Кукла

Глава 1

Кукла

За авторством Маркуса Илийского.

В город на скале пришла ночь, и вместе с ней я — единственный свидетель того, что случилось, начинаю писать, не в силах больше скрывать от людей истины. Не судите меня строго, и не сочтите за безумца, но то, что я видел — чистая правда. Ныне правда эта не спасет ни чью жизнь, и не сделает мир лучше, но по крайней мере — она будет честно озвучена, и люди будут предупреждены.

Но прежде, чем мы начнем, я сделаю небольшое отступление. Видите ли, за время работы в Инквизиции я повидал всякое. Попадались мне и служители черных богов, и культы диких атрибутов, и даже простые люди, кто не в силах противостоять животной природе, решается на зверства. Пусть и не всё из перечисленного вам понятно, но важно одно — всё это так или иначе поклоняется злу в том виде, в каком мы, люди, понимаем его.

История, о которой спустя столько лет я наконец решился рассказать, произошла задолго до моего вступления в инквизицию. Тогда молодой и зеленый, я ещё не знал, как ужасен безымянный мир, и как много мрачных тайн он хранит в черных гробах под гнилыми землями. Было мне лет десять, и жил я в удаленной деревне на одном из океанических островов. Деревня эта входила в состав империи, что и поныне стоит на одиноких скалах великими городами.

Как вы, будучи жителями империи, могли бы догадаться, — на подобные острова не отправляют абы кого. Я проходил там военную подготовку, поскольку был сыном знатного столичного рыцаря, и моя семья имела глубокие связи с имперским престолом. Именно отсюда я и хочу начать свой рассказ, передав его в тех ярких подробностях, что навечно отпечатались в памяти трагичным клеймом.

*

В жизни меня всегда пугали только две вещи: ярко-алый закат, да истошный крик птиц. Именно в этот вечер они сплелись воедино, окутав дремучий лес острова Шаэт своим таинственным настроением. Я прибыл на остров сегодня вечером на торговой шхуне, и теперь шел под высокими кронами деревьев, то и дело цепляясь за кусты, хрустя ветками, и спотыкаясь о корни. После городской обыденности в этом месте я ощущал себя дикарём. Из-за быстро опустившихся сумерек я едва не потерялся, и стал видеть в силуэтах привычных, нечто неестественное, и пугающее. Для ребенка это нормально, и я сам понимал, что придумываю лишнего. Ещё в девять лет мне довелось повстречаться с опасностями похуже кривых веток; например с глубокой раной от меча, или сильным ожогом кисти.

Стоило солнцу уже полностью опуститься за горизонт, как сквозь листву я наконец увидел теплый свет и круглые окошки старинных жилищ. В деревне было только три дома, выстроенных в ряд прямо посреди леса, но зато каких! Большие, трехэтажные, из красного кирпича с чердаками и треугольными черепичными крышами. Не дома, а особняки! К тому же, от них веяло небывалой старостью, что меня, как мальчика любознательного, манило.

Я точно не знал, какой именно из домов мне нужен, поскольку вместо нормальной дороги, предпочел пойти прямиком через лес, наплевав на все наставления старого моряка, живущего в хижине у берега. Тот дед наговорил мне множество несусветной чепухи про деревню, большинство из которой я сразу забыл за ненадобностью; уж слишком она напоминала мне сказки и мифы из архивов Таумера. Из его рассказов я ещё понял, что остров этот сильно древнее его обитателей, равно как и дома.

Не решаясь заглядывать в окна поздней ночью, дабы не показаться невежливым, я постучал в дверь первого дома. Никто не ответил, и я тихо постучал ещё раз, после чего свет в круглых окнах резко погас. Ещё мне показалось, что кто-то задернул шторы. Что-ж, тут мне явно не рады, значит ошибся адресом.

Второй особняк стоял чуть глубже в лесу, окруженный деревьями будто посадка в сорняке. С трудом открыв тяжелую железную калитку, я попал за краснокаменную ограду к огородам, и через них по мощеной тропинке прямиком к крыльцу. Этот особняк по сравнению с прошлым производил куда-более приветливое и старинное что-ли впечатление. Барельефам странных существ над дверью, в виде голов каких то… гаргулий, было явно немало лет. Свет горел везде, и за дверью слышалась жизнь. Я постучал, и буквально через мгновение дверь отворилась. На пороге показалась женщина лет сорока, веснушчатая, с аккуратно уложенными рыжими волосами, и живым подвижным взглядом, какой встречается обычно у аферистов на рынках. Впрочем, плохой она не показалась мне плохой, скорее озабоченной и торопливой.

— Эйл, Эйл! Тут не к тебе пришли? — крикнула она куда-то в дом, и вновь посмотрела на меня.

— Я ищу Альфреда Оути… — начал я.

— Ох, тогда тебе на гору, — она кивнула в сторону большого холма, к которому вели все каменные дороги.

— Спасибо, я…

— Но уже поздно, и ребенку в такое время ходить одному не положено, — тут же добавила она, и жестом пригласила меня в дом. Идея подружиться с соседями показалась мне заманчивой, поскольку сам я всегда был ребенком общительным и дружелюбным.

— Я провожу его к Оути после ужина, — послышался мужской взрослый голос из зала, и за женщиной показался, видимо, ее муж. Лет сорока, с ранней сединой и удивительно потухшим взглядом, который будто-бы контрастировал со взглядом его жены. Не думая об этом слишком много, я шагнул в прихожую, а оттуда и в гостинную.

В большой гостинной всё пахло элегантной старостью. Множество картин неизвестных мне авторов, книжные полки, какие-то статуэтки и даже защитные символы начертательной магии на стенах. В самом центре за широким столом под серебрянной люстрой уже накрыли скромный ужин. Я забрался на кресло, и из любопытства посчитал тарелки: четыре штуки, включая мою. Но где-же четвертый член семьи? К слову, судя по порции, это был ребенок, ведь овощей ему положили сильно меньше, как котёнку.

Поблагодарив хозяев, и принявшись за еду, я ненароком завязал диалог с главой семейства. Его как раз звали Эйлом, и он, судя по орденам развешенным на стенах, был ветераном войн старой эпохи, когда раса аш ещё не растеряла всё своё могущество, и регулярно нападала на людей.

— Аши страшные? — спросил я с бестактностью ребенка.

— А? М, да, — мужчина кивнул с усталой улыбкой, будто-бы ожидая этого вопроса.

— И много вы их перекосили?

— Он ложил их штабелями, — ответила за Эйла его жена, Ирэн. Мужчина сдержанно кивнул, и продолжил метить вилкой в морковь.

— Здорово! А у меня вот отец против Га-Соа сражался, — гордо заявил я.

— Га-Соа? Интересно, — мужчина с улыбкой проморгался. Он очевидно, не поверил моим словам, поскольку Га-Соа считали одним из сильнейших черных богов, да и существование его было под вопросом.

— А тут ты что делаешь? Приехал на учебу к старому рыцарю? — спросил Эйл.

— Ага. Говорят, никто не учит фехтованию так, как он.

— Это верно. Он настоящий дьявол, — заверила меня Ирэн, и встав из-за стола с тарелкой, скрылась в глубине дома. К этому моменту я как раз доел, и Эйл взяв мою тарелку, добавил:

— Сейчас помоем посуду, и я отведу тебя к старику Герману.

После он учтиво улыбнулся, и ушел вслед за женой в глубины особняка.

По какой-то причине меня начали терзать смутные сомнения. Кому принадлежит четвертая миска? Даже если человек этот болен, — зачем накрывать на стол? Ведь ужин уже кончился, а он не пришел. Или это капризный ребенок, которого родители не могут заставить ужинать, и он сидит в своей комнате? Я иногда делал так, но всё же, мне с трудом верилось в эту легенду сейчас. Родители часто говорят о своих детях, особенно при других детях; я нередко замечал такое за отцом, когда он ходил в Гарнизон. А что же тут? Они словно живут вдвоем.

Любопытство взяло надо мною верх, и получив буквально минуту свободы, я тихо, как кошка, метнулся по лестнице из-зала на второй этаж. В худшем случае хозяева подумают, что я вор, и выкинут на улицу. Да и брать у них я ничего не собирался.

Второй этаж встретил меня сетью прямых коридоров и закрытых дверей. Вдоль стен тут повсюду висели портреты, и постоянно горел свет. Осторожно подергав ручки и убедившись, что большинство комнат заперто на ключ, я остановился у лестницы на третий этаж. По какой-то причине… дальше свет кончался. Этот факт навострил моё восприятие, и я тревожно обернулся, однако, ничего не увидев в светлом коридоре позади. Как странно… мне совсем не хочется идти туда, наверх.

Переборов страх, я ступил на лестницу, и шаг за шагом поднимался к чердаку. Стоило моей голове оказаться на уровне пола, как взгляд зацепил нечто. Это было лицо, но не живое человеческое, а кукольное фарфоровое. Разукрашенные куклы с розовыми щеками, в чепчиках и платьях, стояли тут повсюду. В дальнем конце чердака, в свете луны я смог разглядеть двуспальную кровать у большого чердачного окна. На кровати кто-то лежал. Кто-то живой, в этом не было сомнения. Из-за ровно падающего луча лунного света я мог видеть только его ноги, маленькие, все покрытые какими-то пятнами, и царапинами.

Сказать, что я испугался — ничего не сказать. Назад я шагал так же быстро, как и вперед, в процессе натолкнувшись на кого-то спиной.

— Молодой человек, не стоит так бродить по чужим домам, — сурово обратился ко мне Эйл.

— Отведи его домой, а то напугался, — послышался второй голос леди Ирэн.

— Что у вас там? Наверху, — спросил я, подавив испуг, когда меня вывели в коридор.

— Наверху? Куклы. Раньше в этом месте был детский дом, вот и остались куклы. Да, дорогой? — Ирэн улыбнулась мужу. Тот сдержанно кивнул ей, сохранив равнодушное лицо.

Вскоре я с главой семейства уже спускался по лестницам вниз. Ирэн с нами не было, и кажется, она пошла на чердак. Уже у самого входа в дом, я вдруг услышал странный звук сверху, похожий то-ли на визг, то-ли на скулеж. Мне точно не послышалось — чувство слуха редко меня подводило. Однако я также был уверен, что отец семейства ничего мне не расскажет, даже если я спрошу.

Уходя от дома в ночь, я бросил взгляд на особняк через плечо, и в свете луны, в чердачном окне мне почудилось лицо. Это был наверное… ребенок. Если только дети рождались с такими уродствами, какие я даже не смог запомнить и не мог описать, мигом отвернувшись к темному лесу. В тот момент ночная чаща показалась мне местом куда более дружелюбным, нежели тот дом, из которого я только что имел счастье сбежать.

*

Прошла неделя с тех пор, как я поселился в особняке у деда Германа. Он оказался человеком суровым, деловым, что называется: «старой закалки». Это и не удивительно. Всё таки Герман учил одного из мировых мечников, так-что к нему изредка отправляли подающих особые надежды юношей. Изо дня в день я проходил суровые тренировки в полях, лесах, и на склонах холмов, от рассвета и до заката. Фехтование, бег, и аттелитка — отнимали немало сил. Каждый раз приходя домой под самый закат, я забирался в свою каморку на чердаке, и сидя на кровати у круглого окна, смотрел вниз с холма, на одинокие особняки. Отсюда хорошо виднелись и другие деревни, которые я чудом умудрился пропустить в первый день. Однако, среди всех построек и видов доступных моему взгляду, лишь один дом непрестанно привлекал мое тревожное внимание.

Старик Герман отказывался говорить об «этой» семье. Я был ребенком неглупым, почти лишенным наивности в силу того, что успел разочароваться в мире. Понимание происходящего пришло ко мне довольно быстро, особенно после сегодняшнего случая.

Возвращаясь домой с полей по одной из проселочных дорог, я заметил странное мельтешение в траве, на краю леса, там, где начинался забор семьи Эйла. Подобравшись ближе и спрятавшись за одним из деревьев, я вдруг увидел странную картину: мальчик лет семи, одетый в девичье платье, играл с куклой у древней коряги. Ещё несколько кукол лежали под корнями гигантского древа, и он попеременно доставал их, устраивая сцены, логика которых была понятна только ему одному.

Больше всего меня поразил вид самого мальчика, и его кукол. Дело было не в девичьей одежде, но в бесконечном количестве синяков покрывающих его тело. Платье скрывало изрядную долю, но кое-что я всё же мог различить. Куклы мальчишки в чём-то походили на него — порванные во многих местах, грязные, нелепо зашитые на несколько швов. От этого зрелища я тогда, честно говоря, едва не разрыдался.

Убедившись, что за нами не следят, я вышел из-за дерева, и остановился в двух метрах от мальчика. Он посмотрел на меня, прижимая куклу к груди. Рыжий свет заката особенно ярко выделил его воинственный взгляд, полный животной ярости и готовности защищаться.

— Как тебя зовут? — спросил я, стараясь сохранять предельную мягкость в голосе.

Мальчик не ответил. Мне только показалось, что он зарычал, и начал мотать головой. Господи, неужели он не умеет разговаривать? Но это… для этого должна быть какая-то очень веская причина. Какая-то причина, от родителей не зависящая, ведь не могут же родители…

Мои размышления прервал сам мальчик, он сделал шаг мне навстречу. Потом ещё один, и ещё. Наконец наши взгляды встретились, и он как бы проверяя меня, протянул куклу. Я взял её в руки, грязную, порванную, и с улыбкой добавил:

— Красивая.

Даже если он не мог меня понять — интонации немало говорят о речи, особенно, когда это касается детей. Конечно тогда я этого не понимал, но оно сработало. Я тут же вернул мальчику куклу, и он посмотрел на меня со странным благородством во взгляде, после удалившись обратно к дубу. Сев в его корнях, он вновь принялся играть в куклы, и больше не обращал на меня внимания.

*

С тех пор я стал иногда проводить время вместе с безымянным парнишкой. Мы виделись редко, всего пару раз в месяц, но даже так наши отношения укрепились: иногда я играл с ним в кукол, и в эти моменты его поникший взгляд становился живым, осознанным, будто у взрослого. Я стал лучше понимать его интересы, например: какие куклы ему нравятся, и какие роли они играют. Белая принцесса с дырой в голове обычно занимала центральную роль всех сцен; ей противопоставлялся галантный джентльмен с оторванными плюшевыми руками. Третьим персонажем, что появлялся редко и уже в поздних сценах — стала кукла девочки ангела, покрытая странными черными пятнами, будто от холеры. Весь этот набор персонажей участвовал в бесконечных наборах сцен на полях, под деревьями и на склонах холмов.

Происходящее так задело меня, что я стал копать глубже, и почти всё время думал только о загадочной семье. Вскоре я уже неплохо знал остров, и обходя разные древни, ненароком интересовался — а не слышал-ли кто-нибудь о семье Эйла, и о том, как они попали на остров Шаэт? К несчастью, большинство искреннее пожимали плечами, или прогоняли меня со дворов. Вскоре я уже начал думать, что веду себя слишком подозрительно, и прекратил поиски. Для меня было очевидно, что и Эйл, и Ирен — не те люди, за кого себя выдают. Особенно я понял это, изредка подслушивая их разговоры. Вот например, однажды вечером спрятавшись у них под забором в высокой траве, и используя все свои познания о магии сокрытия, я услышал такой диалог:

— Сегодня ты, — говорила жена.

— Может не стоит? — как-то удручающе спрашивал муж.

— Опять ты за старое? Нет уж, дорогой, мы вместе это начали, вместе и закончим.

— Это больше не смешно. Ты видела его взгляд? Он хочет убить нас.

— Да ну? А мы его нет? Эта мерзкая сопля ещё жива только благодаря нам.

— Хах, жива… это ты называешь жизнью?

— Да. Ничего другого это отродье не заслуживает. Вот пошел бы он в тебя… как соседский пацан, носился бы с мечами… тогда я бы поняла. Но куклы! Какие еще к черту куклы?! — за забором послышался истеричный визг, пощёчина.

— Эйл, ты ведь ещё на моей стороне? Ты ведь любишь меня? — тяжело дыша после истерики, спрашивала женщина.

— Да, любимая, — отплевываясь, сквозь зубы процедил Эйл.

*

После того дня мальчик больше не приходил на место, где мы обычно встречались. Наступила холодная осень, и небесный купол разразился пасмурными тучами. Потеряв всякую надежду что-то узнать о мальчике, я в конечном счете стал обходить их дом стороной.

В один из таких дней, когда ливень размыл дороги, и стеной шума заглушил всё, — я услышал крик. Это по странному совпадению случилось в мой день рождения, когда я в одних штанах тренировался с мечом под проливным дождём.

Крик доносился именно оттуда, откуда я всегда ожидал его услышать, но ожидание мое никогда не оправдывалось. Из дома семьи Эйла.

Крепче схватившись за меч, утопая в деревенской грязи, я поспешил к соседскому забору. Не сумев открыть калитку, я просто перемахнул через ограду, и оказался на разоренном огороде, за которым, похоже, не ухаживали уже несколько месяцев. Дом стоял во тьме, и солнце уже почти опустилось за горизонт. Используя обычный «свет», я призвал шарик у себя над плечом, и медленно, шаг за шагом ступая в стойке по грязи, подошел к крыльцу.

Гробовая тишина, дверь слегка приоткрыта.

Осторожно открыв дверь настежь, я увидел главный зал, перевернутый вверх дном. Картины разорваны, мебель разбита в клочья, и повсюду стоит какой-то отвратительный сладковатый, гнилостный запах.

Обойдя первый этаж я не нашел ничего, кроме разрушения. Медленно поднявшись по скрипучим ступеням на второй, я вновь принялся осторожно дёргать дверные ручки. Из десяти комнат, лишь одна была открыта.

То, что я там увидел, до сих пор иногда снится мне по ночам. То был отец семейства, повешенный на люстре под потолком. Его руки, оторванные какой-то чудовищной силой вместе с плечами, аккуратно лежали на письменном столе, рядом с бумагой полностью залитой кровью. Её содержимое и поныне остается для меня загадкой, но может, оно и к лучшему. Разумеется, Эйл был мёртв. Ветеран одной из страшнейших войн, с каких не возвращаются, убит в собственном доме, да ещё и так…

Смутно догадываясь, что происходит, и уже не таясь, я побежал к чердаку. Тот оказался пуст, — ни кукол, ни мальчика. Но… кое-что было. Кровавый след вел от кровати, к разбитому чердачному окну, и дальше вниз на дождливую улицу. Должно быть из-за дождя я не заметил его сразу, и только теперь, выбежав на улицу, обнаружил неизвестное для себя место: подвал. Вернее даже не подвал, а тоннель, уходящий глубоко под землю. Крепче сжав клинок, я двинулся вниз по ступеням. Те вели глубоко под остров.

Чем ниже я спускался, тем старее становились кирпичные стены. Наконец, дойдя до конца, я оказался в полной темноте. Только маленький шар света указывал мне путь на метр вперёд.

Внезапно, что-то мелькнуло у меня перед лицом. Я вздрогнул, отшатнулся назад, и шар света осветил это нечто. То была голова миссии Ирен, с огромной дырой вместо лица. Её тело, похоже, подвесили вверх ногами здесь, в вместе, где и высота потолка неясна.

Едва я перевел дух и сделал ещё шаг назад, как позади неё показался белый свет. Пройдя в конец подвала, я наконец нашел его, своего старого «знакомого». Мальчик лежал у стены, обложенный куклами, с дырой в животе. Он был жив, не знаю какими силами, но жив. Впрочем, было так же ясно, что силы эти его покидают, и что жить ему осталось недолго. К моменту, когда я поднимусь на поверхность — он наверняка уже будет мертв. Да и действительно, была ли это жизнь?

— Мхм.м… — мальчик застонал, протягивая ко мне руку. Пусть я и испугался, но всё же, протянул ему руку в ответ. Этот жест доброй воли мог стать для меня последним, но всё же, я решился на него со всей своей детской решимостью.

Белый свет исходящий от тела мальчика медленно начал перетекать в мои руки, и я заметил, как в нескольких местах появились черные пятна, сродни меткам. Всего девять штук, которые я смог насчитать на руках и груди. Они не чесались, не болели, и я не чувствовал от них магического зла, какое испускают некоторые дикие.

— Что это? — тщетно спросил я у мальчика. Тот ничего не ответил, но улыбнулся мне, и закрыв глаза, покинул этот мир.

*

С тех пор прошло много лет. Куда больше, чем вы могли бы подумать. Я всё ещё ношу эти метки, и теперь уже исполняю долг Инквизитора во имя всех, кто незаслуженно пострадал от «темных сил». Одна вещь, которую я не смог понять тогда в деревне своим детским разумом, и смог понять только сильно позже, заключалась в совершенно просто идее: люди не безгрешны. Темные силы и зло по своей натуре, живут в любом живом существе, способном действовать, ведь именно действия люди трактуют так, как привыкли, или так, как им выгодно. В этом жестоком мире сильный определяет — что правильно, а что нет, и вдохновляет его на это слабый, несущий в себе иные идеи. Безымянный мальчик никогда не будет забыт, и его силу я пронесу через года, обращая ее против своих врагов, и против всех тех чудовищ, что имеют наглость называть себя «людьми».