Кто это сделал?

Глава 1

«Обычная поляна», — подумает человек, оказавшийся здесь днём.

Но сейчас под покровом звёздного неба расступившиеся неровным кругом сосны величественными стражами отгородили поляну от любого случайного зрителя. Травянистая проплешина среди вековых деревьев залилась зеленоватым, будто лунным светом, хотя тонкий серп полумесяца исчез с небосвода ещё вчера.

И хорошо, что посторонний не мог попасть сюда случайно. От увиденного он, наверное, тронулся бы умом. Или решил бы, что тронулся и обязательно побежал бы к врачу. А врач обязательно поставил бы какой-нибудь диагноз, потому что не может человек в здравом рассудке рассказывать такие небылицы.

Налетел ветер, притащил серые тучи, посыпала мелкая морось. Задрожала земля, сухо захрустел дёрн, а из-под него полезли мощные корни. Ползущие со всех сторон к центру, они сплелись воедино, образуя массивный древесный ствол, который выпустил ветки, а они вмиг обросли листвой. В считанные минуты посреди поляны вымахал толстый старый дуб.

С раскинутых ветвей стали капать сгустки жёлтого огня, и на земле зажглись костры, горящие без всяких дров. Это место, освещённое уютным пламенем, всем своим видом приглашало гостей к огню — погреться, отдохнуть, провести время в хорошей компании. И первые гости не заставили себя ждать. И никто из непосвящённых в жизни не видел такой гармонии между лесными обитателями.

Первыми прилетели птицы и на все голоса принялись чирикать, пищать и угукать среди дубовой кроны.

Волки и медведи, кабаны и зайцы, лоси и олени и множество другой живности выбиралось из чащи. Лесные жители устраивались у костров и никто ни на кого не нападал, словно великий Хатхи протрубил перемирие. Всем хватало места.

Лавируя в воздухе, как в толще воды, появились рыбы. Окуни и карасики, лещи и плотвички, щуки и судаки проплывали мимо костров, сверкая чешуёй, путались в ветвях, рыскали над землёй, привычно выискивая что-то «на дне». Шевеля жабрами, они лезли к другим зверям в морды. Звери отгоняли их, как прилипчивых мух.

А невидимо, но осязаемо, здесь присутствовали духи природы и села.

Вот по стволу дерева ловко спустилась коричнево-рыжая мохнатая обезьяна — самое удивительное явление этой ночи. И всё затихло, только беззаботные птицы также чирикали, а рыбки вообще ничего не заметили.

Обезьяна деловито, уж очень по-человечески прошла к единственному не занятому костру, уселась по-турецки и взяла речь.

Если кто-то мог бы услышать и понять, о чём она толкует, то узнал бы следующее.

Новая ведьма, безусловно, хороша в своём деле, обладает живым умом, состраданием и терпением, и вообще — положительная девушка, но она совершенно не интересуется жизнью природы с её лесами, полями, лугами и озёрами, а увлекается всякой ерундой: проблемами соседей, вознёй с детишками, да ещё и эта гадская старухина игрушка, напустившая в село и окрестности всякой грязной нечисти, опять всплыла. Но тёмные души для лесного начальства не были такой уж проблемой — видели врага и пострашнее.

Прошлая ведьма говорила, что кто-то украл у неё проклятую пудреницу. То ли врала, то ли правда проворонила, но дел, что наделала, она так и не исправила. Да и могла ли исправить? И справится ли новая ведьма? Не наделает ли худших бед?

Духи постарше хранили молчание, зато мелкие наперебой заверещали, возмущаясь. В последнее время они сильно распоясались и утомили своими выходками старших. Водяные и болотные вызывали разливы дождями, луговые и полевые, обожающие жару, разгоняли тучи. Лесовики одинаково не терпели жары и слякоти, потому враждовали со всеми и из вредности прятали ягоды и грибы, угоняли от охотников дичь.

Старшие просто не успевали приводить в чувства своих собратьев. Пока они справлялись, но младшим нужен был хороший пастух, а лучший пастух — толковая ведьма. И чем она занята, эта ведьма? Сельские духи уверяли, что пока ведьма не избавится от тёмных, которых так метко прозвала мерзопакостями, она и не увидит, что делается вокруг. А если не избавится от гадкой пудреницы, вообще плохо закончит, и не будет никакой ведьмы — ни толковой, ни бестолковой.

Не без труда усмирив младших, заговорили старшие. Говорили они солидно, серьёзно и весомо. Одни собирались отказать ведьме в её праве и искать новую, другие, предлагали ей помочь. Когда зашла речь о ведьминой отставке, трое чёрных псов чуть не бросились в драку, но их окружил пыльный вихрь, а путь им преградил толстый чёрный же кот и зашипел. Псы отступили перед котом, но клыки не спрятали.

Обезьяна, явно главная на сборище, вынесла вердикт: ведьма, безусловно, сильна и лучшей ждать не приходится. Про отставку и слышать ничего не хотела, а помочь — пожалуйста. Но своим способом, неявно. Ведьме с первой же ночи было сказано, что за ней будут следить и делать выводы. И, если говорить откровенно, то, что умела ведьма, удивляло лесное начальство. Теперь нужно только подкинуть ей настоящее испытание, направить её многие умения в нужное русло. Ну а если уж и это не поможет…

Долго спорили духи, решали, как испытать ведьму. Сход длился, казалось, до утра, но звёзды на небе за всё время даже не сдвинулись.

Собрание подошло к концу. Поляну покинули звери, за ними духи — старшие, младшие и сельские. Разлетелись птички, растворились рыбки. Огромное дерево втянуло листья, ветки, ствол расплёлся на толстые корни, которые быстро скрылись под землёй.

Забрезжил рассвет.

«Обычная поляна», — подумает человек, оказавшийся здесь сейчас.

* * *

Зарождающийся месяц лишь немного освещал комнату через окно, и от его бледного света становилось как будто ещё прохладнее. Опомнившись и оторвавшись от расстеленной на полу карты, Нина подожгла в печи бересту под щепками. Сейчас печь очень кстати — ночи становились зябкими. Когда щепки занялись, Нина подкинула в топку дров и вернулась к работе.

— Пропала наша ведьма, — проворчал сердитый домовой. — Совсем рехнулась со своими картами и волшебными цацками. Про всё на свете забыла.

Ялат только фыркнул и ничего не сказал. Было непонятно, согласен он или нет. Впрочем, новая матерчатая сбруйка неплохо защищала от неприятного воздействия ненавистного артефакта, которым Нина пользовалась теперь день и ночь, потому сам он полагал, что забыла ведьма не про всё.

Нина утверждала, что преследует благие цели, и так и было, но её методы решительно не нравились друзьям. За последнее время она заметно похудела, почти не спала и выглядела полностью измотанной.

Бедные вороны, которых Нина просто загоняла с поручениями, по-прежнему прилетали на зов, не смея ослушаться, но по своей воле уже не являлись. Следуя приказам хозяйки, они часами кружили над селом, а особенно над местом бывшей стройки — над комплексом — и собирали испускающие силу предметы.

Первое, что выяснила Нина — заражение мерзопакостями распространялось стремительно. Теперь карта чётко показывала тёмные пятна, и это было безусловной удачей. Нина следила за передвижением заражённых сельчан и даже читала следы чёрных душ. Ещё немного и она научится видеть их чётко, а когда научится, то и управлять ими сможет.

На это она надеялась.

Вторым открытием стало то, что бывшая стройка почти не излучала никакой силы. Вернее, излучала то, что успела вытянуть из людей. Из этого пустыря когда-то выкачали всю суть, как воду из осушаемого озера, и ничем не заполнили, потому место заполняло себя само как могло, но не имело собственных старых воспоминаний.

Исследуя скрытую область интернета (скрытую даже от многих, обладающих даром), Нина забиралась в такие дебри и читала такие мерзости, о которых хотелось тотчас позабыть. Но, справедливо полагая, что чёрные, озлобленные души — это всё же души и справляться с ними надо, стиснув зубы она искала всё, что касалось влияния на них. Проще — насилия над волей. Совесть немного успокаивало то, что мерзопакости скорее всего уже не обладали даже зачатками доброй воли, полностью поддавшись хаосу.

Сколько же гадких ублюдков (и это название прочно закрепилось в голове) довелось повстречать Нине в глубинах закрытых форумов. Она и не знала, как их много на самом деле. Все изыскания ублюдков устремлялись к тому, чтобы подчинить себе душу либо умершего, либо живого человека. И то и другое приносило ублюдкам пользу и удовольствие. «Приручая» души — так они это называли — чёрные маги заполучали рабов как в материальном, так и в духовном мире. Они извращали древние обряды, переписывали заклинания, изобретали собственные ритуалы.

Нина в какой-то момент хотела объединиться с кем-то и устроить ублюдкам «сладкую жизнь», но отказалась от этой идеи. Ублюдков слишком много и чувствовали они себя достаточно спокойно, хоть и скрывались. Кое-где мелькали намёки, что их эксперименты прикрываются важными людьми. Нина не испугалась, просто поняла, что она будет сражаться с чудищем, у которого на месте отрубленной головы вырастает две-три новых. Ублюдков меньше не станет, зато мерзопакости заразят в селе каждого.

Домовой всё толковал о природных катаклизмах, о грядущих вызовах. Кот капал на мозги тем самым их уговором. Всё Нина знала, всё помнила, но разобраться с заразой собиралась в кратчайшие сроки. И узнать как можно больше о своей путеводке. Ей катастрофически не хватало времени. Или второй Нины — копии себя.

И благо, что финансовая подушка — подушечка — позволяла существовать пока не голодая, потому что «мирская» работа встала колом. Но однажды придётся взяться за неё, потому Нина спешила. И незаменимой помощницей для себя она видела только путеводку.

Сплетнями она не сильно интересовалась и раньше, а теперь вообще не обращала внимания на них. Нина всё сидела за компьютером или над картой при свечах, бросала гадальные камни, экспериментировала с отварами и порошками, с обрядами и формулами, и не замечала, как над ней сгущаются тучи.

* * *

Никто уже не назвал бы имя поднявшего волну сплетен и негодования, но настроенных против Нины людей делалось больше и больше. На всё село пока их насчитывалось не так много, но и полтора-два десятка человек против единственной женщины выходило достаточно. Будь она хоть ведьма, хоть лысого чёрта сестра — что одна сделает этакой толпе?

Жечь избу и колотить Нину палками, как предлагал Камчатский, никто не собирался. По крайней мере, никто не высказывал таких желаний вслух. Но людям было необходимо вынудить её уехать. Спроси каждого отдельного, за что он так возненавидел новую односельчанку, он не ответил бы внятно. Повторял бы то, что гуляло в толпе: «чужачка», «от неё одни проблемы», «мутная баба», «точно, ведьма», «попомните моё слово», «потому что потому».

Петя даже не подозревал до сей поры, как приятно оказаться наконец дома. Лёха уехал, не обещая вернуться. Петина мать вроде даже пришла в себя и собиралась снова пойти на работу. С сыном она не разговаривала и даже не смотрела в его сторону. Пете было плевать — тепло, сухо и кусок хлеба всегда есть.

К тому же родные стены давали потрясающее чувство спокойствия, будто за ними ему ничто не угрожает, и даже злобная ведьма не сможет его достать.

Наступило лёгкое прояснение в голове. И в своей «прояснённой» голове Петя нарисовал было себя чуть ли не полководцем во главе отряда, идущего поднимать ведьму на вилы. И быстро осознал: народ судачит, злится, сплетничает, но не верит до конца. Они просто не видели того, что видел он. А его даже не воспринимали всерьёз.

Но что предлагала толпа? Разбить окна, закидать стены навозом, залить двери монтажной пеной, разломать забор, разрисовать и исцарапать машину, хохотать и улюлюкать ей, осыпая её оскорблениями.

Жалкие дураки просто не понимали, что это лишь раззадорит гадину, что она начнёт мстить, изведёт каждого. Нужна толпа, нужно оружие!… А они хотят устроить школьную травлю?

Пятак больше прежнего возненавидел неразумных соседей за их трусость, нерешительность и за то, что не слушали его и гнали, как бездомную собаку.

Но если люди не делают, что должны, он сделает сам. Идти на ведьму открыто и без поддержки Петя не собирался — слишком страшно. Но люди должны понять, насколько опасна эта девка.

Пятак сам удивлялся, до чего ладный и хитрый план созрел у него в голове. Подставить ведьму, напакостить, обстряпать всё так, чтобы вина легла на неё, а уж тогда…

Голос за спиной возвращался, шептал, бубнил, становился громче, требовательнее, только Пятаку никак не удавалось разобрать, что именно он требует.

Лёгкое прояснение рассудка стремительно проходило.

* * *

Евдокия Филипповна, в селе известная как баба Дуся, души не чаяла в своих питомцах — пяти упитанных котах, десятке пёстрых несушек и в корове Катьке, которую назвала в честь двоюродной сестры Екатерины.

За своей живностью старушка тщательно ухаживала, кормила только лучшим и не жалела денег. Продажа молока и яиц стала неплохим подспорьем к и без того немалой пенсии, заработанной за полярным кругом.

Бабу Дусю недолюбливали в селе. Недолюбливали в частности за большую пенсию, ещё почему-то за котов и за вечно угрюмый вид. Могло показаться, что Евдокия Филипповна сама недолюбливает людей, но это лишь видимость. Напускная мрачность позволяла ей как ни странно находиться в гуще событий.

Чуть меньше, чем домашнее зверьё, она любила информацию, пользуясь известным принципом: кто владеет информацией — тот владеет миром. В данном случае — селом.

Насупив брови и включив ворчливый голос, старушка примыкала к стайке сплетников, поддакивала, вздыхала, плевалась, но сама никогда не говорила гадости про соседей, однако приобрела репутацию чуть ли не самой главной сплетницы и злыдни. И потому местные любители перемывать кости, видя в ней свою, охотно выкладывали ей всё самое горячее и интересное.

Но, пообщавшись с такими личностями, Евдокия Филипповна часы проводила в церкви в молчаливой молитве и в беседе с отцом Гавриилом. Потом набирала освящённой воды и шла домой. Её недавние собеседники, «свои», ухмылялись: «Дуська ходила грехи замаливать, в сквернословии попу каяться». Бабу Дусю эти колкости не трогали ни в малейшей степени, она понимала, с кем имела дело.

Вернувшись домой, старушка невероятным образом менялась. Черты лица разглаживались, наморщенные брови разъезжались от переносицы. Сладким голосом она разговаривала с котами, чистила стойло у Катьки, убирала у курочек, любовно приводила в порядок свой образцовый огород. И её хозяйство охотно отвечало ей добром: корова доилась, куры неслись, коты исправно давили крыс и мышей, огород приносил богатый урожай, такой, что и в самый плохой год у Евдокии Филипповны можно было купить молока, яиц и потрясающе вкусных солений — ещё один повод для зависти и нелюбви от соседей.

Вечером, взяв толстую тетрадку и надев очки, под уютные звуки радио или телевизора Евдокия Филипповна записывала аккуратным почерком то, что удалось услышать за день.

Наверное, какой-нибудь писатель душу бы продал, чтобы полистать эту тетрадку — столько интересного и невероятного было в ней. Кто на ком собрался жениться, кто с кем собирался разводиться и по какой причине, а далее — масса предположений от сплетников.

Записи баба Дуся тщательно датировала и указывала места сбора сведений: на лавке у Рахмачихи; у третьего столба; у колонки, которая не работает.

Лишь зимние заметки старушка вела нерегулярно, с помарками и описками. Ей было не до того, она сильно переживала смерть своей подруги Валентины Петровны, для неё — Валюши. Не старая ещё была женщина, но доконали её эти эксперименты. Никто в селе не знал Валюшу доподлинно, никто не видел, какой она могла быть весёлой, увлечённой и смешливой, презрительно звали Казначихой. Подруга Евдокии Филипповны носила непроницаемую маску, и Евдокия Филипповна хорошо её понимала.

Записи вернулись в привычный порядок лишь с началом лета, когда некая Нина Троянская стала обживаться в селе, да ещё и в бывшем доме Валюши. Баба Дуся внимательно присматривалась к новой сельчанке. Видя отдалённое сходство новой жительницы и умершей подруги, она всё же не сразу верила в их родство, но вскоре убедилась в этом. Тот же огонёк в глазах, та же усмешка, полная доброжелательного ехидства, та же гордая осанка, даже голос низковатый и тёплый — тот же. Характер, который Валюша скрывала под маской, Нина не прятала.

И сердце бабы Дуси оттаяло после стужи утраты и она снова взялась за конспект.

Баба Дуся занималась этим вовсе не из праздного любопытства, не из желания использовать записи во зло. Но, владея ценными сведениями, она всегда знала, чем и кому помочь, когда, кому и про кого обронить веское слово. Баба Дуся воплощала силу, противостоящую едким сплетням. Мягкую, незримую силу. Это была её тайна.

Вечерело. Закончив вечерние записи, Евдокия Филипповна широко зевнула, выпила стакан тёплого молока с мёдом, старательно помолилась и стала готовиться ко сну. Трое котов разбрелись по двору, рыжий Султан забрался на своё место на печи.

Старушка оставила на столе блюдце с мёдом, большой сухарик и чашку сливок.

— Кушай, кушай, суседко, — сказала она ласково.

Лёжа на пуховой перине, баба Дуся прокручивала в голове сплетни, собранные за день. Ох, как не радовало её то, что нависло над несчастной Ниной. А та, казалось, и не замечала этого. Опять же — один в один Валюша. Та тоже когда увлекалась могла исхудать, отрешиться от всего окружающего и закопаться в дело с головой, ничего не видя вокруг.

Так и довела себя.

Нинина истинная природа для Евдокии Филипповны почти с первых дней стала понятна, а сельчане, болтающие без устали языками, не знали ничего кроме собственных же выдумок. Увы, как остановить поток наговоров и сплетен баба Дуся пока не знала.

Старушка тяжело вздохнула и улеглась поудобнее. Сон даст ответ. Её редкие сны всегда дают ответы, только попроси. Ах, если бы не Валюша, она так бы и считала себя дурной всю жизнь, врала бы: «А мне никогда ничего не снится». Подруга всё разъяснила.

Баба Дуся закрыла глаза, задышала мирно, ровно.

Потянулись размытые видения: поляна, большое дерево, костры, звери.

Помимо тетрадки, у Евдокии Филипповны был и другой секрет.

* * *

Наступила ночь. Небо затянуло тучами, моросил дождь. Стало промозгло, неуютно. Собаки попрятались по будкам и лишь изредка недовольно ворчали, услыхав шум на улице. А шумели в основном деревья — шелестели листвой, скрипели ветками.

Пятак не сомневался, что вылазка станет удачной. Он сидел перед телевизором и нетерпеливо ждал, когда мать угомонится, ухмылялся своим мыслям, строил планы.

Анна Астафьевна легла около двенадцати ночи и по обыкновению уснула не сразу.

Напрягая мозги, замутнённые надвигающимся приступом безумия и самогоном, Петя старался вспомнить всё, что знал о ведьмах. В основном это были детские сказки, которые за давностью лет почти выветрились из головы; да ещё местные сплетни — вот тут народная мифология расщедрилась на легенды и подробности.

Говорили, как ещё до революции в селе жила ведьма, родившая двойню от козла. А в соседнем селе бабка-шептуха до сих пор заговаривала язвы, чирьи и отпаивала людей свежей свиной, куриной или утиной кровью.

Или это бабка родила двойню?

В голове Пятака начинался кавардак, да ещё этот шёпот сбивал с толку. Петя отхлебнул из пластиковой бутылки, сморщился и проглотил комок, подступивший к горлу.

Если подумать, много, оказывается, по соседним деревням жило всяких гадалок и колдунов. Одни заговаривали болезни, другие гадали на картах, третьи портили скотину, огороды, поля, даже детей, подкидывая к порогам домов, под двери сараев и на участки всякие штуки вроде тряпичных или соломенных кукол и травяных скруток.

Рассказывали про знающего деда Матвея, который, как выяснилось, обворовал чуть ли не каждого соседа, поскольку умел становиться невидимым для людей и собак. Заходил спокойно в дома, брал, что плохо лежало. Погорел, в прямом смысле, когда его позвали заговорить лошадей от сапа. Матвей начал колдовать над костром, уверяя, что сожжёт всю заразу и нечаянно спалил конюшню. Деда арестовали. При обыске в избе нашли кучу чужих вещей. Матвей клялся, что соседи сами несли ему барахло за услуги, а соседи уверяли, что дед всё украл. Конечно, дед врал, не сомневался Пятак. Проклятые колдуны и ведьмы всегда врут.

Или это у деда была двойня от козла?

«Мерзость», — пискнуло за спиной.

Пятак тряхнул головой.

Из маленькой комнаты донеслось ровное сопение. Оно всегда раздражало Петю, но сейчас он был рад его слышать. В белый мешок из-под сахара Пятак побросал то, что на его взгляд могло пригодиться в деле: кусок свинины, старый истрёпанный веник, несколько тонких церковных свечей из материных запасов, бутылёк с бензином для зажигалки, зажигалку, верёвку, нож. В мешок летело всё подряд. Во дворе Петя нагрёб куриных окровавленных перьев: сегодня мать купила у Галиевой трёх кур живьём, и, чтобы не платить за убой и ощип, управилась с ними сама. Перья так и валялись под забором у пня.

Хихикая, Пятак вспомнил, про кучу навоза, сваленную неподалёку. Соседи здорово ругались с дедом, привёзшим это добро. Петя прихватил полиэтиленовый пакет и кухонную лопатку.

Мешок он вымазал сажей для маскировки, почему-то не догадавшись просто взять другой, потемнее.

Если кто-то в этот час поглядел бы в окно, то увидел бы крадущийся по улице пригнувшийся силуэт с грязным белым мешком в руке и узнал бы Камчатского.

Обшитый кремовым сайдингом, укрывающийся за двухметровым дощатым забором дом бабки Сашки Рахмановой — Рахмачихи — стал одной из главных тем для обсуждения на долгое время. Эта старуха даже не держала собаку — в доме имелась «тревожная кнопка». По крайней мере, так рассказывали, да и на воротном столбе по ночам пластмассовая коробочка угрожающе мигала красным глазом. Воришки побаивались «кнопки» и не лезли сюда.

Когда-то Петя подрабатывал у Рахмачихи на огороде, но потом её сын в большом городе разжился деньгами, как говорили — стал бандитом. Отстроил матери дом, а для работы к ней стали ездить люди из специальной фирмы. Рахмачиха больше остальных ненавидела ведьму, а заодно ненавидела и презирала других соседей. Смотрела на всех свысока, каждое слово бросала, как нищему подачку.

Петя решил: если Рахмачиха ненавидит ведьму, то и ведьма ненавидит её, как иначе? А значит, Рахмачихе обязательно нужно напакостить. На кого подумают люди?

Через несколько минут забор оказался «украшен» кусками мяса. Нарезая шматы в потёмках, Пятак здорово распорол ладонь. Кровь скоро остановилась, но начинала течь при малейшем движении. Утвердив на почтовом ящике свечной огарок и подвесив на ниточке пучок травы, напоминающий, как ему казалось, человека, пакостник остался доволен. Подумаешь, порезался, зато какая красота!

Впереди оставалось много работы, и оставалась почти бутылка самогона в кармане.

От Петиных рук пострадала пушистая дикая яблонька Серёгиных, густо усыпанная мелкими ранетками, которые после заморозков становились мягкими, сладковатыми и терпкими — их обожали дети. Стараниями Камчатского яблонька превратилась в жалкий изломанный куст. И, будто в отместку, дерево хрустнуло веткой, когда Петя спускался вниз. Он приземлился, подвернув ногу и не мог нормально на неё наступать.

Петю охватила злость. Естественно, это ведьма сидит и проклинает его. Винить свою дурную голову или водку Пятак не пытался. Обломанные ветки он прихватил с собой.

Куски мяса, жирные шлепки навоза на стенах и ставнях, прутики из веника, пучки травы, перевязанные верёвкой и заткнутые в заборы, окровавленные куриные перья, свечи — вот, что оставлял после себя Камчатский, хромая по ночным сельским улицам.

Ближе к утру, будучи уже совершенно пьяным и одуревшим, Пятак добрался до Нининого дома. Чем ближе он подходил, тем громче шептало за спиной незримое нечто — его постоянный спутник. Сделалось невообразимо страшно. Петя встал на корточки, перекрестился и пополз, проклиная ведьму за то, что та скосила траву возле своего забора и теперь не спрятаться. Наспех побросав перья, верёвку, ветки, остатки навоза, мешок и всё прочее, Пятак хотел бросить и зажигалку с бензином, но вспомнил, что упустил самое важное: тут, неподалёку, кто-то привёз и оставил на улице стог сена. Петя сам слышал, как мужики разговаривали:

— Сена привёз.

— Куда дел?

— У ворот свалил.

— Своруют.

— Пусть воруют.

Осталось облить сено бензином, вернуться, подбросить ведьме улики и дело сделано.

Светало. Петя торопился. Сено подмокло, потому он израсходовал весь бутылёк, не заметив, как облил руки.

Бензин вспыхнул, сено полыхнуло и опалило Пятаку брови, ресницы, чёлку. Вспыхнула рука, огонь мгновенно перекинулся на синтетическую ветровку. Камчатский взвыл и заметался в поисках хоть какой-то лужи. Его спасла придорожная канава с чавкающей грязью.

Сбив пламя, Пятак выбрался на дорогу и как мог побежал в ближайший проулок. Подвёрнутая нога болела при каждом шаге, расплавленная одежда прилипла к покрасневшей коже, причиняя нестерпимую боль, надувались волдыри. Даже выпитый до этого самогон не спасал. Петя ковылял, скулил и плакал.

— Горим! — услышал Пятак позади и припустил быстрее, хватаясь за забор.

Мичурин никогда не закрывал ставен. Так было и сейчас. Ковыляя мимо его дома, Пятак оскалил зубы — даже слюна побежала по подбородку — шипя, наклонился и швырнул камень в стекло главному защитнику проклятой ведьмы. Стекло посыпалось с громким звоном.

Пьяный, обожжённый, одуревший, с распухшей лодыжкой, Камчатский ни за что не сумел бы убежать, но попытался. Ноги подвели — запнулись одна о другую и Пятак хлопнулся на дорогу.

Почему-то из дома Зизитоп в одних семейных трусах босиком выскочил Мичурин, матерясь на всю округу. Петя заскрёб по земле уцелевшей рукой, но подняться не успел. Рычащий дядя Женя схватил его за одежду и грохнул о землю так, что у Пятака из глотки вырвался жалкий «квак» и он едва не потерял сознание.

— Зинка, зови мента! Сейчас я это животное скручу!… А это что за?…

Наступив обмякшему Пете на поясницу, Мичурин посмотрел туда, где бликовало яркое пламя.

* * *

Невидимый для большинства мир богат и разнообразен. Обитающие в нём существа держатся в тени, некоторые — в буквальном смысле. Они покидают свои убежища незаметно, под покровом ночи. Многие, вроде водяных, луговых и леших, прячутся в озерах, среди высокой травы и в густой чащобе. Им нет особенной нужды таиться от людей, но такова их натура.

То же с домашними духами, некогда отделившимися от природы и поселившимися рядом с человеком. Они своим незаметным влиянием держат людей на грани веры и сомнений. Иные по своему характеру любят пакостить, иные — верные помощники. И вовсе не обязательно какой-нибудь овинник будет хозяйственным и беззлобным, он может оказаться редким гадом и разгильдяем. В то же время кикимора проявит несвойственное ей миролюбие.

Особые отношения у духов сложились с ведьмами, в частности у домовых. Спроси кого-то знающего, и он не вспомнит, чтобы при ведьме или колдуне не жил домовой, если, конечно, ведьма и колдун настоящие.

Людской век недолог даже на взгляд самих людей: вечно не хватает времени пожить. Многие в старости будут вспоминать, сколько не успели сделать, мечтать о годике-другом в запасе. Для духов человеческая жизнь — миг. Редкий домовой останется при доме после смерти хозяина. Мало ли, кто заедет в освободившееся жильё? Может, те своего духа приведут или не нужен им дух вовсе. А домовой, живший при знающем человеке, уж точно уйдёт после смерти хозяина в леса, к своим собратьям, горевать. И, может быть, через сотню-другую лет найдёт себе новую хозяйку или хозяина.

Своего домового Нина знала с детства. Он просто однажды появился в их квартире. Проявлял себя дух почти незаметно, мягко, пока маленькая Нина не догадалась, что в их доме нечисто. Поначалу девочка пугалась, жаловалась родителям на всякие странности. Родители отмахивались. На самом деле, Нина до сих пор не понимала, знают ли мама с папой о её даре. Пожалуй, знают.

И тогда, в десять лет, уже обладая пытливым и гибким умом, Нина перетряхнула множество книг, пытаясь узнать, как избавиться от «полтергейста» или как подружиться с ним. Было страшно, но подружиться хотелось больше, чем избавиться. И дружба завязалась.

Это домовой открыл Нине глаза на её дар. Это он свёл потом её с наставницей, которая вроде как была репетитором по английскому языку. Забавно, что Нина до сих пор слабо ориентировалась в обычном, не техническом английском.

Домовой ничего не рассказывал о своей прошлой жизни, о предыдущих хозяевах. Говорил только, что всегда будет с Ниной, куда бы она ни отправилась. Девочка понимала, что её новый друг прожил необозримо много и обладает настоящим могуществом. Несколько раз он решительно вставал у неё на пути, и Нина в последствии была очень благодарна ему.

Домовые не перечат ведьмам, чем бы те не занялись, но случается и иначе.

Нина проснулась на полу около четырёх часов утра с тяжёлой головой, зато немного отдохнувшая. Воспоминания о прошлом мягкой волной убаюкивали её во время сна. Она даже не сразу осознала, что должна страшно разозлиться на домового.

Нина поглядела на погасшие свечи, на карту села, которая сейчас выглядела просто рисунком и ахнула.

— Да ты!… Да как ты посмел?! — грозно воскликнула она.

В углу раскатисто прогрохотало железо.

— Я спрашиваю, как ты посмел?! — Нина встала посреди комнаты, сжимая кулаки.

Она вспомнила, как сидела над картой, как домовой ворчал, ворчал и ворчал. По его мнению, Нина совершенно забыла о том, что она, вообще-то, ведьма, которая должна беречь себя если не ради себя, то ради других, а ещё стать настоящей хозяйкой, а не фанатичной дурой, которая только и колдует над «волшебной хреновиной, высосавшей из неё последние мозги и совесть».

Потом она пообещала домовому убрать путеводку подальше и отдохнуть часик-другой. Ещё помнила, как убрала в мешочек пудреницу, как порыв ветра ударил в лицо. В этом порыве слышался мощный, хриплый гортанный выдох.

Усыпил! Хозяйку! И это в момент, когда она почти…

— Явись, — ровным, твёрдым голосом приказала Нина.

Из-за печи потянулась пылевая позёмка. Она собралась в вихрь. Вихрь закручивался сильнее и сильнее, становился выше и выше, обретал угадываемый силуэт.

— Явился, — раздался совершенно молодой и властный голос.

У Нины по спине пробежал холодок. Она давно не слышала этого голоса. В девятом классе она очень хотела попробовать приворожить одноклассника, по которому сохли все девчонки. Тогда у неё состоялся долгий и неприятный разговор с домовым. Но теперь она не девчонка, сама знает, что делает.

— Я спросила, кто тебе позволил меня усыпить?

— Мне не нужно твоё разрешение, — ответил домовой. — И глядеть, как ты себя убиваешь, я не собираюсь.

— И что мне, драться с тобой или отказаться от тебя? — Нина приосанилась и скрестила руки на груди.

— Сделаю вид, что у меня уши заложило, — сказал дух несколько обижено.

— Ты не можешь мешать мне, когда я… Послушай. — Нина почувствовала сильное головокружение и присела на кровать. — Ладно, я не… Нет… Нет, ты не можешь так поступать. Думаешь, не найду управу на твои фокусы?

— Найдёшь. — Вихрь терял форму и оседал, и вскоре обратился в маленький смерчик, крутящийся на полу. Голос домового стал прежним. — Найдёшь, ты многое можешь. Только делаешь не то, что должна, внученька.

— И что же я должна делать? — процедила Нина язвительно. — Заговаривать болячки, насылать на соседских коров порчу или?…

Вихрь полностью успокоился и ветерком метнулся за печь.

— Ничего ты не видишь вокруг себя, глупая девочка, — раздалось глухое ворчание. — Много умеешь, да ничего не знаешь. Помнишь свою первую ночь тут?

Нина растёрла помятое после сна лицо. Даже сейчас она никак не могла оторвать взгляд ни от карты, ни от мешочка с путеводкой.

— Всё я вижу и понимаю, — ответила Нина, помолчав. — Вижу, что твои потусторонние родственнички чудят, делят территорию, знаю, что должна вмешаться… Этого от меня ждут? Всё знаю, не дура. Но ты видишь? Ты видишь, что творится с деревней? Каждый раз, когда я смотрю на карту, у меня волосы встают дыбом. Человек, который ещё вчера был здоров, уже завтра будет таскать на горбу подселенца. Засухи? Наводнения? Да пусть всё к чертям сгорит, если я не найду, как избавиться от всей этой заразы! А тут ты со своими фокусами и нравоучениями, когда я почти нашла… нашла…

Нина зажмурилась. Вот, вот, какая-то догадка завертелась в голове, надо только ухватить, понять, вспомнить! Но нет. Она всё ещё слишком устала. И беда заключалась в том, что бороться с заразой больше не кому. Или обратиться к наставнице? Или к другим? Или…

— Помоги старшим и они тебе помогут, — словно услышал, а может, правда услышал её мысли домовой. — Исполняй свои обязанности.

— Я же говорю, я почти… Погоди-ка, там не ко мне ли опять целая делегация?

* * *

Участковый собрался быстро. Вчера он заступил на ночное дежурство а поскольку дежурства проходят обычно тихо, капитан Кулишников крепко спал, когда его под утро разбудили настойчивые телефонные трели.

Рассказы о битых окнах, поджоге и других повреждениях имущества, а также обещания обратиться в вышестоящее отделение, если он снова будет бездействовать, заставили Никиту Игнатьевича пошевелиться.

Почему-то участковому подумалось, что без Нины здесь не обошлось. В последнее время новая сельчанка не выходила у него из головы — на стол участка стали ложиться странные заявления на эту Троянскую. Выручало то, что сглазы, порчи и ведьмины заговоры никак не регулировались законом и дать ход заявлением даже при большом желании не получилось бы.

Попросив в райцентре, чтобы прислали ребят с машиной, Никита Игнатьевич сел на свой скрипучий велосипед и выдвинулся к месту происшествия.

В то же время у дома Мичурина собралось не меньше десяти человек. Пятак, связанный по рукам простынями, сидел на земле, бешено ворочал глазами, подвывал от боли и крыл матом всех вокруг.

Скрип велосипеда послышался издалека, и не успел капитан Кулишников спешиться, как сельчане обступили его и наперебой стали требовать справедливости.

— Самое, товарищи, не все сразу, не все! — терялся он, разглядывая ещё более жалкого, чем обычно, Пятака. — Этот, что ли?

— Ведьма! — завизжал Пятак, глядя на участкового.

— Я, что ли? — вытаращил глаза полицейский.

Пятак затараторил, срываясь на треснутый фальцет. Он утверждал, что все пакости в деревне совершила именно Нина, что она околдовала его, она угрожала ему, она била его, она пыталась его сжечь. Петя кричал всё громче и громче, пока не получил от Мичурина пинок под рёбра. Камчатский схватил ртом воздух и подавился словами.

— Так, товарищ… Евгений, давай, самое, не буцай свидетеля, — сказал участковый.

— Игнатич, ты дурак?! — возмутился Мичурин. — Какой он тебе свидетель? Ты погляди на него — весь драный, в говне, обгоревший, там пожар, там яблоню ободрал, гнида, этой язве ворота мясом обвешал…

— За языком следи, быдляк, — надменно вставила Рахманова.

— А шла бы ты, язва.

— Ты мне, самое, свидетелей не гони, мне с ними работать! — участковый раскрыл папку и оглядел собравшихся.

— Потерпевшие мы, а не свидетели, — поправил не состоявшийся погорелец. Его волосы тоже заметно пострадали от огня. — А если бы сухо было, вся улица бы полыхнула!

— Разберёмся, — неуверенно сказал капитан Кулишников и с тоской поглядел на дальний перекрёсток, откуда должна была появиться подмога.

Он подошёл к Пятаку и брезгливо сморщился от запаха перегара, пота, плавленной синтетики и горелых волос.

— Так, что ты можешь заявить про Троянскую?

Всё, что мог, Пятак уже заявил раньше. Он плюнул, постаравшись попасть в участкового, но не вышло. Плевок приземлился возле начищенных ботинок полицейского, чуть забрызгав их.

— Ценный свидетель, — ехидно ухмыльнулся дядя Женя.

Остальные сбивчиво пересказали всё, что говорил Камчатский, и Никита Игнатьевич теперь совершенно ничего не понимал, но старательно всё записывал.

«И всё же, Троянская», — думал он.

— Игнатич, ты его показания с чужих слов берёшь? А расписываться тоже они будут, или сперва подлечишь идиота, а потом заставишь его расписаться под этим бредом?

Кулишников вздохнул, смял лист и сунул его в карман. Назвать это показаниями всё равно не поворачивался язык. Не верил участковый ни в богов, ни в чертей, ни в ведьм. Если и упоминал их, только как присказку. Но но если Троянская действительно натравила дурака на соседей? Конфликт у неё с соседями налицо, а Камчатский — удобный исполнитель, ведь ему же никто не поверит.

Как бы то ни было, Петю теперь можно посадить или отправить в дурдом — всё будет спокойнее. А если Троянская, будь она неладна, как-то участвовала в ночном погроме, решил Никита Игнатьевич, она тут же поедет в участок. А если и отвертится, то хоть потаскают её на допросы как следует.

Только встречаться с Ниной капитану совершенно не хотелось.

«Где ж вы, соколы?» — подумал Кулишников, выжидающе глядя всё на ту же дорогу.

Однако стоять бесконечно на месте было невозможно.

— Ладно, самое, пошли, поговорим с подозреваемой, — обречённо сказал участковый.

— Никитич, ты точно поехал головой, — констатировал дядя Женя. — Этот тебе, значит, свидетель, а Нинка, значит, подозреваемая?

— Установим, — сказал участковый. — Самое, прошу пройти к дому… свидетеля.

Даже людей, настроенных против Нины, «улики» совершенно не убедили. Все молчали, Мичурин ехидно улыбался. Участковый понуро разглядывал кучу мусора, приправленную навозом. В очередной раз он снял фуражку и потёр лысину, будто намеревался отполировать её до блеска.

— Хозяйку-то вызывать надо, — сказал он и оглянулся на толпу, словно ожидая, что хозяйку вызовет кто-то другой.

Наконец Кулишников шагнул к калитке и без видимых причин остановился.

Вдалеке зашумел автомобильный мотор — это долгожданное подкрепление неспешно ползло по дороге на чёрной служебной пятидверной «ниве» с синими полосами по бортам. Машина затормозила на повороте. Из неё вышли двое — прапорщик и младший лейтенант. Оба «сокола» со скучающими лицами встали у машины и зашептались о чём-то.

— Хозяйку звать надо, — повторил участковый, не двигаясь с места.

Через форточку на улицу выскочил чёрный кот. Он поглядел на пришедших, ловко взобрался прямо по бревенчатой стене на крышу и там устроился на коньке.

Нина вышла сама, укутанная в махровый халат поверх домашней одежды, хмуро поглядела исподлобья и приветственно кивнула только Мичурину и Зинаиде.

Мичурин покачал головой, отмечая про себя измождённый Нинин вид.

— Гражданка Троянская, самое, — откашлялся участковый. — Значит, доброе утро… Ну, как сказать. В общем, на вас поступила жалоба, не сказать, что жалоба, но сигнал… Не сказать, что сигнал…

— Что, простите? — хрипловато перебила Нина. — Я только проснулась и не вполне понимаю, о чём вы.

— Этот придурок, — Мичурин для ясности кивнул на Пятака, — говорит, что ты его заставила поджечь сено, измазать ворота говном и… что он там ещё наделал? Да, этой язве ворота обвешал мясом.

— Тухлятиной, — поправила Рахмачиха, пропустив «язву» мимо ушей.

— Он чуть хату не подпалил мне! — возмутился владелец сена. — Кто отвечать будет? Сено кто возместит?

— Яблоня!

— Все стены в…

— Ворота!

— Тише, тише, — тщетно успокаивал собравшихся участковый.

А народу прибывало — и потерпевших, и разбуженных шумом зевак.

— Я всё ещё не понимаю, зачем все пришли ко мне, Никита Игнатьевич? — обратилась Нина к полицейскому, умудряясь не уделить толпе ни одного взгляда. — В чём меня обвиняют на этот раз?

— Понимаете, Нина Станиславовна, пока ни в чём, но улики… — участковый указал пальцем на мусор.

— Улики? — Нина поглядела на бардак у себя под забором. — Пожалуй, улики. Они ведь говорят о том, что и я пострадала, верно?

Двое полицейских внимательно разглядывали капот служебной машины. Кажется, они тихонько смеялись.

— Улики… Самое, товарищ Пятак, ой, то есть, подозреваемый Камчатский, он утверждает, что к безобразиям причастны вы.

— Товарищ участковый, потрудитесь рассказать, к каким безобразиям я причастна?

— К безобразиям, самое, как-то: порча, имею в виду порчу имущества, пожар и всё остальное…

— Пистолет! — заорал Пятак и дёрнулся из рук Мичурина так, что уцелевший рукав олимпийки затрещал по швам. — У неё пистолет! У деда! У неё! Убийцы!

«Соколы» шустро развернулись. Участковый завертел головой.

— Где пистолет? — опешив, спросил он. — Где дед?

— И правда, где? — развела руками Нина.

— А говорили, что она с Семёнычем по воронам стреляла из ружья! — крикнули из толпы.

— Нет у него ружья.

— Вот потому из пистолета и стреляла.

— А кто видел?

— Да видел кто-то.

— А кто?

— Так, тихо, — гаркнул вынырнувший из толпы прапорщик. — Разберёмся, установим. Вы, гражданка, оружием владеете?

— Не владею.

— А позволите, мы бегло осмотрим дом? Ну, раз вам нечего скрывать. Потому как, знаете, браконьеров развелось. Тут хорошенько потрясти и столько стволов вывалится. Так что, чисто ради безопасности осмотримся?

— Конечно, когда будет достаточное основание.

— Ну, если учесть, в жилище может находиться орудие… орудие… — вмешался ревниво участковый.

— Орудие убийства ворон? — Нина шагнула к ограде. Прапорщик невольно сделал два шага назад, но участковый справился с собой. — Вот когда вороны напишут заявление, тогда и ищите. Надеюсь, в полиции не будут основываться на бреднях сумасшедшего пьяницы?

— Сёма, хорош дуру гнать, — окликнул прапорщика лейтенант. — Будет надо — найдем, чего надо. Надо паковать, наш клиент. Ну, если в натуре-то, не наш, конечно, но пока-то… Капитан, давай, опрашивай, записывай. Кто где был, кто чё видел. Ну, мужики, шевелитесь!

Когда Пятаку распутывали руки, он только краснел, таращил глаза и мычал что-то совсем невнятное, будто ему рот забили ватой. Полицейские надели на него наручники и, посмеиваясь, запихнули на заднее сиденье машины.

Никто не мог видеть, как крепко сжала кулак Нина, пряча руку в кармане халата.

* * *

— Достало! — выкрикнула Нина и запустила кружкой в стену. Кружка не долетела до стены, повисла в воздухе и плавно опустилась на пол.

— Подними и верни на стол, — раздалось из-за печи. — Как маленькая, честное слово. Кружечку-то матушка подарила. Чего там?

— Ничего, — рявкнула Нина, но кидать кружку больше не пыталась. — Показания брали. Шайка идиотов. Я для них, я… а они…

Нина плюхнулась на не расправленную кровать и закрыла глаза.

Нет, на людей всерьёз она не злилась. Они не знали, что происходит, не знали, кто сидит у них на загривке. Не знали до поры. Скорее она злилась на себя, потому что не могла найти решение. И на домового — вмешался в самое неподходящее время. Будто она без старого зануды не видела, до чего себя довела. Будто не знала, что творится среди духов, живущих за селом. Будто не знала, что испытание продолжается, что следят за ней, как контрразведка за иностранным дипломатом.

Только знала она и то, что чёрные души — опасны, и что началась эпидемия, и если не найти способ, как собрать их в одно место, упрятать там навечно… Речи о том, чтобы послать души к предкам уже не шло.

Ялат вернулся домой так же через форточку.

«И этого обещала отправить», — с раздражением подумала Нина.

Знать бы только — как. Знать бы, почему мерзопакости так быстро расползаются. Знать бы, как указать им путь…

Нина села так резко, что потемнело в глазах. Догадка, которую она упустила вчера вечером, мысль, которую не успела додумать, вернулась.

Торопливо поджигая свечи, ведьма достала из мешочка путеводку.

— Вот же дура! — ругала она себя. — Неужели?…

— Опять ты за своё? — строго спросил домовой.

— Тихо. Сейчас действительно молчи. И помогай.

Нина заложила печь щепками и поленьями, разожгла огонь.

— Если бы ты, старый дурень, не позволил себе такое хамство по отношению к ведьме, может, уже сейчас было бы всё в порядке. Ялат, быстро ко мне.

— Вот уж нет.

— Я сказала, быстро, иначе свой век доживать будешь в облике мыши! А век у тебя долгий.

Кот неохотно вылез из укрытия, подошёл к ведьме, чихнул от щекотки в носу, но сел рядом.

— Ты во всей деревне бывал, дружок?

— В церкви этой вашей не был. И к кузнице не ходил.

— Ну да, ну да, ты же неупокоенная душа, как ни крути, тебя от таких мест воротит. Но ты знаешь, где церковь?

— Видел.

— А к кузнице дорогу знаешь?

— Не знаю я твою кузницу, ведьма.

— Отлично! — Нина дёрнула клок шерсти из хвоста Ялата.

Тот взвился и истошно заорал.

— Тихо, тихо, так надо, так быстрее будет. Ворчун, поддержи, мне нужно много сил.

Склонившись над картой, Нина зашептала заклинания. Она прижала к носу марлю и та быстро промокла. Впрочем, эту кровь она потом выварит и использует, в крови — сила.

Ведьма на долгие часы ушла в работу.

Печь погасла. Циферблат часов показал без трёх минут десять утра. Нина убрала путеводку в мешочек и небрежно откинула его в сторону. Она привалилась спиной к кровати и поглядела на каждую из свечей по очереди. Огоньки дрогнули, погасли и от фитилей потянулись сизые столбики дыма.

Нина долго сидела беззвучно, глядя перед собой и кусала губу. Так долго, что Ялат выбрался из укрытия, поглядел на неё и спросил с беспокойством:

— Ведьма, ты живая?

Нина протянула руку и потрепала его по загривку.

— Прости, малыш. Больно, да?

— У тебя что, ведьма, совесть появилась?

— Вроде того. И мозгов появилось немного. Ну, знаешь, где кузница?

— Знаю, — уверенно ответил фамильяр.

— А до этого не знал?

— Не знал, я же сказал тебе.

— И вдруг сейчас узнал. Как?

— Как-то.

— Вот и они как-то, — Нина кивнула на карту. — Следила за людьми, развлекалась, исследовала… И сама проложила мерзопакостям пути.

— Наслала на село проклятье, — вздохнул домовой за печью.

— Но, шаманка, разве эти пакости сами на людей не запрыгнут, без тебя?

— Запрыгнут. И всё же это сделала я.