Ксюша

Глава 1

Посвящается памяти Наташи Антошкиной.

Мой Туарег недовольно лавировал между разнообразными колдобинами, ямами и ухабами по дороге, бывшей когда-то хорошим асфальтовым шоссе. Теперь же оно превратилось в одно из тех российских направлений, безропотно преодолеть которые по плечу лишь таким же разбитым и усталым старичкам советского автопрома. Или уверенным в своей несокрушимой силе тяжёлым тракторам. Холёной немецкой машине было совсем не по нраву, что я загнал её в такую глушь, но ностальгия упорно тащила меня всё дальше и дальше.

Когда-то, ещё при вдохновенном строительстве коммунизма, здесь был колхоз-миллионер. Жизнь цвела тут сочно, как сортовая картошка; сытые коровы гуляли по лоснящимся от жирной травы лугам, и даже голуби на крыше фермы казались ухоженной домашней птицей. Веселье не затихало в колхозе ни на минуту: днём из громкоговорителей орало радио, вечерами по улицам бродила гармонь, а в выходные молодёжь собиралась в ДК, танцевала и развлекалась нехитрыми деревенскими забавами.

Ныне картина поменялась на полностью противоположную: непаханая земля заросла ядовитым бурьяном, фермы стояли пустые, жители перебрались в города. Монументальное здание Дворца культуры, превращённое давнишним пожаром в обугленный скелет прошлого достатка, уже много лет было пристанищем лишь для ворон и бездомных собак. Я не знаю, для чего приехал сюда. Оснований искать тут удобное место для отдыха и хорошее пропитание не было совершенно, но какая-то странная тоска тянула меня…

Здесь когда-то встретил я своего приятеля, который живёт теперь в Америке. Недавно, общаясь по Скайпу, мы вспоминали наше знакомство: как, случайно столкнувшись на празднике, были против воли ввязаны в драку, и я чуть не выдал себя, чересчур разозлившись. Если бы не Дори, я бы тогда не вышел живым… Может быть, именно это воспоминание, наложенное на желание увидеть, что стало теперь с теми парнями и их жилищами, заставило меня сделать по пути в Питер этот крюк в дремучую глубину Тверской области… А может быть, просто обычный весенний сплин, нападающий на меня каждый год с тех пор, как обилие незаконных мигрантов лишило нас необходимости находиться в постоянном движении и требующий каких-то абсурдных действий… Я бросил машину влево, объезжая огромную лужу с молчаливо стоящим на краю сухим прошлогодним рогозом, и прекратил думать об этом.

День клонился к вечеру, и я опустил затянутое глухой тонировкой окно. Свежий ветер тут же бросился в кабину, радостно потёрся о приборную панель, проверяя, нет ли там пыли, и запрятался где-то на заднем сиденье, в надежде прокатиться зайцем, на машине, редкой для этих мест

Туарег легко взбежал в горку. Вид на то, что осталось от процветающей когда-то деревни, открывался с этого ракурса как нельзя удачно. Я остановил машину и сделал на телефон несколько кадров прямо из окна. Стоящие вдоль так и не родившейся новой улицы недостроенные бетонные коттеджи уже так сильно заросли молодыми деревьями, что стены едва угадывались. Большинство древних деревянных изб просело. Хромая и корчась, они тянулись к земле, чтобы догнивать свой век в более удобном положении. Несколько отреставрированных старых домов, которые использовались теперь новоиспечёнными горожанами как летние дачи, в этом году ещё не видели своих хозяев. Отражая закат щегольскими окнами, они терпеливо дремали в ожидании. Единственная оставшаяся в деревне корова и пара коз бродили у околицы, лениво гадая, когда же их заберут на дойку.

Я бросил телефон на правое сиденье и тронул машину по боязливо спускающейся в овраг грунтовой дороге. Узкая речушка, бегущая мимо деревни в низину и дальше к древней могучей Волге, скрывалась среди небольшого, но густого перелеска, куда я свернул, чтобы припарковаться. Гибкие молодые ветки ольхи и черёмухи приняли тёмную эмаль кузова, бережно укрывая его от посторонних глаз. Я выключил двигатель, закрыл окна и вышел. Задумавшись, я присел на капот и некоторое время с упоением наслаждался звуками и запахами весеннего леса. Природа не спрашивает, чем заняты существа, мнящие себя разумными. Её жизнь проста и понятна: каждому действию, каждому ростку отведено своё время и место. Я люблю бывать в лесу или у воды, но в последнее время городская суета и компьютеры сильно отдалили меня от такого рода красот.

Солнце щедро обагрило редкие облака своим ежедневным ритуальным прощанием, и я решил идти к деревне. Мне не хотелось задерживаться тут надолго, но нужно было успокоить свою ностальгию и выжать из этого хоть какое-то удовольствие. Ступая вдоль берега, я разглядывал в тёмном стекле воды отражение неба, ростки растений и скользящих по поверхности насекомых. Деревья расступились. Молодой луг, прорастающий сквозь пепел сожжённой недавно сухой травы, лёг мне под ноги. Деревня была уже совсем близко, и я стал искать глазами людей, но вокруг было пусто. Даже корову с козами увели по домам. Покосившаяся изба, робко притулившаяся на окраине, с недоверием смотрела слепыми тёмными окнами на уютно кутающуюся в туманное одеяло реку; где-то на другом конце деревни приветственно залаяла собака и тотчас утихла, заискивающе поскуливая перед хозяином.

Неожиданно я увидел девушку, сидящую у берега реки под старой раскидистой липой. Заметив, что я смотрю в её сторону, она махнула рукой и позвала:

— Добрый вечер! Не могли бы Вы помочь мне?

Я подошёл ближе. Девушка была очень маленькая и худая; от неё тянуло тёмной, глухой тяжестью, и я не мог её распознать. Светлые, почти белые волосы до плеч падали неровно остриженными волнами; синие глаза казались слишком большими для такого худого лица, а бледные губы едва очерчивали приветливую и живую улыбку. Одетая в слишком лёгкое для сырого весеннего вечера платье, девушка зябко поправляла на плечах старый посадский платок, который укрывал её, почти как средневековый плащ. На коленях у неё лежала истрёпанная книга с засаленными страницами и следами от крысиных зубов на переплёте. Скользнув глазами по тексту, я узнал его: это была «Дорога никуда» Александра Грина. Девушка сидела на грязном выцветшем пледе, неловко прислонившись спиной к замшелому стволу, а рядом, прислонённые к липе, стояли потёртые деревянные костыли.

— Вы не поможете мне подняться? — она повторила свою просьбу, протягивая худую ладонь к костылям.

Я нагнулся и подал ей руку, на которую девушка с готовностью оперлась, вставая. Я бросил взгляд вокруг: было пусто. Всё смолкло и спряталось, словно понимая, что у меня на уме. В следующий миг мои клыки уже рассекали вену.

Кровь её была исполнена страдания. Нет, не страха передо мною, не ужаса от внезапно подкравшейся смерти, ни боли от раны на шее. Это было тяжёлое, безысходное и безальтернативное страдание, с каким я ещё никогда не встречался прежде. Кровь упала мне в желудок сырым холодным камнем, не давая ни сытости, ни силы. Сомнение пнуло меня изнутри, и в эту секунду хрупкие руки девушки нежно обняли мою спину. Она прижалась ко мне, словно к старому любимому другу, неожиданно встреченному после долгой разлуки. Обтрёпанный угол книги, которую девушка держала в руке, упёрся мне под ремень джинсов.

От удивления я отпустил свою жертву и отстранился. Синие глаза смотрели открыто, с недоумённым ожиданием. С минуту мы стояли, молча рассматривая друг друга. Девушка держалась за мои руки, чтобы не упасть: левая нога у неё не работала вовсе, и видно было, что стоять ей тяжело.

— Почему Вы остановились?

Я не знал, что ответить. Ситуация казалась мне совершенно гротескной.

— Продолжайте. Пожалуйста…

Девушка откинула голову, подставляя мне шею, и чуть не упала, потеряв равновесие. Я машинально подхватил её под локоть.

— Что ты от меня хочешь?

— Чтобы Вы закончили то, что начали, — просто ответила девушка, всё так же открыто глядя мне в лицо.

Я не видел в ней ни страха, ни сумасшествия и никак не мог объяснить себе, что с ней не так. И тут меня дёрнуло. Я скривился:

— Ты надеешься стать такой, как я?

Длинные ресницы опустились и вновь взмахнули. Потом она улыбнулась.

— Честно говоря, я надеялась, что быстро и безболезненно умру.

Это окончательно оглушило меня.

— Я не стану убивать тебя, — ответил я, вытер своим платком кровь на её шее и отступил, отворачиваясь и подавая костыли.

Девушка пристроила один под левое плечо, неловко отставив его в сторону, прижала левой рукой к костылю книгу, а правой попыталась поднять с земли свой плед. Ей это удалось, хоть и не сразу, и она стала сворачивать полотно, волоча его по траве. На меня она больше не смотрела.

Справившись, девушка опёрлась и на второй костыль и заковыляла к слепой избе. Дороги или даже тропки под её ногами не было, и она выбирала место между кочек, куда поставить костыль и куда наступить, очень внимательно. Каждый шаг давался ей с заметным трудом.

Вся эта ситуация ввела меня в необъяснимый шок. Я непроизвольно пошёл следом, наблюдая за движением костылей. На крыльце девушка неожиданно остановилась и повернулась.

— Зайдёте в гости?

— Зачем?

Девушка пожала худым плечиком.

— Не знаю. Ведь зачем-то Вы пришли сюда… Пусть будет, что пригласила …

Она с явным усилием поднялась по двум перекошенным ступеням, отворила дверь, сильно просевшую и жалобно цепляющуюся за порог с хриплым скрипом. Девушка шагнула в темноту сеней. Тотчас лачуга брызнула унылым светом сороковаттной электрической лампочки, и я услышал, как плед рухнул на стоявший в сенях старый сундук. Девушка не оборачивалась, не звала меня больше и вообще словно позабыла обо мне. Я никогда не встречался ни с чем подобным, и мне захотелось рассмотреть её повнимательнее. Как может человек в здравом уме так отреагировать на встречу с вампиром?

Внутренность избы была такой же убогой, как и её внешность: сени, потом маленькая кухня с печкой для стряпни и большая русская печь, служившая для обогрева единственной, хоть и довольно просторной комнаты. Обе печи несли следы застарелого неопрятного ремонта и были давно не топлены. В избе стоял нездоровый сырой запах, а в углу кухни я заметил белёсые наросты плесени — видимо, там текла крыша.

Девушка подошла к хромому грязному холодильнику, открыла его, заглянула внутрь и закрыла.

— К сожалению, я не могу предложить вам ужин… Или Вам такой ужин ни к чему?

Я молчал.

— А чай вы тоже не пьёте?

Я снова промолчал.

Девушка включила засиженный прошлогодними мухами электрический чайник, потом взяла с висевшей над столиком полки плошку, налила туда ароматного подсолнечного масла, отрезала кусок чёрного хлеба и положила это на грубый сгорбленный стол.

— Вы хоть присядьте, а то мне неловко, что вы так стоите… У нас, конечно, не самое приятное место, но раз уж зашли…

Налив из небольшого керамического чайника с отколотым носиком заварки в кружку, девушка разбавила её кипятком, бросила сахар и села на лавку, безыскусно сбитую из куска распиленного вдоль бревна. Она стала макать хлеб в масло и есть его, запивая чаем.

— Мне приятно, что вы составили мне компанию за ужином, правда. Присаживайтесь. Меня зовут Ксюша, а вас?

— Павел, — машинально соврал я. — Ты одна тут живёшь?

— С мамой. Я думаю, она скоро вернётся.

— И что она скажет, увидев незнакомого мужчину в доме?

— Я скажу, что вы мой друг, с которым мы лежали вместе в больнице, — она подумала и посмотрела на меня с опаской, — если вы не против, конечно.

— И она поверит?

Девушка пожала плечами.

— Ей будет всё равно.

Она опустила глаза в тарелку. Хлеб у неё почти закончился. После небольшой паузы Ксюша продолжила:

— Расскажите что-нибудь. Как Вы сюда попали?

— Лучше ты расскажи, — ответил я и присел на лавку напротив.

Девушка улыбнулась.

— Ну, мы не всегда так жили. Раньше у нас была квартира в Москве. У меня был папа, я ходила в школу. И в музыкальную школу ходила, училась играть на скрипке. Мне очень нравилась скрипка… Ещё я люблю читать… Книжек, правда, тут нет.

Неожиданно девушка зажмурилась, сжала зубы, с силой обхватила пальцами локти и уронила голову. Она старалась не дышать, но плечи неритмично вздрагивали. Я молча смотрел на неё, не понимая, что это. Девушка не двигалась.

— Ксюша? — неуверенно позвал я. — Что случилось?

Она покачала головой и осторожно, почти шёпотом, ответила:

— Ничего, сейчас всё пройдёт. Не обращайте внимания.

Боль грызла хрупкую Ксюшу откуда-то изнутри. Она прятала слёзы, но всё крошечное тело сжалось в сдавленный страданием комок. Мне захотелось уйти и больше никогда не видеть её. Я встал. Ксюша не шевелилась. Я сделал несколько шагов к выходу, но на пороге всё-таки обернулся. Положение тела девушки не изменилось.

— Тебе будет лучше, если ты ляжешь?

Белокурая головка едва заметно, но утвердительно качнулась. Я вернулся и взял девушку с лавки. Истощённое болезнью тело весило килограмм тридцать, не более.

В комнате, которая не была отделена от кухни даже дверью, стояли две кровати. Одна была продавленная, застеленная прожжённым сигаретами пледом. Я положил Ксюшу на вторую, откинув цветастое покрывало и одеяло в посеревшем от плохой стирки пододеяльнике. Постель была сырая и пахла затхлым, несмотря на то что кровать стояла рядом с печью.

— Спасибо. Простите, пожалуйста.

Ксюша вытирала ладонями мокрое от слёз лицо. Похоже, боль действительно немного отступила, и девушка улыбнулась.

— Я не обижусь, если вы уйдёте. Я понимаю, что на такое смотреть неприятно. Все рано или поздно уходят, и лучше, если это случится скорее, а то я привыкаю, а потом тяжело…

— Что с тобой?

— Это не важно.

— И всё же?

Ксюша тихо вздохнула.

— Саркома. Это такой рак кости. Вы не могли бы поставить поближе мои костыли? А то если мне будет нужно встать, а мама не придёт, я не смогу.

Я принёс костыли и прислонил их у изголовья кровати так, чтобы девушка могла без труда до них дотянуться.

— Спасибо большое.

Ксюша снова улыбалась. Покрасневшие от недавних слёз синие глаза делали эту улыбку гротескной, почти неестественной. Я присел на край её кровати. Мне захотелось вмещаться.

Я не знал этого ощущения. Прежде мне не случалось попадать в такие ситуации, а люди перестали вызывать во мне жалость уже очень давно. Я тогда ещё сам был человеком… Сейчас, сидя в этой убогой избе рядом с этой необычной девушкой, я словно сам себя не понимал. Я говорил и не узнавал свой голос.

— Хочешь, я отвезу тебя ко врачам? Я слышал, сейчас лечат рак довольно успешно…

Девушка молча покачала головой, кусая губу.

— Но почему? Я могу даже за границу тебя отправить…

— Спасибо большое. Вы поступаете очень благородно.

— При чём тут благородство?! — зло перебил её я.

— Только не злитесь, пожалуйста. Я сейчас всё объясню.

Когда я заболела, врачи говорили, что есть надежда. Я лежала в одном центре, потом в другом. Потом сказали, что нужно ехать в дорогую клинику, но уж там мне непременно помогут. Мама продала квартиру, чтобы заплатить за лечение. Она сказала, что даже лучше жить в деревне — главное только, чтобы я была здорова. Вы не представляете себе, какое мучительное это было лечение! Я лежала в больнице больше полугода. Постоянные уколы, горсти таблеток, выпавшие волосы… Правда, тогда мне действительно стало лучше. А через два года всё вернулось ещё хуже, чем было. Я не выдержу второй раз, пусть уж лучше будет, как есть. Мне уже немного осталось.

Она наклонила голову набок и снова улыбнулась, заглядывая мне в лицо.

— Не злитесь. Я правда благодарна.

Я задумался. Эта удивительная девушка так любила жизнь и с такой надеждой ждала смерть… Глядя на её тело, можно было легко принять её за тринадцатилетнего подростка, но лицом она была совсем взрослая.

— Сколько же тебе лет?

— Девятнадцать скоро…

Скоро… Если она доживёт до девятнадцати… Мне почему-то отчаянно захотелось отодвинуть от неё этот отвратительный смрад близкой смерти.

— Но почему ты не хочешь даже попытаться?

— Мне в любом случае уже поздно. Не та стадия, чтобы пытаться.

— Хорошо. А если я сделаю тебя такой, как я? Ты перестанешь болеть, сможешь ходить нормально. Хочешь? Я помогу тебе устроиться, пойдёшь дальше учиться…

Глаза девушки на мгновение вспыхнули золотой искрой надежды, но она снова закусила губу и опустила ресницы.

— И я должна буду пить кровь?

Я пожал плечами.

— Это не так противно, как кажется. Ты привыкнешь.

Ксюша покачала головой.

— Я не буду. Если мне дана эта болезнь в наказание за какой-то грех, я лучше пройду её до конца. Возможно, в другой жизни мне достанется тело поздоровее.

— А если её нет, другой жизни?

— Ну, значит, нет. Значит, я расплачиваюсь за грехи своих предков.

В сенях шаркнула о порог дверь. Я услышал тяжёлые неуверенные шаги и встал с кровати. Ксюша не поднимала на меня глаз.

— Прощай, Ксюша.

Я шагнул в сторону кухни, и мне навстречу буквально выпала женщина. Сухое тело, сломанное тяжестью жизни, с опущенными плечами и уверенно наметившимся горбом. Ещё не старое, но обезображенное алкоголем лицо, дрожащие руки и сигарета в зубах. Женщина ойкнула, силясь поднять голову вверх, чтобы рассмотреть меня слезящимися полуслепыми глазами.

— Я помог Вашей дочери добраться до дома и уже ухожу. Не курите при ней, ей вредно.

Не оборачиваясь, я вышел, злым пинком прикрыл несчастную дверь и отправился к машине. Ксюшина кровь так и лежала внутри меня гадким сгустком безысходной боли.

Я выбирался на трассу, имея в голове всего две мысли: поскорее стереть из памяти этот ужасный вечер и заглушить ноющий в желудке холод чистой кровью сильного и здорового человека. Со вторым мне повезло довольно быстро: прямо по обочине шёл один из степных батраков. Когда всё было сделано, я приложил его лицом об асфальт и сломал шею, плечо и несколько рёбер — когда труп найдут, ни у кого не возникнет сомнений в том, что он был сбит грузовым автомобилем, водитель которого просто скрылся.

Холодная боль, смытая хорошей живой кровью, отступила. Настроение моё улучшилось, и я включил музыку, более тщательно выбирая дорогу к немалому удовольствию моего верного Туарега. Комфортабельная мощная машина легко покрывала километры унылых просёлков, и вскоре я уже оказался на трассе, а к трём утра Питер улыбнулся мне своей, почти уже, белой ночью Я нанял номер в гостинице, потребовал, чтобы меня не беспокоили, и с величайшим удовольствием завалился спать.

Питер — замечательный город. Я люблю его больше, чем многие из тех, где бывал, но долго находиться тут не могу. Самые приятные вещи вокруг себя необходимо строго дозировать, иначе праздник превращается в рутину, и будь я проклят, если позволю себе это когда-либо!

Москва другая — она терпеливо принимает всех, кто желает топтать её улицы. Она уже давно смирилась и не ропщет, укрывая и лицо, и сердце своё от любопытных взглядов за сумасшедшим ритмом своего дыхания. Тут никто никогда никого не ждёт. Никому нет дела до других, и самой Москве нет дела до людей. Питер другой — он такого не потерпит. Он берёт за самое сердце и тихо баюкает пасмурными днями, уводя в негу любовного оцепенения, которое можно легко принять за счастье. Именно поэтому я не задерживаюсь тут дольше, чем на две-три недели. Я словно иду по лезвию каждый раз, и каждый раз это лезвие выглядит новым. Мне нравится эта игра, и именно она должна рассеять мой весенний сплин. Возможно, дальше я отправлюсь в Финляндию, в Швецию или обратно в Москву. Или вообще договорюсь встретиться с Дори в Индии… Питер — отличный трамплин к хорошему настроению, весёлым путешествиям или продуманному бархатно-дремотному унынию, которому я так же люблю предаваться, как и поездкам. Тут я могу спокойно гулять днём, надев тёмные очки и накинув на голову капюшон ветровки — никто не посмотрит на такую одежду, потому что изменчивая погода может раскапризничаться в любой момент. И это очень приятное дополнение к нашему вечному маскараду.

Тесные дворы обветшалых домов и широкие проспекты; Эрмитаж, в котором можно прожить не одну человеческую жизнь, так до конца всего и не рассмотрев; львы, грифоны и закованные в камень каналы уже к утру второго дня заставили меня расслабиться. Пасмурная погода, позволяющая спокойно гулять по городу в любое время суток, обилие всевозможных развлечений и несложное пропитание быстро привели меня в порядок. Я был полон сил и желания испытать что-нибудь новое. Я шёл по наводнённой людьми улице и улыбался, разглядывая пестроту прохожих.

Неожиданно нечто, у самого края бокового зрения, привлекло моё внимание. Я повернулся и увидел невысокую худую девушку с длинными светлыми волосами и большими синими глазами. Она поймала мой взгляд и кокетливо улыбнулась, замедляя шаг и ожидая моих действий. Боль, о которой я уже совершенно позабыл, шевельнулась во мне, показывая, что покидать меня не собирается.

Я замешкался.

Видимо, восприняв это как робость, девушка подошла ко мне сама.

— Здравствуйте. Вы не покажете мне Аничков мост? Он ведь должен быть совсем рядом, верно?

От девушки пахло дешёвыми сигаретами и таким же дешёвым коктейлем из банки. Волосы были крашеными, а глаза казались такими большими благодаря умело нанесённому макияжу. Могу поспорить, что и грудь у неё силиконовая.

— Я как раз хотел спросить Вас о том же, — машинально ответил я и сразу пожалел.

Девушка заулыбалась шире и взяла меня под локоть.

— Мне будет приятно открывать этот город для себя вместе с Вами. Я Вита, а Вы?

— Сергей.

— Ах, Серёженька — Сергей, поцелуй меня скорей! — жеманно прощебетала девушка и тут же, поймав мой взгляд, смутилась. — Вы не думайте ничего такого, у меня просто очень весёлое настроение сегодня. Дадите огонёчку?

Она достала левой рукой из сумочки пачку, спрятанную в гламурный розовый чехол, и ловко вытащила губами тонкую сигарету.

— Прошу прощения, я не курю и зажигалки у меня с собой нет, — ответил я, делая движение, чтобы освободить свой локоть.

Девушку это ничуть не смутило. Она убрала сигарету обратно и улыбнулась, делая вид, что борется с подступающей к лицу краской.

— Вы такой серьёзный… Знаете, я тоже почти не курю. Это я просто так, обстановку разрядить… Давайте пойдём к мосту?

Я молча двинулся. С одной стороны, мне хотелось отделаться от этой девушки, но с другой…

— Значит, ты… Можно на «ты», да? — спросил я, и моя новая спутница вспыхнула улыбкой, понимая, что её промах забыт.

— Ну конечно можно! Буду счастлива.

Она сделала шаг в сторону, протянула мне руку для пожатия и повторила:

— Вита.

— Серёжа. Очень приятно.

Я поцеловал её руку, и девушка прямо-таки засветилась удовольствием.

— Так что же, Вита, ты тут одна скучаешь?

— Скучала, пока не встретила тебя.

— И давно?

— Не очень. Я приехала поступать в институт. В том году не прошла, хочу ещё раз попытать счастья.

— И где же ты живёшь?

— Пока в хостеле. Если поступлю — буду жить в общаге.

— А что родители твои?

— Да что родители… Им до меня и дела-то нет.

Люблю я таких девушек. С ними легко, не бывает проблем, и скоро искать их никто не станет. Похожая на большинство своих товарок, приехавших покорять крупные города в расчёте на глупых мужчин и быстрое выгодное замужество, она в принципе не может запомниться. Таких каждый день любой прохожий видит с десяток: стройная, одета «с претензией на стиль», крашеные в блонд волосы до плеч… Редко бывает, чтобы кто-то обратил внимание на неё или на её спутника.

Мы сняли номер в недорогой гостинице с почасовой оплатой и очень неплохо провели время. С грудью я, кстати, ошибся. Но лишь потому, что вместо силикона был пороллон…

Потом мы поехали смотреть Пушкин на моём Туареге. Надо ли говорить, что вернулся в город я уже один.

Новая кровь снова заставила холод исчезнуть, но блаженство продлилось ещё меньше, чем в прошлый раз. Теперь, случайно заметив в толпе прядь льняных волос, я тотчас вспоминал Ксюшу. Вот я гуляю, развлекаюсь, а она безропотно умирает в своей сырой избе, глядя на алкоголичку-мать, и улыбается, встречая рассвет или закат, надеясь, что он станет в её жизни последним. Радуется перерыву между приступами и тихо плачет, старательно прячась от матери, когда боль настигает её.

Эта странная девушка была похожа на нераскрытый цветок, корень которого подгрызли мыши и который теперь, потеряв и силу, и опору, всё же пытается распахнуть свои доверчивые лепестки лучам солнца, до конца не веря в свою участь.

Мне хотелось забыть её, но это не удавалось. С каждым днём я вспоминал Ксюшу всё чаще. Даже боль, так тревожившая меня в начале, ушла, растаяв под моими попытками залить её, а воспоминания крепли, разворачивая передо мной всё новые и новые мелочи, вроде безнадёжно упущенные.

На семнадцатый день я не выдержал. Меня словно подбросило с постели, и лечь обратно я уже не смог. Погода выдалась солнечной и жаркой –хуже не придумаешь! Выйти в ветровке с капюшоном означало бы привлекать внимание — прохожие были одеты совсем по-летнему. Я метался по номеру, проклиная солнце и почти моля о дожде. Часам к пяти вечера мои мольбы были услышаны, и на небе стали собираться тучи.

Заказав в ресторане какой-то диетический суп и лёгкие паровые котлеты на вынос, я расплатился за номер и помчался в аптеку.

Усталая женщина с лицом, некрасиво лоснящимся от дешёвой косметики, встретила меня равнодушным взглядом. Я поймал её глаза, глядя в самую душу. — Добрый вечер. Какое у вас есть самое сильное обезболивающее, которое дают при раке?

Женщина попыталась отвести взгляд, но я держал крепко. — Они выдаются только по рецептам, — испуганно пролепетала она.

Я улыбнулся и достал из бумажника страховку на машину. — У меня есть рецепт. Смотрите: вот назначения, вот печать…

Я показывал ей листок, зная, что она увидит на нём именно то, что хочет увидеть. Женщина облегчённо вздохнула. — Хорошо. С вас три тысячи сто двадцать девять рублей. — Благодарю.

Я расплатился и почти выбежал из аптеки. Через миг мой верный Туарег уже мчал меня по трассе, и к двум часам ночи я затормозил у Ксюшиной избушки.

Свет горел в сенях. Я потянул за ручку, и дверь нехотя поддалась. Стараясь не шуметь, я вошёл. — Кто тут? — услышал я Ксюшин шёпот. — Ксюша, не бойся, это я. Можно войти? — Павел! Конечно!

В комнате зажглось маленькое бра, которое я даже не заметил в прошлый раз. Девушка улыбалась мне навстречу. — Я вам очень рада.

На соседней кровати храпела мать. Окурки валялись на полу, один ещё дымился рядом с грязным пустым стаканом, из которого женщина пила самогон. Как они ещё не сгорели?

Мне показалось, что с нашей прошлой встречи Ксюша ещё похудела. Щёки ввалились, и румянца на них совсем не было. — Я принёс тебе поесть. Сядешь к столу? — Нет. Я не хочу есть, спасибо. — Тебе хуже? — Нет, всё нормально.

Голос девушки дрогнул. Она старалась обмануть меня, чтобы я её не жалел. — Давай я помогу тебе подняться.

Я протянул руку, но Ксюша отпрянула, умоляюще глядя на меня. — Не нужно. Пожалуйста.

Я решил не настаивать. — У меня есть для тебя лекарство. Его-то ты возьмёшь? — Какое? — Обезболивающее. — Возьму, — ответила Ксюша шёпотом и опустила глаза.

Я вытряхнул пузырёк из коробочки, открыл и подал ей. — Дай мне, пожалуйста, воды, — попросила девушка. — Она в ведре у той печки. На лавке.

Я подошёл к лавке, взял чашку, поднял мятую алюминиевую крышку и хотел зачерпнуть воды, но в ведре ничего не было. Я молча взял его и отправился к колодцу, принёс воды и подал Ксюше чашку. В её глазах снова были слёзы. — Спасибо, — прошептала она, запила таблетку и откинулась на подушку.

Я присел рядом. Некоторое время Ксюша лежала с закрытыми глазами, я даже обрадовался мысли, что она, может быть, уснёт. Но потом девушка вздохнула и посмотрела на меня. — Это лекарство, оно ведь очень дорогое… — У меня есть деньги, я не бедный. — Для чего тебе это? — Не знаю. Не спрашивай. И почему вернулся, тоже не спрашивай.

Ксюша снова вздохнула. Лекарство начинало действовать: зрачки девушки расширились, движения стали не такими скованными, бледность немного отступила. Она улыбнулась и взяла меня за руку. Тонкие пальчики обняли мою ладонь, словно пытаясь согреть. Мы молчали, но в этом молчании было столько эмоций…

Я смотрел на Ксюшино лицо и с пугающей ясностью понимал, что хочу сохранить его. Я первым решился нарушить эту тишину. — Ксюша. Давай уедем отсюда. Ты не должна так жить. — Я не могу. — Но почему? — Не могу.

Она прижала к щеке мою руку, щекоча костяшки пальцев длинными ресницами. — Я очень благодарна тебе, но я правда не могу.

Я попытался забрать руку, но она не отпустила. — Тебе противна моя природа? — Нет. — Так в чём дело? — Это твоя природа. Не моя. Я не хочу знать, как ты пришёл к этому, но, если у меня есть выбор, то я хотела бы остаться человеком. — И безвинно страдать? — Безвинно никто не страдает. Если мне это послано Богом, значит, я заслужила. — И какой же грех на тебе? — вспылил я. — Что такого ты совершила за свою короткую жизнь?

Она подняла глаза, и наши взгляды встретились. — Не злись, пожалуйста. Я теперь совсем не могу ходить. Я не хочу быть обузой тебе. — Ксюша, послушай. Если ты станешь такой, как я, ты… — Я думала об этом. Я не хочу никого убивать. Я не буду. Пусть я лучше умру, но хотя бы я умру честно. Я не буду паразитом, не возьму грех на душу. Никто не виноват в том, что я болею. Никто не должен пострадать от того, что ты решил сделать меня здоровой. Пусть исполнится моя судьба. — С чего ты взяла, что твоя судьба — умереть? Судьба привела меня к тебе. Она заставила меня вернуться, когда я не хотел возвращаться. Дай настоящей судьбе исполниться! — Это искушение. Оно велико, но оно не может быть моей настоящей судьбой. Прости.

Я окончательно разозлился. Чего ради я тут? Зачем вернулся? На что сдалась мне эта упрямая глупая фанатичка добра и морали?

Я вырвал руку и твёрдыми шагами направился к двери. Ксюша не попыталась остановить меня. Уже совсем на пороге я услышал её шёпот: «Спасибо. И будь счастлив». Ксюша не знала, какой острый у нас слух. Она была уверена, что услышать её невозможно.

Я рванул машину с места так, что из-под колёс полетела трава. Мне было необходимо уехать. Куда? Да всё равно. Для начала — на трассу, а там уже разберусь. Улететь подальше. В Мексику, в Африку… Совсем далеко. Так, чтобы не видеть в толпе льняные волосы и синие глаза.

Я давил на газ с такой силой, что несколько раз срабатывала отсечка. Машина неслась по разбитой дороге, стараясь вцепиться колёсами в неверную землю. В какой-то момент я не рассчитал крутизны поворота и глубины колдобин, и мой несчастный безотказный Туарег вылетел на встречную обочину, а потом и вовсе сошёл с дороги. Несколько раз перевернувшись, машина ударилась о большой камень, взлетела, перевернулась ещё раз и обхватила левой стойкой дерево.

Я не был пристёгнут, но скорость реакции и сила спасли меня — я не выпал через разбитое лобовое стекло, как это бывает с людьми. Мои ноги не оказались зажаты искорёженным металлом. Лишь сработавшая подушка безопасности разбила мне губу, да вырванный ударом кусок кузова распорол плечо.

Кое-как выбравшись из разбитой машины, я схватился руками за голову.

Зачем я уехал? Мне не нужно было вообще с ней разговаривать! Нужно было просто взять и инициировать её. Потом разобрались бы. Даже если она и возненавидит меня за это, всё равно она останется жить. А это единственное, чего я сейчас желаю. А если я чего-то желаю, это должно осуществиться.

Не помня себя, я бросился обратно. Как выброшенный кот, я нёсся сквозь ночной лес, обдирая лицо и руки, полагаясь лишь на чувство направления. Я бежал изо всех сил. Я бежал, чтобы забрать её…

Солнце уже встало, когда я увидел деревню. Перепрыгнув с лёту через речушку, я выскочил на открытое место, но почувствовать боль от солнечных лучей был уже не в состоянии: моё тело превратилось в безразличный снаряд, стремящийся лишь к цели.

Нырнув в спасительный полумрак избы, я влетел в комнату.

Ксюшина мать беззвучно рыдала, уронив голову на грудь девушки. Сама Ксюша отрешённо смотрела куда-то в потолок. Смерть стёрла с её лица все эмоции, лишь в самых уголках глаз догорала искра улыбки.

С тех пор прошло уже довольно много лет, но события эти всё ещё слишком свежи. Каждый год в день Ксюшиной смерти я жертвую немного денег в фонд борьбы с раком. Просто как единственная дань памяти, какую я способен оказать этой удивительной девушке, так глубоко ранившей мою душу.