Кудеяр

Глава 1

Вольному – воля…

1.ПРОБУЖДЕНИЕ

Снилось мне что-то. Ночь, тьма. Тени неясные, мельтешение тел. Бородатые лица и факелы. Черная кровь на красном снегу. А затем послышался скрежет ключа в замке…

…Проснулся я сразу, да только виду не подал. Спать лег прямо на полу, лицом к двери. Цепь мешала, но я терпел.

Дверь распахнулась и в камеру вошел бородатый человек в черном длиннополом кафтане. За ухом перо, на поясе чернильница – писарь или дьяк.

Задумку о побеге пришлось отложить – на поясе дьяка ключей от цепи не было. Они висели у одного из двух стражей, которые остались на пороге. Оба в красных кафтанах до пят, оба с бердышами, оба бородатые и мрачные. Один из них, тот у кого ключи, держал чадящий факел.

Дьяк легонько пихнул меня сапогом. Я встрепенулся, словно ото сна, поморгал щурясь на свет, и произнес невнятно:

—Поди прочь, холоп! В таку рань челобитные не иму…

Стражи дружно заржали. Дьяк тоже улыбнулся и произнес:

—Никак, боярином себя во сне видел?

Я сделал вид что окончательно проснулся. Сел прямо на полу, зевнул и потянулся. Затем почесал грудь под серой рваной рубахой.

—А, это ты. С чем пожаловал в таку рань?

—Ты шары-то свои бесстыжие протри, почитай не у себя в хоромах ночевал! — ехидно произнес дьяк. Стражи опять заржали.

—Ты чего на полу-то вывалился, с полати свалился?

—На полу вольготней. Вольнее…

—Воля твоя – вчера вышла вся.

—Да ладно тебе, — я встал, еще раз потянулся, и сел на полать. — Проходи, дьяче, присаживайся, будь гостем. Не обессудь, что попотчевать нечем, времена тяжелые…

—Нахален, братец, что сказать, — дьяк присел. — А тебе ли шутить? Может не расчухал еще, во что вляпался?

—Дак просвети меня, сирого, яви милость божескую, — усмехнулся я.

—Затем и явился. Ты, сказывай, откель родом, имя, ремесло, возраст, а я писать стану. После вину твою прочту.

—Откуда родом – не ведаю, имени не помню. Пиши – сирота безродный. Имя любое вставь, на свой вкус. Возраст… пиши двадцать пять, для круглого счету.

—Эко странно получается, — дьяк почесал за ухом. — Ладно, напишу тебя Кулой, больно злобен… до бояр. Бродягой, без роду и племени, стало быть?

—Пиши, дьяче, хуже мне не станет…

—Так зачем ты, Кул, на пресветлого князя кинулся?

—Знал ли я, что князь это был? На лбу его не написано… Смотрю – черт какой-то на меня арапником замахнулся, ну я и двинул его.

—А после этого еще пинать стал? — усмехнулся дьяк. — Со стражами сцепился?

—Так он мою мать, отца и весь мой род поливать пошел. Кто б стерпел?

—Лучше б стерпел, — наставительно произнес дьяк. — Тепереча князь тебе башку лихую укоротит. Больно зол на тебя…

—Да что ж енто такое? За то что себя в обиду не дал, мене еще и голову рубят? Видно нет правды в вашем городе…

—Правда есть, и по правде сей может боярин бродягу плетью обиходить, еже ли тот ему пути не даст. Ежель холоп на боярина руку вздымет – то быть ему битому батогами на площади. Но ты особо отличился – князь тебя не забудет. Правда есть надежа малая – воевода посаженый честен, не допустит душегубства напрасного. Может, отделаешься пожизненной каторгой…

—Ну спасиба, дьяче, утешил! — усмехнулся я.

—А ты не скалься, — сурово ответил тот. — Молодой еще, не понимаешь, что лучше на каторге, да жить.

—Да какая там жизнь, — я махнул рукой. — Когда суд?

—Скоро, — дьяк встал. — Князь на расправу скор.

Дьяк со стражами ушел, а я опять заснул.

2.БОЯРИН

…Многолюден город, на главной площади не протолкнуться. Народ шумит, толкается, кто-то покупает, кто-то продает, кто-то просто идет. Слышится звон небольшого литавра, коим обычно оповещают о себе знатные люди. Они и по городу на конях ездят – привилегия. А народ – расступайся. Кто не успел – под копыта, так заведено.

И как назло, путь всадников через меня пролег. Народ расступился, вжался непостижимым образом, образовав проулок. Да и я не посреди него стою, место есть и двоим конным проехать.

Но этот не таков – спесивый. Его бы воля, так перед ним все б на колени валились и лбом в землю бились:

—Посторонись, холоп! С дороги, сволочь!

Ну вот, я уже сволочь… А чей холоп-то? Из речи не ясно. А, нехай с ним! Захочет – объедет, я даже не повернулся, шел как шел.

—Да ты что!? Оглох что ли, мать твою двадцатью хвостами!.. А ну, Арошка, копытом его!

Народ еще больше расступился, вокруг нас с всадником целая площадь образовалась. Кто смеялся, кто смотрел на меня с ужасом, а кто просто у виска крутил. Но никто не вмешивался, дескать – дурень, туда ему и дорога.

Конь, к вящему удивлению седока топтать меня отказался, встал на дыбы, заржал. Да седок матерый был, удержался в седле.

—Ах ты, волчья сыть! Ногайки давно не пробовал?! Ну держи!..

Послышались удары арапника, всадник матюгаясь укрощал коня. Захотелось его убить – на верную животину, безответную, плеть поднимает…

А народ уже потешался над боярином. Хреново это, быть беде…

Всадник все ж совладал с конем, и решил взяться за меня. Послышался характерный свист плети. Без предупреждения, вот подлец…

Не оборачиваясь я перехватил плеть и потянул на себя. Всадник того не ожидал, свалился с коня. Смех в толпе усилился.

—Ах ты, сукин сын! Голодранец! Тля подзаборная! Ты на кого руку поднял, ублюдок? Да я тебя, сучий потрох, в выгребной яме сгною, кровью умываться будешь!…

Боярин поднялся, обнажил саблю и кинулся на меня. Я развернулся.

Встретившись с моим взглядом он остановился, сабля невольно опустилась. Затем покраснел еще больше, запыхтел, и замахнулся вторично – не гоже боярину на глазах смердов от бродяги отступать. Честь горит, боярская…

Резким ударом я переломил саблю пополам, вторым ударом повалил раскрасневшегося боярина. Тот зашелся кашлем и истошно стал звать стражу.

Ко мне подскочили четыре молодчика, двое при оружии, богато одеты, двое других – слуги.

Я разметал их. Слуги больше не лезли, а стражи оружие обнажили и вновь напали. Хитро, один спереди, другой сзади. Почему я не могу их убить? Ведь они моей смерти желают…

На этот раз я бил сильнее, никто из них не встал. Народ притих. В трех местах сквозь толпу пробивалась стража. Отступать поздно, да и некуда…

Я скинул дорожный плащ. Стражей было общим четом дюжина. Взять старались все разом, наскоком. Не получилось, лишь мешали друг дружке. Взялись за бердыши и сабли…

…Я орудую двумя саблями. Двое уже лежат, у четырех окровавлены руки – не смогут оружие держать. Надо пробиться к боярскому коню – и ходу…

…Сеть! Сбросил, плохо метнули, не плотно легла. Стражей уже десятка четыре стянулось… а взять не могут, боятся сабель. Воины, блин…

…Навалились все же толпой, повалили. Лежу на земле, но продолжаю сопротивляться. Подступиться не могут, ухватить как следует. Встаю. Опять сеть. Удар по затылку и темнота…

3.СУД

…Стражи опытные попались, по двое в камеру входили. Один караулил, да и другой не зевал – за цепью следил, кабы я не сорвался. Разговорить их не получалось… а может душа не лежала.

Дьяк ошибся. В темнице я без малого неделю валялся. Кормежка – дрянь, вши, холод, спина заболела от ночевок на полу. Ослаб.

Потом пришли четверо и кузнец. Двое следили, пока кузнец с двумя другими меня от стены отковал да в колоду одел.

—Честь и хвала городу славному и людям его добрым. Наградили меня почетной гривной. И не важно что деревянная – внимание важно. Спасибо вам, помнить буду… за добро – добром отплачу.

Никто ничего не ответил. Много ли чести со смертником-бродягой трепаться?..

Суд закрытый. Комната широкая, стол. За столом богато одетый седой человек с суровым взглядом. Ферязь золотая, в красных разводах. По бокам двое дьяков, с золотыми цепями на шеях. Один в красном, другой в синем.

Меня проводили до середины комнаты, двое стражей встали по бокам.

—Чти, дьяк, какова на нем вина?

Синий дьяк нудным монотонным голосом прочел тысячу раз до этого читанное: вор и разбойник, порешить князя хотел, и так далее…

—Ходатайство от князя Всемира приложено, — продолжил красный дьяк после синего. — Смерти просит, честь боярскую задел голец.

—Вот как? Князь, значит, просит… Не уж-то не ведает, что за проступок сей каторга полагается? — разгладил бороду воевода.

—Ведает… Больно задел его бродяжка, принародно с коня сбросил…

—Ежели князь в седле не держится, то голец зде ни при чем. Нечего на зеркало пенять, коли рожа крива. Каторга.

Затем воевода поднял глаза на меня.

—Что скажешь в оправданье?

—Один раб ответил на вопрос князя «Кто ты?»: «Я такой же человек, как и ты, князь», за что князь велел отрубить ему голову. Что тебе мои речи?

—Значит – нечего сказать. Уведите.

—Князь очень просил… — зашептал красный дьяк.

—Я все сказал! Следующий…

4.ПОБЕГ

Проклятье! За все время у меня не было ни малейшей возможности к бегству. Всегда стража. Всегда цепи, колода, клеть. И сейчас, как баран бреду с сотней таких же, с колодой на шее и руках, связанный с остальными короткой цепью.

…Идем уже вторую неделю. Кормят плохо, один раз. Поят дважды. У двоих на цепи лихорадка началась, после трехдневного ливня. От цепи отстегнули, спихнули в канаву при дороге. Дорогу размыло, все грязные и злые. Зло друг на друге срывают. Стража не вмешивается…

…Я молчу. Не отвечаю на издевки, не вступаюсь за слабых. Молчу. Хватит, в свое время поговорил. Хотя меня и не особо задевают. Даже плеть надсмотрщика обходит стороной. Злость не находит выхода, коплю ее, прячу…

И все-таки судьба меня хранит. В самых нелепых и ужасных условиях, в которые я имею обыкновение себя ставить, она дает мне максимум благ, что в таких условиях возможны. За это я всегда благодарен… и всегда помню…

…Вот уже пахнуло морем. Должно быть на остров нас свезут. Тогда вообще не сбежать.

Море показалось через два дня. Соленый холодный воздух бодрил, обжигал и пьянил. Эх, люблю море! Да не в цепях к нему идти… не примет.

Похудел я еще боле, хотя раньше казалось что и худеть не куда – кожа на кости натянута. Колода уж велика для рук. Левой решил пожертвовать – ночью сломал боль-шой палец, авось выберусь, так заживет. Оставшимися пальцами разжал колоду – есть все же сила, да и ярость – мощь, не зря копил…

—Слушай, малой! — раздался горячий шепот прямо у уха. — Не губи нас, достань ключи… Один не выберешься, вместе ладнее. Послушай меня, все подымутся… Мож кто и спасется… Один не выдюжишь, у них кони, ты ослаб. Нагонят, за побег – смерть… Слышишь меня?

Я молчал. Присел на корточки, оглядел стражей. Ночь безлунная, но стража расслабилась – завтра их вахта кончится. Двое дозорных у костра дремлют, двое на обходе запропастились куда-то…

—Я закричу! — тот же шепот.

Я посмотрел на него. Заросшее темное лицо, клочковатая борода в грязи, только бельма глаз блестят безумным светом.

—Нет, нет!.. — зашипел он и отпрянул.

Экой смельчак! Взгляда не выдержал, а еще со стражей биться вздумал… А глаза у меня и впрямь светятся… слабо… лишь в темноте видно. Ну да ладно.

Сначала я свернул шеи двум возвращающимся дозорным. Плохо конечно, но и моему терпению предел есть… Тот тип сполох не забил, не знаю почему. Я переоделся в одежду одного из стражей, взял мечи и ножи у обоих.

Ключи – у начальника стражи. Спит в фургоне. Матерый, хитрый, здоровый. Не получится других освободить… Хотя…

Я негромко постучал по фургону. Послышался шорох – чуток сон у начальника. Затем из фургона высунулась голова. Отделилась от тела и покатилась по земле. Кровь забрызгала меня, тело свалилось обратно в фургон. Я влез следом…

…Каторжане уже не спали, поблескивали бельмами. Завидев меня заулыбались. Цепь зазвенела… неосторожно… Кто-то проснулся…

…Крики стражей, звон оружия, бешеный рев каторжников… Предсмертные вопли, рык, словно не люди дерутся – звери. Хотя мы и были зверьми – дикими, голодными, злобными. Рядом со мной сражался тот бородач, по левую руку. Справа подмазался лысый крепыш, рожа – убийцы слабоумного, тело – буйвола, но умен и опытен, честен – за все время похода напрасно никого не обидел. Даже вступался за кого-то, правда по-своему, жестоко…

Я не нападал. Только защищался. Половина каторжных пала, другие за меня отступили. Стражей меньше было, но все же воины, сытые, опытные, готовые убивать…Окружили нас.

—Сдавайтесь, — прорычал здоровый детина с двусторонней секирой в руках. Руки в крови, секира красная в свете костра. Приемник начальника, его правая рука. — Всем жизни сохраним, бить не будем – завтра на корабль, вы ужо не наша забота будете. Только того, кто Серослава Славича порешил, укажите…

—Я порешил! — выступил вперед бородач, поднимая окровавленный меч.

Экой храбрый, подумал я, уже без насмешки. За надежду на свободу со мной рассчитаться решил…

—Молчал бы, благодетель, — усмехнулся я. Впервые за месяц я заговорил…не сдержался.

Меня считали глухонемым и каторжане и стражи, посему воззрились с недоумением. Нож пробил голову главного стража почти навылет, а я – перешел в атаку. У меня появилась цель, может, я ошибался в людях?..

5.КУДЕЯР

...Новый день, новый месяц, новый год... Все меняется, все течет куда-то. За весной приходит лето, за летом осень... Зима... Старость и смерть... хотя не смерть – сон. Только мне покоя нет... Сколько уж живу? Сколь помню, сколь ведаю?.. Долго, а конца и края не видать...

Сила во мне не дюжая, сколь себя помню – десяток ратных со мной совладать не могли... а вот убивать не любил. Видно считал, что благо это – смерть, мне не доступная... не желал другим сего блага дарить… успокоения. Мятется ум, ищет чего-то... да найти никак не может.

Может, в тот момент, когда Одноухий вместо меня стражам выступил и стал переломным? Понял я, что не все люди одинаковы, не все плохи и не все хороши? Просто есть свои, а есть чужие...

Своих у меня теперь много – две тьмы, кабы не больше... А вот почета ни от кого не терплю – сам от бояр и иных нарочитых выстрадал, корежит меня ежели ко мне как к ним подходить начинают. Хотя и богат я стал дуже, знаменит – и того боле... да не претит мне слава сия, не понимают люди, что делаю я, чем занимаюсь... либо злодея во мне видят, лихоимца, либо спасителя, батьку и атамана. Серые люди от природы, да вот только любят все вокруг на черное и белое делить – так уж заведено у них. А сам я может и не человек вовсе...

Имя нынче у меня звучное – Кудеяр. Под сим именем в град неблагодарный вернулся. С боярином в поединке бился, да куда ему до меня... Воеводу, что меня судил, – в рабство, на галеру. Иных не трогал, ежели кто со мной пошел – не гнал, но и не звал нарочно. Всяк сам выбирает... А город сжег.