Лѣкарь

Глава 1

Последние листья облетали, оставляя Тайгу во власть зимы.

Жёлтый кленовый лист ударился о босую ногу Ивана.

Обездвиженный и ослабевший до измождения, он открыл глаза.

Перед ним, расставляя чёрные свечи по углам начертанного символа суетился душегуб.

Иван запрокинул голову, посмотрел на почерневшие, связанные руки, почувствовал от них сладковатый запах. Веревка была перекинута через толстую ветвь ореха, спускалась и была крепко закреплена у основания древа.

Ноги мужика были свободны от пут, но возвышались над землёй на добрый локоть.

Воздух смердел гнилью и разложением.

Рядом с Иваном висели два замученных тела. Одно ссохшееся до скелета, обглоданное, оклёванное, другое тело женщины, ушедшей в муках. На вид тело висело не так давно, одежда на ней, в отличие от лоскутов тряпья соседа, померкла и растрепалась, кожа туго обтянула череп и отвисла, глаза выклевали падальщики, но мясо на ногах ещё не было обглоданным.

— Кто ты, нехристь? — едва слышно спросил Иван.

Его обветренные, потрескавшиеся губы чуть шевелились, рот пересох, а под веки будто насыпали песок.

Душегуб расстелил черный платок с точно таким символом, какой он нарисовал на земле.

Душегуб закончил приготовление к ритуалу, взял череп быка, водрузил его себе на голову и повернулся к Ивану.

— Не переживай так, — раздался голос изнутри бычьего черепа. — Когда вы сильно переживаете, тогда души повреждаются, приходится вам висеть пока тело не ослабеет, а душевные раны не заживут.

Иван вспомнил как в первый день своего похищения он старался выбраться, бился как загнанный волк, раскачивался и терял силы, а потом руки затекли, онемели и все меньше было сил подтянуть себя повыше, чтобы унять боль, а потом он сдался.

— Твой дух уже готов покинуть тело, а я готов принять его в сосуд, — бык колом указал на черный таз. — Твоего духа хватит, чтобы наполнить его почти до краёв, но к сожалению, недостаточно. Потребуется ещё одна душа, и я знаю, ту, что сгодится.

— Для чего тебе понадобились души? — мертвенно слабым голосом спросил Иван.

Тело его, больше не могло жить, и он это чувствовал.

— Эвана, каков любопытник?! — изумился душегуб, — Но так уж и быть я уважу тебя ответом, ибо за любознательность нужно воздавать, а ты свою дань мне отдашь и уже совсем скоро.

Веки у Ивана смежились, он на миг очутился на зелёной поляне, тёплое летнее солнце грело тело, а ветер ласково поглаживал волосы.

В ясном небе раскатисто прогремел гром и блеснула молния.

От резкой пощёчины Иван открыл глаза.

— Ваня, что же ты ответ то не слушаешь? — глухо проревел голос из-под черепа быка.

Душегуб встал на пень напротив своей жертвы.

— Я собираю души, чтобы отворить врата Нави, где закован наш владыка Чернобог, — безумство владело гласом убийцы. — Ваш Род, Сварог и Белобог хитростью и обманом заперли его, но я нашёл способ распутать булатные цепи, а душа твоя мне поможет.

— Нехристь ты еретикская. Безбожник и бес! — из последних сил выдавил Иван.

— Ты даже об истинных богах не ведаешь, а меня еретиком величаешь, — без интереса ответил голос из-под черепа. — Ну, бывай, Ваня. В добрый путь!

Веки Ивана вновь закрылись, он снова оказался в берёзовой роще, на залитой светом поляне, ветер вновь погладил кудри.

Иван улыбнулся солнцу, трижды покрестился и в ноги поклонился.

Земля сотряслась под его ногами, разверзлась и поглотила Ивана.

– Гой Чернобоже! Гой Гореносе! Гой Мраколице! — как рокот камней в ущелье разносилась молитва в осеннем лесу, — Из нави войди в мир, да по околице ступи. В зиму студёную, в пещеру солёную, из темницы своей, во свету тёмном, да в поле пшенична. На крови, да на убиенных душах вскормлён, в гневе взращён, заточенным зрел, на свободный надел. Незрим никем же в оковице. Гой Чернобоже! Гой Гореносе! Мраколице! Гой!»

С последним словом грудь едва живого Ивана проткнул титульный нож. Остриё угодило в сердце и оборвало остатки Ваниной жизнь в яви.

***

Полозья старого возка оглушительно скрипели по заметающему снегом тракту.

— Эка, зима разбушевалась! — прокричал Гриша с козлов.

— Так не кстати застала работников императорской канцелярии на подступах к городу, дас?! — саркастично прокричал в ответ маркиз де Санкас.

Граф Белодухов постарался поднять воротник повыше, тщетно протёр локтем заиндевевшее окно.

— А, что Андрюша, неужели тебе холодно? — обратился к нему Жак де Санкас. — Неужели так сложно было подождать ещё пару дней?

— А ты, мой дорогой Жак изволишь думать, что за пару дней зима в Сибирских далях отступит? Неужели в доходном доме мадам Бовари нет календаря?!

— К твоему сведению, уважаемый граф Белодухов, милейший мой Андрей Петрович, там все счастливыми людьми становятся, им календари, да часы за ненадобностью.

— Только тугие кошельки, — перебил его Белодухов. — Без оных выставят и не взглянут на погоду.

— Не в нашем положении размышлять о столь незначительных мелочах.

— Туше, — тихо ответил Андрей и постарался вжать голову поглубже в тулуп.

Возок остановился.

Двери помещения отворились. Внутрь просунулась заснеженная шапка. Гриша задел потолок, скопившиеся на шапке сугробом, который скользнул тому за шиворот, помянул зиму по матери и обратился:

— Ни зги не видать, Андрей Петрович. Не вижу куда править совсем.

Сноп снега молниеносно ворвался в крытый экипаж, а ветер мигом выдул крохи тепла.

— Мерде, Гриша! — воскликнул Жак, — Ты чего как ворота от Москвы перед французом дверь отворил? Тут и так холод собачий!

Щурясь от влетающего внутрь снега, Андрей нехотя приподнял голову над воротом.

— Гриша, ты же сам понимаешь, коли остановимся, к утру вообще ничего не увидим.

— Али, ты там шпиль баронский углядел и лошадей думал к ним привязать?! — ворчливо обратился к извозчику Жак.

— Какой шпиль?! — переспросил Гриша, — Окромя тайги и снега, ничего не видать.

— Да это я так, вспомнил одного старого барона.

— Не знаю никаких баронов, только о маркизах наслышан.

— Ну-ну, и поди только хорошее. — Жак недовольно пробурчал в ответ.

— Всякое слышал, — продолжил словесную дуэль извозчик.

— Григорий, я от холода уже и шевелиться невмоготу. Достань из багажа фонарь и правь хоть куда-нибудь, но только вперёд скоро доберёмся до домов, только ради бога притвори дверь иначе от наших с маркизом хладных тел толку мало будет.

Гриша начал закрывать дверь, как раздался многоголосый волчий вой!

Под тулупом маркиза щёлкнул взведённый курок верного пистолета от славного оружейника месьё Лёпажа.

Гриша опасливо поглядел из стороны в сторону и промолвил:

— Ох, Андрюша. Давно не видать, ни прохожих, ни экипажей, ни следов от полозьев, ни огней домов. Вообще никого, будто во всём свете ничего больше нет, кроме метели, стужи и наших хвостатых спутников.

— Правь, голубчик. Правь вперёд, — взмолился граф, — Не стой на месте, а мы с Жаком по необходимости волков отгоним.

Глаза де Санкаса загорелись азартом:

— Граф, а в преддверии надвигающегося веселья не пора ли нам откупорить Ришар Делиля?

— Изволь, маркиз. От доброго коньяка ты более метко палишь.

Гриша забрался на козлы и зажёг железнодорожный фонарь. Возок тронулся.

Внутри экипажа раздался скрип от пробки, которая высвободила утончённый букет коньячных ароматов.

— Андрюша, — произнёс Жак и приложился к горлышку, — Уверяю тебя, моя меткость никак не зависит от настроения, но на трезвую быть съеденными волками желания никакого нет, — закончил он и протянул пузатую бутылку компаньону.

Белодухов вытащил руки из-под тулупа, принял Делиля в белую кожаную перчатку, осторожно пригубил, утёр губы и произнёс:

— А моя стрельба куда лучше, когда тело в тепле. Попробуем разгорячиться, — и сделал более добрый глоток.

Какое-то время компаньоны тряслись в молчаливой задумчивости, лишь передавая друг другу пузатую бутыль.

Андрей встрепенулся, высунулся из тулупа, как черепаха из панциря и заговорил:

— Жак, давай к делу.

— О-ля-ля, Андрюша, думал ты и позабыл и мы не по заданию едем в приятные места.

— Места действительно будут, но не самые приятные, — Белодухов убедился, что де Санкас готов внимать и продолжил, — Под занавес осени охотник набрёл на странную сцену: небольшую поляну со следами кострища, а на трёх деревьях висели тела жертв.

— Сомневаюсь, что висельники, — перебил Жак.

— Случаев массовых повешений действительно мало, но случаются, — задумчиво проговорил Андрей, — В больших городах более характерны подобные события, там, где игра в вист за одну ночь пускает по миру родовые состояния, но в лесах такое редкость.

— Вдруг, опишешь первый?!

— Сомневаюсь. Жертвы больно хитро висели, в трёх сторонах, образуя треугольник с кострищем в центре.

— Это всё крестьянин описал?! — удивился маркиз, — Дюже образованный малый.

— Нет же, — всплеснул завернутыми рукавами тулупа Андрей, — Крестьянин поспешил к городничему, а тот отправил охранку и пару толковых инженеров.

— В городе такие имеются?! — подивился де Санкас.

— Мой друг, ты удивишься, но Барнаул не так прост. Город стоит на серебре.

— Неужели?

— Ранее меди добывающий завод переоборудовали под добычу серебра. Наша императрица самодержица ловко отписала его себе за якобы налоговые долги.

Маркиз хохотнул и выпустил клубы пара.

— Естественно в начале она предложила выгодную сумму, такую что в два раза ниже ожидаемой, а когда отказали, то внезапно нашлись налоги за сотню лет.

— О-ля-ля!

Маркиз помолчал и спросил:

— А что по жертвам?

— Две девицы и мужик. Повесили их не одновременно, состояние в разной стадии разложения, у двоих были обглоданные ноги.

Маркиз удивлённо изогнул бровь.

— Звери, — коротко бросил Белодухов, — Перед зимой не брезгуют человечиной.

— Городничий отправил отчёт? — продолжил Жак.

— Удивительно, но да. Не стал замалчивать, подробно описал и в стольный град письмо направил.

— А Петербург уже на нас спустил?! — усмехнулся маркиз.

— Не гоже жителям столицы пускаться в такие дали, когда изволят давать по три бала в месяц. Некогда просто.

— Зато нас с Гришей можно за милое дело в любые уделы отправить, — подытожил де Санкас и протянул Андрею излюбленный напиток.

Плачь вьюги скрыл волчий вой. Отдалённо лишь слышны были окрики Гриши. Извозчик подгонял лошадей, стараясь выбирать хоть какое-то подобие тракта.

— Т-р-р-р-р-р! — донеслось до продрогших компаньонов.

Неожиданно возок сбавил скорость и остановился.

Жак прильнул к заиндевевшему окну, подышал на него, потёр локтем, но вновь без результата.

— Гриша, что там у тебя? — крикнул Белодухов.

— Глядь путник окаянный, Андрей Петрович, — ответил извозчик.

— Живой? — спросил Жак.

— Живёхонько бредёт в нашу сторону, — проговорил Гриша.

Андрей открыл дверь и высунул голову. В лицо его резко ударил сноп снега. По коже будто пробежались множества иголок.

Белодухов поморщился, приставил руку козырьком, стараясь в белоснежном мраке разглядеть путника.

Маркиз увидел недовольство на лице Андрея и с горестным вздохом проговорил:

— А я говорил ещё день надо было провести в уютных квартирах мадам Бовари!

Граф, готовясь ответить откашлялся.

— Граф, видишь кого? — перебив компаньона поинтересовался Жак

— Что-то не пойму, охотник какой. На саночках добычу что-ли волочёт.

— В такую-то пургу?! — изумился маркиз, — Зверь ведь не дурак, залечь должен. Позволь взгляну. У меня зрение острее

— Изволь, — ответил Андрей и уступил место. — Острее лишь твой язык, да и то, лишь в дамском обществе.

— Твоя правда, — маркиз ухмыльнулся и лукаво изогнул бровь дугой, но не прекратил разглядывать приближающегося путника.

Заснеженная меховая накидка полностью укрывала странника от разрезвившегося ненастья. Плотно сжимая верёвку санок, из-под шубы выглядывала лишь рука. В такую пургу едва различимый путник был больше похож на сугроб.

— А вообще, Андрей Петрович, — проговорил Жак, — Самый острый взор у нашего Гриши. Он же не пропускает ни одной ямы и обязательно попадает всеми колёсами, а двигающийся сугроб в снегу разглядеть для него не представляет никаких проблем. Верно я говорю, Гриша? — обратился он к извозчику.

Гриша развернулся, в сторону господ, взглянул на маркиза и молвил:

— Святая правда. Я ведь только тем и промышляю, что бесконечно докучаю всему благородному сословию. Мне же лишь волю дай, всем бы в исподнее горчичного порошка насыпал бы.

— Ну-ну, Гриша, ты ври, да не заговаривайся, — миролюбиво ответил маркиз, — Ты слишком добр, чтобы так пакостить.

Обычная словесная забава Жака и Гриши была прервана вторжением человека в обличии сугроба.

— Господа, не откажите, не оставьте в беде, доставьте меня к аптечному дому. — срывающимся голосом произнес мужчина.

— Ты, чаво захворал? — спросил его извозчик.

— Боже упаси, — тем же дрожащим голосом ответил мужчина, — Звать меня Ярофеем Ильичём, я подлѣкарь Фёдора Васильевича фон Геблера.

— А далече до аптечного дома? — спросил Гриша.

— С версту не больше.

— Покажи нам путь-дорожку, мы будь покоен доставим, — сказал Гриша, — Сами плутаем впотьмах, ни домов ни чего. Мои барины, — он указал в сторону возка, куда с появлением Ярофея спрятался Жак, — Поди совсем озябли.

— Покажу, покажу, — зачастил подлѣкарь.

— Тогда влазь подле меня, будешь указывать куда править.

— А сани мои?

— Чаво енто у тебя там?

— Всякие коренья для припарок лѣкаря нашего.

— Привяжи к возку позади. Идём медленно, опрокинуться не должны.

Ярофей Ильич поспешил исполнять и в мгновение уже сидел подле извозчика, и указывал направление.

Поводья щёлкнули, возок тронулся.

***

Укутанный по глаза в шарф мужик, представившийся Ярофеем, взял фонарь на вытянутую руку, и четко указывал направление. Гриша скомандовал тройке и возок устремился, рассекая пургу. Мужик указывал повороты, завьюженные снежные холмы, деревья, что неожиданно вырастали из снежной пелены.

Подгоняемые окриками извозчика и точной навигацией Ярофея, возок молодого графа Белодухова, канцлера службы по особым делам, мчался к городу Барнаулу.

— Кем приходишься то? — в простой манере спросил извозчик.

— Подлѣкарь и приказчик в горной аптеке, — ответствовал мужик.

— Что за аптека? — заинтересованно продолжил расспрашивать Гриша, — Мои барины смогут укрыться от ненастья и получить теплые постели? — спросил Гриша, натягивая поводья правой рукой.

Ярофей внимательно скользнул взглядом на завёрнутого в овечьи меха богатырского вида извозчика, на его нелепо торчащую над шубой, растрёпанную бороду. Мужик приподнял бровь и молвил:

— Фёдор Васильевич Геблер, наш окружной лѣкарь и аптекарь. Не откажет в крове и не оставит в беде.

— Геблер? — переспросил извозчик, — из евреев что-ли?!

— Почему? — смутился Ярофей, — Фридрих фон Геблер прибыл к нам в губернию лечить людей при серебряном заводе и до того ему приглянулся край, что остался тут. Фёдор Васильевич имеет право на благородное наследие, усадьбу, где принимает хворых и сам разрабатывает и настои.

— И черниковку могёт?

Маркиз де Санкас прильнул ухом к окну, выходящему на козлы извозчика и внимательно слушал разговор, после повернулся к Андрею и проговорил:

— Гриша, то неплохо проводит сбор информации.

Белодухов не ответил лишь и показал, что тоже подслушает.

— Фёдор Васильевич всё может, — задорно произнёс Ярофей, — А я ему помогаю. Хоть и не доучился Петербургской медицине, высокопревосходительство взял меня к себе и продолжил обучение. Смотри, смотри! — вскрикнул Ярофей.

Гриша двумя руками натянул поводья, тройка постаралась затормозить, но возок по инерции продолжил движение, заталкивая недовольно ржавших лошадей по шею в сугроб.

Дверь экипажа распахнулась и послышался голос вылезающего Маркиза:

— Мон дьё, Гриша! Да кто же так правит то?! Разве не видишь куда ехать? Тебе уже сам господь провожатого выдал, а ты что?! Ты нас решил со свету сжить? Честно слово, Андрей Петрович, клянусь Гриша это приставленный, ко мне бес мучитель. Иначе как объяснить, что он везде умудряется мне насолить, да набедокурить.

Гриша соскочил с козлов по пояс в снег и стал прокладывать путь к лошадям.

— Ваше высокопревосходительство, я же извозом занимаюсь для своей отрады, да вас с Андреем Петровичем побаловать, а так-то у меня свои бани на Неглинной.

— Ах, оставь Гриша, — проговорил показавшийся Белодухов, — Тебе вместе с вольной фамилию Овражкин подарили, а не Сандунов.

— Андрей Петрович, миленький, — проговорил Гриша, — А я и не сказал, что Сандуны мои. На той же улице есть маленькая банька, куда вас с маркизом Жаком де Санкасом сердечно приглашаю.

Озябшего Андрея била дрожь, а от разговоров о жаркой бане ему сталось ещё холоднее.

— Григорий Фомич, прекращай травить душу, давай скорее выкарабкиваться.

Граф и маркиз коротко поздоровались с Ярофеем, который их уверил, что в горной аптеке их примут как дорогих гостей, дадут кров и отпотчуют согревающими настоями.

Белодухов и де Санкас ответили согласной благодарностью.

Гриша отвёл коней в сторону, посмотрел на возок и молвил:

— Ваше высокопревосходительство, поможете мне повертать повозку и вытолкать к дороге, чтобы мы могли снова запрячь лошадей?

— Гриша, от твоих речей мне становится ещё холоднее, чем есть, — произнёс Жак, — Куда разворачивать?

— Туды! — извозчик указал направление, упёрся в возок сзади и громко проговорил, — Начались! Ух! Ух!

Маленькая карета на лыжах подалась вперёд.

— Ух! — хор голосов слился.

Все как один толкали крытые сани к спасению.

Возок медленно продвигался вперёд, чуть ускорился и набрал ход.

Нога Ярофея заскользила, он неловко старался вернуть устойчивость, оттолкнулся сильнее и плашмя упал навзничь. Из-под его одежд выскочил медный медальон с красным рисунком. Не хитрое изображение вертикальной прямой в нижней часть раздваивалось, лучи уходили в стороны от прямой.

Ярофей Ильич поспешно спрятал медальон обратно.

Жак искоса глянул на Андрея, по выражению лица которого убедился, что граф не упустил деталь из виду.

Гриша закончил снаряжения, и процессия рванула к теплу.

Глава 2

— Решено! — с жёстким немецким акцентом проговорил Фёдор Васильевич, — В скорости сыграем вам свадьбу.

Юлия Фёдоровна захлопала в ладоши и подпрыгнула на месте, бросилась целовать и обнимать отца, а после повернулась к жениху и с нескрываемой любовью обняла и его.

От такого неожиданного согласия Святозар не успел выдохнуть, поэтому Юлино усердие выбило из него стон, она едва не опрокинула молодого инженера.

От столь романтичного пассажа Асия Александровна сложила на груди руки и с благодарностью смотрела на мужа.

Фёдор Васильевич уже не был молод, но прекрасно помнил, какого было любить в юности, тем более, что их союз с Асией был чувственный. Она подарила ему четверых сыновей и дочь, которую он обожал всем сердцем. Фёдор видел, как трепетно Святозар относится к Юлии, как он красиво ухаживает, и с какой ответственностью он попросил её руки, поэтому не было никаких сомнений в согласии.

Фёдор Васильевич понимал, что Святозар Козмич не отличался знатностью рода или большим семейным состоянием, но фон Геблеры никогда не числились в претендентах на престол, а посему пускай всё складывается как угодно молодым.

По случаю помолвки Фёдор Васильевич настоял отведать вино из его особых запасов.

Из погреба он вернулся в обеденную комнату с графиком, в котором плескалась рубиновый эликсир праздника. На пышных щеках фон Геблера играл румянец. Лѣкарь и по совместительству главный аптекарь губернии поставил графин на стол, распорядился чтобы им подали закуски.

Слуги организовали стол и разлили вино по бокалам из алтайского хрусталя.

Фёдор Васильевич поднял бокал в честь помолвки, закусил, взглянул в окно и молвил:

— А метелица, то с нешуточной силой бушует. Как там, интересно наш Ярофей Ильич?

— А разве он не у себя? — удивилась Юлия.

Фёдор помотал головой.

— Он отправился за ледяными корешками аккурат перед началом ненастья.

— Что такое ледяные корешки? — поинтересовался Святозар.

— Это те, по ком ударили первые морозы. В них кристаллизуются нужный фермент для вытяжки. После выделения я получаю сироп от кашля.

Вечер продолжался в рассуждениях о свадебных хлопотах и организации.

Изредка фон Геблер бросал взгляд в окно и переживал за своего помощника Ярофея.

***

Острые снежинки с остервенением хлестали Гришу по открытым частям лица.

Бурая шапка стала белой, замотанный на носу шарф покрылся льдом, глаза болели от напряжения и попавшего снега, руки в варежках от холода с трудом держали поводья. От разгорячённых лошадей шел пар, шоры покрылись такой же наледью, как шарф извозчика, а вокруг пастей пена превратилась в вязкие, болтающиеся сосульки.

— Ну, родной далече нам ещё? — спросил извозчик.

— Уже почти, правь туда.

Возок вырвался из плена тайги и на горизонте видимости замаячили огни домов.

— Вот к тому, — Ярофей указал на усадьбу.

Возок остановился возле входа. Двери распахнулись. На негнущихся, замёрзших ногах граф Белодухов едва не выпал на ступеньки перед входом в горную аптеку. За ним следовал маркиз де Санкас. Его неуклюжие от стужи ноги делали его походку марионеточной, будто с пьяна кукловод не мог управлять подчинённым.

Ярофей поспешил открыть дверь перед гостями, но на пороге в бордовом бархатном халате показался хозяин дома, а за ним слуги и семейство.

— Майн Готт! — пробасил фон Геблер, — Ярофей, я уже отчаялся тебя вновь увидеть. Думал в такую пургу уже не вернёшься.

— Фёдор Васильевич, я действительно оказался в самом незавидном положении, а эти добрые господа меня спасли. Найдётся ли у вас для них место и тепло?

Фёдор, опомнившись жестом пригласил всех в дом.

— Где мой извозчик может разнуздать лошадей и привести их в порядок? — спросил Белодухов, прежде чем они оказались внутри.

Фон Геблер спохватился, распорядился слугам оказать помощь.

Тройка удалилась в конюшенную часть усадьбы.

Когда Андрей и Жак вошли в дом их била крупная дрожь. Они готовы были ринуться и упасть возле печки, но самообладание пересилило, они сняли верхние одежды и отдали их слугам.

Лѣкарь распорядился накрыть за столом ещё на три персоны и срочным порядком истопить баню.

— Сейчас вы как следует поедите горячее, выпьете по микстуре и отправитесь для прогрева в баню.

Андрей с Жаком благодарно приняли предложение и прошли в обеденную.

— Я бы начал с микстуры, — проговорил Жак, — Есть ли у вас что-то из коньячных микстур или бренди?

Аптекарь с радушием улыбнулся:

— А вы хорошо разбираетесь в снадобьях. С удовольствием поддержу вас.

Он что-то произнёс на немецком, и слуга куда-то поспешил.

Фон Геблер представил свою жену Асию, дочь Юлию и её жениха Святозара.

Когда он сказал, про жениха подлѣкарь издал болезненный стон.

— Ярофей, покуда ты пропадал в лесу, произошла помолвка. Правда это замечательное событие?! — продолжил аптекарь.

Белодухов оценивающе взглянул на их провожатого.

Только теперь, когда он снял дорожную шубу, размотал шарф, и отдал шапку слуге, Андрей разглядел их попутчика. Ярофей был уже не молод, первая седина посеребрила примятые русые волосы, морщины сгруппировались возле глаз и рта, а тусклые серые глаза отражали грусть, острые черты лица были колючими, но и до возраста Фёдора Васильевича ему было далеко.

Ярофей Ильич непроизвольно сжал кулаки, прикусил нижнюю губу, а после глубоко вздохнул и взял себя в руки. За мгновения подлѣкарь пережил крушение надежды на взаимную любовь Юлии Фёдоровны.

— Я вас поздравляю, — едва вымолвил помощник аптекаря и окончательно растерявшись опрокинул настойку, которую рекомендовал Фёдор Васильевич.

Графу и Маркизу почудилось, что слуги принесли воистину царские угощения и закуски.

Андрей с Жаком вдоволь отвели душу на коньяке и жареной рыбе.

***

Морозное ясное утро не скупилось на яркие солнечные лучи, что проникали в отведённые гостям покои.

Белодухов и де Санкас были размещены в гостевых комнатах, для особых гостей.

После того как накануне Андрей объяснил, что извозчик Григорий Фомич вольный человек и он тоже находится на особой службе его Величества Государя, ему тоже отвели приличные, хотя и более скромные комнаты.

Окна всех троих выходили на восточную сторону, что позволило утру пробудить утомившихся путников.

Андрей откинул одеяло, перебирая в памяти вчерашние разговоры прошёлся по помещению, умылся холодной водой из таза, накинул синий мундир и покинул покои.

Из столовой разносился аромат свежего кофея.

За столом уже сидел Жак де Санкас, поигрывал опустевшей чашкой на блюдце и вёл увлекательную беседу с супругой Фёдора Васильевича.

— Андрэ, ты как нельзя вовремя, — обратился к нему маркиз. — Асия Александровна только что поведала мне о том, какой невообразимый ужас творился в здешних краях этой осенью, — он вновь посмотрел на хозяйку и снова расплылся в елейной улыбке. — Вы найдёте в себе силы рассказать Андрею Петровичу ещё раз? — спросил он.

— Право маркиз де Санкас, я и в первый раз с трудом смогла воспроизвести сию жуткую историю, а второй раз уже точно не сдюжу.

Она достала амфору с какой-то жидкостью, откупорила крышечку, понюхала, распахнула глаза шире и медленно выдохнула.

Андрей с Жаком вопросительно уставились на хозяйку дома.

— Мой муж разработал специальное ароматное средство, чтобы удерживать рассудок в сознании, а чувствительную дамскую натуру на ногах, — объяснила она, — У данного эликсира резкий запах и если он не может привести в чувства, то ничто не сможет. Изволите? — спросила Асия и протянула амфору Андрею.

Белодухов едва потянул носом, как его окатила резкая волна кошачей вони. Он заглянул, сморщился и отпрянул.

— Право ваше, сильная штука, обдай любого такими эликсиром и бедолага в век не отмоется.

— Скажете тоже, граф. Эта вытяжка слишком ценна, чтобы на кого попало расходовать.

— Вы уже пробудились? Прошу меня простить, что не смог встретить вас. Дела врачевателя, как понимаете, постоянно требуют моего времени и внимания, — раздался добродушный голос хозяина аптеки, — Как ваше самочувствие после сонных капель?

— Спал как убитый, — ответил Жак, — Право, ваши капли, как эликсир от Ришар Делиля. Смотрел лучшие сны.

— Ну–ну. С одним из лучших коньячных домов я вряд ли могу сравнивать свои скромные успехи, но сердечно благодарю за столь приятный комплимент.

Фон Геблер хоть и прожил в России достаточно времени, но от тяжёлого немецкого акцента не избавился.

— Клянусь, Фёдор Васильевич, говорю чистую правду! — воскликнул де Санкас.

— Уверяю вас, — вмешался Белодухов, — Маркиз никогда не разбрасывается столь высокими заявлениями понапрасну. Он опасается разгневать Бахуса, или как минимум впасть в немилость бога виноделия.

Лѣкарь, расплылся в улыбке.

— Покуда нам подают завтрак, позвольте показать мою обитель где изготавливаю лекарственные настои, да припарки, — фон Геблер сделал рукой приглашающий жест, а после обратился к слуге, — Вань, пригласи Юлию Фёдоровну, что это она сегодня решила в праздности день провести?!

Андрей и Жак приподнялись и последовали в указанном направлении.

— Фёдор Васильевич, а вы оповестили городового о нашем неожиданном вторжении в вашу горную аптеку?

— Майн Готт! Запамятовал же. Николай Александрович, наш городовой, с охранкой должны же приехать и сопроводить вас на место, где были найдены тела замученных. Как вы думаете, что это за дикий зверь такое мог учудить?

— Зверь это вы верно сказали, — проговорил Белодухов, — Но уверяю, сей в человеческом обличии, — для убедительности сделал паузу и промолвил, — Он может находиться ближе чем вы думаете.

— Как?! — воскликнул фон Геблер, — Неужели вы уже думаете на кого-то?

— Покамест нет, но по опыту могу сказать, что за всеми зверствами всегда стоят люди, именно те, на которых меньше всего можно подумать. Вот кто, как вы считаете меньше всего, подходит для подозрения?

Фёдор Васильевич нервно кашлянул в кулак, но не успел проронить ни слова, как вмешался Жак, который указал на огромную стойку раздачи лекарств:

— Значит, вы тут ведёте приём хворных?

— Ну, что вы, тут я им отпускаю снадобья, а приём у меня наверху.

В помещении отпуска лекарств располагался длинный стол, на котором возвышались аптекарские весы, а под стеклянными витражами были выложены различные амфоры, стеклянные бутылочки и целая плеяда различных инструментов. Позади аптечного стола до потолка возвышался шкаф с похожими пузырьками, мензурками, амфорами, камфорами, кульками, свертками, брикетами горчицы, душистым мылом на основе репейного масла, маленькими букетами трав для заваривания, запаривания, вымачивания.

Фёдор Васильевич перехватил изумлённые взгляды гостей, подошёл к прилавку, открыл один из тысячи маленьких ящиков, достал какой-то брикет, вокруг которого была уложена бумага, сам брикет был перетянут тесьмой. Фон Геблер протянул брикет де Санкасу и проговорил:

— В дальних поездках может пригодиться.

— А что это? — удивился маркиз.

— На бумаге с обратной стороны написан рецепт, перед применением ознакомьтесь. Лучшее средство. Пройдёмте наверх, — произнёс лѣкарь и стал подниматься по лестнице.

От брикета исходил приятный лавандовый аромат.

— Андрей, как думаешь, что это? — шепнул Жак.

Белодухов пожал плечами и состроил гримасу.

Верхний этаж был своего рода мастерской. Большие весы были приторочены к стене. На одной чаше лежали засушенные травы, на другой груз, который уравновешивал чаши. По периметру помещения стояли громадные бутыли с различного цвета настоями.

Андрей обратил внимание, что на дне пары были скручены разные змеи.

По центру комнаты стоял стул, напротив него стол. Два больших окна давали большое количество света.

— Вот тут я осматриваю нуждающихся в помощи.

— Вы делаете настои на змеях? — спросил граф.

— Очень хорошее средство от кашля. Наши алтайские змеи прекрасно успокаивают лёгочные спазмы, но такие настои требуют много времени выдержки, а вон та змея особенная. Это песчаная эфа, её яд я использую для приготовления сиропа от желудочных колик, а ещё лекарства от сердечных заболеваний.

Фёдор Васильевич одарил посетителей изучающим взглядом, сел за стол и задал профессиональный вопрос:

— Жалобы есть?

— Только одна, — произнёс Жак, — Ощущаю острейшую нехватку кофия с каплей вашего вчерашнего эликсира.

— С этим с радостью помогу вам. Предлагаю вернуться вниз. Уверен всё уже подали.

По возвращении в обеденную, гостей встречал городничий Николай Александрович.

Мужчина средних лет, белоснежно седыми волосами, серыми усами и посеребрённой бородой.

Городничий серьезно поприветствовал гостей из канцелярии.

— Не думал, что вас так скоро к нам пришлют, — проговорил Николай Александрович.

— Дело нешуточное. Отлагательств не требовало, а мы с Маркизом де Санкасом были не так далеко, вот только метель по дороге чуть было нас не погребла.

— Погоды зимой у нас бывают такие, что заметёт и глазом моргнуть не успеете.

К Фёдору Васильевичу подошёл слуга, наклонился и прошептал что-то на ухо.

От удивления лѣкарь вскочил из-за стола.

— Вас[1]?! Как это понимать, нет её?!

За столом на полуслове оборвались разговоры, все взоры обратились к лѣкарю.

— Юлии нет у себя, — перепуганным голосом произнёс он.

Николай Александрович поспешил к выходу, распахнул дверь и крикнул охранке, чтобы спешно проверили Святозара у себя. Любовь инженера и дочери лѣкаря ни для кого не было секретом.

— Фёдор Васильевич, вы можете показать нам покои Юлии? — спросил Андрей, но лѣкарь с супругой уже стремились туда.

Комната Юлии Фёдоровны предстала во всём убранстве и благополучии.

— Как же я так проглядела? Как не заметила, как не уберегла? — причитала в углу сенная девка Юлии.

Белодухов внимательно осмотрел помещение. Постель была не тронута, перо лежало на подставке, баночка с чернилами закрыта. Лишь распахнутые настежь платяной шкаф вызывал вопросы.

— Окно, — произнёс Жак, — Окно не закрыто на замки.

Аптекарь бормотал, что-то на немецком и в отчаянии ходил из угла в угол.

— Фёдор Васильевич, а где комната вашего помощника?

Фон Геблер остановился и уставился на графа.

— Ярофей? — удивлённо спросил он.

— Вы его видели сегодня?

— Обычно он спускается аккурат к завтраку, — произнесла Асия Александровна, — Но сегодня не было.

— Проводите нас к его покоям.

Комната подлѣкаря располагалась в подвальном помещении, близ винной комнаты.

Низкие арочные своды заставляли пригибать голову даже не самого высокого из рода Белодуховых.

Видя стеснённых служителей канцелярии, лѣкарь объяснил:

— Он сам попросил отвести ему комнату вдали от всех. Ярофей любит работать по ночам и не хотел мешать отдыху.

Хозяин дома отворил тяжёлую дверь и покрутил фитиль масляной лампы. Слуга, прикрывая лучину прошёлся по комнате и затопил все лампы.

Хаос и беспорядок царили в покоях подлѣкаря. Бумаги разбросаны по столу, книги с неизвестными символами, по полу.

— Андрей смотри.

Жак указал на рисунок повторяющий тот же символ, что был изображен у Ярофея на медальоне.

На листе бумаги вертикальная линия раздевалась лучами к низу.

— Николай Александрович, — продолжая разглядывать рисунок, обратился Андрей к городничему, который стоял в дверях, — Вы сможете немедля сопроводить нас к месту, где была обнаруженная жертвенная поляна?

— А как же Юлия? — возглас фон Геблера эхом отразился от круглых сводов.

— Если мы поторопимся, то к обеду сможем вернуть её домой.

— Ваше высокопревосходительство, сани поданы, — отрапортовал городничий.

Позади показался служитель городовой охранки.

— Николай Александрович, Святозара Козьмича дома нет. Соседи утверждают, что он не возвращался.

— Поторопимся, господа, — сказал Белодухов и поспешил выходу.

В конюшенной, из возка Жак извлёк мушкет, проверил курки и огляделся.

— А где Гриша? — будто только сейчас опомнился маркиз.

Андрей пожал плечами.

— Гриша, как и мы, тут на задании. Возможно, мы его встретим, когда доберёмся до места.

Жак со щелчком взвёл курок и отрешённым видом произнёс:

— Мог бы дать знать.

— Значит не мог. Пойдём, камарад[2].

Граф и маркиз заскочили в открытые сани, накинули тулупы, приподняли шарфы и погрузились в созидание.

Городничий и лѣкарь сидели напротив и с тревогой смотрели на удаляющуюся горную аптеку.

Позади саней следовали служители охранки.

[1] Что?! (Нем.)

[2] Брат(Фр.)

Глава 3

Гриша скинул меховые рукавицы, приподнял шапку и утёр взмокший лоб.

От его разгорячённого тела обильно шёл пар, а так как в свете яркого солнца его могли заметить с доброго расстояния, поэтому он как можно ближе держался к стволу ели.

Гриша тяжело дышал, оценивая пройденное им по глубокому снегу расстояние. Даже в снегоступах подобное преследование требует не малых сил и сейчас, стоя под лапами раскидистой ели он осознавал, что практически выдохся, но по-прежнему не упускал из вида подлѣкаря, за которым последовал в поздний час.

Гриша отказался от предложенных покоев и остался с конюшенными, которые ему поведали о всех витающих по округе случаях. Самым животрепещущим событием была помолвка дочери лѣкаря и инженера, когда как Ярофей Ильич уже давно сватался в зятья Фёдору Васильевичу.

О Ярофее говорили разное, но все сходились на том, что человек он неприятный и лживый.

«С лѣкарем, — говорили мужики, — Помощник учтив и обходителен, а к слугам относится не лучше, чем к бродячим собакам. На Юлию Фёдоровну смотрит не ласково, хотя речи поёт не хуже соловьиных трелей».

Когда возле конюшенного двора послышалась возня и промелькнул свет фонаря, Гриша пошёл поглядеть, кому вздумалось в столь поздний час снаряжаться в путь.

— Так, то Святозар Козмич воротиться удумал, — сонным голосом произнёс конюх.

Гриша ничего не ответил, ведь эту шубу и шапку он хорошо разглядел во время их езды бок о бок.

Луч от фонаря осветил лицо подлѣкаря, который трамбовал какой-то большой предмет в дрожки, а затем зашёл за угол и на плече вынес большой свёрток, бросил и его туда же, укрыл, сел на козлы и послал лошадь.

Гриша долго не раздумывал, накинул седло на одну из лошадей, надел шубу, схватил со стены снегоступы и направился в погоню.

Метелица сменила гнев на милость, ветер стих, а снежинки плавно опадали, звеня кристалликами в ночной тиши.

Сколько мог Гриша, гнал лошадь по следу саней, а когда бедное животное стало проваливаться по грудь, слез, привязал к дереву, накинул на спину кобыле шубу. Достал снегоступы, пристегнул к ногам и пошёл дальше.

«Коли бог будет милостив и не нашлёт снегопад, то Андрюша увидит лошадь и пойдёт по следам».

Дыхание извозчика постепенно приходило в норму, клубы пара стали менее осязаемыми, Гриша выглянул из-под лапника и окинул взором жуткую сцену.

На деревьях висели два застывших тела, через ветви соседних деревьев были перекинуты пустующие веревки.

«По всей видимости для новых жертв» — подумал Григорий Фомич.

Перед жертвами подлѣкарь развёл костёр и уже вытаскивал первый из двух свёртков.

Им оказался молодой инженер, которого накануне извозчик видел мельком.

Ярофей продел бесчувственные руки Святозара в петлю и принялся тянуть через рычаг.

На морозе веревка скрипела и хрустела. Тело инженера поднималось покуда ноги не перестали касаться земли.

Подлѣкарь осторожно извлёк бесчувственную Юлию Фёдоровну и осторожно уложил на расстеленную возле костра шубу.

Прячась за стволами деревьев, Гриша осторожно стал пробираться ближе.

Ярофей извлёк из повозки мешок, переметную сумку, развязал верёвку и достал маленький чёрный тазик с какими-то начертанными красной краской символами.

Душегуб поставил таз под ноги Святозара, сгрёб снег и силой влепил ему охапку в лицо.

Молодой инженер дёрнул ногами и открыл глаза.

— Очнулся, паскудник?! — злобно спросил подлѣкарь.

— Ярофей, — вяло проговорил молодой человек, — Что ты ... — он закашлялся очередной снежной оплеухи, — Что ты вытворяешь, безумец?

— А, ты не видишь?! — грозно спросил душегуб.

— Чего? — продолжая кашлять спросил Святозар.

Он болтал ногами по воздуху.

— Ты и ваша оговорённая помолвка всё испортили! — прокричал Ярофей.

Он двумя руками собрал снег и швырнул в инженера и с размаху влепил ему кулаком в нос.

Кровь кляксами брызнула на снег.

— Не с тобой ей быть надобно! — продолжал подлѣкарь, — Я должен был быть ей мужем и наследником Горной аптеки, но уже не бывать.Теперь наши судьбы будут в руках истинного бога, что освободится, от сковавших его оков. Нынче Чернобогу быть свободным начертано и я, слышишь, я его освобожу. Ну, а ты, паскудник, мне в этом поможешь!

— Тебе ни в чём помогать не собираюсь, — ответил Святозар сплёвывая кровь.

Руки его нестерпимо болели, пальцы затекли и едва могли сгибаться.

— Извиняй, ты меня не верно понял, — с хищным оскалом проговорил подлѣкарь, — Конечно ты мне не помощник. От тебя мне понадобится лишь красная жизнь.

Ярофей полоснул ножом инженеру по внутренней поверхности бедра. Кровь кипятком ошпарила ногу Святозара и побежала вниз.

Молодой человек вскрикнул от неожиданной боли.

Первая капля с металлическим стуком упала на дно таза, за ней вторая, третья.

— Вот видишь, а говорил, что помогать не будешь. Ишь как бойко сосуд наполняешь.

— Ярофей, ты обезумел?!

Душегуб цокнул языком и гневно произнёс:

— Яснее чем сейчас никогда не мыслил, а когда Чернобоже на землю ступит, то у меня будет всё что я пожелаю, хоть царём государем.

Он подошёл к Юлии, которая по-прежнему пребывала в беспамятстве.

Ярофей склонился над ней, ласково погладил по щеке.

— Не тронь её Нехристь!

Подлѣкарь не поворачивая взора к истекающему кровью, говорил, глядя на спящую дочь аптекаря.

— А ведь, меня так уже называли, но отныне будут обращаться не иначе, как царь Лѣкарь. Ты же, — душегуб гладил девушку по волосам, — Могла быть моей царицей, а нам все бы служили, да услуживали, но, когда ты выбрала этого, — Ярофей указал ножом на инженера, — Отвергла мой царский дар.

Из дрожек он достал чёрный свёрток, извлёк череп быка и водрузил себе на голову, грубо схватил девушку за волосы и поволок по снегу в сторону таза.

— Не тронь, не прикасайся, отпусти! — и сходился криком инженер.

Молодой человек раскачивался, кровь из бедра красными петлями окрашивала снег. Сердце Святозара находилось в неистовстве, он всё больше поддавался панике, кровь всё быстрее покидала его.

Ярофей поднял на него глаза, в которых не осталось ничего от человека. На Святозара смотрели глаза в горячке загнанного дикого зверя.

— Если ты так будешь шуметь и попусту тратить драгоценную кровь, то я вырежу ей глаза и затолкаю тебе в рот.

— Нет, нет, нет! Не надо! Не трогай её, отпусти! — неосознанно тише произнёс инженер.

— Так-то лучше, паскудник.

Подлѣкарь, запрокинул голову Юлии назад и удобнее перехватил ритуальный нож.

— Если будешь тихо скулить, то она даже не почувствует, как во имя бога нашего истинного отдала все силы, а про обратное, ты понял.

Ярофей опустил голову дочери лѣкаря и оставил её на снегу.

Он удовлетворённо увидел, что в тазу набралось достаточно крови, окунул руку и стал рисовать на снегу символ Чернобога. Три луча смыкались в один и уходили к костру.

Покуда Ярофей чертил линии периодически опуская руку в кровавый таз, Святозар попытался подтянуться, но сил стало значительно меньше, он лишь вяло покачивался.

Подлѣкарь закончил приготовления, подошёл к Юлии, снова запрокинул ей голову над тазом и обратился к Святозару.

— Так покойно спит, правда?! А ведь сонных паров вдохнула меньше, чем ты.

Веки инженера стали тяжёлыми, от холода и потери крови он начал впадать в забытье, но усилием воли сохранял сознание, чтобы продолжать шёпотом умолять пощадить Юлию Фёдоровну.

— Всё сказал? — спросил его Ярофей, и не дожидаясь ответа запел, — Гой Чернобоже! Гой Гореносе! Гой Мраколице! Из нави войди в мир, да по околице ступи. В зиму студёную, в пещеру солёную, из темницы своей, во свету тёмнее ночи, в поле мёртвая пшенична, а в руках мёртва девица.

За его спиной, обдав жаром жертвенный костёр взвился до макушек деревьев.

— Вот теперь все правильно.

Он прислонил нож, глубоко вздохнул готовясь обескровить девушку.

Ярофей не обратил внимание, что позади послышались торопливые шаги, а после кто-то с силой ударил его в спину.

***

— Правь по следам, — крикнул Андрей кучеру, встав во весь рост в санях.

После того как они увидели привязанную лошадь, накрытую Гришиной шубой у графа, не осталось никаких сомнений в том, что извозчик пошёл по следу подлѣкаря, а раз лошадь его тут, то они уже не так далеко.

По курсу их движения над деревьями показался столб пламени.

— Майн Готт, вас дас плёцлих пассирт?[1]— спросил лѣкарь.

— Мэжи́ (волшебство. Фр.), — ответил маркиз.

Он снова взвёл курок винтовального мушкета, поднёс правую руку ко рту подышал и размял пальцы.

— Прэ?[2]— хмуро спросил его Андрей.

— Тужур![3]— восторженно ответил Жак.

***

От удара череп быка слетел с головы Ярофея, он опрокинулся и угодил лицом в таз с кровью, выронил нож и почувствовал, как его руки будто зажали в тиски.

Булькнув кровавыми пузырями в тазу, он вывернулся, завопил как хищный зверь и отпихнул Гришу. От такой стремительной атаки извозчик, что был крупнее противника, сделал шаг назад. Мига хватило, чтобы душегуб успел подхватить нож и брызжа кровью бросился на извозчика.

Он с необузданной яростью наносил рубящие удары по безоружному Грише, который продолжал пятиться. Извозчик почувствовал, как столб пламени опалил его одежду и шапку на затылке.

Ярофей с воплем прыгнул, выставив остриё ножа. Гриша кое-как отскочил, но пропустил укол в бок, споткнулся и упал на спину.

Подлѣкарь с проворством рыси запрыгнул противнику на грудь занёс нож и с визгом отлетел в сторону.

По округе разнёсся гром от выстрела и эхом удалился прочь.

На полном ходу сани с градоначальником, лѣкарем и охранкой ворвались на сцену событий.

Гриша, держась за бок и кряхтя, приподнялся.

К нему подбежал Белодухов.

— Жив, голубчик? — торопливо спросил он.

Извозчик поморщился и кивнул.

Андрей пустился в сторону Ярофея. Маркиз на ходу выхватил мисьё Лёпажа и последовал за графом.

***

Подлѣкаря будто зацепило огромным крюком, отшвырнуло в сторону, он жёстко упал рядом с затухающим ритуальным костром.

Ярофей увидел, как ворвались люди, как Фёдор Васильевич подхватил дочь, как охранка начала снимать Святозара.

— Нет, — прошептал он, — Я освобожу тебя владыка. Успею. Прими меня.

Ярофей встал на колени и приставил остриё к горлу, опустил голову в костёр и начал выкрикивать окончание молитвы. Объятый пламенем и жаром он с муками отдавал дань богу боли, страданий, мглы и вечной ночи.

— На крови, да на убиенных душах вскормлён, в гневе взращён, заточенным зрел, на свободный надел.

Огонь проникал ему в нос, глаза уши.

Внутри сознания Ярофей услышал глас:

— Закончи, освободи и я верну тебе жизнь!

— Незрим никем же в околице. Гой Чернобоже! Г...

Выстрел в затылок подълѣкаря высвободил содержимое головы и затушил жертвенный костёр.

— Жак! — крикнул Андрей, — Ты чего творишь?!

— Андрюша, тут же не наш случай, — многозначительно произнёс де Санкас, — Я не видел бесовщины. А ты?

Белодухов молчал, а де Санкас продолжил:

— Просто умалишённый помощник лѣкаря в удовольствие, или от неразделённой любви, мучая горожан, похитил девушку, изрезал её жениха, ранил Гришу.

Маркиз хладнокровно взглянул на дергающееся в конвульсиях тело подлѣкаря.

— Андрей Петрович, скажем, что он был убит в бегстве. При попытке скрутить его оказал сопротивление, случайно упал головой в костёр. Жак вплотную приблизился к Андрею, — Эта мразь не заслуживала жизни среди людей, мы отправили его к хозяину, который спросит с души за все невыполненные обещания.

К Андрею и Жаку приблизился городничий, с отвращением взглянул на обожжённое и распластанное тело от которого шла вонь.

— Ваше высокопревосходительство, Фёдор Васильевич торопит, говорит Святозара Козьмича надобно срочно зашивать.

— А как там мадмуазель Жюли? — спросил маркиз.

— Приходит в себя. Мы их в мои сани погрузили.

— Николай Александрович, мы тут сами разберемся, а тело, — Андрей указал на убиенного, — На его же дрожках доставим.

— Я с вами охранку оставлю, пущай ума–разума набираются.

Держась за бок, к ним подковылял Гриша:

— Андрюша, лѣкарь сказал, чтобы я с ними ехал, зашить рану хочет.

Граф Белодухов понимающе кивнул.

Сани городничего сорвались с места.

— Ну, что же, камрад, давай запоминай как тело лежит, где жертвы висят, как петли закреплены.

Де Санкас поморщился.

— А как ты хотел?! Психологический портрет придется с кадавра[4] составлять, а с них так просто не спросишь.

Жак застонал:

— Да ты видел сколько всего у него в почивальне?! Нам же там неделю придется всё описывать.

— Значит будем описывать неделю. Хватит стоять, пойдём сударь, — отрезал граф Белодухов и де Санкас приступил к работе.

***

Возок с остервенением скрипел полозьями подъезжая к Томску.

— Ну, граф раз уж ты выполнил слово, и мы закончили с отчётом быстрее срока и как нельзя близко к дому мадам Бовари, я выполню своё обещание и приглашаю вас с Гришей на бал, где осуществляются мечты.

— Камрад, ты же понимаешь, что это твои мечты? Или ты не допускает возможность, что мы с Гришей можем мечтать о разных вещах, отличных от разглядывания нескольких пар стройных ног в ряд?

— Андрюша, ты даже не знаешь от чего хочешь отказаться, — возмутился Жак.

— В незнании скрыто спокойствие.

Де Санкас отмахнулся.

— Воля твоя.

Маркиз с грустью засунул руки в карманы шубы, нащупал подаренный лѣкарем свёрток и извлёк его.

— О-ля-ля! — воскликнул он, — Совсем забыл про дорожный подарок Фёдора Васильевича.

Жак развязал тесёмки. Внутри свёртка оказалось ароматное мыло, а на внутренней стороне бумаги убористым почерком было написано...

Де Санкас нахмурился и прочитал:

— Рецепт от вшей. Репейное масло втирать в кожу головы, нанести мыло и тщательно смыть.

Жак вопросительно уставился на Андрея.

— Ну, камрад, — проговорил Белодухов, — Разворачиваемся и едем за сатисфакцией?

Де Санкас состроил гримасу.

— Когда мы так близко от моей мечты?! Нет уж, ни один из Белобогов, Чернобога или любых других не заставит развернуться от дверей мадам Бовари, а мыло и репейное масло всегда пригодятся.

[1] Что это только что произошло? (Нем.)

[2] Готов? (Фр.)

[3] Всегда. (Фр)

[4] Кадавр – труп (Лат.)