Кузнец своей судьбы

Глава 1. Возвращение

Бойтесь, бойтесь в час закатный выйти на дорогу.

Деды рассказывали, что в пороговые часы между ночью и днем истирается грань между миром яви и миром нави, и нечистая сила выходит на охоту. Поэтому мудрый путешественник дождался бы, когда солнце взойдет высоко на небе, прежде чем отправляться в путь, — и постарался бы найти приют до того момента, когда небеса окрасятся кровавым багрянцем.

Светловолосый, крепкого телосложения юноша то ли не знал заветов предков, то ли не чтил их, то ли неизвестная беда его заставила задержаться в пути. В деревню он пришел, слегка прихрамывая, под алым закатным небом.

Одетый по-иноземному, в синюю тунику из тонкого льна, он привлекал опасливое внимание поселян, что в этих местах не привыкли к чужакам — и вдвойне не привыкли ждать от них чего-то хорошего.

И только старик у околицы, прищурив подслеповатые глаза, присмотрелся — и вдруг посветлел лицом:

— Ба, да это же Вацлав!

Взгляды ближайших поселян тут же обратились к нему.

— Вы знаете его, дед Богдан?

— Да и ты знаешь, ты просто мелкий был, когда он ушел!

Тяжело ковыляя, Богдан вышел навстречу путешественнику.

— Малыш Вацлав, ты ли это! Клянусь Родом, ты не постарел ни на день.

Лишь на секунду замешкался юноша, а затем во взгляде его отразилось понимание.

— Богдан Радиславович, я вас едва узнал! Столько лет я не был в родных краях.

— Да, — согласился старик, — Иные рассказывали, что ты умер.

— Удача сопутствовала мне, — серьезно отвечал Вацлав, — Я бывал на волосок от смерти, но мне всегда удавалось увильнуть от неё. Я доходил до самого Царьграда и учился иноземным наукам. Если хотите, я расскажу, что видел, но прежде… избавьте меня от тщетных надежд.

Ему не требовалось уточнять, что именно скрывалось за этим вопросом.

— Я хотел бы воскресить эти надежды, — помрачнел Богдан, — Но не могу этого сделать. Отец твой, Вакула, умер с два месяца как.

Вацлав склонил голову.

— Я знал, — признался он, — Но не мог поверить до конца. Потому и заторопился в родные места, сразу же, как только получил весть. Я должен был убедиться сам.

— А если бы он не умер, — послышался вдруг женский голос, — То ты бы так и бродил по свету, не вспоминая о нас.

Невысокая, худощавая девушка, почти девчонка, подошла стремительным, порывистым шагом. Уперев руки в бока, она бросила на гостя уничижающий взгляд из-под светлой челки.

— Олеся! — укорил её Богдан, — Твой брат только вернулся из дальних краев. Он…

— …бросил нас с отцом и сбежал, — безжалостно закончила за него девушка, — И даже не думал о том, как мы тут живем. Хорош брат, ничего не скажешь.

Вацлав оглядел девушку изучающим взглядом. Когда он покинул деревню, ей было лет десять.

— Извини, — повинился он, — Мне… не следовало уходить так надолго.

— Твои извинения запоздали на восемь лет, — отвернулась она.

И будто в неосознанности коснулась рукой двух пшеничных кос.

Дом кузнеца Вакулы располагался на отшибе, в отдалении от остальной деревни, — с тем, чтобы, если в кузнице возникнет пожар, огонь не перекинулся на другие дома. Сейчас, входя сюда, Вацлав испытывал благодарность к старику Богдану, что вызвался сопроводить его.

Опустевший дом казался жилищем призраков.

— Отец твой до самых последних дней не выпускал из рук молот, — с уважением рассказывал Богдан, — Таких кузнецов, как он, раз в сто лет рождается. Не знаю даже, как деревня будет без него обходиться.

— Он обучал меня с детства, — сообщил в ответ Вацлав, — Я останусь в деревне. По крайней мере, на ближайшее время.

Сдув пыль с одного из ящиков, он с интересом оглядел длинный железный гвоздь без шляпки. Вбить такой в стену было возможно, но очень сложно. И между тем, это не была испорченная заготовка.

— Отец твой ковал такие во множестве последние годы, — сообщил Богдан, — Говорят, что если вонзить его в тень от нечисти, можно пригвоздить её к месту, — и никуда она не денется. И соврать не сможет.

— И часто приходится это делать? — приподнял бровь Вацлав.

Богдан не оценил иронии.

— Отец твой, Вакула, мог не только лошадь подковать, но и черта, и лешего. Всякая нечистая сила его слушалась. Потому и степняки деревню нашу обходили.

— Суеверия, — не удержался Вацлав.

Взгляд старика чуть похолодел.

— Говорят, ваша хромота наследственная — знак того, что вы оба стоите на границе двух миров. Сестра твоя, Олеся, не унаследовала этой черты, — иначе как знать, может быть, и была бы первая в деревне кузнечиха.

— Она бы молот-то подняла? — хмыкнул Вацлав.

Старик улыбнулся:

— А думаешь, среди деревенских парней не нашлось бы кому поработать молотобойцем?

На какое-то время кузница погрузилась в молчание. Вацлав перебирал отцовские инструменты, заготовки, — следы его труда, что смогла остановить лишь смерть. Богдан наблюдал за ним, прищурив подслеповатые глаза.

Но вот, наконец, Вацлав не выдержал:

— Расскажи мне об Олесе. Я имею в виду, как она жила, пока меня не было?

— Затворницей она жила, — ответствовал старик, — Все рядом с отцом твоим держалась. Тебя ему заменить хотела. Ни с кем не общалась почти, да парней сторонилась.

— И все же, у неё две косы, — указал Вацлав, — Знак замужней женщины. Непохоже на сторонящуюся парней.

Богдан пожал плечами:

— А что ей оставалось делать? Как отец ваш умер, так и вышла она замуж за сына мельника. Она ведь одна осталась. Позаботиться некому. Даже девки её за свою не принимают; задавакой считают и…

Он замешкался.

— Обижают её, — закончил за него юноша, — Ты это хочешь сказать?

— Не то чтобы обижают, — поморщился старик, — Подшучивают. Отворачиваются. Злословят за спиной.

Вацлав отвернулся.

— Я должен был вернуться раньше, — сказал он.

Богдан лишь пожал плечами:

— Чего теперь сожалеть?

В вечерних сумерках возвращаясь домой, Олеся не успела затормозить, когда мужчина перед ней будто соткался из тени. Врезавшись ему в грудь, она упала бы, если бы он не ухватил её крепко за плечи.

— Осторожно, — сказал Вацлав, задерживая руки дольше, чем это действительно требовалось.

Он хотел было сказать что-то еще, но девушка торопливо вырвалась.

— Опять ты! Я же ясно сказала, что не хочу знать тебя!

На секунду кузнец запнулся. Но потом нашелся:

— Даже если не хочешь знать, позволь хотя бы проводить. Небезопасно в столь поздний час одной ходить.

— Тебя забыла спросить! Все эти годы одна ходила, а тут ты вернулся и решил, что ты…

— …твой брат? — закончил за неё Вацлав, — Даже если ты меня таким не считаешь. Позволь проводить просто как неравнодушному парню, который не хочет, чтобы красивая девушка стала добычей лихих людей или…

Олеся расхохоталась:

— Лихие люди? Здесь?! Послушай себя! В этой деревне все друг друга знают. Если от кого и ждать подвоха, то это как раз от тебя!

— А девки деревенские? — парировал мужчина, — Они не подкараулят?

Олеся слегка побледнела, не сразу найдясь с ответом.

— Откуда ты… А, понятно. Богдан разболтал.

Она мотнула головой.

— Нет, они не подкараулят. Женщины — они по-другому друг дружке вредят. Острым словом да языком змеиным…

Запнувшись, девушка разъярилась пуще прежнего:

— Вот сам змей! Зубы мне заговорил! Еще немного, и личным бы с тобой делиться стала!

Вацлав примирительно поднял руки:

— Ладно, ладно, я змей, ты меня раскусила. Но только ты тоже со мной нечестна. Ты говоришь, что тебя только словом обижают, но когда я держал тебя за плечи, то почувствовал утолщение под кожей. Это характерно для синяков возрастом в одну-две недели.

— Этому тебя в Царьграде научили? — сердито спросила Олеся, — Не лезь не в свое дело, ясно?! Я лишь скажу, что никто меня не подкараулит в сумерках на улице. И прежде чем ты скажешь про нечистую силу: я в курсе, что ты её кличешь «суевериями».

И будто в ответ на эти слова, откуда-то сбоку, из темноты, послышалось глухое рычание. Враз побледнела девушка, неосознанно придвинувшись ближе к брату.

А в руке Вацлава уже появился нож, — и каким бы скептиком ни был кузнец, разглядела Олеся вырезанный на рукояти охранный знак.

Рычание больше не повторялось. Несколько минут вглядывался Вацлав в темноту, а затем плечи его расслабились, — и нож вернулся в ножны столь же быстро, как их покинул.

Слегка успокоилась и Олеся.

— Так близко к деревне дикие звери никогда не забредали, — растерянно сказала она.

Осознав, что в испуге обеими руками вцепилась в тунику брата, девушка поспешила отстраниться.

— Это не голос дикого зверя, — уверенно ответил Вацлав, — Уж поверь, диких зверей я в своем путешествии всяких повидал.

— Что же это? — спросила Олеся.

Кузнец усмехнулся:

— Суеверия. Так что, ты позволишь тебя проводить?

И на этот раз она кивнула.

Глава 2. Ярилина ночь и утро

Хотя кузнец Вацлав, что уже неделю как вернулся в деревню, не раз и не два выказывал пренебрежение к традициям предков, — Милица не сомневалась, что ради путной ночи в Ярилин праздник он сделает исключение. Никакой скепсис и никакое заграничное образование не отменит мужской природы.

Так и вышло: в последнюю ночь первого месяца лета олеськин брат как миленький вышел на общее гуляние, — и хромые ноги кузнеца были спутаны собственным поясом, как у всех. Давний завет мудрых предков, что не желали, чтобы прославление бога Плодородия превратилось в подношение темным духам похоти и насилия.

Славить Плодородие по-настоящему Милица не собиралась, чай из руты и чистотела пила исправно. В Ярилину ночь выходила она, распустив волосы, для того, чтобы поразвлечься — и чтобы укрепить свою тихую власть. Потому и мелькала она с самого утра перед глазами Вацлава-кузнеца: не только потому что он был хорош собой, статен и силен, — но и чтобы почувствовала Олеся, что одна, что нет у нее защитника, который не питал бы слабости к ее главной обидчице.

В своем успехе Милица не сомневалась, первой красавицей слыла по праву. Высокая, полногрудая, рыжеволосая, она открыто хвалилась, что любой из мужчин в деревне бросит и жену, и полюбовницу, ради ее благосклонного взгляда.

Вот и сейчас, едва зашло солнце, как бросилась она бежать, — но знала, что рыбка уже заглотила наживку. Убегая все дальше в лес, несколько раз останавливалась девушка и оглядывалась.

Хромой да со спутанными ногами, Вацлав преследовал её ужасающе медленно.

Оглянувшись в очередной раз и не обнаружив преследователя, Милица досадливо поморщилась. Отстал? Не выдержал? Или перехватил кто?

Додумать эту мысль девушка не успела. Посмотрев вновь вперед, нос к носу столкнулась она с кузнецом Вацлавом, и сильные руки обхватили её за плечи.

— Попалась, — прошептал мужчина, и почувствовала Милица, как это голос, глубокий и бархатный, как будто обволакивает её.

Когда он прижал её к дереву, она не сопротивлялась даже символически.

Ефим, сын Егора-мельника, обожал Ярилину ночь. Да в общем-то, и не он один: не любили её только те, кто был плох собой: девки, на которых даже у пьяного с вечера парня охоты не возникнет, и парни, которым только и оставалось, что и вправду гнаться со спутанными ногами. В эту ночь спадали любые запреты, любые приличия, — в эту ночь даже самая целомудренная девица могла отдаться, и никто не стал бы её осуждать.

Её ведь догнали, что она могла поделать?

Каждый год ждал Ефим заветной ночи, — но в первый раз столкнулся с тем, что кто-то может попытаться помешать ему пойти на праздник.

Олеся стояла в дверях, скрестив руки на груди, и с вызовом смотрела на него снизу вверх.

— Ты правда собираешься идти? — спросила она.

— Тебе какое дело? — огрызнулся Ефим, — Уйди с дороги!

Чуть больше месяца как вошла в его дом, а уже свои порядки наводить пытается!

— Ты теперь мой муж, — напомнила девушка, — Конечно, мне есть дело! Если мой муж всего через месяц после свадьбы за другими девками бегает, что обо мне говорить будут?

— О тебе? — переспросил Ефим, — Да то же, что и сейчас.

Подойдя к супруге, он ухватил её за горло.

— Что ты приживалка в этом доме. Никогда не забывай об этом. Я взял тебя, потому что о тебе больше некому позаботиться. Но я не дам тебе мною командовать.

Сказав это, он отшвырнул её в сторону. Не поднимаясь на ноги, Олеся смотрела, как он уходит в ночь.

«Сейчас… сейчас она скажет мне вслед какую-нибудь гадость», — думал Ефим.

Она не сказала.

Она училась.

Милица ждала его почти что у самых дверей его дома. Рыжеволосая красавица, три года назад она уже была с ним. Первый раз заслужить её благосклонность было не так уж сложно. Но второй… о, для этого многие из деревенских парней готовы были горы свернуть. Потому ли она вновь обратила на него внимание, что хотела уязвить эту приживалку Олесю? Он не знал.

Но в любом случае, он был рад.

Необычно долго на этот раз длилась погоня; вновь и вновь мелькая впереди, Милица удалялась все дальше в лес. Отдалившись слегка от деревни, Ефим воровато огляделся: не видит ли кто. И снял пояс, опутывавший ноги.

Так он мог бежать быстрее.

Наутро Олеся проснулась от гомона многочисленных голосов за окном.

— Мне все равно! Должно быть что-то! Какие-то следы!

Вечно сварливый и всем недовольный голос старика Егора она не перепутала бы ни с чем. От его гневных ноток все внутри неё сжималось; за месяц ее тело научилось реагировать на его недовольство, как объезженная лошадь реагирует на поводья.

— Нет никого, — возражал смутно знакомый мужской голос, кажется, кого-то из охотников, — Никого из посторонних.

— Плохо искали, значит! — возражал Егор.

— Эй, а сам поискать не хочешь?! — огрызнулся кто-то еще.

— Как со старшими разговариваешь, щенок?!

С боязливым любопытством Олеся накинула сарафан и осторожно выглянула на крыльцо.

И мельник Егор немедленно напустился на неё:

— Ты! Где твой муж?!

Олеся аж опешила от напора и лишь секунды спустя сообразила, что и вправду проснулась сегодня одна.

— Я не знаю… — пробормотала она, — Он не приходил домой… А что…

Она оглядела собравшуюся толпу, и старик Богдан пояснил:

— Его никто не видел с утра. Как сквозь землю провалился.

— Хороша же жена, муж пропал, а она не знает! — ядовито процедил Егор.

Олеся вспыхнула от замечания.

— Ефим всегда ненавидел, что я его «контролирую»! И вчера разъярился, когда я пыталась не отпустить его! Как чувствовала…

— Ты смеешь оправдываться?!

Старик Егор занес ладонь для удара, но в следующий момент крепкая мужская рука перехватила его запястье.

— Ваша кость не крепче неудачной заготовки, — предупредил кузнец Вацлав, и Олеся, хоть и смотрела в ту сторону, не уловила, в какой момент он появился среди собравшейся толпы.

— Не лезь в дела моей семьи, щенок! — возмутился Егор.

Он попытался вырвать руку, но силы были явно неравны.

— Дела вашей семьи? — переспросил Вацлав, — А мне кажется, вы как раз сейчас посягаете на мою семью.

Резко отпустив мельника, так что тот от неожиданности едва не упал, кузнец подошел к сестре и демонстративно взял её за руку.

— Вы, может, и привыкли, что у Олеси никого нет, но сейчас я вернулся. И она под моей защитой.

Старик же сплюнул:

— Под твоей защитой! Живет приживалкой в нашем доме, ест нашу еду, и…

— …и терплю вас всех!

Олеся сама не поняла, как решилась вдруг сказать это. В первый момент показалось ей, что за этот неосторожный возглас её сейчас забьют до смерти. Но Вацлав возвышался рядом надежной скалой, и все яснее девушка чувствовала, что уже не может остановиться.

— Терплю тирана-свекра, змеюку-свекровь, стервятниц-золовок и изменщика-мужа! Терплю, что вы каждый день меня приживалкой кличете! Терплю синяки и фальшивую улыбку, чтобы сор из избы не выносить!

На секунды воцарилась тишина.

— Да как ты смеешь! — отойдя от шока, воскликнул Егор, — Забыла свое место?! Забыла, где мы тебя нашли?! Вот поживешь без хлеба и воды, поночуешь на улице под дождем, тогда посмотрим, как запоешь!

— Я помню свое место, — возразила Олеся.

И обеими руками ухватилась за руку кузнеца.

— Вацлав, братик, в отчем доме найдется ли для меня все еще теплая постель да хлеба кусок?

Вацлав оглянулся на нее — и чуть улыбнулся:

— В моем доме, Олеся, тебе будут рады всегда. И никогда в обиду не дадут.

— Позорище! — сплюнул Егор, — Муж её пропал, а она тут же делает вид, будто знать его не хочет! Не девка, а ветошь: куда ветер подует, туда и летит!

— Кстати, о муже, — спохватился Вацлав, — Мы тут с ребятами обыскали подлесок. Нашли вот это. Узнаете?

Дорогой, искусной вышивки пояс несколько раз перекочевал из рук в руки. И с каждой передачей все больше роптали люди.

— Это Ефима пояс. Совершенно точно.

— И его не сорвали в драке, не потеряли при погоне. Он его сам развязал.

— Тогда чего удивляться? Он пояс в путную ночь развязал, заветы предков нарушил, вот предки его своей защитой и обделили. А без защиты предков какой безумец ночью в лес-то пойдет?

Вацлав чуть улыбнулся, но не стал комментировать. Вместо этого добавил:

— Там, где его нашли, только два следа было, вглубь чащи уходившие. Один мужчины, другой женщины.

— Да, ведь Милица тоже пропала! — воскликнул кто-то в толпе.

— Хотите сказать, она за грехи Ефима вместе с ним поплатилась?

На этот вопрос ответил сын местного знахаря:

— Отец мой говорил, Милица у него перед каждой путной ночью чай из руты и чистотела просила. Эти травы — они беременность предотвращают. Так что у Ярилы она, поди, давно на заметке была.

Народ гудел все возбужденнее, а Егор стоял мрачнее тучи, слушая это и понимая, что теперь, поди, его семью саму же в пропаже сына винить начнут.

— Вы слишком радуетесь, — не выдержал он, — Даже если мой сын нарушил завет предков — кто из вас поручится, что сам никогда ничего не нарушал? Если утащила его нечисть лесная, — кто может быть уверен, что завтра она не утащит никого иного?

— Он прав…

— Говорят, что с неделю назад рык страшный в лесу раздавался.

— Если нечисть к деревне выходить будет, людям тут житья не останется!

— Предки — они сварливы, что не по ним…

И лишь старик Богдан сокрушенно качал головой, глядя на это обсуждение. Когда же собравшиеся утомились, он наконец подал голос:

— Прежде нечисть к деревне не выходила, потому что старик Вакула для нас обереги делал. Сила у него была великая, и никакая нечисть сладить с ним не могла.

Он перевел взгляд на Вацлава:

— Но это ведь всего лишь суеверия, ведь так?

И юноша улыбнулся:

— Богдан Радиславович, кузнец не должен верить или не верить. Кузнец должен ковать.

Глава 3. Задушенные мыши

Гулять до сумерек по окрестным лесам Олеся привыкла в последний месяц. Хоть и предупреждал её когда-то батюшка об опасности, о том, что нечисть лесная не выдумки, — но порой ей казалось, что лешего али упыря встретить — безопаснее, чем прогневить Егора или Ефима. Вот и уходила она за черту, откуда возвращалась порой затемно.

После того, как вернулась в отчий дом, Олеся отнюдь не избавилась от этой привычки. Хотя казалось бы, жизнь её поменялась круто. Заботился о ней брат, кормил досыта и кажется, искренне желал искупить вину за то, что не было его так долго рядом с ней.

И все-таки, что-то не позволяло расслабиться. Иногда на мгновение казалось ей, что Вацлав на неё как будто другими глазами смотрит. А иногда — сама себя ловила она на мысли, что не может она видеть брата в человеке, которого не видела треть своей жизни.

А если не может, — то и выходит, что живет она под одной крышей со статным молодым парнем, за которым не замужем.

Пожалуй, что даже к лучшему было, что Вацлав был все время занят. Верил он или нет в нечистую силу, но обязанности свои исполнял ответственно. Каждый день приходили к нему деревенские за оберегами с охранным знаком, за гвоздями без шляпок и даже подковами, что по преданию могли сделать черта да беса послушным, как взнузданный конь. Вацлав никогда не обещал, будут ли его творения иметь реальную колдовскую силу.

Он лишь говорил, что создавал их так, как учил отец.

Так — да не совсем так. Мало кто из деревенских по-настоящему замечал разницу. Но Олеся, всю жизнь наблюдавшая за работой отца, отмечала порой, что неуловимо отличались обереги, которые создавал Вацлав. Казалось, что охранные знаки на них были не выбиты и не высечены, а нарисованы, будто кистью, — хотя прикосновение ладони находило такие же борозды в металле. Обереги, выкованные им, были как будто мягче, будто его молоту металл меньше сопротивлялся.

Когда же она указывала на это брату, то тот лишь смеялся:

— Возможно, железо не может устоять пред моим обаянием?..

И в такие минуты особенно сильно хотелось ей сгинуть с его глаз.

Что она обычно и делала.

В тот день Олеся впервые задумалась, почему в последнее время из всех сторон света полюбилась ей именно эта. Если прежде, живя в доме Егора-мельника, она равно часто уходила на все четыре стороны, то теперь, из дома Вацлава, она всегда уходила на юго-восток. Может быть, потому что дом кузнеца стоял на отшибе, и так можно было не идти деревней и не пересечься с Милицкиными прихлебательницами.

А может быть, потому что именно в эту сторону ушли Ефим с Милицей в Ярилину ночь.

Надеялась ли Олеся найти их? Узнать, что же с ними случилось? Едва ли — по крайней мере, не разумом. Но почему-то тянуло её именно в ту сторону.

Как будто звал её муж.

Пытался он о чем-то предупредить? Или с собой позвать в царство Нави, не желая, чтобы его супруга, его собственность, продолжала жить без него?

Именно этот вопрос был первым, какой пришел на ум ей в тот момент, когда среди зарослей камыша вдруг различила Олеся два тела.

Мужское и женское.

Обезображенные ожогами, гниением и болотной тиной, они не сохранили уже человеческих лиц, но по остаткам одежды, по сложению, да и просто почувствовав сердцем, поняла Олеся, кто перед ней.

Она не закричала.

Она не заплакала.

В первый момент ей показалось, что это происходит не взаправду. Что всего лишь странный сон привиделся ей, и сейчас она проснется, — быть может, в своей комнате в доме Вацлава, а может, и в объятиях Ефима в мужнином доме.

Но сон никак не рассеивался.

«Они мертвы», — с большим трудом осознавал реальность её разум, — «Они не утонули. Их убили. Их сожгли»

На негнущихся ногах поплелась Олеся обратно в деревню. Мысль о том, что надо рассказать кому-то о своей находке, была последней опорой, за которую еще держалось её сознание.

Надо рассказать.

Но кому?

Вацлаву?

Он был единственный к ней по-настоящему добр. Он единственный всегда мог её понять.

Но только что делать со взглядами, что не всегда успевала она осознать? Что делать со страхом, которому никак не могла она дать имя?

Что делать с тем, что именно ему принесла их смерть то, чего он желал?

Но кому еще? Егор опять обвинит её. Богдан? Старик был мудр, и именно потому не желал брать на себя ответственность. Кто мог помочь ей, кому она могла довериться, — зная о том, что в деревне в ней большинство в ней видят лишь приживалку в мельниковом доме?..

Обдумывая эту мысль, шла Олеся обратно в деревню, — и потому не в первый момент поняла, что этот вопрос больше не первый для неё.

Ведь донес до неё ветер отголосок чужой речи.

Осторожен был атаман Мансур. Когда его нукеры приходили за добычей, то даже если не было кому дать отпор, он все равно оставлял нескольких кровных всадников следить за окрестностями, — как будто княжье войско могло незаметно по лесам подползти!

Ураз ненавидел оказываться в числе «разведчиков». Хоть символически и выделяли им часть от общей доли, — но самая богатая добыча и самые лучшие женщины всегда доставались тем, кто шел с атаманом требовать покорности от деревенских.

Ворчал степной налетчик, но ослушаться приказа не смел. Вместе с тремя товарищами патрулировал он подлесок у деревенской черты, — не думая о том, как более везучие братья развлекаются в этот самый момент.

— Сюда! Я что-то видел! — воскликнул востроглазый Айрат, лучший стрелок в отряде.

Затаиться бы жертве, как мышь под метлой: быть может, тогда бы и был призрачно-малый шанс укрыться от их глаз и уличить момент, чтобы найти укрытие понадежнее.

Призрачно-малый.

А бежать пешком от всадников — какой смысл? Впрочем, едва ли эта соломенноволосая вообще задумывалась о смысле. Перепуганным зверьком бросилась она прочь, — и инстинкт хищника послал разведчиков в погоню, еще до того, как Ураз успел отдать приказ.

Считанные секунды прошли, прежде чем меткий удар степняцкой плети захлестнул её лодыжку, опрокидывая девчонку лицом в землю. Вскрикнула она от боли и заплакала от бессилия.

— Тащите её сюда! — приказал Ураз.

В предночных сумерках он первым спрыгнул с коня, чтобы получше рассмотреть добычу. Худосочная больно; в Степи куда больше ценились женщины попышнее. Но мордашка симпатичная, губки что надо, глаза смотрят дерзко. На невольничьем рынке за такую могут двух коней дать.

А еще волосы в две косы — не девка значит, беречь не надо. Именно эта мысль заставила Ураза довольно осклабиться. Они там, в деревне, развлекаются, а разведчики завидовать должны? Нет уж!

У них тут тоже развлечение нашлось.

— Следите, чтоб никто не подошел, — приказал все же Ураз.

И ухватив добычу за тугие косы, потянул вверх. Девчонка что-то закричала, — налетчик не знал языка оседлых, но подозревал, что это что-то вроде «нет» или «отпусти меня!». Да и не все ли равно?

Он отпускать не собирался.

— Тебе придется выучить наш язык, шавка, — рыкнул он, схватив её за подбородок, — Поняла?

Едва ли она его поняла, — но это не имело значения.

Ухватив за ворот её одежды, Ураз рванул, торопясь добраться до лакомого. Вцепилась она ногтями в его руку, — да куда ей, процарапать обветренную кожу степняка!

— Слушайся, а то хуже будет! — предупредил он.

Забыв о приказе, его товарищи наблюдали за тем, как бьется в его хватке добыча. Да и кто бы мог их винить? Кто из оседлых мог бы дать отпор?

И будто в ответ на эту мысль, где-то в темноте, среди зарослей послышался низкий, глухой рык. Не знал Ураз, что за зверь то рычит, — но лошади, услышав его, как будто обезумели. Взвившись на дыбы, они сбрасывали всадников, — и практически рожденные в седле, степные налетчики не могли в нем удержаться. В мгновение ока в рядах разведчиков воцарился хаос.

А между тем, девчонка воспользовалась моментом его отвлечения. Собрав горсть земли, она бросила её в глаза налетчику — и стремглав метнулась прочь. Ураз не пытался её удержать: сейчас ему нужны были свободные руки.

Ведь звери перешли в наступление.

Серые тени, похожие на волков, кружили вокруг, готовясь напасть в любой момент. Те из братьев, кто все же мог еще держать оружие, сгрудились спиной к спине, готовясь обороняться.

А потом вдруг отсвет багряного света озарил их лица. Ураз первым поднял глаза к небу — и закричал от ужаса.

Он кричал долго, уже не видя, как не оглядываясь убегает его добыча. Не видел он, как спотыкаясь об коряги, Олеся бежит в лес.

И как на полном ходу врезается она в грудь мужчины.

— Тише, — прошептал Вацлав, обнимая её, — Не бойся. Ты в безопасности.

— Там… налетчики, — пролепетала она, прижимаясь к груди брата.

В тот момент совершенно не думая ни о чем из своих сомнений.

— Налетчики-степняки!

— Я знаю, — просто кивнул кузнец, — Не беспокойся об этом.

И от этих слов ей почему-то стало еще страшнее.

Глава 4. Гвоздь из родного дома

Отчаянного противостояния с чужаками не случилось.

Хотя старик Богдан действовал энергично и собрал возле кузницы с дюжину крепких мужчин, вооруженных топорами да цепами; хоть и пошли они организованным отрядом выбивать налетчиков, — но когда вошли в деревню, их встретила паника да хаос.

Лишь немногие из налетчиков-степняков упрямо продолжали сражаться. Кто-то торопился сдаться в плен, — моля о защите от силы нечистой. Другие пытались сбежать сквозь болота, — и рассказывали впоследствии, что весь год потом кто-то да натыкался на мертвое тело, утопшее и объеденное до неузнаваемости.

С атаманом Мансуром особенно странно вышло. Мельник Егор говорил, что хитрый и осторожный степняк забрал с его порога оберег кованый со знаком защитным, что повесил Вацлав сразу после исчезновения Ефима. Да только когда нашли за ратушей тело атамана, разорванное зверями, не было при нем оберега — лишь осколки глиняных черепков.

— Духи предков хранят эту землю, — сказал Богдан, глядя, как его сыновья вяжут трясущихся от ужаса степняков.

А Вацлав лишь улыбнулся, поигрывая молотом, так и не побывавшим в бою, и сказал:

— Суеверия.

Но сколько бы ни повторял он про суеверия, все чаще шепотки звучали о том, что старик Вакула мог хоть черта подковать, — поди, с волкодлаком ему и вовсе раз плюнуть справиться. И как-то неудобно становилось от таких разговоров. Упадет при этом взгляд на Олесю, Вакулову дочку, — и против воли вспоминать начинаешь, как обижал её.

А ну как тоже найдут за ратушей?..

Сама Олеся не обращала внимания на шепотки; на льстивые слова свекрови и золовок отвечала она односложно. Наблюдала она, как под командованием Богдана деревенские готовят все для пира, — хоть и не случилось великого сражения, но большинство согласны были, что избавление от степняков без единой жертвы отпраздновать нужно.

Но прежде, чем начнется пир, собиралась она сделать тяжелый шаг.

— Вацлав… братец. Могу я поговорить с тобой? Наедине?

Обернулся к ней кузнец — и развел руками, извиняясь перед братьями по оружию. Мало было в деревне по-настоящему уединенных мест, — но сейчас, когда почти все жители собрались на главной площади, достаточно было за любой дом зайти, в любом саду укрыться.

На всякий случай, однако, Олеся с Вацлавом отошли подальше. Не хотела девушка, чтобы кто-то даже случайно подслушал, что она собирается сказать.

И что она собирается сделать.

— Здесь подойдет, — сказала девушка, выбрав место под старой яблоней.

В свете утреннего солнца могучая фигура Вацлава отбрасывала длинную тень. Щурилась слегка Олеся, глядя на него против света, — тогда как сам кузнец оставался невозмутим.

— Так что ты хотела сказать мне, сестрица?..

Олеся вздохнула. Намеренно или нет, но он выбрал то обращение, что одним своим звучанием подтачивало её решимость.

Но дочь кузнеца Вакулы не собиралась отступать.

— Я хотела сказать…

Она нервозно скомкала рукава сарафана.

— Ты уже с месяц как вернулся. Несколько недель мы живем под одной крышей. И я… я не знаю, что я чувствую.

Это признание она почти выпалила. И тут же поспешила поправиться:

— Только не надо считать меня порочной! Я не…

— Я вовсе не считаю тебя порочной, — заверил Вацлав, — Ты можешь спокойно говорить, что чувствуешь. Я не осужу.

— Но что, если я сама не понимаю?! — воскликнула девушка.

Она подалась вперед, и он не отстранился.

— Если я сама не понимаю, кто ты мне? Ты мне брат или… или нет?!

Задав этот вопрос, Олеся подошла еще ближе. Сейчас она чувствовала на своем лице дыхание Вацлава.

Слишком близко.

— Пожалуйста, — попросила она, — Дай мне понять. Ты мне брат или нет.

И сказав это, она порывисто поцеловала его в губы. Лишь секунду помедлил Вацлав, — а затем ответил на поцелуй. Он целовался совсем не так, как Ефим. Муж ее всегда целовал с нажимом, напористо; его губы были жесткими и напряженными. Брат, напротив, действовал мягко, бережно, осторожно. В его поцелуе чувствовалось тепло, забота.

Из-за чего лишь больнее становилось от того, что предстояло сделать.

— Спасибо, — сказала Олеся, когда поцелуй прервался, — За то, что развеял сомнения.

И вонзила в его тень кованый гвоздь без шляпки.

Полыхнули красным глаза юноши, когда понял он, что происходит, — но воспользовавшись мгновением растерянности, шустро юркнула Олеся назад. Попытался было он броситься за ней, — но пригвожденный к земле, не мог сдвинуться с места.

— Я давно догадывалась, — сбивчиво говорила Олеся, держась в нескольких шагах, — Я догадывалась… Даже не зная точно, я чувствовала! Ты не Вацлав! Ты не мой брат!

Подергавшись несколько раз и убедившись, что вонзенный в землю гвоздь держит крепко, он успокоился.

— Тогда кто же я? — спросил он, — Скажи. Кто я по-твоему?

Олеся перевела дух.

И уверенно заявила:

— Прелестник. Летавец. Огненный Змей.

— Вот последнего не надо, — поспешил поправить её мужчина, — Это имя отец мой носит; пока он жив, нельзя мне так называться. Остальными — можно. Но я привык, что ты зовешь меня Вацлавом.

Девушка мотнула головой, будто пытаясь избавиться от наваждения.

— Говорят, что такие, как ты, — сказала она, — В обличье умерших к людям приходят. Девкам головы кружат и зло причиняют.

Лже-Вацлав пожал плечами и просто спросил:

— Разве я хоть какое-то зло тебе причинил?

Ответила она не задумываясь:

— Ты убил моего мужа!

Внимательно уставились на неё красные глаза:

— После того, как он поступал с тобой. Ты действительно можешь назвать это злом?

И дрогнула Олеся, как будто отозвалось на эти слова что-то внутри неё.

— Все равно, — упрямо мотнула головой, — Он не был хорошим человеком. Но каким бо он ни был, это не значит, что его можно убивать!

— А кого можно? — тут же спросил змей, — Я убил ту, что издевалась над тобой. Но и это тебя не порадовало.

— Что за вопросы такие?! — возмутилась девушка, — Я не радуюсь убийствам! Никаким!

— Даже тех налетчиков, что чуть не надругались над тобой? — указал летавец, — Их я тоже убил. И разве когда это случилось, не была ты рада на самом деле?

— Я была рада спасению, — отрезала она, — Но не убийству.

Летавец пожал плечами:

— Я спас тебя — и не один раз. В доме Егора-мельника ты бы угасла и умерла за считанные годы. Я спас тебя оттуда, забрав в свой дом. И скажи мне: разве не была ты счастлива.

— Рядом с мужчиной, что притворялся моим братом, а сам строил планы, как залезть мне под подол! — указала Олеся.

Нечистый дух, кажется, чуть смутился.

— Не стану отрицать, — согласился он, — Я не могу лгать, пока моя тень пригвождена. Но именно благодаря этому я могу заверить тебя, что не собирался скрывать это от тебя вечно. Я просто… хотел подготовить тебя. Чтобы раскрытие не стало для тебя шоком, чтобы ты уже знала, что кем бы я ни был, я не причиню тебе зла. Но эти степняки спутали мне все планы.

Он поморщился.

— Отец мой над многими духами Нави властвует. Потому и мне они подчиняются. Видя, что по-другому никак, я их на степняков науськал. Хорошо, деревенские решили, что я их мастерством кузнеца подковал.

— Лукавишь, змей, — возразила Олеся, — Нечисть, что степняков разорвала, ты и раньше призывал. Чтобы меня напугать!

Летавец кивнул:

— Я хотел, чтобы ты мне доверилась, а ничто не помогает тому больше, чем страх. Наверное, это было… некрасиво. По человеческим меркам. Но в одном ты не можешь меня попрекнуть: никогда после этого я твоего доверия не предал и не обманул!

— Ты обманул меня уже тем, что притворялся моим братом! — повторила Олеся, — Тем, что заставил сходить с ума, подозревая себя в… Подозревая в…

— Подозревая в том, что ты питаешь влечение к брату, — закончил за неё летавец, — И подозреваешь ты это потому что испытываешь влечение ко мне. Ты хочешь меня, Олеся. Ты любишь меня.

— Не произноси этого слова! — всплеснула руками она, — Ты нечисть! Ты не знаешь, что такое любить!

Не ожидала она, что эти слова пробьются через ледяное спокойствие Огненного Змея. Однако к удивлению своему она увидела, что он погрустнел.

— Ты права, — признался лже-Вацлав, — Я не знаю. Но я хочу узнать. Мой отец похитил мою мать, лишил её воли и превратил в свою куклу. Но я никогда не хотел сделать с тобой того же. Я знаю, что у людей бывает по-другому. И я…

— Ты не вызовешь у меня жалости, — прервала его Олеся, — Я не дам тебе опутать мою волю своими ядовитыми речами.

Резко развернувшись, она направилась прочь. Быстрым шагом она уходила, оставляя нечистого духа в обличье своего брата.

«Я оставлю его жить», — подумала она, — «В благодарность за свое спасение. И мы будем квиты»

Дойдя, однако, до угла здания, она остановилась. Помянула мысленно леших и болотников.

И вернулась.

— Последний вопрос, — сказала она, — Ответь мне честно.

— Я не могу солгать, пока моя тень пригвождена, — напомнил летавец.

Олеся глубоко вдохнула.

И задала самый главный вопрос:

— Это ты убил Вацлава?

Алые глаза нечистого духа округлились в изумлении:

— Нет. Я не убивал его. Его убили разбойники из числа смертных. Я отомстил за него, если тебе интересно. Он был моим другом.

Последняя фраза сбила её с толку.

— Другом?..

Летавец кивнул.

— Вацлав был очень любознателен — как и я. Но интересовали нас разные вещи, разных вещей мы не знали в жизни. Я учил его наукам, — наукам, до которых смертные не додумались еще даже в Царьграде. А он… он учил меня чувствовать, учил, как строятся связи между людьми. Так что да, он научил меня тому, что такое дружба и что такое боль потери.

Девушка слегка дрогнула.

— В тот день мы с ним крупно поссорились, — продолжал рассказывать змей, — Я расспрашивал его о тебе и… кажется, часть моих вопросов получились бестактными. Но из-за этого меня не было рядом, когда он наткнулся на лихих людей на дороге. Я не успел ему на помощь.

Сожаление в его вздохе звучало искренне.

— Я принял его последних вздох. Его последним желанием было — позаботиться о тебе. Он сожалел о том, что оставил тебя, Олеся. И отдал бы все, чтобы исправить свою ошибку.

— Еще скажи, — проворчала девушка, — Что это из-за него ты мне помогаешь.

— Сначала из-за этого, — признался змей, — Из-за этого я пришел в вашу деревню. Затем… Мне стало тебя жалко. А потом, мне кажется… я почувствовал нечто большее.

— Тебе «кажется»? — скривилась девушка.

— Я не могу предполагать с уверенностью, — поморщился летавец, — Но с достаточно большой вероятностью я люблю тебя.

Он пожал плечами:

— С той же вероятностью, как и то, что гвоздь твоего отца сейчас не выдержит.

Олеся поняла, что это значит, за мгновение до того, как расшатавшийся гвоздь выскочил из земли. В мгновение ока летавец сорвался с места, и девушка обнаружила себя прижатой к стене.

Дрожала она, глядя в алые глаза, но против её воли, тело откликалось на его нечеловеческий жар.

— Ты убьешь меня? — спросила она.

Она постаралась, чтобы это звучало твердо, но самой ей собственный голос казался похожим на мышиный писк.

— Я поцелую тебя, — поправил летавец.

Он прильнул ближе к ней, но из последних сил Олеся отвернула голову.

— Нет… Пожалуйста. Я не могу.

Огненный змей застыл, не пытаясь навязать поцелуй силой.

— Можешь, — ответил он, — Сейчас вся власть в твоих руках. Скажи, и я увезу тебя далеко-далеко. Будешь жить со мной в княжьих палатах. Скажи, и я останусь здесь с тобой. Как Вацлав. Или как Ефим. А скажешь — и я исчезну из твоей жизни навсегда. Я обещаю. Даже если ты меня отвергнешь, я не стану мстить. Но мне нужно знать.

— Я сама не знаю! — воскликнула Олеся, — Ты хочешь, чтобы я ушла в неизвестность с нечистой силой? Отвергла того, кому стольким обязана? Просила тебя стать тем, чье лицо я вижу в кошмарах? Или поцеловала того, кто выглядит как мой брат? Что, по-твоему, из этого я могу выбрать?!

— Ты уже целовала меня, — указал летавец.

— Это другое!

Он покачал головой:

— Я не понимаю. Но… мне кажется, пока что ты не сможешь объяснить.

Олеся вздохнула:

— Просто… дай мне время. Я не могу… решить сразу. Дай мне время.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, и Олеся видела, как пропадает из его глаз характерная краснота.

Летавец снова становился Вацлавом.

— Хорошо, — сказал он, — Я не знаю… почему ты не можешь решить. Но я не стану давить на тебя. Я дам тебе время. Столько, сколько потребуется. В конце концов…

Он усмехнулся:

— Этой деревне не помешает хороший кузнец.