Кружево

Глава 1

В трактире, куда набились жители деревеньки, всколыхнулся воздух:

– Рикки?!

– Золотистую?!

– Малышку Рикки?!

– Рикки?!

Староста провел заскорузлым пальцем по седым усам – и промолчал. Пусть выговорятся. Покричат, поохают, а там и к делу перейти можно. Грех, конечно, подкидыша отдавать, да колдун назвал цену.

Вот уже замолчали мужики, и только бабы, стоящие вдоль стен, еще причитали, как по покойнику. Староста снова разгладил усы. Эх, да что перед собой-то крутить, по покойнику и есть.

Протер ладонью запотевшее окошко. Через мутную слюду не разобрать, кто из ребятни у плетня засел и снежками приятелей забрасывает. Но Мишак, пока до трактира плелся, и так разглядел темный кожушок и серый пуховый платок Рикки, подкидыша золотистого. Оберег деревни.

Рикки везло с рождения. Мать, которой ребенчишко не нужен был, не бросила младенца при дороге, а принесла к деревне и положила на край свежевспаханного поля. И еще повезло Рикки, что родилась она светленькой да потом цвет не переменила, а только пуще золотом волосы отливать стали. Давно известно: чернявого подкидыша найти – к нищете, рыжего – к пожарам да засухам. Таких лучше и с межи не поднимать, авось придет ночью какой хищный зверь, отведет беду от деревни. А вот поднять по весне светлого ребеночка с только что вспаханного поля – к богатому урожаю и достатку. Сколько есть домов – всем удача будет.

Сбылось. Приняли в деревне золотоволосую малышку и бед не знали. Пять годков, как у Батюшки-солнышка на именинах жили. Ни засухи, ни зимы лютой, ни купцов сильно прижимистых не видели.

Росла девочка улыбчивой, к взрослым уважительной, к ребятне не задиристой. А смех – точно колокольчики серебряные у паломников, что на святой Восток к Солнцу идут. Смышленая, к работе, по годам положенной, ухватистая, такую и без приданого замуж возьмут, как подрастет. И что красавицей вырастет – уже сейчас видать. А пока мала, так пусть другим невестам под ноги зерно к счастью бросает.

Но в этот год, как отыграли по осени последние свадьбы, так беды и посыпались, навроде зерна из прохудившегося мешка. Морозы ударили раненько, не успела земля снегом укрыться. Звенела, стылая, вымерзала. Волки повадились близ деревни ходить, да лихие людишки на дороге появились. Боязно зерно на продажу везти, а сами купцы носа не кажут. А тут заполыхали поставленные на зиму стога, пожар чуть на лес не перекинулся. Мялся староста: то на дела, то на больные колени ссылался... Все одно пришлось идти к колдуну на поклон. Хорошо хоть, тот по лесу его не кружил, прокинул ближний путь в чащобу, где изба хоронится. Выслушал Мишака, поводил седыми бровями и заломил цену: деревня подкидыша ему отдает, а он своей силой колдовской от бед обороняет.

Мишак оторвался от окошка, так и не разглядев среди детворы Рикки. Повернулся к односельчанам и сразу наткнулся взглядом на Хангу.

Бобылка стояла, прислонившись плечом к косяку, словно и не замечала, как тянет из-за двери морозцем. Даже кожух не застегнула, выпростала фартук и мнет в руках. Староста виновато моргнул. Ханге-то тяжелее всех колдуну платить.

Пришла женщина в деревню лет десять назад, поклонилась по обычаю общему сбору и попросила кров. Выделили ей на окраине избушку с односкатной крышей, помогли миром хозяйством обзавестись, да и потом одинокую старуху не оставили. За то Ханга всех малых ребятишек подле себя держала, пока их матери трудились. Детишки накормлены, присмотрены, а девочки и рукоделию учились. У Ханги-то и жила Рикки-подкидыш.

Мишак поерзал, покряхтел в кулак. Жалко девчонку, и старуху жалко. А только что не сделаешь для деревни, коли главой ее поставлен.

Рыжий выходной треух старосты задел низко склонившуюся ветку сосны. Мужик вздрогнул, словно на него не горстка снега соскользнула, а тяжелый сук рухнул. Даже присел, дернув за руку девчонку. Боится... Вот только чего: штучек колдовских или что ребенка на убой привел?

Савва прильнул к окну. Староста потоптался, оглянулся на цепочку следов, уходящих за сосны. Нерешительно вышел на полянку, потянул за собой девочку. Малышка вертела головой, дивилась на чудной дом, но с вопросами не приставала. Умна. Савва потер взмокшие ладони о штаны. Надо было еще раз веревку через дорогу перетащить, а то вдруг не сдюжит.

Староста остановился в нескольких шагах от крыльца. Снова потоптался, уминая снег новыми расшитыми катанками. Кашлянул в кулак, расправил усы и позвал:

– Господин колдун! Вы дома будете? Господин колдун, вот, как договорились.

Выпустил ребячью ладошку, подтолкнул девочку к двери, а сам деру. Только снег взметнулся. Пусть идет, Савва ему даже путь покороче наведёт.

Колдун накинул полушубок, запахнул поплотнее на груди. Ну, пора.

Глаза у девчонки серые, синей каймой обведенные. Смотрит на колдуна, не сморгнет. То ли мала еще, то ли чует. Савва рисковать не стал, двух шагов не доходя набросил малышке на голову заговоренное полотно. Края его еще снега не коснулись, а колдун уже веревкой поверху спешит-обматывает, откуда только сила в руках взялась. Головенку потом придется открыть, иначе обряд свершить невозможно будет. Но попозже, пусть силы девочку покинут и немота возьмет. А там уж...

Савва взвалил на плечо связанного ребёнка, потащил в дом. Должно все сладиться, вон сколько готовился. Как нашел первого загнанного волка, так все присматривался к деревеньке – кто это хищников в ездовых собак обратил? А уж как птицы с оторванными головами попадаться стали, так и вовсе каждый двор обнюхал. Нашел, и потом облился, аж рубаха к спине прилипла. Ай, Савва, успел! Еще бы пару годков – выросла бы из подкидыша знатная колдовница, да не простая – черная. Даром что волос светлый, а только погубила бы деревню. А прежде колдуна бы со свету сжила, чтоб под ногами не путался.

Страшно. Страшно дитя убить, несмышленыш еще, не ведает, что творит. Да что не сделаешь ради спокойной старости...

Староста с девочкой давно скрылись в лесу. А Ханга, присевшая у плетня, все смотрела, пока не заболели глаза от полыхавшего на солнце снега. Женщина разогнула спину, прихватилась рукой за поясницу. И ведь не от кого было прятаться, а сидела, пригибалась.

В тесных сенцах споткнулась, не разглядев со свету слезящимися глазами брошенное Рикки коромысло. Маленькое, специально для девочки тесанное. Враз намокшие щеки уже не оправдать ярким солнцем – Ханга плакала по Рикки, золотому её подкидышу.

Женщина села на ледяной пол, уткнулась в рукав старой шубейки. Вой рвался из груди, и пришлось прикусить овчину. Жалко, ой жалко малышку! До сих пор помнится, как сердце зашлось, когда этакую кроху с поля принесли да ей отдали. Рости, мол, Ханга, подкидыша-оберег, будь ей заместо бабки.

Да что делать – в одной деревне двух подкидышей не бывает, пусть и светлых. Даже если примут вторую, не уживутся они, да и деревню перессорят. Примета верная.

А все Рутка, дочь непутевая. Сначала из родной деревни уходить не пожелала, а потом и вовсе с матерью рассорилась, отделилась. Разве ж это дело для молодой женщины – по трактирам жить и сказками зарабатывать! Вот и дожилась! Нет, чтоб сразу к матери прийти, неужто старая колдовница бы не приняла да грех не вытравила? Так нет, дотянула, пока живот на нос не полез. Плод уже в силу вошел, опасно травить. Да и дите уже проглядеть можно: девонька у нее будет с волосами цвета пшеницы. Внученька родится. Родненькая, кровиночка.

Ох, ввела Рутка в грех перед Матерью-землицей. Ханга давно в вере живет, непотребного не вершит. Сколько пришлось скитаться, пока не нашла деревеньку, куда слава о Ханге-колдунице не добралась. Так и жила себе тихо, разве что колдуну глаза отвела. Старик Савва своей веры держится, своими делами занимается. Незачем ему силу Хангину чуять.

Так бы и тянулись годочки, кабы не дочь беспутная. Вот и пришлось на деревню напасти слать, волков загонять да колдуна морочить. Не смогла Ханга сама Рикки заморить, рука не поднялась, заговор на губы не шел. А колдун малышку порешит, не потерпит такого соседства.

Место подкидыша должно быть к весне, к пахоте, свободно. Тогда придет Рутка и положит на поле внученьку. А после ее Ханге отдадут. Не пригулянным дитем будет, которого любой обидеть может, а оберегом всей деревни.

Жалко, ох жалко малышку Рикки, да что не сделаешь ради дочери и дитя еще не родившегося.

Рутка пошевелила пальцами в огромных рукавицах. Не отморозить бы. Утром еще с постоялого двора вышла, день уже к вечеру сходит, а мороз крепчает. Да где же избушка, вроде точно, как маменька говорила, шла, а все не видать. Неужто заблудилась? Так и замерзнуть недолго. Ведь еще и дверь от снега откапывать да печь растапливать. А с таким животом и нагнуться-то в тягость...

Избушка оказалась крохотной, зато пазы между бревнами мхом заделаны, дрова в углу наколотые лежат и печка хороша. Рутка даже платок развязала – так тепло по комнате поплыло. Тяжело села, привалилась к облупившемуся печному боку. Вот и передохнуть можно.

Рука привычно легла на живот. Как там девочка? Зима и за половину не перевалит, а уже родиться должна. К весне окрепнет, и понесет ее Рутка на межу. К бабке-колдовнице под бок. Та уж внучку выучит. Придется учить, чтобы не начала малышка от недоумия колдовство случайное творить да людей пугать. Дар у девчонки будет, обязательно будет! Это Рутка пустая родилась, как то природой для женщин и писано – через поколение сила идет. Какая ж обида на судьбу ее грызла! Поманила, показала, как маменька чудеса творит, а самой силы не дала. Как на птиц смотреть и с амбара прыгать – все одно об землю ударишься, а они над головой пролетят. Ну, ничего, зато у доченьки все будет. И сила, и власть. Недаром Рутка так долго колдуна подходящего искала да обхаживала. Противен колдун оказался, особливо брюхо его холодное. Как навалится, аж мороз по коже, словно под жаба легла. Зато силы той колдун необычайной, а мужчины дар во всякое поколение передают. Будет доченька колдовницей, будет.

Рутка погладила живот, улыбнулась потрескавшимися от мороза губами. Поживет доченька у бабки-колдовницы, в силу войдет, а там Рутка за ней вернется. Главное, чтобы маменька ее в веру свою не окрутила. Ишь чего удумала – колдовство, мол, есть грех великий. Дура, дала ей Мать-солнце силу, а она и не пользуется. Сколько Рутке пришлось плести да сказки сказывать, пока мыслишку простую матери в голову не вложила – надо от подкидыша деревенского избавиться. Рутка сама бы девчонку порешила, да грех великий убивать, когда дитя носишь. Вот и нашептывала матери, ужасы про будущую сиротскую жизнь своей доченьки сочиняла. Оно, конечно, тоже грех, на смертоубийство-то склонять, да что не сделаешь ради будущего счастья.

В комнате за дверью напивался колдун. Ругался, наговор на житное вино для крепости делал и заливал память. Чтоб не стояло перед глазами, как вздрогнули светлые реснички, когда вошел нож под третье ребро. Выступила кровь на беленом полотне и свернулась сразу.

Савва даже тело со стола жертвенного снять не смог. Попятился, нож на отлете держа. В дверь всем телом толкнулся, выпал в горницу. Даже на ноги не вскочил, а извернулся, как зверь, и дверь за собой захлопнул.

Пил колдун и не видел, как опадали веревки, что прижимали к детскому телу полотно. Узлы остались целы, да уж нечего было стягивать. Серебристый пушистый зверек, в которого перекинулся мертвый ребенок, был чуть крупнее мышки.

Колыхнулись тонкие усики, дернулся лохматый хвостик. Зверек скользнул по ножке стола, промчался вдоль стены. В углу припал к расщепленной половице, быстро заработал острыми зубками и сильными лапками – и выход готов.

Выскользнул на снег, жадно втянул черным влажным носиком морозный воздух. Пора домой. Ох и узор будет, подруги от зависти коклюшки сгрызут!

Только бы не разгадали ее уловку, а то все выпытывают – откуда Риколента рисунки для кружев берет. Глупые! Не понимают, что так, как закручены помыслы людские, ни одна мастерица не нарисует. Вот и приходится тайком в этот мир бегать да подглядывать, чтоб потом все сплетения судеб в кружево переложить.

Кружева мастериц Р-арт-орн славятся в десяти мирах, а работы Риколенты – лучшие среди лучших, за сложность узора ценимые. Страшно быстрой зверькой между мирами скользить, да что не сделаешь, чтобы быть первой кружевницей.

Май 2005