Круг Господ

Глава 1

Люцик фон Геверт стоял по пояс в густой, чуть пожелтевшей, суховатой траве. Позади, справа и слева простирался огромный луг. Он выглядел бы диким и нетронутым, если бы не тропинка, образовавшаяся от осторожного конского шага; но Геверт почти видел, как и она затягивается, зарастает, оставляя его одного посреди природы. Лошадь всхрапнула, потянув поводья. Её хвост хлестнул по бокам, отгоняя назойливую муху, и фон Геверт заставил себя сделать шаг вперёд, в сторону белых колонн Храма. Один шаг ощутился как десять — колонны мгновенно приблизились.

Ему пришлось подождать несколько минут, разглядывая чуть потрескавшийся известняк, прежде чем один служитель в простом белом балахоне принял из его рук поводья, а другой жестом пригласил следовать за собой. Они почти не разговаривали с чужаками.

Юго-западный Храм не был особенно известен, но функции свои выполнял исправно. Он не мог сравниться ни роскошью, ни величественностью со столичным, но когда в первых числах октября новость о победе разлетелась над страной, он оказался ближайшим.

Люцик шёл по коридорам, следуя за крепкой фигурой служителя, чья коротко стриженная голова плыла над сливающимся с белыми стенами балахоном.

Мимо то и дело проходили люди, окидывая фон Геверта короткими, равнодушными взглядами, без капли удивления.

Выглядело так, как будто они знали о его приходе; возможно, так оно и было.

Чем дальше они шли, тем сильнее воздух наполнялся благовониями, и фон Геверт почувствовал, как весь пропитывается этим горьковатым дымом.

Наконец тяжёлый парчовый занавес упал за его спиной.

Служитель ушёл, и Люцик опустился, скрестив ноги, на деревянный пол в самом центре большого круглого зала. Пол был тёплым. В столице использовали мрамор, но клали плоскую подушку-коврик.

Фон Геверт закрыл глаза. Воздух сгущался, и запах становился всё более тяжёлым и сконцентрированным. Люцик попытался вспомнить, когда последний раз вот так же сидел в Круге: выходило, что ещё до войны, когда его, желторотого птенца, взял под своё крыло Господин. Как и тогда, Их присутствие ощутилось на уровне кожи.

Они расположились вокруг него на своих причудливых тронах, и Люцик, встав и коротко поклонившись всем собравшимся, склонился в глубоком поклоне перед одной, самой мощной фигурой — Господином Войной.

«Люююцик фон Геееверттт», — прошелестело в воздухе, как будто сразу со всех сторон, ударяясь о стены.

— Слуга приветствует своего Господина. Я пришёл выразить почтение и сообщить, что одержана победа.

— Ты больше не мой слуга, — пророкотал низкий звучный голос, и черты лица Войны проступили отчётливее: жёсткое, рублёное лицо, косматые брови и короткая чёрная борода.

Люцик помедлил в растерянности, попытавшись вспомнить, чем мог провиниться.

— Я служил вам верой и правдой, Господин.

— Мне не нужны живые мертвецы. Обычных хватает — во, — Война провёл рукой у горла. Он выглядел обиженным. — Тьфу ты, такого воина потерял!

— Господин, я не понимаю.

— Всё просто, дорогой, — из дымки проступила новая фигура. Госпожа Любовь — высокая, статная женщина с выражением лица заботливой матери. — Ты кого-нибудь любишь? Хотя бы что-нибудь? Только честно.

— Нет, — коротко ответил фон Геверт. Нет, он давно ни к кому и ни к чему не был привязан. К стране — долгом, но и только.

— Ненавидишь? — громыхнул Война.

— Нет.

Кого ему ненавидеть? Врагов? Никаких врагов уже не было.

— У тебя есть дело, которому ты с удовольствием посвятил бы свою жизнь? — и вновь новое лицо. То ли карлик, то ли мальчишка — не поймёшь — с внимательно прищуренными глазами. Господин Ремесло.

Фон Геверт ответил не сразу. Он вспомнил, что тренировки давно перестали приносить удовольствие — только утомляли. Общение с товарищами же, будь то подчинённые или начальство, напоминало игру в гляделки с кривым зеркалом. Перед глазами вдруг встала картина: как с утра, пока он седлал лошадь, мимо вяло проползла шеренга тех, кому повезло чуть больше погибших. У кого-то не хватало руки, у кого-то одной ноги, у кого-то обеих. Кто-то шёл сам, кого-то несли на носилках. У некоторых было искорёжено лицо. Особенно запомнилось одно — со скошенным набок ртом и круглыми, навыкате глазами. Оно наводило на мысль о выброшенной на берег рыбе.

Фон Геверт оказался достаточно родовит и хваток, чтобы стать командиром полка, и достаточно удачлив, чтобы остаться им в целом виде. Его делом уже давно была армия.

Но дальше? Кем он станет? Бригадиром? Генерал-майором? Поручиком, генерал-аншефом, фельдмаршалом?

— Нет.

— Вот! — воздух в зале заискрил. Война ударил кулаком по подлокотнику, и раздался протяжный металлический гул. — Какой из тебя, пень пустой, вояка? Три ордена он получил! Да хоть все четыре!

Гул затих. Война нахмурился и проворчал:

— Хорошо воевал, парень. Перестарался.

— Сёльви проще, — вздохнула Любовь. — У него не сердце, а пылающий уголь. Уникальный случай. Для вас он — Стервятник, — пояснила она, заметив растерянный вид фон Геверта.

Стервятник? Люцик видел его во время последней битвы. Белое, как театральная маска, лицо, серый мундир и глаза безумца. Он выглядел опаснее своего коня — бронированной зверюги исполинских размеров. И тем не менее в тот день они оба были убиты.

— Солвиг Ц…

— Тише! Он не любил, когда его называли по имени. Это выбивало его из роли. Он же тайный агент, служил лично императору, — снова заботливо разъяснила Госпожа.

— Это секретная информация, вообще-то! — рявкнул Война.

— Да ладно, всё равно его скоро посмертно объявят героем.

Повисла тишина, и фон Геверт попытался представить костлявую фигуру Стервятника, отлитую в бронзе, машущую рукой на столичной площади.

Тем временем из клубящегося вокруг тумана выплыло ещё два женских лица. Одно серьёзное, обрамлённое венком, а другое — очаровательное и хитрое. Госпожа Наука и Госпожа Красота.

— Ну что, так и будете молчать? Или мне его к себе переманить? — проворковала Красота.

— Не переманишь, — сдвинула брови Наука. — Начитанный слишком.

— А ты за него не говори, — обиделась Красота. — Ну-ка я сама спрошу.

Её силуэт, грациозный и расслабленный, полностью проявился из дымки. Она была идеальна. Её причёске и платью позавидовали бы самые привередливые модницы, трону — лучшие скульпторы, а лицу так и вовсе — все девушки мира.

— Люююцик, — пропела фея, — последнее время ты видел сплошное уродство. Но, как верно заметила моя подруга, к тебе с детства было привито чувство прекрасного. Даже в грязи ты найдёшь метафору, в цокоте копыт — музыку, в задымлённом небе — краски для холста. А теперь подумай: война закончилась, и ты можешь странствовать и приносить красоту везде, где бы ты ни появился. Разве не прекрасно?

— Прекрасно, — кивнул фон Геверт, — но не к тому вы, Госпожа, обратились. Да, я всё ещё вижу красоту, но за это время у меня сформировалось ощущение, — не в обиду вам, Госпожа, — что красота ничем не отличается от уродства. Чего стоит красота женщины, если ночью она проткнёт тебя кинжалом? В чём красота песни о любви, если слышишь её на устах противника, когда он идёт захватывать твой город? И в чём уродство вечно пьяного, вороватого человека, если он платит жизнью, чтобы спасти свою семью?

— Верно говоришь, — образ Красоты изменился, превратив девушку в страшную, сгорбленную старуху. — Жаль. Из тебя бы вышел хороший поэт.

Миг — и Госпожа, прекрасная как прежде, откинулась на троне, полная чувства собственного достоинства.

— А я говорила, — тут же вступила Наука, — он слишком умён и образован.

— Посмотрим, насколько он твой, — фыркнула Красота.

Наука, выпрямив спину, в венке и строгих тёмных одеждах, уверенно посмотрела на Люцика.

— Подумай сам. Мир огромен, и в нём столько ещё предстоит постичь! Тебе, я уверена, знакомо чувство восторга, когда раз за разом узнаёшь что-то новое. А шлифовать свой ум не менее приятно, чем меч, не так ли? Подумай, как приятно беседовать с теми, кто, как и ты, жаждет разгадать тайны природы и человеческого сознания. Как греет сердце делиться открытиями с миром, зная, что иначе истины остались бы сокрытыми!

— Я понимаю, о чём вы говорите, но слишком самонадеянно с моей стороны было бы полагать, что я способен разгадать хоть какие-то секреты мироздания. Тем, кого называют Великими Умами, все рукоплещут. А через сто лет оказывается, что их труд не стоил и выеденного яйца, и входит в оборот придумка мальчика, который со скуки сделал себе игрушку.

— Жаль, — печально вздохнула Наука, поправляя сползший венок. — Из тебя вышел бы хороший философ.

Она покосилась на Красоту, но та, отвернувшись, сделала вид, что занята исключительно складками на платье. В наступившей тишине покашлял, привлекая внимание, Ремесло.

— Ты отверг вещи абстрактные, — заговорил он, и обе девушки, не сговариваясь, хмыкнули, — но вспомним о вещах конкретных. Жизнь научила тебя пользоваться руками и мозгами: при желании ты мог бы освоить любое дело. Ты знаешь, как сейчас живётся людям. И ты ничего с этим не сделаешь? Стань министром финансов и следи, чтобы деньги доставались тем, кто в них нуждается. Или стань богатым торговцем и просто одаривай деньгами кого пожелаешь. Накорми и напои, одень и обуй — не важно, сам ты будешь мастерить или нет. Сооруди игрушку ребёнку, который всю жизнь играл с камнями. Или ноги человеку, который не может ходить!

— Всегда будут бедные и богатые, — ответил Люцик. — Покуда существуют деньги, их не хватит, чтобы одарить всех. А если бы денег не существовало, возникло бы что-то, чем люди измеряли бы своё благосостояние. Одна из самых страшных вещей, которые я понял, — это что не все хотят быть одарёнными. Однажды я проезжал через город, освобождённый от захватчиков, и увидел женщину, абсолютно измождённую. Я протянул ей кусок хлеба, а она кинула его в грязь, крикнув, что лучше умрёт с голоду, чем примет подачку от благородного.

— Не впадаешь ли ты в гордыню, решив, что все люди в мире подобны этой женщине? — прищурился Ремесло.

— Я действительно высокомерен, ибо не вижу такого ремесла, которое принесло бы мне ощущение, что я делаю что-то полезное. Скорее всего, я недостаточно талантлив, ведь если бы я горел своим делом, меня не волновало бы, что человек, которому я помог, завтра может умереть от болезни, а его вещи — достаться алчному соседу.

Ремесло насупился, буркнув, что не в таланте дело.

— Но ты ведь знаешь, что смерть не имеет значения, — вмешалась Любовь, — и важнее всего то, что ты делаешь в моменте? Твоя душа накапливает опыт, каким бы он ни был. Алчный останется в своей алчности, и мне жаль его не меньше, чем того бедолагу, которого ты описал.

— Я знаю это, но я действительно не настолько склонен к какому-либо ремеслу, чтобы посвятить себя ему.

— А что насчёт любви? Ты ещё не встретил женщину, которая наполнила бы твою жизнь смыслом, но в мире есть дети, оставшиеся без родителей, жёны без мужей, старики без детей. Любовь — и пища, и вода. Разве ты не хотел бы сделать что-то для этих людей, объединить их, сделать счастливее?

— Хотел бы. Но в моём сердце сейчас недостаточно любви, чтобы напитать даже одного человека.

Любовь ничего не ответила, но посмотрела с сочувствием. Фон Геверт заметил это и подумал, что он не тот, кому полагается такой взгляд.

Зал погрузился в тишину. Пять Господ — Война, Любовь, Ремесло, Наука и Красота — сидели на своих высоких тронах и смотрели на человека, который был слишком мал и слишком велик, чтобы служить кому-то из них.

— А что ты вообще тогда тут делаешь? — внезапно, как и всегда, вспылил Война. — Помирай с богом и проваливай куда-нибудь, где у тебя не будет времени умничать. Чего тебе надо от этого мира, такому придирчивому?

Люцик фон Геверт, командир 10-го полка императорской армии, глубоко задумался. Он мог умереть тысячу раз, но не умер. По правде говоря, сейчас он вовсе не хотел умирать. Он поднял глаза и обвёл взглядом все фигуры, одну за другой.

— Я хочу жить, — проговорил он наконец, — жить лучшей версией себя самого. Я хочу сделать что-то хорошее для этого мира, какие бы правила тут ни работали.

Господа переглянулись. Наука активно сигналила бровями в сторону Любви. Та кивнула.

— У таких, как ты, неприкаянных, есть два пути, — сказала Любовь, — либо стать Видимыми, либо Ведомыми. Последние следуют за кем-то, кто достаточно силён, чтобы идти своей дорогой. Но ты не из таких, верно?

— Верно, — уверенно ответил Люцик. Следовать за кем-то? Он наелся этим по уши.

— А к Видимым все липнут. Они бывают разные — богатые и бедные, учёные и неучи, но их объединяет свобода. Другие слетаются к ней, как мухи на мёд.

— Что же они делают, Видимые? Я никогда не слышал о них.

— Слышал, но не называл их таким термином, — пожала плечами Любовь. — Они делают разное. Чаще всего, со стороны, — абсолютно ничего. Едят, спят, иногда не едят и не спят. Разговаривают. Высказывают свои мысли или комментируют чужие.

— Но для чего, в таком случае, они нужны?

— Чтобы воин наполнился храбростью. Муж полюбил жену, мастер вдохновился на создание нового изобретения. Учёный увидел жизнь там, где видел пустоту, а художник написал картину.

— И как… им стать?

Любовь не успела ответить — Война, как прежде, гулко стукнул кулаком по подлокотнику.

— Никак. Иди и будь либо Видимым, либо Ведомым, — отрезал он.

В тот же миг всё вокруг загудело. Люцик почувствовал, как пол затрясся, стены заходили ходуном, и через секунду, ошалело моргая, он оказался на земле перед самыми ступенями Храма. Двери были плотно закрыты. Невдалеке щипала траву осёдланная лошадь.

— А ещё хотел бы я понять, — пробормотал Люцик, ни к кому не обращаясь, — откуда в них что берётся, в этих Видимых.

Он встал и отряхнул пыльную одежду, поморщившись от запаха благовоний.

— Наверное, от Бога, — под боком каким-то чудом появился чумазый, босоногий мальчишка. Он подёргал фон Геверта за полу плаща. — Мама говорила, что всё от Бога. Дяденька, дайте хлеба.

— А почему у Бога не попросишь? — буркнул командир полка, сажая мальчишку в седло.

— Я Бога просил, он мне вас послал, а вы мне хлеба дадите, — зазубоскалил ребёнок. — Дадите ведь?

— В четырёх милях отсюда город. Через час там будем, тогда и поедим. Идёт?

— Идёт! Дяденька, а вы из храма вылетали, это Бога храм?

— Это Храм Господ. Для Бога такой храм слишком мал, если утверждаешь, что всё — от него. Возьми в пример себя. Где у тебя «всё» появляется?

— В животе, — серьёзно ответил мальчишка, — а потом в голове. Я хлеб сначала животом захотел, а потом в голове подумал.

— Вот тебе целых два храма. Один — голова, другой — живот.