь карт. Семь проклятых. Клади хоть веером, хоть в ряд, хоть разбрасывай. Семь – на двоих больше, чем сможет Матвей.

Семь.

Шесть и еще один.

Матвей отшвырнул карты – они ударили в стену и рассыпались по полу. Три года. Уже три года! Сколько осталось? Пять? Семь? Сколько?

…Стояла жара, и мать скорбно вздыхала, глядя на поникшие растения в огороде. Матвей, черный от пыли, чистил дровяной сарай. Хотелось на реку, бултыхнуться, так, чтобы только ноздри торчали, и не вылезать до вечера. Ну и пусть Гусинка почти пересохла и вода противно-теплая. Все лучше, чем возиться по хозяйству на таком солнцепеке. Но с матерью не поспоришь, у нее специально хворостина припасена. И когда по воротам застучали кулаки, Матвей с удовольствием отвлекся от дела.

Хлипкий засов не выдержал раньше, чем мать добежала до ограды. Всадники въехали во двор, как к себе домой. Рванулся к ним брехливый Жучок, но захлебнулся лаем и убрался под крыльцо. Мать замерла на мгновение со стиснутыми у горла руками, а потом бросилась к Матвею, толкнула его себе за спину. Приехавшие были в сером, и у каждого на груди щерилась вышитая собака. У Матвея ослабли колени: кто же из мальчишек не слушал в ночном страшные байки о Псах, вынюхивающих проклятых?

Всадники спешились, но почему-то не стали хватать Матвея и тащить со двора. Стояли кругом, смотрели. Потом въехали еще двое: седой старик и худущий, изможденный парень. На груди парня под жарким полуденным солнцем сверкал медальон л-рея.

Старик неторопливо пересек двор, взял Матвея за руку, жестко, не вывернуться, и вывел на середину. Мать не осмелилась возразить, только длинно всхлипнула. Л-рей – он единственный не спешился, только обмяк, точно вот-вот рухнет с коня, – вгляделся в мальчишку. Матвею захотелось тоже забиться под крыльцо, к Жучку.

– Да, Крей, это он, – голос у л-рея был такой будничный, точно он спрашивал дорогу до соседней деревни…

Тот л-рей выдержал еще только одно полнолуние. Матвей тогда единственный раз в жизни увидел со стороны, как снимается проклятие. И понял, зачем Крей туго притягивал парня веревками к лавке: тот бился от боли и мог покалечиться.

– Меня вы тоже так будете, да? – Матвей ненавидел Крея в ту минуту. Старик посмотрел круглыми, как у птицы, глазами и промолчал.

Матвей и сейчас иногда его ненавидит – короткими, яркими вспышками. Крей переносит их молча и потом не вспоминает. Это хорошо, потому что никого, кроме старика, все эти годы у л-рея не было. Крей терпеливо учил маленького крестьянина письму и счету, истории и географии, этикету и фехтованию. Мальчик бунтовал – зачем, если л-рей вне титулов! Но спорить с Креем все равно, что резать ножом воду. Через год Матвея никто не отличил бы от отпрыска знатного семейства.

Он пододвинул к себе колоду, еще раз отсчитал семь карт. Никто не помешает, просиди хоть до полуночи. И никто не посоветует: бессмысленно, проклятие можно снять, только если сам принял решение. Матвей отделил одну карту и положил на край стола.

На этот раз барона за дверью не оказалось. Зато Крей терпеливо ждал в промозглом коридоре, закутавшись в плащ и прислонившись к стене.

– Пусть позовут того, последнего.

Малыш робко переминался на пороге. А он не из крестьян: светлокожий, рубашка дорогого полотна, с кружевным воротом. Льняные волосы вздыбились хохолком, на щеках – разводы от слез. Но сейчас глаза сухие, внимательные.

– Сядь.

Сам л-рей продолжал стоять у стола, постукивая пальцами по колоде карт. Мальчик не забился в угол кресла, как ожидал Матвей, а аккуратно сел на край, выпрямил спину и вскинул подбородок. Не дерзко, но так, что л-рей укрепился во мнении: из родовитых. Может, потому и выторговали сыну право дожидаться дома, а не в подвале.

– Что ты знаешь об л-реях?

Матвей давно научился говорить так, что фразы звучали как удары кнута. Но мальчишка, видно, справился со страхом и ответил спокойно:

– Л-рей может быть только один. Он ездит по свету и спасает от проклятий. Его боятся, потому что он может перевесить проклятие на другого. Если убить л-рея – или приказать убить, или причинить ему зло, – то все снятые им проклятья падут на убийцу. Я прав, л-рей?

Храбрый мальчик.

Матвей язвительно улыбнулся: ну конечно, перевесит проклятие на другого. А умен был тот л-рей, который придумал эту байку. Матвей порой ловил жадные взгляды, так хищник смотрит на дичь, которую нельзя схватить. С явной прикидкой: вот бы такого себе, да чтобы глаз поднять не смел, слушался беспрекословно.

– Прав, – Матвей взял карты, развернул веером шесть ярких картинок.

Мальчик, не отрываясь, смотрел на его руки.

– А ты знаешь, что л-рей не может освободить всех? Знаешь, – удовлетворенно кивнул, заметив в глазах пленника тревогу. – Я должен выбрать из вас пятерых. Только пятерых в одно полнолуние, пока держится печать. Остальные…– карты с треском прошли между пальцами. – Думаешь, пять – это мало? Смотри на меня! Что морду воротишь? Мало?! А по мне – так сильно много!

Мальчишка сглотнул, но голову не опустил. Злость у л-рея неожиданно прошла. Если рассудить, малец разве виноват? Не больше, чем сам Матвей. Он аккуратно сложил карты в колоду.

– Тебя как зовут-то?

– Иволга, – купился тот на дружеский тон.

– Как?

– Ой, ну то есть Ивон, но меня все зовут Иволга. Я пою хорошо. Я даже в ратуше пел.

Матвей ярко представил, как это было: свет из витражных окон расцвечивает белую праздничную рубашку, хохолок на затылке приглажен, новые башмаки еле слышно поскрипывают, когда маленький певец от волнения переминается с ноги на ногу.

– Значит, Иволга, – Матвей сел, столкнул локтем колоду со стола. – А знаешь ли ты, Иволга, что л-рей – это не дар, а проклятие? Единственное проклятие, которое не может снять сам л-рей. Снять и жить, просто жить, – он не справился с тоской, прорвавшейся в голосе, и замолчал.

Иволга глянул из-под упавших на лицо светлых волос.

– Иногда кажется, что все бессмысленно. Все равно не сможешь освободить всех. Ни один л-рей не снимет все проклятия. Не сможет. Да и не успеет. Знаешь, сколько живут л-реи? Лет до двадцати. А потом или сходят с ума, или умирают. Только так, других вариантов нет. За каждое снятое проклятие расплачиваешься такой болью…

В широко раскрытых глазах Иволги плескалось сочувствие. Рассыпанные по полу карты смутно виднелись в полумраке.

– Есть такая легенда, – снова заговорил Матвей. – Что рождаются – очень редко, намного реже, чем л-реи, – о-реи. О-рей, единственный в мире, кто может снять одно-единственное проклятие.

Иволга смотрел на умолкшего Матвея, ожидая продолжения. И вдруг побледнел, сравнялся цветом с кружевами воротника.

– Догадливый мальчик.

Матвей стиснул кулаки так, что ногти впились в ладонь. Его знобило.

– О-рей – самое большое искушение, которое существует. А знаешь, что самое смешное? Я могу снять это проклятие! Я могу снять! – он захохотал, но испугался, что смех перейдет в слезы, и резко замолчал.

Разжал руку, посмотрел на ладонь. Ссадины-лунки от ногтей.

– Могу снять, а могу заставить освободить меня. Могу, не сомневайся. Способы есть разные, – Матвей оскалился в усмешке. – А могу продолжать тянуть свою лямку. Просто оставить тебя и уехать. Вон, еще шестеро в подвале сидят, и так на одного больше.

Иволга опустил голову, но Матвей успел заметить мелькнувшую в глазах надежду. Задумчиво посмотрел на светлый хохолок, торчащий на затылке.

– Ты… Это все равно, что поставить чашку с водой перед умирающим от жажды и запретить пить. Всю жизнь, сколько там осталось, пока не умру. Я не собираюсь пускать слюни в приюте для умалишенных! Лучше в петлю.

При этих словах Иволга вскинулся и Матвей усмехнулся.

– И вот всю эту жизнь я буду помнить, что ты есть. Что можно развернуть коня… – Матвей подался вперед, смял скатерть и заговорил быстро, захлебываясь словами. – Как нашли меня Псы, я знал – все, другой судьбы нет! Был я, и меня не стало, только полнолуние и проклятые. Смерть мне уже отмерена. А тут ты! И все можно изменить. Никогда больше, никогда! Ты… Это же пытка похуже полнолуния!!

Иволга отшатнулся, вжался в спинку кресла. Но Матвей уже справился с собой.

– Говорят, если л-рей уходит раньше срока – ну, надорвется или просто повесится, – то, пока не найдется новый, появляется невиданно много проклятых.

Матвей оттянул ворот камзола. Кто бы мог подумать, что Крей умеет так красочно рассказывать. Точно не дед его или прадед, а сам все видел: города, полные мертвецов, и леса, отвоеванные оборотнями. Чума и мор. Шесть лет без л-рея. «Время проклятых».

В глазах Иволги плескался страх – за себя или за других, Матвей не знал. Да и не хотел знать.

– Молчишь. И молчи. Это право л-рея – решать.

Крей разрезал веревки. Покачал головой, глядя на запястья. Матвею и смотреть не нужно – знакомая тягучая боль. Облизнул губы, поморщился от вкуса крови.

– Передохну. А потом хочу поговорить с бароном. Уже рассвело?

Крей кивнул.

Матвей сполз с лавки, скорчился в углу комнаты. Боль толчками покидала тело. Хорошо, что есть Крей. Не нужно, чтобы кто-нибудь увидел л-рея в таком жалком состоянии.

Горячий лоб уткнулся в колени. Под веками плясали разноцветные отблески, точно солнечный свет падал сквозь витражное окно. Матвей зажмурился плотнее. Пусть будет темно. Просто темно.

Барон не ложился: глаза покраснели, и он все время давился зевотой. На столе – винные пятна, тарелки с мясом в комьях застывшего жира. Матвей торопливо отвел глаза: как обычно, наутро при виде еды мутило. Садиться л-рей не стал, вынудив и барона вылезти из-за стола. Боится, это хорошо.

– Вы знаете, что я снял только пять проклятий.

Хозяин города закивал и впился в л-рея взглядом. Сильно боится.

– И вы знаете, кого не было в той комнате, – Матвей зло усмехнулся. Еще бы не знать, отследили обязательно! – Тот парень, ну, самый старший, – оборотень.

Барон сморгнул, на мгновение отвел взгляд. Понятно: не успеет л-рей со спутником выехать за ворота, как начнут смолить бочку. И хорошо, если бочек не окажется семь – так, на всякий случай.

– Я потратил много сил, чтобы освободить пятерых, – медленно произнес Матвей, и толстяк снова скользнул взглядом в сторону. – Мне будет очень жаль, если мои старания окажутся напрасными. Псы знают многое, барон. Не забывайте об этом.

Судя по взгляду исподлобья, хозяин об этом помнил. Спросил деловито:

– А второй? Он кто?

...Все время чудятся витражи. Даже в отблесках зари за окном.

– Второй? Не бойтесь, его проклятие к убийце не вернется. Но я советую сделать так, чтобы ему не было больно.

– Да-да, – закивал толстяк. – Его отец не последний человек в нашем городе. Жаль, очень жаль, что вы ничего не смогли. Единственный сын. Родители так гордились, когда он пел в ратуше.

На севере Лесской провинции дождей не было. Дорога без помех ложилась под копыта лошадей. Трещали кузнечики, ветер гнал волну по высокой траве. Хорошо ночевать будет, надоела сырость.

– Как ты меня называешь про себя? – голос мальчишки перебил мысли Крея.

– Л-рей, – ответил, не задумываясь, что именно говорить и говорить ли правду.

– Меня зовут Матвей, – медленно произнес мальчик. – Матвей. Ты понял?! – выкрикнул с ненавистью.

Крей промолчал.

Солнце уже наполнило реку закатным багрянцем, скоро стемнеет, а еще нужно успеть миновать деревню – ветер доносил звуки, запах дыма, – и отъехать подальше. Чтобы никто не услышал и не увидел. Приступ корежит тело болью, прожигает нервы огнем, рождает в лихорадочном пламени бреда ужасные картины – от крика невозможно удержаться. Мальчик просил затыкать ему рот кляпом, но Крей ни разу этого не сделал. Валь говорил, что от кляпа только хуже.

Л-рей сердито оглянулся:

– Ну? Чего уставился? Знаешь же, до темноты я продержусь. Ты же опытный, – сказал, как выплюнул. – Подумаешь, еще один визжит! Какой я у тебя по счету? Или сбился уже? Скольких ты пережил?!

Про это Валь тоже говорил: как обидно знать, что тебе отмерено много меньше, чем остальным. А за что? За то, что спасешь? Почему им – жить, а тебе?..

Крей поправил седые волосы под капюшоном. Да, он старик. Л-рей даже не представляет, сколько лет его спутнику. И как долго он ощущает себя стариком. Откуда мальчишке знать, что Крей поседел в неполные девятнадцать.

…Они остановились на опушке, и только птицы да привычные лошади слышали безумные крики. Приступ ломал Валя до утра, и Крей чуть не плакал. Они опоздали.

На рассвете тело обмякло, безумие ушло из глаз, и только кровь пузырилась на прокушенных губах. Валь с тоской глянул на розовеющее небо: он знал, что такой длинный приступ – первый признак надвигающегося безумия. Неизбежного, как таяние снега весной, как смена ночи и дня. Даже если л-рей не увидит больше ни одного проклятого, его судьба уже определена.

Крей отлучился только за хворостом, ненадолго. Но когда вернулся к затухающему костру, Валь висел на старой сосенке, почти касаясь ногами земли.

После похорон – тайных, Валь не хотел бы, чтобы его могилой пугали, – Крей мог вернуться домой. Или присмотреть деревеньку, жениться там и никогда не вспоминать путешествие с л-реем. Но он заправил седые волосы под капюшон и поехал в сторону Еванова. К вечеру его догнали Псы, пристроились след в след.

Валь оставил точное указание, где искать нового л-рея. Он слишком хорошо знал Крея, все-таки шесть лет не расставались ни на один день – с того зимнего вечера, когда Псы вытащили зареванного пацаненка из подвала школы и приволокли в замок. Даже не дали обуться, и он переступал босыми ногами на мраморном полу, ежась от страха. Рядом так же дрожали еще четверо, а вдоль строя шел л-рей: тринадцатилетний мальчишка с равнодушным лицом. Парень, стоявший рядом, затряс головой: нет, я не проклятый, это ошибка! Но не посмел двинуться с места.

Крей втянул голову в плечи, когда л-рей встал напротив и посмотрел на него в упор. Холодные глаза цвета дорожной пыли. Точно не на мальчишку смотрел, а на лягушонка какого. Разве такой спасет? А потом л-рей вздрогнул. Лицо его словно присыпали той же пылью, таким серым оно стало. Губы шевельнулись, но вряд ли кто еще услышал произнесенное.

Испуганного Крея заперли в комнате – богатой, заставленной дорогой мебелью, такую мальчишка видел только в доме школьного попечителя, куда ходил на правах первого ученика. Он промаялся всю ночь, в животе ледяным ежом ворочался страх. А под утро в комнату вошел л-рей, упал без сил в кресло и опустил на колени руки с опухшими, багровыми запястьями. На бескровном лице жили только глаза, и они смотрели на Крея так, словно тот отпиливал л-рею ногу. Крей замахал ресницами, и уже был готов пустить слезу, когда л-рей заговорил. Нет, тогда уже – Валь, он назвал свое имя в тот момент, когда окончательно все решил:

– Я не хочу тебя заставлять, хотя имею такую возможность. Я знаю, каково это, когда насильно увозят из дома. Но если бы ты поехал со мной… если бы я знал, что в любой момент могу скинуть с себя проклятие, мне было бы легче. Как будто не обречен на это, а сам, добровольно выбрал. Понимаешь?

Крей замотал головой. Валь выдохнул с сожалением:

– Да, ты еще маленький.

Он сказал так, хотя был разве что на год старше. Крей оскорблено засопел. Дурачок…

…– Ты – восьмой, – беззвучно шевельнул губами Крей.

Восьмой, которого он мог освободить. Седьмой, который об этом не знает. Крей помнил, какого было Валю жить рядом с таким искушением – каждый день, каждое полнолуние. И понять, что опоздал.

Багровое солнце коснулось горизонта. Крей привстал на стременах, вглядываясь в небольшую рощицу у излучины. Пора делать привал.

Декабрь 2005